Читать книгу: «Границы в анализе. Юнгианский подход»

Name: Границы в анализе. Юнгианский подход
Author: Всеволод Калиненко
ISBN: 978-5-89353-330-9

Шрифт:

Введение

Проблема границ встала передо мной впервые в начале моей психоаналитической карьеры в 1990-е годы. Получив степень в области общей и медицинской психологии, имея некоторый опыт практической работы в группах, я вступил в Московскую юнгианскую независимую группу и начал свой личный анализ. Мне долгое время было трудно начать аналитическую практику: я чувствовал недостаточность своей подготовки и практического опыта для обеспечения безопасности и надежности терапевтического пространства. И только годы спустя я осознал, что это не только моя личная проблема: существенный ее аспект заключен в нашей социальной и культурной специфике.

Эта специфика отрефлексирована отечественными аналитиками, начинавшими свою практику еще в советское время, «в подполье» (Аграчев, 1998; Кадыров, 2000а, 2000б, 2010), и западными аналитиками, имевшими опыт работы с российскими аналитически ориентированными терапевтами (Rotman, 1996; Голдсмит, 2005; Краузер, Винер, 2005; Connolly, 2006). Одним из самых значимых выводов было заключение о недостатке «аналитического третьего» на индивидуальном и социальном уровне, что создает серьезные препятствия для индивидуации и унифицирует межличностные отношения (см., напр. Кадыров, 2000а, с. 31; 2000б, с. 14).

Для психоаналитической практики критически важным оказывается то, что в таких условиях существуют серьезные проблемы с установлением терапевтических границ в аналитическом пространстве. Проявлениями таких проблем становятся этические нарушения, как, например, реальные, внетерапевтические отношения терапевта и пациента или присутствие пациента на супервизиях своего терапевта. Я часто наблюдал сложности с границами среди коллег-аналитиков, когда, например, бывало так, что в одной профессиональной группе работали не только аналитики и их бывшие пациенты, но и пациенты, еще находящиеся в анализе. Я был шокирован предложением опытного терапевта проводить совместные интервизии аналитикам, работающим с разными членами одной семьи, сопровождавшимся комментарием: «Это может быть интересным».

Мое следующее серьезное столкновение с проблемами границ в психологической практике произошло, когда я начал работать с беженцами в рамках программы психологической поддержки под эгидой УВКБ ООН. Мне пришлось работать в центрах компактного размещения, часто в жилых помещениях моих пациентов. Справляться с трудностями поддержания профессиональных границ в таком «сеттинге» мне помогла рефлексия аналогичного опыта Реноса Пападопулоса, работавшего в Англии с боснийскими беженцами: в отсутствие аналитической рамки психолог оказывается незащищенным от «архетипической радиации» и вынужден использовать дополнительные приемы поддержания своей профессиональной позиции¹. В этих условиях пришлось искать способы поддержания профессиональных границ, сохранения терапевтического теменоса. Один из важнейших уроков, которые я вынес из этого опыта, – необходимость осознания чрезвычайно сильной тенденции к поляризации архетипа «целитель – пациент» (беспомощный беженец – всесильный помогающий) и нахождения способов справляться с этой тенденцией.

Последним штрихом в «прообраз» моего исследования проблемы аналитических границ стал комментарий коллеги после супервизии моего случая, где были особенно актуальны такие проблемы. Супервизор из Великобритании жестко поставил меня перед проблемой безопасности теменоса в ситуации двойных отношений между аналитиком и его пациенткой. Желая успокоить меня, одна коллега сказала: «Не принимай это так серьезно. Одно дело, как у них в Англии, у нас же по-другому: многие так работают».

Три основных вопроса, на которые я пытался ответить в этом исследовании и которые хотел прояснить:

• Какова природа границ в области психической реальности, и, в частности в психоаналитической практике?

• Есть ли специфический юнгианский взгляд на установление и поддержание аналитических границ?

• Есть ли в действительности такие культурные различия, которые требуют коррекции западного взгляда на аналитические границы?

Рассматривая «пограничную» проблематику, я использую широкий круг источников из многих областей знания: помимо психологии, это философия, антропология, культурология, социология, богословие, филология и др. Для ориентации читателя в этом текстовом массиве я считаю полезным приводить развернутые цитаты из первоисточников. Чтобы не перегружать основной текст, большинство из них вынесены в примечания, помещенные в конце книги.

Работа над этой книгой была инициирована Мюрреем Стайном и Гертом Зауэром, предложившим доработать мою студенческую статью для публикации. Я глубоко благодарен им за эту поддержку моих первых начинаний. Начав перерабатывать текст, я обнаружил, насколько мало исследована эта область и как много предстоит сделать. И что итоговый текст намного превысит объем журнальной статьи. Оглядываясь сейчас на полученные результаты, я понимаю, что многие вопросы мной были лишь поставлены и еще многое предстоит сделать. Публикуя результаты далеко не полного исследования, я хочу, в частности, привлечь внимание специалистов к проблемам, чрезвычайно актуальным как для практической, так и для теоретической психологии.

Я хочу выразить искреннюю благодарность коллегам, знакомившимся с рукописью по мере ее написания, давшим мне важные ориентиры в направлении исследования и форме выражения его результатов. Я благодарен Елене Башкатовой, Елене Володиной, Юлии Казакевич, Марии Ломовой, Камале Мелик-Алихановой, Елене Резановой, Мадине Слуцкой, Наталии Федуниной.

Я благодарю Константина Ягнюка и Елену Спиркину за поддержку моего проекта и Виктора Белопольского за внимательное отношение и ценную помощь в работе над рукописью.

Моя особая благодарность – пациентам, доверившим богатство своей психики, в любых условиях находящей свой путь к индивидуации.

Я посвящаю эту книгу Вадиму Артуровичу Петровскому, моему Учителю в психологии. Его новаторские работы предвосхитили многие идеи психоаналитического исследования границ.

Москва, июль 2010 г.

Часть 1

Глава 1
Парадоксы границ

Границы пронизывают все наше бытие; не поняв это, нельзя обрести смысл.
Урсула Виртц

Проблема профессиональных границ в психотерапии оказалась в фокусе внимания несколько десятилетий назад и в последние годы вызывает повышенный интерес как у практических психологов, так и у теоретиков. Ее значение впервые было осмыслено в психоанализе, так что аналитические подходы в этой области оказались основополагающими для всей практической психологии и психотерапии. На психоаналитических принципах базируется большинство профессиональных этических кодексов. Несмотря на принятие этих принципов большинством психологов, существует также влиятельная оппозиция, наиболее известным представителем которой является Арнольд Лазарус.

В основании критики традиционных аналитических подходов лежит тенденция к пониманию границ как «физикалистских» явлений, рассматриваемых в контексте структурных моделей. Например, в «Начальном пособии по этике», выпущенном Этическим комитетом Американской психиатрической ассоциации, читаем: «Психоаналитический взгляд дает нам богатые возможности для понимания границ. <…> Существуют границы между сознанием и бессознательным; границы психического и соматического; границы между Я, Оно и Сверх-Я» (Gruenberg, 2001, p. 2).

Внутри психоанализа есть также и альтернативная точка зрения, не соглашающаяся с традиционным пониманием границ. Предлагается рассматривать их как метафору для различения внутреннего и внешнего, а также сознательных чувств эго и бессознательных фантазий. Одним их первых аналитиков, отстаивающих эту точку зрения, был Пауль Федерн, утверждавший, что границы эго нужно рассматривать не как конкретную разделительную линию, а как функцию (см.: Gabbard & Lester, 1995). Эта точка зрения ближе к юнговской «карте души» (Стайн, 2010). Карл Густав Юнг писал об отсутствии четких границ между сознанием и бессознательном, о единстве сознательно-бессознательной психики (Jung, CW, v. 8, par. 397).

Аналитики ортодоксального направления все больше склоняются к этой точке зрения. Например, рассматривая аналитические границы в межличностном контексте, Глен Габбард и Эва Лестер пишут о неразрывной связи межличностного и внутриличностного и о влиянии границ психики на внешние границы (Gabbard & Lester, 1995, p. 38).

Парадоксальность и двойственность как внутрипсихических границ, так и границ психики и внешнего пространства подчеркивает Мюррей Стайн в своей книге об индивидуации (Стайн, 2009). Он отмечает такую закономерность: обозначение границы сознание/бессознательное всегда порождает тенденцию к ее пересечению. Сама эта граница имеет меркуриальную природу: она никогда не бывает неизменной, вечно флуктуирует. Поэтому пространство индивидуации также постоянно меняется. Это соответствует природе индивидуации, требующей «гибкости», потому что для ее реализации необходимо взаимодействие с «другим». Следовательно, жесткие, непроницаемые границы препятствуют развитию и самореализации.

Установление границ неразрывно связано с их пересечением. М. Стайн отмечает, что Гермес, олицетворявший границы в древнегреческой мифологии, обозначал координаты жизнедеятельности, олицетворял оба этих полярных смысла. Аналогичную амбивалентную функцию несет женское божество в ряде индоевропейских культур (например, скифская Апи), сочетая в себе противоположные смыслы замыкания/запрета («змеиная», ограничивающая природа) и «отпирания» замкнутых границ культурного пространства, инициационного перехода и перевоплощения (Михайлин, 2005). В другом контексте об этой двойственности границ говорят в семиотике и культурологии. Так, Юрий Лотман подчеркивает амбивалентность семиосферы, разделяющей и одновременно соединяющей соседствующие культуры, являясь полилингвистической границей между ними (Лотман, 2000, с. 262)².

Шведский психоаналитик Анджей Вербарт исследует социокультурные риски функционирования психики в пограничной зоне. С одной стороны, саму психику, точнее эго, можно рассматривать как продукт границ, свершившейся сепарации. Утверждение эго как центра автономного и этического действия сопряжено с укреплением границ эго. С другой стороны, у каждого человека есть и стремление к выходу за границы эго, которые мы ощущаем как препятствие для свободного существования. Значительное отступление от границ эго, бытующее, в частности, в наркотических культурах, может иметь деструктивные последствия как для индивида, так и для социума (Werbart, 2000). Вместе с тем трансформация психики в среднем возрасте сопряжена, как мы знаем, с отказом от доминирования эго, его «ослаблением» в пользу Самости, а значит, с выходом за границы эго.

В своей книге «Жажда смысла» Урсула Виртц и Йорг Зобели (Wirtz, Zöbeli, 1995) анализируют этот парадокс в контексте порождения и поиска смысла. Придание смысла нашей действительности есть творческая деятельность по структурированию бытия, т. е. созданию границ. Но творение своей жизни также неразрывно связано с поиском смысла, предполагающим преодоление выстроенных границ, к чему нас часто побуждает соприкосновение с архетипами коллективного бессознательного. Возможность преодоления выстроенных психикой границ предполагает способность видеть целое, «общий смысл» – то, что в разных традициях называется «Богом», «Дао», «трансцендентным началом», а в аналитической психологии означает контакт с Самостью, выстраивание оси эго – Самость.

Многие психологи и антропологи подчеркивают условность устанавливаемых границ, отделяющих людей от того, что им чуждо, а значит, суживающих область сознания и активности. Так, антрополог Эдмунд Лич утверждает, что все границы являются искусственными разрывами того, что в естественном виде является неразрывным. Поэтому, в частности, границы являются источником тревоги и конфликтов (Лич, 2001). В трансперсональной психологии подчеркивается, что любая граница означает противостояние внутреннего и внешнего и что проведение границ порождает противоположности и конфликты. Поэтому важно не замещать реальность «картой» нашего сознания (Уилбер, 2003). Трансперсональная психология утверждает, что истинная реальность, «реальная реальность» находится на границах наших способностей познания и за этими границами. Кен Уилбер вводит понятие «предельная (ultimate) реальность», в которой нет никаких границ, суть которой – единство противоположностей. Такой выход психики за предустановленные границы Юнг назвал трансцендентной функцией.

Понятие трансценденции, или самотрансценденции, – ключевое для трансперсональной психологии и психотерапии, не менее важно оно и для аналитической психологии. Эта динамическая сила выходит за пределы индивидуального бытия. В то же время эта сила определенным образом структурирована, причем структура ее принципиально отличается от привычных нам явлений физического мира и не может быть описана в традиционных научных понятиях.

Норвежские социальные антропологи и психологи провели ряд интересных исследований «пограничных» проблем, связанных с патологическим решением дилеммы границ в сознании современного человека. Так, Йорун Солхейм предложила объяснение быстро распространяющихся в последнее время «культурных болезней» (анорексии, булимии, фибромиалгии и др.), которые она рассматривает как проблемы «пограничной линии», а именно – сохранения границ тела. Она полагает, что в современном мире все больше нарушается целостность и неприкосновенность этих границ (особенно это касается женщин), поэтому психика ищет возможности установления новых границ. Одной из таких возможностей оказывается переживание боли, с помощью которого создается некое новое приватное сакральное пространство. Другой норвежский социальный антрополог, Тиан Серхауг, анализирует с этой точки зрения патологию семьи, описывая различные варианты попыток обретения контроля над собственным пространством при нарушении границ: внутреннее пространство может заполняться или опустошаться, увеличиваться или уменьшаться, следствием чего являются пограничные и нарцистические расстройства и другая патология (Solheim, 1998; Sørhaug, 1996; см.: Скэрдеруд, 2003). Финн Скэрдеруд описывает дифференциацию, вносимую защитными границами, как реакцию на неопределенность современного культурного пространства с его размытостью границ (Скэрдеруд, 2003).

Юнгианский взгляд на проблему позволяет понять природу парадокса границ. В центре внимания оказывается упомянутый выше принцип дифференциации. Дифференциация, необходимое условие индивидуации, имеет важнейшее значение в аналитическом процессе, поскольку только при этом условии возможно возвращение проекций и укрепление эго. Вместе с тем фиксация на дифференцированности может препятствовать интеграции, синтетической стадии процесса развертывания потенциала психики. Поэтому не менее важно и преодоление принципа дифференциации.

Осуществление интеграции значительно труднее для современных людей, преодолевающих ограниченность дифференциации по большей части через компенсаторный бессознательный символизм. Традиционная культура обладает здесь определенными преимуществами за счет доступных механизмов перехода границ культурных пространств. Представителям же современной западной цивилизации для этого необходимы особые условия и усилия, осмысленные в современном психоанализе. Так, Хью Джи обращает внимание на то, что тем, кто хорошо ощущает свои границы, возможно, потребуются усилия по ослаблению этих ощущений, чтобы можно было «продвинуться по пути дальнейшей дифференциации и установления менее жестких пограничных требований» (Джи, 2006, с. 224).

С другой стороны, нужно хорошо осознавать опасности редуцирования дифференциации в аналитическом процессе. Как подчеркивает Эстер Макфарланд Соломон, к такому состоянию могут приводить примитивные уровни коммуникации, подобные проективной идентификации. Несмотря на исключительную диагностическую ценность такого контрпереносного опыта, это может приводить к перверсии этической установки, бесполезным разыгрываниям, а иногда и к опасным нарушениям границ аналитического пространства (Solomon, 2001).

Расширяя видение современной культуры и психики, Юнг описал особые психоидные пространства, парадоксально сочетающие в себе внутреннее и внешнее, выходящие за пределы дихотомий «внутреннее – внешнее» и «субъект – объект». Стайн обозначает эти пространства как лиминальные³. Границы психики находятся в лиминальном пространстве, порождающем такие явления, как синхрония. Синхронию Юнг считал действием психоидных факторов, или архетипов, характерной особенностью которых является неопределенность, выход из собственной системы координат. Это нарушение порядка Юнг называет «трансгрессивностью»⁴, потому что эти факторы проявляются как в психической, так и непсихической области (Jung, CW, v. 8, par. 964). Это и есть, как указывает Стайн, пространство индивидуации, включающее в себя и внешнюю, и внутреннюю реальность, и сознание, и бессознательное (Стайн, 2009, с. 125).

Для современной Юнгу науки, в которой господствовали механистические представления о природе и психике, принять эти идеи было крайне трудно. Ситуация не очень сильно изменилась и в настоящее время, хотя налицо признаки смены парадигм. Ограниченность общепринятой точки зрения убедительно продемонстрировал в своей книге «Никаких границ» Кен Уилбер. Существо проблемы он выразил предельно ясно: мы создаем границы и начинаем считать их реальностью, стремясь отрицать и нивелировать нежелаемые полюса появившихся противоположностей (Уилбер, 2003, с. 47–48).

Теория формообразующей причинности и морфических полей Руперта Шелдрейка (Sheldrake, 1988; Шелдрейк, 2004, 2005) дает нам перспективы нового видения проблемы границ. Шелдрейк обоснованно опровергает общепринятое представление о том, что сфера психического ограничивается пределами тела, утверждая на современном научном уровне представление о «безграничном разуме». Согласно выдвинутой Шелдрейком гипотезе формообразующей причинности (formative causation), морфические поля определяют форму самоорганизующихся систем на разных уровнях сложности: от атомного, молекулярного, клеточного, тканевого к организменному, социальному, экосистемному, планетарному и галактическому (Шелдрейк, 2004, с. 230). Формы запечатлены на соответствующих уровнях морфических полей, содержащих обобщенную информацию (общую, коллективную память), и воплощаются посредством процесса, названного морфическим резонансом. Морфический резонанс действует и в обратном направлении: с его помощью приобретенный индивидуальный опыт (Шелдрейк использует термин «привычки») запечатлевается в соответствующем морфическом поле, пополняя коллективную память. По мере повторения и прогрессивного накопления схожего опыта, резонанс и соответствующее поле усиливаются, переводя со временем данный паттерн в архетипическую форму. Как сам автор теории морфических полей, так и другие исследователи рассматривали выдвинутые гипотезы в свете юнговской концепции коллективного бессознательного, отметив существенные параллели (Sheldrake, 1987–1988; Keutzer, 1982; Mahlberg, 1987).

В свете теории Шелдрейка объяснима парадоксальная природа границ, обозначающих пределы морфических полей. Эти пределы обладают, говоря языком аналитической психологии, меркуриальной природой (если мы имеем в виду границы психики, то мы их называем психоидными); они не могут быть корректно интерпретированы с физикалистских позиций, задающих однозначные разделения, например, «внутри» и «вовне» (ср. «защитный барьер» Фрейда или «кожное эго» Дидье Анзье).

Аналитическая психология накопила значительные феноменологические данные, подтверждающие такое понимание психики. Сошлюсь здесь на результаты исследования с юнгианских позиций процессов переноса и контрпереноса, проведенного в 1970-е годы берлинскими аналитиками. Группа из пяти юнгианских аналитиков в течение трех лет во время сессий, помимо обычной аналитической работы, направляли особое внимание на реакции собственного бессознательного. Аналитики затем делились результатами в группе и обсуждали их в контексте переносно-контрпереносных отношений. Были обнаружены поразительные соответствия бессознательных процессов у аналитика и пациента, а также явления синхронии и экстрасенсорного восприятия (частота таких явлений значительно возрастала по мере оттачивания техники двойного фокуса внимания). Кроме того, скоро стало очевидно, что события, происходившие во время сессий между пациентом и аналитиком, в значительной степени совпадали с тем, что происходило между аналитиками в дискуссионно-исследовательской группе. Ганс Дикман, возглавлявший этот исследовательский проект, полагает, что здесь отражается глубинная основа нашей коммуникации, единство всего нашего мира, за которым стоит функционирование архетипа Самости, действующего не только внутри каждого из нас, но и между нами. Мы имеем дело с тем, что Юнг называл трансцендентной природой архетипа, или психоида, «выстраивающего» психические паттерны внутри и вне психики (Dieckmann, 1976). Можно предположить, что Самость есть центр (источник?) морфического поля индивида, взаимодействующего с полями других индивидов, объединяющегося с ними в единое коллективное поле. Согласно Шелдрейку, морфические поля могут неограниченно растягиваться в пространстве-времени, меняя свои границы. Взаимодействие морфических полей – тот самый вектор Бессознательное – Бессознательное в юнговской схеме переноса – контрпереноса – пока еще практически не исследованная область.

Границы индивидуальной психики связаны с понятием самоидентичности и в сознании привязаны к тому, что в концепции Шелдрейка называется морфогенетическим полем, определяющим форму человека как органического существа, чаще всего – к границам тела. Форма является необходимым условием функционирования сознания, его адекватных взаимоотношений с бессознательным. В письме пастору Гансу Вегману от 12.12.1948 г. Юнг так выражает эту идею: «Сознанию необходима форма, так сказать сосуд, в который мог бы излиться бессознательный напор, в котором он мог бы принять культурный образ. Этот напор по природе своей действует лавинообразно. Форму ему всегда давала религия и никогда – разум» (Аналитическая психология: Прошлое и настоящее, 1995, с. 199).

Ощущение морфогенетического поля, его границ связано, по-видимому, с полнотой дифференциации. Выход же за рамки морфогенетического поля есть то, что Юнг назвал трансгрессией. Дифференциация вносит необходимую определенность, но проводимые разграничительные линии, отделяющие область «Я» от области «не-Я» всегда носят в той или иной степени искусственный, условный характер, подчеркиваемый в трансперсональной психологии (см.: Уилбер, 2003). Полярности «дифференциация/трансгрессия и интеграция на более высоком уровне» можно рассматривать как полюса одного архетипа, связанного с функционированием морфогенетического поля (назовем его условно архетип Предела). Шелдрейк, описывая диалектику этих двух противоположных движений, говорит о «нисходящих» процессах (новое поле дифференцируется от поля более высокого уровня) и «восходящих» процессах (новое поле возникает из интеграции существующих полей на более высоком уровне) (Sheldrake, 1988).

В христианской антропологии есть понятие греха как преступления конститутивных пределов человека, границы между упорядоченным миром и хаосом – смешением онтологических уровней, при котором извращается «Первообраз», образ Божий⁵. Это есть глубинная сущность архетипа Предела, осуществление которого есть восстановление первичной формы, проходящее в духовной практике как этапное восхождение (в исихазме этот процесс называется Лествицей) (см.: Хоружий, 2000).

Наиболее типичная пограничная линия, отделяющая «Я» от «не-Я», – это граница кожи, телесная граница. Это наиболее очевидная для сознания физическая граница, к которой привязывается граница психики, разделяющая внешнее и внутреннее, свое пространство и пространство других. Она становится первичной основой сепарации. Назовем ее базовой пограничной линией, или базовой границей⁶. Вместе с тем, по мере развития, условность этой границы ощущается все более определенно. В какой-то момент распространение пространства психического опыта за пределы тела, т. е. за пределы морфогенетического поля, становится очевидным⁷.

За пределами тела располагаются коллективные поля, объединяющее семьи, профессиональные и иного рода группы, сообщества, культурные и этнические общности, и, наконец, все человечество. Как правило, наша включенность в эти поля существенно отличается от включенности в морфогенетическое поле: мы считаем их «своими», но не «собой». Задачи первой половины жизни во многом «привязаны» к базовой границе, именно здесь локализуются многие личностные проблемы. Внутренние конфликты и патология, связанная с базовой границей, – тема отдельного рассмотрения, выходящая за рамки данной работы. Обозначим лишь некоторые из феноменов этого рода: культурные страхи и ритуалы, связанные с отверстиями тела и выделениями из них, пересекающими базовую границу (см.: Дуглас, 2000); татуировки как маркеры границ⁸; ритуальные телесные повреждения (удаления пограничных зон тела) (Лич, 2001); упомянутая выше интерпретация «культурных болезней», понятие «открытого тела» Солхейм (см.: Скэрдеруд, 2003); понятие «кожного эго» Анзье и феномены, связанные с насильственным и перверсным нарушением базовой границы (см.: Werbart, 1994; и др.).

Мэри Дуглас указывает на следующую закономерность: тело часто является моделью для всех ограниченных систем, и его границы становятся репрезентацией любых границ, которые могут быть нарушены или которым что-то угрожает (Дуглас, 2003, с. 173). Наиболее ярко это проявляется в случае сильной травмы, такой как перенесенные пытки. Приведем иллюстрацию травмированной базовой границы из практики работы с беженцами.

Хасан, 30 лет, беженец из восточной страны, с юного возраста участвовал в военных действиях, неоднократно заключался в тюрьму, где подвергался пыткам. Оказался в России один, лишенный контактов и каких-либо сведений о семье. Вырос в благополучной семье: «В детстве я не знал огорчений, все красивыми словами разговаривали». Обратился к психологу с жалобами на нарушение сна и неконтролируемые аффективные вспышки, в ходе которых появлялось непреодолимое желание себя поранить. Увидев свою кровь, начинал плакать. Развитие приступа мог приостанавить человек, которому Хасан доверял: если он крепко его держал, то двигательное возбуждение сменялось разрядкой и плачем. На пятый сеанс Хасан принес и отдал психологу свой рисунок (рисунок 1), сопроводив его такими словами: «В метро есть карты метро, а это карта души». Хасан сказал также, что сразу понимает по глазам намерения человека. Терапия этого клиента не была длительной, поскольку вскоре он покинул Россию.

Высоко эшелонированная защита системы самосохранения создает пропасть, отделяющую травмированного человека от других людей. Эту пропасть трудно преодолеть с обеих сторон. Перенесенный человеком чудовищный опыт не может быть выражен в словах и понят другими. Встреча со смертью оставляет на человеке знак, «печать смерти», пугающий людей и вызывающий у них желание дистанцироваться от его носителя. Уже нарушенное доверие к миру и к самому себе теряется все больше и больше, и нередко человек совсем утрачивает контакт с реальностью. Душа теряет целостность: нарушения затрагивают и внутреннее психическое пространство, и границы внутреннего с внешним (см.: Wirtz, Zöbeli, 1995, s. 119).

Рис. 1. Рисунок Хасана

Примечание: русский язык пациент выучил со слуха за два года пребывания в России.

Вместе с тем рисунок пациента свидетельствует и о значительном потенциале самоисцеления психики. Арттерапевтами, работавшими с сильно травмированными пациентами, отмечено, что, если человек рисует центрированные фигуры, такие как круг, сердце, яйцо, это означает, что у него актуализируются спиритуальные символы, ведущие к преодолению диссоциации, выходу за пределы выстроенных психикой бастионов (Rentsch, 1994; цит. по: Wirtz, Zöbeli, 1995).

Очень часто в аналитическом материале возникают образы, символизирующие нарушенную базовую границу.

Например, у пациентки, пришедшей в анализ в возрасте 43 лет, чья ситуация в детстве характеризовалась постоянными психопатическими вспышками у отца и жестким ограничением любых эмоциональных проявлений детей со стороны матери, одним из самых частых образов сновидений и фантазий был плачущий ребенок, сидящий в одиночестве в запертой комнате за громадной чугунной дверью. Образ существенно менялся в ходе анализа: чугунная дверь становилась тоньше, пока не превратилась в условную загородку, далее ребенок стал появляться в аналитическом пространстве – в самом кабинете, с трудом вступая в диалог. В какой-то момент появился очень яркий образ: ребенок стоит, отвернувшись, хотя дверь открыта. Наконец, он вступил в контакт и был визуализирован пациенткой: он сидел рядом с ней вместе с поддерживающим его старым мудрецом («чернокнижником»). Теперь обозначилась и самоидентичность образа: ребенок стал девочкой.

В случае, описанном Игорем Кадыровым, пациент дает впечатляющую метафору такого рода проблемы: «Я часто чувствую, что просто отрезан от этого внутреннего диалога. Как будто я нахожусь за стеклянной стеной. …Я думаю, чем толще стекло, тем меньше места остается для меня самого. Делая эти стеклянные стены более толстыми, я лишаю себя внутреннего пространства» (Кадыров, 2000, с. 53).

В подобных образах отмечается типичное соприсутствие проблемы нарушенных внутренних границ, прерванного интрапсихического диалога и сложностей контакта с внешним миром. Это специфика переживаний базовой границы, неразделимость центростремительных и центробежных психических процессов, о которой мы говорили выше. Решение этих проблем – условие целостности самовосприятия и адекватной самоидентичности. Здесь мы опять сталкиваемся с парадоксом границ. Стремление преодолеть внутреннюю границу, разделяющую сознание и бессознательное, неразрывно связано с ощущением ограничений внешней базовой границы. С точки зрения аналитической психологии, мы имеем дело с единым психическим процессом – трансцендентной функцией.

В психологии и психиатрии делались разнообразные попытки концептуализировать и исследовать психические границы. Одна из самых популярных концепций последнего времени – теория границ психики Эрнста Хартмана. В этой теории анализируется «толщина» и «плотность» психической границы – факторы, имеющие, по мнению автора, нейробиологический субстрат. Соответственно, различаются два полярных типа границ: относительно тонкие и проницаемые, с одной стороны, и относительно толстые и плотные – с другой (этим качеством характеризуются, согласно представлениям Хартмана, как внутренние, так и внешние границы). Хартман отмечает, что в психологической литературе доминирует представление о нормальности твердых и непроницаемых границ и патологичности противоположного варианта. Вместе с тем он отмечает значимые преимущества психики с тонкими границами, связанные, в первую очередь, с привычным и легким контактом с бессознательным. В исследованиях Хартмана и его коллег посредством разработанного ими опросника для определения типа границ было показано, что у женщин границы значимо тоньше, чем у мужчин, у молодых людей тоньше, чем у более взрослых, и что пациенты с тонкими границами больше ценят психотерапию и получают от нее больше пользы. Оказалось, что нарушают профессиональные границы (вступают в сексуальные отношения с пациентами) те терапевты, у которых или очень толстые границы, или, наоборот, очень тонкие: первые не могут прочувствовать терапевтические правила и ограничения, поскольку вообще нечувствительны к любым внешним границам, вторые же хорошо понимают, что делают, но не обременены состраданием к пациентам (Hartman, 1991; Hartman, et al., 2001). Очевидно, что в этой теории анализируется все та же двойственность границ, в данном случае с дифференциально-психологических позиций. Описанное Хартманом личностное качество можно с точки зрения теории морфических полей интерпретировать как индивидуальную чувствительность к полю, а в юнговских терминах – как актуализацию коллективного бессознательного (или контакт с этим уровнем психики по оси эго – Самость).

В отечественной психологии интересующая нас проблема исследовалась Вадимом Петровским и его коллегами в рамках концепции надситуативной активности личности. Был описан «мотив границы» – побудительность границы для человека (см.: Петровский, 1996, с. 166). В ряде исследований продемонстрирована феноменология «бытия на границе» и генезис «мотива границы» у детей (Кузьмина, 1988; Калиненко, 1994; Ишкова, 1998). В. А. Петровским с опорой на понятия самоценной активности и отраженной субъектности, сформулировано положение, в котором с теоретических позиций, находящихся вне психоаналитического дискурса, выражены ключевые для настоящей работы идеи: «Целостность <…> – в переживании самотождественности человека, когда он выходит за границы пред установленного. Единство между различными гранями бытия человека достигается тем, что в актах самотрансцендентности он свободен от диктата особенных потребностей своих, которые могут противоречить друг другу; выходя за границы изведанного и предрешенного, он как бы оказывается на „ничьей земле“, которая со временем становится достоянием всех» (Петровский, 1996, с. 281; курсив мой. – В. К.). В начале цитаты описывается, по существу, трансцендентная функция, «ответственная» за парадоксальность границ психики, соединение противоположностей, разделенных в предустановленном мире сознания; в последней ее части мы выходим на целину, видим слепые пятна как академической психологии, так и теории психоанализа, лишь частично заполненных в Винникоттовой концепции переходного пространства (третьей области)⁹ и в понятии «аналитического третьего». Петровский использует для описания данного психического феномена такие термины, как: «идеальная представленность», «инобытие», «персонализация» и «вклад». Здесь можно увидеть существенные параллели как с аналитической психологией, так и с концепцией Шелдрейка. Например, Юнг использует понятия «вклада» или «искупления», объясняя парадоксальные отношения индивидуальности и коллективного в процессе индивидуации в статье 1916 г. (Jung, CW, v. 18, par. 1094–1099). В последнем предложении приведенной цитаты Петровского выражена идея, которую можно интерпретировать в терминах «морфического поля» и «морфического резонанса»: в терминах аналитической психологии она означает бытование психики на уровне коллективного бессознательного, которая «черпает» из коллективного «информационного пула» и одновременно «достраивает» его. Подробнее мы рассмотрим эти аспекты в последующих разделах.

Интересный обертон в наше исследование вносят идеи норвежских ученых, упоминавшиеся выше. Скэрдеруд в своей книге «Беспокойство» обсуждает значительную недифференцированность и потерю четкости границ в современной культуре и реакции психики на этот дефицит. Он считает практику «пограничных переживаний» (таких, например, как игры вокруг размера и веса тела – похудание или, наоборот, ожирение) защитными контрстратегиями психики (Скэрдеруд, 2000, с. 411–412, 426). Скэрдеруд по существу описывает патологию переходного пространства или искаженный морфический резонанс, что является препятствием процесса индивидуации.

Еще один современный аспект такого рода искажений описывается исследователями психологических последствий глобализации. Одним из таких последствий является возведение барьеров вокруг «культурного Другого», поддерживающих и узаконивающих расизм (Csabai, Erxs, 1999). Это усиление того же механизма искажения, которое описал Винникотт по отношению к переходному пространству, ведущего к формированию ложного Я, когда потенциальное пространство заполняется вкладами других, а не самого человека (см.: Винникотт, 2002, с. 184).

Михаилом Бахтиным в его классическом труде «Автор и герой в эстетической деятельности» (1924) показано принципиальное отличие переживания внешних границ в самосознании и восприятия границ другого человека¹⁰. Бахтин обосновывает, отталкиваясь от этого, что обретение формы, воплощение человека не может быть осуществлено без другого, задающего «ценностно-значимую, положительно завершающую меня границу» (Бахтин, 2003а, с. 165). Он описывает эти процессы как эстетические, а форму определяет как эстетически обработанную границу. В своем глубинно-психологическом, по сути, анализе Бахтин объясняет парадоксальную, внутренне конфликтную природу воплощения (в терминах Шелдрейка – морфогенез). Актуализированным здесь противоположностям – страху границ, стремлению к их разложению, недоверию к извне формирующей силе, тенденции «забиться вовнутрь себя, уйти в свою внутреннюю бесконечность» – противостоит «прочность и обеспеченность позиции вне его», «ценностная уплотненность атмосферы», «где живое ценностное понимание сплошь имманентно изнутри переживаемой жизни» (там же, с. 258–259). Чтобы состоялось воплощение, должна, по мнению Бахтина, существовать культура границ, предполагающая «теплую атмосферу глубокого доверия, обымающую жизнь». В своих более поздних заметках Бахтин кристаллизует эти идеи: формирование самосознания осуществляется в диалогическом пространстве – на границе двух сознаний¹¹. В терминах аналитической психологии можно сказать, что Бахтин описывает условия и механизмы индивидуации, очерчивает диалогическое пространство этого процесса, его парадоксальную природу, сочетающую в себе индивидуальное и коллективное. Именно в этом пространстве функционирует морфическое поле, происходит воплощение, обретение, поддержание и развитие психической формы. Для этого пространства, как мы показали, характерно напряжение, порождаемое двумя противоположными тенденциями: к установлению, поддержанию и укреплению базовой границы, с одной стороны, и к выходу за эту границу. Как обращаться с этим напряжением – одна из основных экзистенциальных проблем человека и одна из центральных тем аналитической работы.

Глава 2
Аналитические границы

Самый важный и ценный дар, который мы можем предложить пациенту – это аналитический сеттинг.
Глен Габбард

Психоаналитический процесс протекает в многоуровневом межличностном взаимодействии, в котором по разным линиям соприкасаются психика аналитика и психика пациента. Каждый из участников аналитической пары вносит свой вклад в формирование и поддержание границ аналитического пространства, однако ответственность за их сохранность лежит главным образом на аналитике. Принятие на себя этой ответственности – один из важнейших компонентов профессиональной установки. В истоках готовности или неготовности соблюдать границы – как личные особенности терапевта, так и его профессиональная подготовленность в рамках соответствующей парадигмы.

Говоря о личных границах в терминах Хартмана, Ричард Эпштейн делает вывод, что опасны обе крайности: терапевты с чрезмерно тонкими границами могут путать свои собственные внутренние переживания с переживаниями пациента, в то время как терапевты с толстыми границами могут иметь недостаточный доступ к содержанию бессознательной коммуникации с пациентом, в силу чего они меньше способны к эмпатии и воображению и полагаются преимущественно на конкретные действия (Epstein, 1994).

Что касается профессиональной подготовки терапевта, то чаще всего обращаются к понятию «профессиональные границы», в которое включается абстиненция, нейтральность, контролируемое самораскрытие и контрпереносные реакции (отыгрывания и разыгрывания)¹². Мы будем условно различать два аспекта профессиональных границ – профессиональную идентичность и организацию аналитического пространства – и в данном разделе сосредоточим свое внимание на первом.

Профессиональную идентичность следует отличать от личной идентичности. Ключевыми здесь будут различение личных и профессиональных ролей. Для профессиональной роли характерны достаточно четко определенные пределы уместного поведения, т. е. границы нормативной аналитической работы, отличающие профессиональные отношения от социальных, сексуальных или деловых отношений и воспитания (Gutheil & Gabbard, 1988).

Основными требованиями классической фрейдистской техники являются абстиненция и нейтральность аналитика, предоставляющего «объективный», пустой экран для проекций пациента. Но уже с первых лет существования психоанализа стала очевидной нереалистичность и даже контрпродуктивность подобных требований к профессиональному аналитику. Что характерно, реальная практика Фрейда, как и его первых последователей, существенно расходилась с прописанными рекомендациями, как это показали недавние исследования по ранней истории психоанализа (Lynn & Vaillant, 1998; Roazen, 1995). Сейчас общепризнано, что попытки полностью исключить спонтанные проявления субъективности аналитика невозможны и бесполезны. Проблема состоит в том, как сохранить профессиональную идентичность и обеспечить при этом такое присутствие аналитика, чтобы пациент мог взаимодействовать с ним максимально свободно. Эта проблема формулируется обычно как проблема профессиональной дистанции. Аналитик должен сохранять определенную дистанцию, чтобы функционировать как профессионал. Но в то же время эта дистанция не должна превышать размеры зоны, внутри которой аналитик сохраняет способность к чувственному взаимодействию с пациентом¹³.

Кеннет Ламберт, анализируя взаимовлияния психоанализа и аналитической психологии, представляет юнгианский взгляд на профессиональную дистанцию как некую срединную позицию. Избегаются обе крайности: как попытки быть неким искусственным существом, пустым экраном, так и слишком активные и эмоциональные проявления своей личности. В этом случае сохраняется доступность аналитика для проекций пациента, переносно-контрпереносных отношений, но без потери Самости аналитика. Концептуализируя эту профессиональную позицию, Ламберт вводит термин агапе, рассматривая его как сочетание Эроса, сочувствия и уважения при отказе от всемогущества. Агапе понимается Ламбертом и как личное качество аналитика, и как плод его профессионального опыта и мастерства. Оно предполагает способность сохранять связь с пациентом, проявлять заботу и терпение, и в то же время осознание пределов своих терапевтических возможностей. Агапе рассматривается как функция Самости (Ламберт, 2004).

В юнгианской литературе нередки завуалированные уходы от решения теоретических проблем, скрываемые за феноменологически метафорическими формулировками¹⁴. В психоаналитической литературе часто присутствует другая крайность: попытки вычленить конкретные элементы профессиональной аналитической позиции, представить нормативный перечень факторов¹⁵. Несмотря на определенную прагматическую ценность такого рода попыток (на них базируются положения профессиональных этических кодексов, в том числе и непсихоаналитических), их искусственный характер очевиден. Понятна и во многом обоснована их критика со стороны терапевтов других направлений, (см., напр.: Zur, Lazarus, 2006).

Характеризуя специфику трансформационных отношений в анализе, Стайн предлагает новое осмысление правила абстиненции: «не пытаться овладеть духом или контролировать его» (Stein, 1998, p. 98). Это означает открытость аналитика всем уровням отношений с пациентом и доверие бессознательному (точнее – Самости). Данный подход противоположен предложенной Фрейдом модели, которую Стайн называет «одна психика в комнате» (аналитик, поддерживая профессиональную рамку, должен быть холоден и нейтрален, а все его личное, вносимое в анализ, рассматривается как загрязнение этого идеального пространства). В рамках этой модели другая психика – психика аналитика – находится в тени, что ведет к понятным ограничениям эффективности анализа.

Чтобы открылась возможность устанавливать аналитические отношения на всех уровнях, нужны определенные внутренние и внешние условия, обеспечивающие безопасность психики как пациента, так и аналитика – профессиональная терапевтическая техника безопасности. Психика аналитика должна быть достаточно стабильной, способной к восстановлению, чтобы допускать прорывы из бессознательного, сохраняя уверенность в своих возможностях. В классических аналитических терминах мы называем это стабильностью профессионального эго (Джи, 2006). Можно также осмыслить это внутреннее условие эффективной и безопасной глубинной психотерапии в категориях границ психики. Можно также предложить формулировку «поддержание профессиональной формы», вкладывая в этот термин следующие смыслы:

• стабильность и в то же время необходимая гибкость границ «профессионального эго»;

• принятие бессознательной идентичности в процессе анализа с сохранением способности к внутренней супервизии;

• достаточный уровень воплощенности (поддержание формы), чтобы сохранять идентичность и выполнять необходимые профессиональные функции на всех уровнях переносноконтрпереностых взаимодействий.

При такой подготовке психоаналитика пациент может в безопасном пространстве проецировать бессознательные содержания, которые контейнируются и в надлежащее время возвращаются аналитиком.

Для обозначения внешних условий глубиной психотерапии используют термины «аналитическая рамка» и «аналитические границы». Термин «аналитическая рамка» был введен кляйнианским терапевтом Мэрион Милнер в начале 1940-х годов. Милнер сравнила аналитическое пространство с пространством картины, отделяемой от внешнего пространства рамой. Она пояснила смысл термина следующим образом: рамка отделяет внутреннюю реальность от внешней, и то, что находится внутри рамки, должно интерпретироваться символически, а не конкретно, в отличие от того, что находится снаружи. Существование рамки аналитической сессии открывает возможность для полного развития переноса. Милнер продемонстрировала, что прогресс терапии напрямую зависит от способности пациента учитывать различие между символической реальностью аналитических отношений и конкретным либидозным удовлетворением за пределами сессии (Milner, 1988). Юнг использовал для описания той же реальности более емкую метафору – алхимическое понятие «vas bene clausum (хорошо запечатанный сосуд)»¹⁶. В метафоре Юнга содержится, помимо отмеченного Милнер, еще один смысл – предотвращение выхода того, что находится в процессе анализа, за пределы аналитического пространства, что может иметь разрушительные последствия. Это положение можно рассматривать на нескольких уровнях – как предотвращение нарушений границ, преждевременного использования результатов взаимодействия с бессознательным (инфляции), прерывания аналитического процесса.

Аналитическая рамка включает в себя контрактные параметры сеттинга, озвученные и подразумеваемые правила взаимодействия в процессе анализа (что могут и что не могут делать на сессии пациент и аналитик, что могут и чего не могут ожидать друг от друга члены аналитической диады), а также традиционные установки, обычаи и особенности практики, сформировавшиеся в данной школе. Обычно называют следующие основные элементы аналитической рамки: взаимодействие с пациентом только в условиях профессионального сеттинга; начало и окончание сессий в установленное время; сохранение конфиденциальности; отсутствие таких отыгрываний, как рассказывание пациентам личных историй, принятие подарков, объятия; отсутствие двойственности ролей (см. подробнее: Gabbard & Lester, 1995; Langs, 1977; Smith & Fitzpatrick, 1995; Gutheil & Gabbard, 1993; Almond, 1994). Обычно аналитический процесс протекает в постоянном сеттинге, и, когда его константы изменяются, сам сеттинг становится процессом (Ganzarain, 1991).

Постоянная рамка нужна, прежде всего, для обеспечения безопасности аналитического пространства – главного условия эффективной работы. Все аналитики исходят их этого положения, однако между традиционным психоаналитическим взглядом и подходом аналитической психологии есть определенные различия. Ортодоксальные аналитики подчеркивают необходимость полного исключения амбивалентности рамки, ее гибкости и изменения любых ее параметров (см., напр.: Bleger, 1967). В аналитической психологии признается необходимость постоянства рамки, однако подчеркивается и ее эластичность, гибкость «пограничных требований». В различные моменты анализа рамка может без ущерба для пациента и аналитика немного расширяться или сужаться, а аналитические границы могут менять свою проницаемость. Для того чтобы такие изменения границ были продуктивны для анализа, необходимо сохранять аутентичные отношения между двумя Самостями в этическом пространстве (Wiener, 2001). Для продвижения психики по пути дальнейшей дифференциации психика должна иметь возможность свободной бессознательной идентичности, а значит, возможность ставить под сомнение существующие границы и утрачивать их. Аналитик, по образному выражению Джи, должен попадать в одну «яму» с пациентом и выбираться оттуда вместе с ним, а не давать ему указания, стоя на краю ямы (Джи, 2006).

Вернон Йорк разводит понятия «границы» и «барьеры» по критериям «гибкость/фиксированность», «проницаемость/непроницаемость» и др. Барьеры в таком понимании имеют отношение к «психологии исключения»: чувствам ненависти и зависти, власти и доминированию, идеологии вторжения и защиты, расщепления. Границы же, напротив, относятся к «психологии включения»: смысла и заботы, зависимости и двойственности, символичности и объединения (Yorke, 1993). Генрих Фиртц подчеркивает парадоксальность аналитической рамки, заключающуюся в том, что формальная структура служит фоном для ускользающего и текучего психического содержания, помогая сместить процесс с периферии к центру жизни пациента (см.: Самуэлс, 1997).

Важно указать, где происходит это эластическое изменение рамки – в сохранном vas bene clausum, неизменном аналитическом пространстве. Парадоксальность природы аналитических границ возвращает нас к сформулированному в предыдущем разделе положению о полевой природе рассматриваемых явлений. Мы можем видеть аналогию постоянно-непостоянной природы аналитической рамки с природой «растяжимого» морфического поля в концепции Шелдрейка: несмотря на эластичность, форма (воплощенность) остается неизменной. Стайн, описывая место, занимаемое глубинной психотерапией в современном культурном мире, называет его «трансформационным полем» (Стайн, 2009). Отвечает за это поле, как мы помним, трансцендентная функция – наша автономная трансформирующая сила, помогающая нам стать такими, какими нас задумал Всевышний (Wirtz, Zöbeli, 1995).

Условием сохранения рамки, с точки зрения аналитической техники, является поддержание профессиональной позиции (установки). Наиболее плодотворный подход к концептуализации аналитической установки основывается на идее разделения символического и конкретного. Различение символического и конкретного – одна из основных профессиональных функций аналитика. Ведь как раз символические отношения дают возможность эффективно работать с переносом – контрпереносом, предоставлять пациенту возможность вновь пережить и проработать прошлые травмы в защищенном пространстве. Патрик Кейсмент подчеркивает, что в попытке конкретного удовлетворения желаний пациента в переносе, например, в случае поддержки на физическом уровне, происходит смешение символического и конкретного. Это означает «узаконивание» для пациента возможности конкретного получения желаемого от аналитика, что лишает его аналитического пространства, где можно свободно проигрывать различные аспекты отношений без опасений их конкретной реализации (Casement, 1991, p. 279). Марио Якоби использует замечательную метафору для описания последствий такого смешения конкретного и символического: аналитик, выходя из своей профессиональной роли для реального удовлетворения желаний пациента, оказывается заложником психологических потребностей пациента, что приводит к «выкидышу божественного младенца» (Якоби, 1996, с. 162). Чтобы поддерживать символически аналитическую установку, аналитик должен обладать способностью выдерживать напряжение и эмоциональное давление, вынуждающее его к снимающему напряжение действию, к отреагированию в контрпереносе. И вместе с тем аналитик не должен уходить в подавление своих чувств. Томас Огден метко называет уход от напряжения в аналитических отношениях «схлопыванием» (Огден, 2001, с. 74).

Итак, в понимании профессиональных границ в анализе мы можем проследить все ту же двойственность: задание границ, поддержание их постоянства, неизменной структуры, с одной стороны, и признание изменчивости и гибкости границ – с другой. По существу, мы имеем дело с двумя противоположными аналитическими техниками. На поддержание структуры, осознание существующих границ и осмысление с помощью структурирования направлена техника установления аналитического сеттинга. Второй техникой является эмоциональная поддержка пациента – «холдинг». Она основывается на эмпатии, открытости аналитика по отношению к пациенту. Два противоположных методических подхода, на которых базируются эти техники называют, соответственно, «отцовским» и «материнским» (Wirtz, Zöbeli, 1995). В разных аналитических школах делаются определенные акценты на той или иной технике. Современный анализ стремится к диалектическому единству «отцовского» и «материнского» подходов – техник порождения смысла и техник поиска смысла (У. Виртц). Это путь к созданию такого аналитического пространства, которое станет реальным трансформационным полем для психики.

Глава 3
Организация аналитического пространства

Границы предохраняют обе стороны в анализе и предоставляют им свободное пространство, чтобы вызывать демонов бессознательного.
Абигайль Голомб

Аналитическая рамка ограничивает пространство, в котором осуществляется терапевтический процесс. Это искусственно создаваемое пространство отличается, как мы уже говорили, от пространства по ту сторону аналитических границ.

Характеризуя это пространство, Юнг использует две метафоры, точно отражающие его особую природу. О первой метафоре мы уже упоминали: это vas bene clausum – хорошо запечатанный сосуд, применявшийся для алхимической трансформации материи. В психоанализе и в неаналитической психотерапии широко используется его более общий синоним «контейнер», который предпочитается термину «аналитическая рамка»¹⁷. Эти термины подчеркивают заданность и постоянство аналитических границ, структурный аспект в анализе, что, как мы уже показали, есть лишь одна сторона описываемой реальности.

Вторая метафора Юнга восполняет этот недостаток. Это метафора теменоса, который обычно определяется как традиционное священное пространство вокруг храма. В греческом мировидении понятие «теменоса» имело и более широкий смысл: любое место, в котором живет божество, где находится и возобновляется архе (закономерно протекающие события, имеющие божественное происхождение). Таким местом, помимо храма и прилегающего к нему пространства, мог быть дом, источник, грот, гора и др. (Хюбнер, 1996). Границы такого пространства весьма условны и изменчивы, размеры неопределенны, в соответствии с меркуриальной природой присутствующей в нем целостности сознательно-бессознательной психики. Это табуированная область, где человек может встречаться с бессознательным (Jung, CW, v. 12, par. 63), место, где человек чувствует себя в безопасности, где одобряется и поддерживается любое проявление спонтанности (Якоби, 1996).

В ключевой главе «Психологии и алхимии», носящей название «Символизм мандалы», Юнг использует оба термина – сосуд и теменос, убедительно демонстрируя, что только в таком особом пространстве может возникнуть «imaginatio»¹⁸. Необходимость надежной защиты этого пространства от нежелательного смешения с тем, что находится за его пределами, обусловливается уязвимостью психики (как пациента, так и аналитика), открытой для бессознательной идентичности. Это требует уважения к бессознательному, поддержания символически аналитической установки, соблюдения конфиденциальности. С другой стороны, защиты требует и пространство по другую сторону аналитической границы, поскольку в анализе активны нуминозные силы, «демоны бессознательного», от которых следует предохранять внеаналитическую жизнь пациента и аналитика, их неподготовленное или регрессирующее в бессознательной идентичности эго-сознание.

Древнегреческие теменосы были маркированы гермами – четырехгранными стелами с головой Гермеса и эрегированным пенисом, выполнявшими пограничную функцию¹⁹. Маркируя пространства, гермы указывали психологические и моральные пределы, задавали гражданам экзистенциальные измерения (Стайн, 2009). Аналитическое пространство – психотерапевтический теменос – должно быть ясно маркировано. Формальная структура контейнера – сеттинг – выполняет роль такого маркирования, что начинает осознается чаще всего лишь при его существенном изменении или, как крайний случай, когда сеттинг вовсе отсутствует. Последнее нередко имеет место в работе с беженцами, когда нормальный сеттинг организовать не возможно. Пападопулос удерживал границы, в частности, при помощи «контекст-маркеров» – опор, обозначавших терапевтический теменос. Такими «контекст-маркерами» были для него детали деловой одежды терапевта (костюм, галстук), задающие профессиональный контекст²⁰. Подобные маркеры можно назвать символическими, в отличие от обычных сеттинговых формальных маркеров. Заметим, что символические маркеры часто используются аналитиками и в условиях нормального сеттинга (вспомним, например, античные артефакты в кабинете Фрейда). Это напоминание для пациента и для аналитика о лиминальной природе глубинной психотерапии, которая «соединяет вышний мир сознания с подземным миром бессознательного» (Стайн, 2009, с. 126).

Аналитическое пространство двойственно, как и его границы. Стайн говорит о том, что внутри терапевтического контейнера есть формализованное в соответствии с социальными законами пространство, тесно связанное с жизнью пациента и аналитика за пределами терапии. Формальные маркеры обозначают как раз это пространство. Но есть и более широкое пространство, в котором осуществляется многоуровневое психическое взаимодействие участников аналитической пары, маркированное символически и не имеющее формально определенных границ.

Здесь уместно еще раз обратиться к аналогии с пространственным устройством жизни в древнегреческой культуре. Саратовский культуролог Вадим Михайлин подробно анализирует особенности античных культурных пространств. Например, древнегреческое пиршественное пространство было принципиально противопоставлено бытовому, статусному пространству, притом что оно было включено в бытовую территорию: в него можно было войти и выйти, не покидая дома. Это обусловливало необходимость строгого маркирования его границ, кодифицирования и регламентирования «праздничного поведения». Все, что было включено в пиршественное пространство, несло особый смысл, являлось атрибутом празднества, было встроено в специфическую для этого пространства кодовую систему, которая позволяла каждому знакомому с этой системой человеку «моментально осознавать факт пересечения границы, «включения в праздник», и заставляло его актуализировать соответствующие поведенческие навыки» (Михайлин, 2005, с. 277). Для античного политеистического мировидения каждая культурно маркированная зона имела религиозно-нормативное обоснование, воплощенное в соответствующих божествах. Монотеизм произвел радикальную трансформацию этого мировидения: стало необходимо соотносить свое поведение с более или менее единой системой моральных норм, не зависящих от ситуативной обусловленности и соответствующих данной пространственной зоне поведенческих паттернов. Это объясняет, по мысли Михайлина, невротичность современного человека, вынужденного вытеснять конфликты, порожденные принципиальной несовместимостью «прикладных» кодов и норм. Вместе с тем монотеистическая трансформация культурного пространства имела и позитивный смысл. Необходимость быть в состоянии «перманентного тюнинга» в отсутствии заданных механизмов переключения при переходе из зоны в зону резко увеличило адаптационные возможности человека, расширило границы его сознания (Михайлин, 2005, с. 457–458).

Можно говорить об определенной «политеистичности» бессознательного современного человека – той реальности, с которой мы имеем дело в анализе. Поэтому законы обустройства античного культурного пространства во многом применимы для организации аналитического пространства, маркированного символически – терапевтического теменоса.

Итак, отталкиваясь от идеи Стайна, можно представить себе, что есть два аналитических пространства (точнее, «два в одном», т. е. двуединое пространство). «Малое» пространство можно сравнить с реальным перегонным сосудом алхимика, имеющим обозначенные «стенки», которые должны быть достаточно прочными, чтобы выдерживать давление происходящей в нем реакции. Обозначим это «малое» пространство привычным термином «контейнер». Границы контейнера четко обозначены в этических кодексах и обусловливают поведенческие коды для участников аналитического взаимодействия, аналогичные пространственным кодам в античных культурных пространствах. «Большое» пространство имеет принципиально иные характеристики: в нем проходит символическое психическое взаимодействие пациента и аналитика, протекает собственно анализ. Это пространство – теменос. Психике, взаимодействующей на глубинном уровне с другой психикой, тесно в формализованном пространстве контейнера. Она стремится за его пределы и в реальности функционирует в теменосе. Однако профессиональное эго должно оставаться в контейнере, в пределах заданного пространственно ориентированного поведенческого кода²¹, выдерживая попытки вытянуть его за пределы контейнера не в символическом, а в конкретном смысле, поскольку это ведет к инцестуозным отношениям и потере профессиональных функций. Более подробно мы рассмотрим эти проблемы ниже. Однако «видеть» аналитик должен за пределами контейнера, в границах теменоса, чему и призвана способствовать супервизия²².

Объединяющим понятием для контейнера-теменоса является этическое пространство. Джан Винер считает, что выход из нравственного тупика при предъявлении требования отойти от соблюдения абсолютной конфиденциальности может быть найден путем выхода в этическое пространство как в третью область, в третью позицию, в которой могут адекватно соотноситься конфликт и парадокс, структура и чувство, забота о пациенте, наша терапевтическая парадигма и мы сами²³. Соломон отмечает, что контейнер – vas bene clausum, или аналитическая рамка, – формируя ограниченное пространство, в котором возможно безопасное проведение аналитической работы с необходимой степенью свободы, становится предпосылкой сохранности этической установки, предотвращает ее от перверсии (Solomon, 2001).

Нарушение или невыстроенность адеватных границ контейнера делает невозможной или крайне затруднительной аналитическую работу в теменосе. Эти проблемы отрефлексированы российскими терапевтами, начинавшими свою работу в непростроенном сеттинге, например в жилом пространстве (спальне, кухне или столовой), выполнявшем одновременно функции офиса. При такой размытой терапевтической рамке, отсутствует то, что Рональд Бриттон обозначил метафорой «другая комната» (Кадыров, 2000а, с. 37; 2000б, с. 23; 2010, с. 292).

«Другая комната» Бриттона, теменос в наших терминах, является носителем того, что Дональд Винникотт назвал «третьей областью» или «переходным пространством». При нормальном психическом развитии потенциальное пространство заполняется продуктами творческого воображения ребенка, а в случае отсутствия базового доверия и надежности окружения образуется ложное Я, закрывающее это пространство, или вклады в это пространство делают другие, а не сам индивид. Центральной задачей анализа в этом случае становится «открытие» этой зоны и создание условий для ее заполнения собственными творческими продуктами пациента (Винникотт, 2002). Введение этих идей в психоаналитическую теорию оказалось очень плодотворным.

Итак, предоставляемый аналитиком стабильный контейнер обусловливает функционирование теменоса, в котором актуализируется переходное пространство, и в психическом взаимодействии пациента и аналитика формируется третья область (в других терминах – триангулярное, или этическое пространство). Это – пространство индивидуации (трансформационное поле).

Глава 4
Аналитический процесс в рамке

Терапевтические отношения парадоксальны: они безличностно личностные, эмпатично не удовлетворяющие желания, эротически несексуальные, провокационно неагрессивные, и в них приветствуется спонтанная коммуникация в строго ограниченных пределах времени-пространства-оплаты.
Полли Янг-Эйзендрат

Юнг первым описал диалектическое качество аналитического процесса, в который вовлечены два человека, подчеркивая, что участники аналитической пары должны быть вовлечены на равных в двухстороннюю интеракцию (Jung, CW, v. 16, par. 289). В современном психоанализе дискутируется важная проблема «реальных отношений» между аналитиком и пациентом, которые отличаются от переносно-контпереносных отношений. Традиционно «реальные отношения» называют «рабочим альянсом», определяемым как «неэротический, рациональный, обусловленный раппорт, устанавливаемый между пациентом и аналитиком, дающий возможность целенаправленно работать в аналитической ситуации» (Greenson & Wexler, 1969, цит. по: Samuels, 1986, p. 186). Эндрю Самуэлс отмечает, что Юнг обосновал этот принцип еще в 1930-е годы, когда он писал: «В действительности же в таких делах все зависит от человека и мало, или вообще ничего, от метода» (Юнг, 1994, с. 152). Подход Юнга к психоаналитической терапии с акцентом на человеческом измерении анализа существенно отличался от фрейдовского. Значение «реальных» человеческих отношений в анализе подчеркивают многие юнгианцы (см., напр.: Якоби, 1996; Гуггенбюль-Крейг, 1997), но при этом они фокусируют внимание на необходимости исследования бессознательных мотиваций и сохранения аналитической установки. По-видимому, исторически сложилось так, что юнгианская традиция в большей степени защищает от серьезных нарушений границ, чем фрейдистская. В конце прошлого века серьезность этой проблемы была признана и в рамках фрейдистской традиции, что дало толчок для проведения интересных исследований²⁴.

Винникотт расширил классическое понимание аналитического пространства как защищенного места для осуществления переноса, предложив концепцию «удерживающе-фасилитирующей среды» (holding-facilitating environment), без которой, согласно его взглядам, не может быть эффективной терапии. Винникотт утверждает, что создаваемая в анализе по строгим правилам защищенная среда позволяет пациенту исследовать пределы доступного пространства, прорабатывать возникшие в раннем развитии глубинные проблемы, а не замыкаться на поверхностных симптомах. «Холдинговая» техника, предложенная Винникоттом, открывает переходное пространство, поощряет творческую деятельность пациента, восполняющую неразвитость и незаполненность этого пространства. Само присутствие аналитика, настроенного на эмпатический резонанс, называют переходным, или потенциальным, сравнивая его роль с ролью матери, присутствующей рядом с играющим ребенком, активно не вторгаясь в его деятельность (Кейсмент, 1995). В контексте аналитической психологии это звучит так: присутствуя в аналитической ситуации как реальный человек, аналитик в то же время «служит инструментом Самости» (Якоби, 1996). Это, в частности, означает контейнирование и недопущение конкретных форм реализации инцестуозных отношений, «естественной формы союза противоположностей» (Jung, CW, v. 14, par. 108). Поэтому аналитический процесс «противоестественен» – «opus contra naturam» (Jung, CW, v. 16, par. 469). Исследуя эдипальную природу аналитического пространства, Роберт Янг подчеркивает, что «рамка держит инцест в узде» (Young, 1998). Кеннет Ламберт сравнивает в этом смысле работу аналитика с пастырским служением: аналитик проводит пациента через ритуал, вводит в рамку, в которой пациент чувствует себя безопасно и может свободно экспериментировать, проходя через психический анализ и синтез (Ламберт, 2004).

Эти рассуждения возвращают нас к проблеме профессиональной идентичности. Особенности аналитического пространства требуют от аналитика определенных способностей. Прежде всего, аналитик должен сопровождать пациента, «не сбиваясь с толка, сохраняя аналитичность» (Casement, 1991, p. 28), избегая в контейнировании двух крайностей: как излишне жесткости, превращающейся в ригидность, так и излишней гибкости (там же, p. 23). Чтобы поддерживать адекватные границы контейнера, аналитик должен чувствовать безопасность в отношении своих внутренних границ, в классических терминах – иметь достаточную силу эго. В противном случае аналитические границы могут нарушаться или использоваться в качестве защиты. Абигайль Голомб, исследовавшая аналитическую практику в условиях социальной нестабильности, описала феномен защитного использования аналитических границ для «обеспечения психической неприкосновенности». В этом случае неукоснительно используются правила, но не дух правил, жесткость границ ограничивает рефлексию, позволяя избегать эмоционального и когнитивного соприкосновения с ситуацией (Голомб, 2000). Похожая ситуация возникает в случае работы аналитика в инокультурной среде (Connolly, 2006).

Аналитик должен быть способен выдерживать деструктивные атаки пациента (Винникотт, 2002), сохраняя безопасную аналитическую рамку, вопреки попыткам пациента прорвать ее. Безопасность внутри аналитических отношений означает, что пациент чувствует себя понятым, чувствует, что получает эмпатический отклик от терапевта, что его «удерживает» аналитик, который способен выдержать все, что может произойти в ходе анализа. Эта «материнская» сторона аналитической техники осуществима только при сохранном контейнере и гибкости взаимодействия («реальных отношениях») в теменосе. Иначе говоря, в психоаналитической технике должны всегда присутствовать два элемента, создающее диалектическое напряжение аналитических отношений: контейнирование и холдинг²⁵.

Марио Якоби подчеркивает важность гибкости в контексте профессиональной установки. Это способность к синтонному контрпереносу, в терминах Фордэма (в противоположность отреагированию невротического или иллюзорного контрпереноса) – способность осознавать и отвечать на актуальную потребность пациента в эмпатическом резонансе (холдинге). Для реализации этой способности у аналитика должен быть актуализирован архетип раненного целителя.

Адольф Гуггенбюль-Крейг ввел в аналитическую теорию понятие расщепления биполярного архетипа целителя-пациента. Аналитик в этом расщеплении выступает как всемогущий, сильный, здоровый и способный «целитель», а пациент – как зависимый, слабый, пассивный и страдающий «раненый». Таким образом, расщепление касается обоих членов аналитической пары: аналитик отвергает и проецирует «раненый» полюс архетипа, а пациент проецирует своего «внутреннего целителя», потенциал самоизлечения (Гуггенбюль-Крейг, 1997). Такое расщепление архетипа целителя – пациента может быть в какой-то степени нормальным на ранних этапах анализа, но рано или поздно целостность архетипа должна быть воссоздана. В патерналистской медицинской традиции это воссоединение часто осуществляется с властных позиций, и тогда система «доминирующий доктор – подчиняющийся пациент» становится фиксированной. Эта традиция в психиатрии изменилась лишь к концу прошлого столетия (Gruenberg, 2001, p. 8).

Для аналитической практики воссоединение архетипа целителя – пациента с помощью власти означает «структурализацию теменоса», внесение в него искусственных границ. Психологическое лечение в такой ситуации оказывается практически невозможным. В лучшем случае терапевт может наполнить потенциальное пространство собственными интерпретационными продуктами, «вылечив» пациента на уровне симптомов, но при этом заблокировав возможность индивидуации. Поэтому одной из центральных способностей аналитика является способность к актуализации архетипа раненного целителя и выдерживанию напряжения биполярного архетипа (Гуггенбюль-Крейг, 1997).

Природа этого «аналитического напряжения» (Винникотт), раскрыта Юнгом при анализе инцеста как «отклоняющейся от нормы естественной формы объединения противоположностей» (Jung, CW, v. 14, par. 108): когда констеллируются противоположности, начинают действовать мощные регрессивные силы, побуждающие к немедленному их объединению, чтобы снять напряжение. Если поддаться этим силам, то неизбежно придешь к понижению уровня сознания и растворению аналитической рамки, стиранию различия конкретного и символического.

То, что происходит в аналитических отношениях, при нарушении контейнера или выходе за его границы, в современном психоанализе описывают с помощью двух основных терминов: отыгрывание и разыгрывание. В классическом понимании отыгрывание означает неосознаваемое (или частично осознаваемое) отступление от заданного сеттингом вербального взаимодействия; со стороны аналитика (в контрпереносе) это проявляется в таких действиях, как: «идти на поводу у пациента, писать или звонить ему, раскрывать что-то, изменять сессию, нажимать на пациента, изменять решение или проводить жесткую линию, даже выходить из себя» (Young, 1998).

Термин «отыгрывание» подчеркивает выход за пределы аналитического пространства: действие совершается вне контейнера (поэтому часто в русских переводах используется громоздкая и избыточная калька – «отыгрывание вовне»). Джойс Макдугалл подчеркивает экономический смысл этого понятия: при отыгрывании сбрасывается трудно выдерживаемое напряжение, что оказывается контрпродуктивным для анализа (МакДугалл, 2002, с. 113).

Особенно мощным становится отыгрывание на самом глубоком уровне аналитического взаимодействия – по вектору «бессознательное – бессознательное», когда и пациент, и аналитик оказываются задействованными в актуализации определенного архетипа. Это состояние описано Юнгом как мистическая сопричастность (participacion mystique): и аналитик, и пациент идентифицируются с архетипом и попадают под его власть (см. подробнее: Якоби, 1996).

Я хорошо прочувствовал внутренне побуждение к отыгрыванию, рефлексируя свои ощущения в последние минуты перед началом сессии. Некоторые приходящие заранее пациенты (это чаще всего пограничные пациенты, относящиеся к типу «толстокожих нарциссов» (см.: Britton, 2002)) стремятся войти до назначенного времени и побудить аналитика начать сессию на несколько минут раньше с такими аргументами, как: «Вы же здесь, и я здесь – вы просто сидите и ожидаете положенного времени». Рациональные объяснения об аналитической рамке или просто утверждение, что таковы правила, чаще всего нисколько не улучшают положения. В этот момент, особенно с пограничными пациентами, резко ощущается напряжение между противоположностями: контейнированием и холдингом. В работе с определенными пациентами эти минуты оказываются для меня самыми трудными. Во мне борются две тенденции: понимание необходимости и аналитической ценности соблюдения рамки и культурно заданная установка «хорошие отношения важнее сухих правил», в основе которой лежат, как я полагаю, специфические культурные комплексы (см.: часть II).

Термин «разыгрывание» введен для обозначения тонких неосознаваемых переносно-контрпереносных сдвигов, осуществляющихся (часто на невербальном уровне) внутри аналитического пространства. Таким образом, формально «отыгрывание» и «разыгрывание» разводятся по критерию локализации – соответственно вне или внутри аналитического контейнера. На более тонком уровне разграничение проходит по качеству осуществленности действия. Для разведения этих двух понятий предлагается закрепить за «отыгрыванием» экстрапсихический действенно-поведенческий полюс, а за «разыгрыванием» интрапсихический процессуальный полюс, связанный с субъективным переживанием переносно-контрпереносных отношений (Cambray, 2001). Вычленяя смысловое поле термина «разыгрывание» Джеймс Маклафлин отметил такие его значения, как «играть роль», «симулировать», с одной стороны, и «убеждать» и «влиять на кого-то в межличностном взаимодействии», с другой стороны. Он предложил определять «разыгрывание» в широком смысле как «любое поведение участников аналитического взаимодействия вследствие интенсификации действенности наших слов, проявляющееся как принуждение или регрессивное давление, направленное на аналитические правила или рамку» (McLaughlin, 1991; цит. по: Gabbard & Lester, 1995, p. 124). Разыгрывание воспринимается как ответ на повеления другого. Оуэн Реник усиливает эту идею, доводя ее до логического предела: осознанию контрпереноса всегда предшествует разыгрывание, осуществляющееся неосознанно, поэтому любое техническое действие в той или иной мере неизбежно является контрпереносным разыгрыванием (Renik, 1998; цит. по: Cambray, 2001). Апеллируя к этим идеям, Джозеф Кэмбрэй отмечает их близость к юнгианскому пониманию аналитического процесса, согласно которому архетипические реакции аналитика составляют основу его техники. Ставя вопрос о telos разыгрываний, Кэмбрей предлагает возможный ответ, близкий к ключевым идеям настоящей работы: разыгрывания, встроенные в аналитический процесс, придают аналитическому пространству трансформативность и дают мгновенный доступ к констеллирующемуся содержанию бессознательного (Cambray, 2001, p. 278).

Обращаясь к паре понятий «отыгрывание» и «разыгрывание», мы можем по-иному ввести их в нашу картину аналитического пространства: отыгрывания осуществляются в основном на внешней границе контейнера, воздействуя на его «стенки», поэтому они опасны для его целостности, в то время как разыгрывания осуществляются в теменосе, способствуя при последующей рефлексии его взаимному «освоению» и продвижению в нем. Иногда в переносно-контрпереносных проявлениях присутствуют как аспекты разыгрывания, так и аспекты отыгрывания, что требует дальнейшего выяснения.

Разыгрывание может менять существенные качества контейнера, такие как его безопасность. Пример из аналитической работы с пациенткой, имевшей в раннем возрасте тяжелый травматический опыт:

В конце сессии пациентка в ответ на предложение визуализировать внутреннюю фигуру, чей голос звучит как «Нельзя» в ответ на любые мысли об активной деятельности во внешнем мире, сказала: «Не знаю, никакого образа не приходит… Почему-то приходит в голову мама. Да, это же ее слова были: другим можно, а тебе нельзя… Хочется почему-то плакать…» Моя реакция была: «Здесь можно». Пациентка (официально): «Спасибо… Нет, это невозможно». На следующую сессию пациентка пришла позже и стала говорить о своем сопротивлении и страхе, связывая это с переломным моментом в анализе. Уже частично осознавая, что моя реплика на предыдущей сессии была контрпереносным разыгрыванием, я привлек внимание пациентки к контексту наших отношений. Она в волнении сказала: «Да, это о доверии, об ощущении безопасности – опасности». Я напомнил конец прошлой сессии и свои слова. Пациентка: «Да, это звучало для меня даже как давление. Я несколько раз вспоминала об этом моменте». Аналитик: «Это была моя реакция. Вероятно, хотя бы частично, ваш страх связан именно с этим». Пациентка с готовностью подтвердила, позже поблагодарив меня и сказав, что успокоилась: «Вы взяли на себя свою ответственность, я – свою, и мы можем творить здесь – между нами». Помолчав, пациентка добавила: «Я защищаю своего внутреннего ребенка. Выходит, я сама его запираю». За этим последовало плодотворное погружение в проблему запрета на чувства и тотального внутреннего контроля.

Таким образом, мое контрпереносное разыгрывание существенно уменьшило безопасность контейнера, поэтому нужно было открытое обсуждение возникшей ситуации, чтобы «очистить» аналитическое поле и конструктивно использовать этот опыт.

Механизм проективной идентификации – один из процессов, опасных для сохранности аналитического контейнера, поскольку он «схлопывает» дистанцию между психикой аналитика и психикой пациента. В культурно-психологическом контексте это проявляется в состоянии мистической сопричастности, условием которого является низкий уровень сознания. Для людей с «тонкими психическими границами» проективная идентификация может оказаться серьезной проблемой, крайние выражение которой – нарциссическое расстройство. Описывая эту проблему, Рональд Бриттон (Britton, 2002) приводит пример Мишеля Монтеня, рассказывающего, как на него влияет болезненное состояние другого человека: он начинает испытывать страдание больного, что, в свою очередь, благоприятно сказывается на последнем (см.: Монтень, 1981, кн. 1–2, с. 91–92). В таком процессе различия между Я и Другим сходят на нет, границы моей психики и психики другого размываются и человек оказывается инфицированным. Конечно, для другого такая предельная эмпатия может оказаться целительной, и в психотерапевтической ситуации может быть весьма эффективным инструментом. Основанный на этих процессах контрперенос Мюррей Стайн назвал шаманическим. Причем, он подчеркивает, что шаманический процесс, в котором психика аналитика «подчиняется качествам внутреннего ландшафта пациента и через этот вид отзеркаливания абсорбирует и отражает болезнь пациента» (Stein, 1996, p.142), не ограничивается случаями аналитиков с проницаемыми границами, поскольку в профессиональные качества аналитиков входит умение ослаблять защиты эго, открывая доступ к процессам на уровне бессознательное – бессознательное.

Шаманический процесс будет целителен, если он осознается, и активируются как внутренние целительные силы пациента, так и целительное имаго аналитика. Условием этого является сохраняемая аналитиком функция посредника, несущего «пограничные черты», когда он, подобно шаману, и «больной», и здоровый», и «знающий», и «ошибающийся» и т. д. (ср.: Лич, 2001, с. 88).

Эта заложенная в самой природе аналитического процесса парадоксальная двойственность, объединение противоположностей, так или иначе описывается всеми исследователями процессов переноса и контрпереноса. В упомянутом выше первом юнгианском исследовании переноса-контрпереноса, проведенном берлинскими аналитиками под руководством Ганса Дикмана в 1970-х годах, описаны два противоположных уровня – ролевой и архетипический. На первом уровне задана антитетическая позиция, обусловливающая расщепленность архетипа, и взаимодействие замыкается на уровне личного бессознательного. В архетипическом переносе и контрпереносе наблюдается обратная картина: и пациент, и аналитик оказываются на глубинном коллективном уровне и вместе переживают всю силу архетипа²⁶.

На архетипическом уровне наблюдаются психоидные процессы, описываемые психологами и психотерапевтами разных направлений. Например, в берлинском исследовании наблюдалась поразительная синхронизация ассоциативных процессов пациента и аналитика. В гуманистической психологии описан подобный феномен, названный «психотерапевтическим резонансом»: мгновенное слияние границ терапевта и клиента, на порядок углубляющее эмпатию и раппорт, синхронизирующее их психические процессы. Дэвид Фейнстайн предлагает интерпретировать этот феномен как бессознательную настройку на тонкое информационное поле пациента (Feinstein, 1998). Именно на этом уровне осуществляется эмпатический резонанс (холдинг) в теменосе. Одновременно в контейнере должны быть восстановлены размытые границы Я и Ты, а эго структурировано и надежно защищено. Как правило, мы не способны удерживать в фокусе внимания оба уровня взаимодействия, хотя этот навык можно развить. Примером может служить экспериментальная «двухфокусная» практика, использованная в берлинском исследовании, а также работа Натана Шварц-Саланта по задействованию в анализе комплекса слияния (Шварц-Салант, 2008).

1.«Я постоянно осознавал абсолютную необходимость сохранения профессиональной позиции. Без установления и защиты обычных параметров терапевтической рамки (системы направления пациентов, институционального сеттинга, времени, места, ролей, культуры и т. д.) я был совершенно открыт тому, что можно было бы назвать „архетипической радиацией“ их невыносимой муки после множественной депривации» (Papadopoulos, 1998, p. 179).

2.Кен Уилбер предлагает различать понятия «линия» и «граница»: «Все линии, которые мы находим в природе или создаем сами, не просто разделяют разные противоположности, но также и связывают их вместе в нераздельном единстве. Иными словами, линия не является границей. <…> Границы претендуют на разделение того, что на самом деле неразделимо» (Уилбер, 2003, с. 57).

3.Понятие «лиминальность» введенно английским антропологом Виктором Тэрнером (Тэрнер, 1993). Тэрнер расширил значение термина «лиминальная фаза» ритуала перехода Арнольда Ван Геннепа и назвал лиминальностью состояние перехода, отсутствия стабильности, структурированности, дифференцированности, оформленности, противопоставив это состояние пребыванию в устойчивой статусной системе. Лиминальность означает постоянное пребывание «между», в процессе перехода.

4.От лат. transgressio – переход. В русском переводе (с английского издания) этот термин передан как «переход границы» (Юнг, 1997, с. 301). В английском языке глагол «transgress» имеет как значение «переходить границы (терпения, приличия и пр.)», так и «нарушать закон» и «грешить».

5.«По определению апостола Иоанна Богослова (1 Ин. 3: 4–6), грех есть беззаконие (anomia), преступление конститутивных, нормативных пределов человека. Грех обнаруживается законом: функция закона состоит в том, чтобы провести четкую границу между тем, что есть kata taxin (сообразно порядку), и тем, что есть беспорядок, хаос, глубокое смешение онтологических слоев в человеке. Патология предполагает и требует терапевтического воздействия, способного проникнуть до корня извращенности и осуществить исцеление природы через восстановление ее структуры. Этический катарсис, очищение от страстей и желаний, завершается в онтологическом катарсисе: metanoia всей икономии человека. Следовательно, по существу, это есть восстановление первичной формы, возрождение Первообраза, образа Божьего» (Евдокимов, 1958/2007, с. 56).

6.Для удобства изложения мы далее будем использовать слова «граница» и «линия» как синонимы, не забывая, однако, ту разницу коннотаций, на которую обратил внимание Уилбер.

7.Интересно привести здесь мысль свящ. Павла Флоренского, опередившего, как и во многих других областях, свое время: «Итак, где же границы тела? По современным воззрениям нельзя видеть границы тела там, где для грубого зрения кончаются они. Но и за пределами их есть много оболочек, истечений нашего тела, и где они кончаются – нельзя определить. Я думаю, что нигде. Мы везде, но в разной степени связанности с нашим организмом» (Флоренский, 2000, с. 423).

8.См., напр.: «Границы в языках культур» (http://ec-dejavu.ru/b/Border.html).

9.Согласно Винникотту, помимо внутренней психической реальности и внешнего мира (социального окружения человека), есть еще третья, промежуточная область – потенциальное пространство, в котором локализуется культурный опыт.

10.«Линия, как граница тела, адекватна ценностно для определения и завершения другого, притом всего, во всех его моментах, и совершенно не адекватна для определения и завершения меня для меня самого, ибо я существенно переживаю себя, охватывая всякие границы, всякое тело, расширяя себя за всякие пределы» (Бахтин, 2003а, с. 119).

11.«Я осознаю себя и становлюсь собою, только раскрывая себя для другого, через другого и с помощью другого. Важнейшие акты, конституирующие самосознание, определяются отношением к другому сознанию (к Ты). Отрыв, отъединение, замыкание в себя [есть] основная причина потери самого себя. Не то, что происходит внутри, а то, что происходит на границе своего и чужого сознания, на пороге. И все внутреннее не довлеет себе, повернуто вовне, диалогизировано, каждое внутренне переживание оказывается на границе, встречается с другим, и в этой напряженной встрече – вся его сущность. Это – высшая ступень социальности» (Бахтин, 1996, с. 343–344).

12.В отношении двух аналитических терминов «acting out» и «enactment» нет общепринятых русских эквивалентов. Я использую в данной работе перевод, предложенный Камалой Мелик-Ахназаровой (2007): acting out – «отыгрывание»; enactment – «разыгрывание».

13.«Аналитик должен обнаружить, как быть психологически близким (intimate) к пациенту и все еще отделенным – отделенным, но все еще близким» (Casement, 1991, p. 30; в русском издании неточный перевод, ср.: Кейсмент, 1995, с. 44).

14.Например: «Если бы аналитик существовал совершенно обособленно от мира пациента и находился в безопасном и надежном месте за пределами этого мира, не было бы никакого эффективного анализа. А если аналитик будет слишком близок с пациентом, если сила переноса и контрпереноса будет слишком велика, в результате потери границ анализ бы прекратился. Отношения аналитика и пациента образуют истинное поле трансформации для обоих участников, но очень сложно точно определить степень его воздействия. А так как эту степень определить невозможно и она легко изменяется, анализ остается одновременно и наукой, и искусством, как и считал Юнг – личными отношениями в обезличенных рамках» (Холл, 2006, с. 81).

15.Примеры: «Сохраняйте аналитическую нейтральность. Способствуйте психологической отделенности пациента. Получайте достоверную информацию для лечения и процедур. Взаимодействуйте с клиентами только вербально. Обеспечьте отсутствие прошлых, настоящих и будущих личных отношений с пациентами. Минимизируйте физический контакт. Сохраняйте относительную анонимность терапевта» (Simon, 1994, p. 514). [Необходимые качества работы аналитика]: «откровенность; избегание мышления в категориях «или – или»; акцент на анализировании, а не на реагировании; вежливое и уважительное стремление быть полезным; избегание отреагирования эгоистичных мотиваций и нейтральность» (Schafer, 1983; cited in: Gabbard & Lester, 1995, p. 50).

16.«Это мера предосторожности, о которой часто упоминают алхимики, – эквивалент магического круга. В обоих случаях идея состоит в том, что нужно защищать то, что внутри, от смешения и взаимодействия с тем, что снаружи, а также предотвращать утечку» (Jung, CW, v. 12, par. 219).

17.Термин «контейнер» введен в кляйнианской концепции проективной идентификации, согласно которой аналитик (как и мать по отношению к ребенку) вмещает в себя (контейнирует) непереносимые переживания пациента. Внутри контейнера эти переживания прорабатываются, понимаются аналитиком, а затем пациент интроецирует понятые переживания, строя и укрепляя таким образом свою психическую структуру (см.: Bion, 1962, 1967). В современной психоаналитической литературе термин «контейнер» используется чаще в более широком смысле, включая не только интрапсихическое пространство аналитика, но и интерсубъективное пространство аналитической диады. В этой работе он используется в более широком смысле, заданном самими кляйнианцами (Ср.: «Само общество может функционировать как эмоциональный контейнер того или иного типа, более или менее защитного свойства» (Хиншелвуд, 2007, с. 335–336)).

18.«Imaginatio – это активное пробуждение (внутренних) образов secundum naturam [согласно природе], подлинное искусство мысли или воображения (ideation), которое не плетет бесцельные и беспочвенные фантазии „в розовом свете“ – не играет, другими словами, с их объектами, а пытается собрать внутренние факты и отобразить их в образах, соответствующих их природе» (Jung, CW, v. 12, par. 219).

19.«Стела Гермеса имеет здесь больше пограничную, отгораживающую функцию, это порог, через который переходят из одной нуминозной силовой сферы в другую. С этим были связаны определенные культовые предписания. Так, в храм нельзя было входить без совершения определенных очистительных обрядов. Это имело всеобъемлющую силу одинаково как при входе в священные места, так и при выходе из них. Поэтому пространственный порог окружает, как заметил Э. Кассирер, „религиозное прачувство“» (Хюбнер, 1996, с. 146).

20.«Я постепенно стал осознавать, как я использую определенные опоры, чтобы обозначить мой „терапевтический теменос“, например надевая пиджак и галстук (которые я обычно ношу на работе) и принося с собой мой клинический настенный календарь, которые были „контекст-маркерами“, напоминавшими мне о том факте, что я выполняю здесь профессиональную работу, а не нахожусь в качестве озабоченного друга. Это создавало терапевтический сосуд, позволявший поддерживать безопасную эмоциональную близость в контексте сохранного терапевтического контейнера» (Papadopoulus, 1998, p. 179–180).

21.Для психоанализа в качестве такого кода выступает этический кодекс, предоставляющий аналитику «интеллектуальную опору» на периоды эмоциональной слепоты, порожденной переживанием бессознательной идентичности, которое способствует ослаблению эго» (Джи, 2006, с. 242).

22.«Супервизия не посягает на неприкосновенность аналитического сосуда, она, скорее, расширяет его объем (границы) и, помогая аналитику мыслить объективно, помогает пациенту» (Шаверин, 2006, с. 254).

23.«Этическое пространство может формироваться, когда есть переходная область опыта, находящаяся извне системы самого убеждения. Становится возможен вторичный процесс мышления, и внутренняя и внешняя реальности могут быть разделены и одновременно оставаться связанными. Бриттон называет эту третью позицию, из которой можно наблюдать за субъективными убеждениями, чтобы найти внутреннюю объективность, триангулярным психическим пространством» (Wiener, 2001, p. 439).

24.Сказанное вовсе не означает, что этих проблем не существует в практике аналитической психологии. См. об этом обстоятельную статью в «Journal of Analytical Psychology» (Anonymous, 2005). Однако можно предположить, что институцианализированная, по существу, Юнгом практика «множественного анализа [ «Обычно анализ проводили Юнг и Тони Вульф. Сначала анализанд шел к Юнгу, а позже – в тот же день или на следующий – к Тони Вульф. <…> Юнг был превосходен в архетипических интерпретациях, тогда как Тони Вульф оказалась более искушенной при работе с вопросами личного характера» (Кирш, 2007, с. 32–33)] выводила из теневой области те аспекты терапевтического взаимодействия, которые могут приводить к опасным нарушениям границ. С позиций сегодняшнего дня, мы можем с уверенностью утверждать, что модель «множественного анализа» неадекватна для практики. Майкл Фордэм справедливо критиковал ее по причине невозможности анализирования переноса – контрпереноса и легкости отыгрывания напряжения (когда опасно возрастают негативные чувства к одному аналитику, есть возможность снять напряжение у другого). Можно говорить и о других негативных сторонах такой практики. Вместе с тем пациенты, проходившие анализ у Юнга и Вульф, знавшие о нескрываемых отношениях своих аналитиков, чувствовали себя комфортно в таком анализе, и все положительно оценивали ситуацию. Но неудивительно, что никто из пытавшихся подражать в этом Юнгу не имел успеха (там же). И все же, несмотря на все негативные стороны такого наследия основателя аналитической психологии, глубоко исследованные в указанной анонимной статье, имелось и положительное – открытость, доступность профессиональному сознанию этого опыта и, следовательно, возможность более осознанно выстраивать аналитические границы.

25.Ср. разделение этих понятий в кляйнианской теории: «Описанная Винникоттом функция холдинга – это поддержка непоколебимой веры младенца в свое всемогущество, введенная же Бионом концепция мечтания обозначает попытку матери обеспечить младенца контейнирующей функцией для понимания реальности, что приводит его к утрате всемогущества» (Хиншельвуд, 2007, с. 361). Анжела Коннолли рассматривает эти понятия с точки зрения модификации сеттинга в аналитической терапии с пограничными и психотическими пациентами: «Чтобы способствовать холдингу (в таком случае акцентируются материальные качества сеттинга) или мечтанию (акцент на внутреннем мире аналитика)» (Connolly, 2006, p. 181).

26.«Оба сталкиваются с трансперсональной проблемой, для которой ни у одного нет полного решения, хотя проблема сама по себе может казаться простой и легкой в решении. В ситуации антитетического ролевого переноса два эго отделены и находятся в различных позициях. В архетипической ситуации эго аналитика и пациента находятся, до определенной степени, в состоянии общего понимания и идентификации. Они вместе переживают мощь и власть констеллированного архетипа» (Dieckmann, 1976, p. 35).

Бесплатный фрагмент закончился.