Читать книгу: «Пленница дракона»

Глава 1. Дар дракону

Холодный мрамор прилип к обнаженным коленям. Каждый вздох вырывался клубящимся паром в ледяной воздух тронного зала. Я не поднимала головы, уставившись в мелкие трещинки между плитами, в узоры, которые вот уже час были единственным моим миром. Миром, который скоро закончится.

– Подними голову, Лира. Покажи себя Его Величеству.

Голос канцлера Галена, привычно масляный и бесчувственный, проскрипел где-то сверху. Меня не назвали принцессой. Уже нет. Только «Лира». Дар. Вещь.

Я заставила мышцы шеи повиноваться. Сводчатый зал, украшенный фресками былых побед, плыл перед глазами. На возвышении, под штандартом с золотым грифоном, сидел мой отец, король Дариан Третий. Его лицо было похоже на маску из старого воска – бесстрастное, с потухшими глазами. Он смотрел не на меня, а куда-то поверх моей головы, в будущее, где его королевство будет спасено, а дочь – забыта.

Рядом с ним, едва скрывая торжествующую ухмылку, стояла мачеха. Ее алый бархат казался лужей крови на фоне серых каменных стен. Именно она шепнула отцу эту «спасительную» идею, когда из Гор Молчания пришла черная грамота с печатью-отпечатком когтя. Дракон требовал дань. Не золотом, не камнями. Жизнью. Раз в поколение.

И я, старшая дочь, рожденная от покойной, никому не нужной королевы, оказалась самой логичной монетой.

– Дань приготовлена, – голос отца прозвучал гулко, как удар по пустому котлу. – В соответствии с древним пактом. Жертва чистой крови, без порока и страха.

Без страха. Ложь. Страх сжимал мне горло ледяным комом, стучал в висках, пульсировал в кончиках онемевших пальцев. Но я впитала его в себя, как губка, не позволив ни одной дрожи вырваться наружу. Они не увидят. Я им не позволю.

Мне вручили тонкую льняную рубаху – весь мой будущий гардероб. Сверху накинули плащ из грубой шерсти, пахнувший овчарней. Ни украшений, ни оружия. Даже мои длинные, цвета воронова крыла волосы были распущены – знак готовности к жертвоприношению.

Церемония была короткой, как удар топора. Никто не произнес прощальных слов. Никто не заплакал. Младший брат, единственный, кто мог, был отослан на охоту. Гален прочел на латыни условия Пакта. Отец кивнул. Стража в синих плащах окружила меня, и мы двинулись прочь из зала. Звук их металлических сапог по камню отдавался в моей душе похоронным маршем.

Дорога в горы заняла три дня. Три дня молчания, прерываемого лишь скрипом колес повозки, ржаньем лошадей и шепотом солдат. Они боялись меня. Боялись того, что я несу с собой – гнев дракона, если он останется неудовлетворенным. Я ловила их украдкие, полные суеверного ужаса взгляды и понимала: я уже не человек в их глазах. Я предвестница бури, ходячая жертва.

На четвертое утро мы достигли Границы. Черная, обугленная скала резко обрывалась, уступая место пропасти, с которой дул ветер, пахнущий серой и чем-то древним, окаменевшим. За ней вздымались острые, как клыки, пики Гор Молчания. Логово.

Капитан стражи, мужчина с шрамом через глаз, даже не посмотрел на меня. Он просто махнул рукой в сторону узкой, зияющей чернотой расселины в скале – Врата Скорби.

– Путь указан. Иди.

Его голос был хриплым. От страха.

Я сделала шаг. Потом другой. Камни сыпались из-под тонких подошв моих башмаков в бездну. Ветер рвал плащ, пытаясь сбросить меня в пропасть заранее. Я не обернулась. Не было смысла. Сзади не осталось ничего, что стоило бы видеть.

Туннель поглотил меня. Свет солнца исчез, сменившись жутковатым зеленоватым свечением мха на стенах. Воздух стал густым, спертым, с явным привкусом железа и… пепла. Где-то вдали капала вода, и каждый звук отдавался эхом, будто сердцебиение самой горы.

Я шла часами. Ноги ныли, порезы от острых камней жгли кожу. Страх не ушел, он трансформировался в острое, почти животное чувство настороженности. Каждый шорох заставлял замирать. Каждая тень казалась движущейся.

И тогда я почувствовала его.

Сначала это был не звук, а вибрация. Глубокий, низкий гул, исходивший из самого камня, проходящий сквозь кости. Воздух содрогнулся и стал горячее. Запах серы усилился, смешавшись с ароматом раскаленного металла и невыразимой древней силы.

Я остановилась, прижавшись спиной к холодной скале. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Инстинкт вопил, чтобы я бежала, но бежать было некуда.

Из темноты впереди, из гигантского грота, доносившегося легким багровым отсветом, послышалось движение. Медленное, тяжелое, гулкое скольжение чешуи по камню. Звук, от которого кровь стыла в жилах.

И тогда в темноте зажглись два глаза.

Они были не просто желтыми или красными. Они были как расплавленное золото, пронизанное трещинами магмы. В них не было ничего человеческого – лишь бездонный, первобытный интеллект и холодная, всесокрушающая мощь. Они пылали в полумраке, размером с моего роста, и видели меня насквозь. Видели каждую дрожь, каждый удар сердца, каждый глоток воздуха, пропитанного теперь чистым, неразбавленным ужасом.

Черная, больше самой горы, тень зашевелилась. Я услышала глубокий вдох, похожий на работу гигантских кузнечных мехов, почувствовала, как воздух потянуло мимо меня в пасть чудовища. Он обнюхивал меня.

Голос, когда он заговорил, был не звуком, а землетрясением. Он возник не в ушах, а прямо в сознании, низкий, скрежещущий, наполненный трагедий тысячелетий.

«Маленькая… подачка…»

Чешуя заскрипела, и он вышел на свет. Я не смогла сдержать короткий, задыхающийся вздох. Он был огромен. Величественен и ужасен. Каждый черный, отливающий синевой лазурного угля, щиток его чешуи был размером с рыцарский щит. Когти, вонзившиеся в камень, оставляли борозды, как от плуга. За его спиной, сложенные, как крылья хищной птицы, туго обтянутой кожей, угадывались мощные перепонки. От всего существа исходил жар раскаленной печи.

«Короли… всегда шлют самое… бесполезное…» – проскрежетал голос в моей голове. В его золотых глазах мелькнуло что-то – скука? Разочарование?

Он медленно склонил свою громадную голову, и горячее дыхание, пахнущее дымом и грозой, обожгло мне лицо. Я зажмурилась, ожидая, что вот сейчас – клыки, пламя, конец.

Но конца не последовало.

Я почувствовала лишь сухое, шершавое прикосновение чего-то твердого к моей щеке. Он… потрогал меня? Кончиком морды? Как любопытный зверь трогает непонятную вещь.

Затем он отстранился. В его взгляде появилась странная, недоуменная искра.

«Страх… Да. Но громкий. Громче твоего сердца. И… другая нота…»

Он снова втянул воздух, и на этот раз его огненные зрачки резко сузились в вертикальные щелочки. По его гигантскому телу пробежала легкая дрожь, похожая на рябь по воде.

И тогда я сама это почувствовала. Необъяснимый, тонкий, как паутина, толчок где-то в самой глубине грудной клетки. Не боль. Не страх. Словно невидимая струна, натянутая между мной и этой горой плоти и ярости, вдруг дрогнула и издала беззвучный, но ощутимый звон.

Дракон издал короткий, шипящий звук, больше похожий на выдох пара из котла. В его глазах, этих глазах древнего, бессмертного чудовища, впервые за тысячелетия мелькнуло нечто, похожее на чистое, бездонное изумление.

«Что… это?» – его «голос» в моей голове прозвучал тише, почти приглушенно.

Он отпрянул, как от огня. Не со страхом, а с шоком.

Я не знала, что это было. Но в тот момент, под взглядом этих пламенных очей, я поняла одну простую, ужасающую вещь.

Его должны были интересовать только моя плоть и кровь. Ритуал. Конец.

Но что-то пошло не так.

И теперь он смотрел на меня не как на жертву.

А как на загадку.

И для дракона, жившего веками, загадка была куда интереснее, чем простая смерть.

Глава 2. Несъеденная жертва

Время остановилось. Точнее, оно превратилось в тягучую, горячую смолу, в которой я застыла, не в силах пошевельнуться, не в силах даже до конца осознать, что происходит. Я стояла перед самим воплощением гибели, ожидая конца, а он… изучал меня. Его дыхание, обжигающее и тяжелое, как ветер из преисподней, обдувало меня волнами.

Тот беззвучный толчок внутри, странный резонанс, медленно угас, оставив после себя лишь смутное эхо, как после удара колокола. Но что-то изменилось. Воздух, и без того плотный, теперь будто наэлектризовался. Золотые щели его зрачков сузились до тонких раскаленных линий.

«Ты… не такая», – прозвучало у меня в голове. Голос-землетрясение стал тише, но от этого не менее всепроникающим. В нем слышалось неудовольствие, граничащее с раздражением. «Кровь твоя… шумит».

Я не поняла. Я лишь чувствовала, как под его взглядом каждая клеточка моего тела кричала от первобытного ужаса. Но был и другой крик – тихий, глухой, исходящий откуда-то из самых глубин. Будто что-то проснулось и теперь тщетно пыталось вырваться наружу.

Дракон медленно отодвинул свою громадную голову. Каждое его движение было чудовищно плавным и наполненным нечеловеческой силой. Он развернулся, и я увидела во всей полноте его спину, покрытую гребнями черных шипов, и мощный хвост, похожий на творение сумасшедшего оружейника. Он прошел мимо, не удостоив меня больше взгляда, и скрылся в глубине грота, откуда исходило багровое зарево. Скрежет его чешуи о камень постепенно затих.

Я осталась стоять на том же месте, у входа в его логово, ошеломленная, брошенная. Несъеденная жертва.

Что теперь? Ритуал был нарушен. Я была должна умереть, чтобы мое королевство жило. А я стояла здесь, живая, и от этого знания стало еще страшнее. Разъярится ли он из-за того, что дар ему не понравился? Пошлет ли пламя на родные долины? Или… он просто передумал и вот-вот вернется?

Ждать ответа в этом каменном горле, на краю пропасти, было невыносимо. Я сделала шаг, потом другой, машинально следуя за ним вглубь пещеры. Это было безумием – идти навстречу чудовищу. Но оставаться в непонятности было хуже.

Грот открылся передо мной, и дыхание перехватило уже не от страха, а от странного, искривленного великолепия. Это не было грязным звериным логовом, каким я его представляла. Это был тронный зал стихии огня и камня. Высокий свод терялся в клубящемся дыму. Стены были покрыты не мхом, а прожилками какого-то мерцающего минерала, отдававшего тусклым медным светом. Посередине зияла глубокая расселина, из которой лился жар и алое сияние – очевидно, трещина, ведущая к магматическим потокам глубоко в горе. Повсюду, как причудливые скульптуры, лежали груды драгоценностей, оружия, артефактов невообразимой древности – веками накопленная дань, которой он, судя по всему, не придавал никакого значения. Золото и сталь были покрыты тонким слоем пепла.

И он сидел там, на возвышении из темного камня у самой расселины, подобно мрачному идолу. Сложил свои когтистые лапы перед собой, обвил основание хвостом. Его глаза, эти два расплавленных солнца, были закрыты. Казалось, он спал или медитировал, полностью игнорируя мое присутствие.

Я замерла у входа, не решаясь сделать еще шаг. Тишина была оглушительной. Лишь глухой, отдаленный гул магмы и мое собственное, предательски громкое дыхание нарушали ее. Я простояла так, наверное, час. Ноги дрожали от усталости и напряжения. Холод, исходящий от камней, начал проникать сквозь тонкую рубаху, конфликтуя с жаром, идущим из расселины.

Что мне делать? Умолять его закончить дело? Искать способ убить его (безумие чистой воды)? Или просто ждать, пока голод или скука не заставят его вспомнить обо мне?

В животе предательски заурчало. Я не ела с утра перед церемонией. Страх на время заглушал голод, но теперь он вернулся с новой силой. Я огляделась. Среди сверкающего хлама можно было разглядеть и более приземленные вещи – разбитые бочонки, обрывки тканей, а в одном углу… яблоко? Нет, не яблоко. Что-то похожее на бледный, каменный плод. Оно лежало у подножия груды ржавых доспехов.

Инстинкт выживания пересилил осторожность. Я крадучись, стараясь не издавать ни звука, двинулась через зал, петляя между золотыми холмами. Казалось, каждое мое движение эхом разносится под сводами. Его веки не дрогнули.

Плод оказался твердым, как древесина, и холодным. Я отломила кусок – внутри была волокнистая, безвкусная мякоть, но ее можно было жевать. Это была еда. Я съела половину, прячась за огромным, почерневшим от времени щитом, и почувствовала, как слабость немного отступает.

Нужно было укрытие. Хотя бы иллюзия безопасности. В дальнем конце грота, в стороне от раскаленной расселины, я нашла неглубокую нишу в стене. Ее скрывал выступ скалы и полуразрушенная каменная колонна, некогда бывшая частью какого-то древнего сооружения. Здесь было прохладнее и темнее. Я набрала руки сухого пепла и мягкой трухи, неизвестно как попавшей сюда, сделала подобие ложа. Это было жалко, но это было мое.

Наступали сумерки – вернее, их подобие. Мерцание минералов в стенах тускнело, а багровый свет из расселины, напротив, становился глубже, зловещее. Тени оживали и тянулись длинными щупальцами.

И тогда он пошевелился.

Я затаила дыхание, вжавшись в свою нишу. Дракон не встал. Он лишь медленно повернул голову и открыл глаза. Они горели в полумраке, два недружелюбных фонаря, и устремились прямо в мою сторону. Он смотрел не на мою убогую лежанку, а будто сквозь камень, видя меня насквозь.

«Не приближайся к трещине», – прогремел голос в моей голове, заставив меня вздрогнуть. В его тоне не было угрозы. Была констатация факта, холодная и непререкаемая, как закон гравитации. «Сгоришь. Бесполезная смерть».

Он сказал это и снова закрыл глаза, повернув голову обратно, словно вычеркнув меня из своего внимания.

Я сидела, обхватив колени, и смотрела на его темный силуэт на фоне кровавого зарева. Сердце колотилось где-то в горле. Он не стал меня убивать. Он не стал меня есть. Он дал мне (пусть и непрямо) еду и предупредил об опасности. Почему?

И снова, слабым эхом, в глубине груди отозвалось то странное ощущение – тонкая, невидимая нить, дрогнувшая в ответ на звук его «голоса». Связь, которой не должно было быть.

Я была несъеденной жертвой. Пленницей, которой не определили роль. Игрушкой, которую отложили в сторону, потому что она оказалась сложнее, чем казалось.

А самое страшное было в его глазах в тот первый миг. Не голод. Не ярость. А интерес. И для такого существа, как он, интерес был куда опаснее простой ненависти.

Ночь в горе Молчания была долгой и тревожной. Я не сомкнула глаз, прислушиваясь к каждому шороху, к его ровному, гулкому дыханию, похожему на движение подземных пластов. Я была жива. Но мир, в котором я проснулась на следующее утро, был уже не моим миром. Он принадлежал дракону. И я не знала, какое место в нем мне отведено.

Глава 3. Цепь из тишины

День в логове дракона не начинался. Он просто медленно, как густая патока, перетекал из одного состояния полумрака в другое. Багровое зарево из расселины не угасало, лишь слегка меняло оттенок, выдавая время суток, понятное лишь самому чудовищу. Я проснулась от ломоты в спине и пронизывающего холода, исходящего от камня. Песок и пепел моего «ложа» казались ледяной периной.

Первым делом я посмотрела на возвышение у трещины. Он был там. Неподвижный, как изваяние из обсидиана и латуни. Казалось, он не шевелился всю ночь. Может, драконы не спят? Или их сон длится веками? Эта мысль была пугающей.

Мой взгляд упал на недоеденный каменный плод. Желудок сжался от голода, но есть эту безвкусную волокнистую массу снова не хотелось. Я осмотрела свой «дом». Ниша была глубже, чем показалось вчера. В дальнем углу я нашла груду обломков – куски разбитой керамики, обрывки полуистлевшей ткани, похожей на парусину, и… сухую шкурку какого-то животного, легкую и мягкую. Я осторожно развернула ее. Это была накидка, потертая, но целая. Она пахла пылью и чем-то травяным, но не серой и не смертью. Я накинула ее на плечи поверх своего жалкого плаща. Стало чуть теплее.

Тишина.

Она давила сильнее любого шума. Не та благоговейная тишина собора, а тяжелая, живая, насыщенная тишина огромного, дышащего существа. Это был звук его присутствия. Он висел в воздухе, густой и вязкий, и каждый мой вздох, каждый шорох моих босых ног по пеплу казался кощунственным нарушением этого древнего покоя.

Я поняла, что стала частью новой, неписаной церемонии. Ритуала бездействия и ожидания. Я должна была сидеть тихо, не привлекать внимания, не нарушать установленный им порядок. Это была цепь. Не из железа, а из тишины. Она сковывала куда надежнее.

Чтобы не сойти с ума, я начала исследовать свое пространство. Держась подальше от раскаленной расселины и от него самого, я осторожно обходила груды сокровищ. Золотые слитки, усыпанные самоцветами кубки, мечи с клинками, не тронутыми ржавчиной – все это было покрыто равнодушным слоем пепла. Для него это был просто мусор. Пыль веков. Я увидела фреску на одной из стен, почти стертую временем. На ней угадывались очертания людей, склонившихся перед крылатой тенью. Дань. Вечная, бессмысленная дань.

В одной из куч я нашла небольшой глиняный кувшин. Он был пуст, но цел. Рядом – осколки большего сосуда, в которых застоялась вода, просочившаяся с верхних ярусов пещеры. Она была чистой и холодной. Я осторожно наполнила кувшин. У меня появилась посуда. И вода. Маленькая победа в войне за выживание.

День тянулся. Я сидела в своей нише, пила воду, жевала безвкусную мякоть плода и смотрела на него. Я начала различать детали. Как свет от расселины играет на отдельных чешуйках, отливая темно-бордовым. Как на его могучих крыльях, плотно прижатых к спине, проступает сеть тончайших, как паутина, прожилок. Как иногда, раз в несколько часов, из его ноздрей вырывается слабый клуб дыма, и он делает едва уловимый вдох, от которого воздух в пещере колышется.

Он игнорировал меня. Полностью. Абсолютно. Как будто я была не несъеденной жертвой, а просто еще одним предметом в его коллекции – менее блестящим, чем остальные, и потому не заслуживающим взгляда.

И от этого молчаливого игнора становилось не по себе. Со страхом можно было бороться. С яростью – пытаться уворачиваться. А что можно сделать с полным, тотальным безразличием? Оно стирало меня. Делало невидимой. Ненужной даже для того, чтобы быть уничтоженной.

К концу второго дня тишина начала говорить. Вернее, шептать. В ее густом полотне начали проступать звуки, которых я раньше не замечала. Отдаленный, еле слышный звон капающей воды где-то в дальних тоннелях. Треск остывающего камня. И… песня. Нет, не песня. Напев. Очень низкий, почти ниже порога слышимости, вибрирующий гул, исходивший от него. Это был не голос, не речь. Скорее, вибрация самой его сущности, древняя и меланхоличная, как шум океана в раковине. Он «напевал» сам себе. И в этом звуке была такая бездна одиночества, что у меня сжалось сердце.

Я сидела, прижавшись спиной к холодному камню, слушая этот напев тысячелетий, и вдруг осознала кое-что ужасное. Я завидую ему. Ему, древнему чудовищу. Потому что его одиночество было выбором. Он был самодостаточен. А мое – было приговором. Меня бросили. Отдали. И даже тот, кому меня отдали, не нашел во мне применения.

Слезы подступили к глазам, горячие и горькие. Я закусила губу, чтобы не издать ни звука. Плакать было запрещено. Плач нарушил бы тишину. Разорвал бы эту невидимую цепь. А я уже поняла, что любое нарушение правил в этом месте может иметь непредсказуемые последствия.

Я закрыла глаза, стараясь дышать ровно, и снова сосредоточилась на том странном внутреннем ощущении. На тонкой, едва уловимой дрожи где-то за грудиной, которая появлялась, когда его «напев» достигал определенной частоты. Я попыталась поймать это чувство, понять его. Оно было похоже на отклик. На тихое эхо в пустой пещере моей собственной души.

И в тот момент, когда я полностью сосредоточилась на этом внутреннем резонансе, его напев внезапно оборвался.

Я открыла глаза.

Он смотрел на меня. Не сквозь меня, а прямо на меня. Его золотые глаза пылали в полумраке без тени сонливости. В них читалось острое, пристальное внимание. И что-то еще… настороженность?

Тишина, и без того тяжелая, стала абсолютной и звенящей, как натянутая струна.

Он медленно, очень медленно склонил голову набок, изучая меня, как ученый изучает редкий, непонятный феномен.

«Ты… слушаешь», – прозвучало у меня в голове. Не вопрос. Констатация. Но в его «голосе» впервые за все это время появился новый оттенок – легкое, изумленное недоумение.

Я не знала, что ответить. Да и могла ли я ответить ему в его манере? Я лишь невольно кивнула, застыв под тяжестью его взгляда.

Он замер на мгновение, затем издал короткий, шипящий звук, похожий на выпуск пара. Это могло быть что угодно – раздражение, насмешка, раздумье.

А потом он сделал нечто, что перевернуло все с ног на голову.

Он снова закрыл глаза, повернул голову и… возобновил свой низкий, вибрирующий напев. Но на этот раз – громче. Четче. Как будто… как будто теперь он напевал не для себя. Или не только для себя.

Я сидела, ошеломленная, чувствуя, как звуковые волны, насыщенные древней силой, омывают меня, и та самая невидимая нить внутри отвечала на них тихим, смутным трепетом.

Цепь из тишины все еще сковывала меня. Но в ней появилась первая, почти невидимая трещина. Не голос. Не слово. Звук. И мой безмолвный отклик на него.

Я больше не была просто несъеденной жертвой. Я стала слушательницей. И в этом новом, пугающем статусе было зерно какой-то чудовищной, невозможной связи.