Читать книгу: «О носах и замка́х»

Name: О носах и замка́х
Author: Владимир Торин
ISBN: 9785002148806

Владимир Торин

Шрифт:

Книга не пропагандирует употребление табака.

Употребление табака вредит вашему здоровью.

⁂

https://www.mann-ivanov-ferber.ru/assets/media/content-pages/polnaia-versiia-karty/Karta-polnaya-9_4-cmyk_kontrast.pdf

Часть первая. Носатый

Глава 1. Загадочная находка

Мадам Бриджитта Леру жила в Саквояжном районе, сколько себя помнила. И жила она не у какой-то чопорной площади Неми-Дре или у важных Чемоданников – ее домик стоял под Хриплым мостом у самого канала Брилли-Моу.

О таких говорят, что они соседствуют с блохами, поскольку даже в хмурую погоду в тех местах можно частенько увидеть здоровенных блох, прыгающих по крышам трущобного района Фли, который простирается на другом берегу. Мадам Леру многое могла рассказать об этих блохах. Как, впрочем, и о чем угодно другом: ей не был нужен лишний повод поговорить.

Бриджитта Леру, несколько широкая как в кости, так и во всем прочем, обычно одевалась скромно и чинно – как, по ее мнению, и подобало порядочной женщине. Бордовое, расшитое цветочным узором платье досталось ей от матери, а пальто она однажды выловила в канале. Хоть мадам и не была богата, но в модных веяньях считала себя сведущей – вон какая у нее шляпка! Ну и что, что потертая, ну и что, что перья пообтрепались! Можно подумать, если бы у старьевщика мистера Бо была шляпка получше, она бы ее не купила! И вообще, отстаньте от ее шляпки – у нее и так настроение хуже некуда.

Во многом из-за боа, которое было на ней сейчас вместо привычного шарфа. «И зачем я только его надела?!» – корила себя мадам.

Выходя этим утром из дома, Бриджитта Леру едва ли не парила от предвкушения – еще бы, ведь подобная экстравагантная деталь гардероба точно должна была кое-кого впечатлить, вот только прохожие то и дело как-то странно на нее косились, и постепенно ей стало казаться, что выглядит она глупо. Это было чрезвычайно досадно, ведь она так расстаралась, чтобы сделать боа: сама наловила голубей, лично их общипала, следила за тем, чтобы перья были сугубо кофейных оттенков…

Эх, жизнь полна разочарований…

Был уже вечер, смеркалось, у мадам Леру устали ноги, а плетеная корзина, которую она повсюду с собой таскала, с каждым шагом будто бы становилась все тяжелее.

– Не стоило так много набирать… эх, не стоило, – ворчала мадам.

Корзина полнилась дырявыми и рваными вещами, а все потому, что Бриджитта Леру была заплатницей: чинила одежду за небольшую плату, пришивала пуговицы, штопала дыры, ставила латки – ночи напролет сидела с иглой в руках у коптящей керосиновой лампы, а днями бродила по Тремпл-Толл в поисках заказчиков.

Сегодняшний день выдался крайне долгим и невероятно утомительным. Сперва мадам доставила мисс Уотерс и ее компаньонке мисс Чикк миленькие заштопанные платьица. После был литейщик мистер Реббин с его старым бушлатом, затем – грубиян-кебмен мистер Боури с протертыми штанами, ну а последним она посетила простуженного почтальона мистера Уигли (пришить пуговицы на жилетку и подправить лацкан на шинели). Раздав починенные вещи, мадам Леру обошла окрестности Рынка-в-сером-колодце, узнавая у жильцов, не нужны ли кому ее услуги. В итоге корзина заплатницы оказалась заполнена работой на новую бессонную ночь, но, прежде чем отправиться домой, мадам нужно было заглянуть еще кое-куда. Она уже буквально слышала ворчание целый день голодавшего мистера Леру, ее старого отца, но ему придется подождать ее еще немного…

– Простите, мэм! – воскликнул кто-то.

Бриджитта Леру так глубоко задумалась, что едва не столкнулась с… темно-красным дымным облаком. Хотя правильнее будет сказать, что именно облако чуть на нее не налетело.

– Это еще что за новости? – возмутилась заплатница.

В облаке показалась девушка в коричневом пальто; на ее ногах сидела пара шумных паровых роликов – как раз они дым и выпускали.

– Вы не подскажете, где здесь тупик Кривотолков? – спросила девушка и, вместо того чтобы, как нормальный человек, остановиться, принялась колесить вокруг заплатницы, задымляя ее и вызывая у нее морскую болезнь.

– Что еще за кривотолки? – раздраженно спросила мадам Леру.

– Ну, кривотолки, – отвечала колесунья. – Вроде сплетен!

– Не припомню я что-то никаких кривотолков. Здесь ничего такого нет!

– Ум… благодарю, – огорченно сказала девушка и унеслась прочь, вверх по улице Фили.

Мадам Леру недовольно поглядела ей вслед. То ли разносчица, то ли посыльная из лавки, решила она. Вот в ее молодости девушки подобным не занимались – у них были уважаемые профессии вроде чесальщиц одеял, безжалостно изгонявших блох и клопов, или тех же заплатниц – что может быть важнее и благороднее, чем противостоять сквознякам, заделывать прорехи, штопать дыры? Да если бы не гордые заплатницы и штопальщицы, весь город походил бы на жуткое-прежуткое решето!

Мадам Леру перехватила корзину поудобнее и продолжила путь. Очередной повод для раздражения не заставил себя ждать.

Навстречу мадам шел пухлый джентльмен, бубнящий себе под нос что-то о бабочках и улыбнувшийся ей так, словно они с ней старые знакомые. Заплатница прекрасно знала, что значат эти улыбочки. Ее старый отец частенько говорил: «Не верь этим улыбочкам, Бриджи. До добра они не доведут. Сперва такой тип завлекает тебя улыбочками, а потом глядишь – и ты уже оказываешься чьей-то миссис с выводком голодных мальков». Пухлый джентльмен лучился с головы до пят – он выглядел таким радостным, как будто впереди его ждало нечто прекрасное и изумительное, и это вызвало у заплатницы справедливую досаду.

В итоге настроение у мадам Леру испортилось окончательно. Оставалось надеяться, что его улучшит человек, к которому она направлялась. И это невзирая на то, что человек этот днями напролет нес всем и каждому дурные вести, словно сидящий на башенных часах ворон, который все никак не накаркается. Если задуматься, с вороном у него было и правда много сходства: вечно хмурый, да еще и постоянно носит черное…

Мадам Леру свернула с улицы Фили на улицу Худых Ставен, после чего направилась в переулок Трокар.

В отличие от задворок Рынка-в-сером-колодце, прохожих здесь не было, да и вообще местечко казалось сонным и едва ли не покинутым. Судя по ковру из опавших листьев под ногами, дворник сюда давненько не заглядывал. А учитывая наполненные зеленоватой дождевой водой бутылки из-под молока, стоявшие у некоторых дверей, и молочник тоже.

Двухэтажные домишки, обвитые то и дело вздрагивающими и пропускающими пар старыми трубами, стояли тесно и благодаря круглым чердачным окнам походили на странных одноглазых существ.

Переулок Трокар отличался от других мест Саквояжного района тем, что на крышах его домов было свалено множество различного хлама: мебели, одежных вешалок, деталей от экипажей. На одной крыше и вовсе ржавело древнее летательное устройство, в иллюминаторах которого проглядывали сонные кошачьи морды…

Человек, похожий на мрачного ворона, жил где-то здесь…

Мадам нужен был дом с потертой вишневой дверью и цифрой «7» на бронзовой табличке, и вскоре она его нашла.

У дома № 7 раскинулся розарий – ночной кошмар любого хорошего садовника: неухоженные заросли занимали все пространство по обе стороны от входа. Среди путаных стеблей с длинными, в палец, шипами и бурыми листьями проглядывали прекрасные и в то же время жутковатые багровые цветки, похожие на пятна крови.

Мадам Леру подошла к двери и, поудобнее перехватив корзину, постучала в дверной молоток. Ожидая, когда ей откроют, заплатница успела состроить на лице сперва одну приветливую мину, затем отвергла ее как чрезмерно фривольную и легкомысленную, после чего заменила ее на другую, которая, по правде, выглядела еще легкомысленнее.

Наконец раздались шаги, дверь открылась, и на пороге появился высокий джентльмен с бледным лицом, одетый безукоризненно, пахнущий – мадам Леру едва сдержалась, чтобы не ахнуть в голос, – так же великолепно. Идеально симметричные воротнички, скупые движения и запах кофе – Натаниэль Френсис Доу собственной персоной.

Доктор Доу будто бы сошел со страниц какой-то книжки – так разительно он отличался от прочих мужчин в Саквояжне. И тут заплатница могла бы сделать исключение – она была бы нисколько не против его улыбки. Беда в том, что – и все это знали – доктор Доу никогда не улыбался. Мадам Леру полагала, это как-то связано с его грустными серьезными мыслями.

– Добрый вечер, мэм, – поздоровался доктор, бросив пытливый взгляд на посетительницу и удостоив отдельным вниманием ее голубиное боа. – Я так понимаю, вас привело ко мне что-то срочное.

Мадам Леру спорить не стала, несмотря на то что дело ее особой срочности не имело.

Пригласив заплатницу в дом, доктор провел ее по узкой лестнице на второй этаж, в свой кабинет, прикрыл за посетительницей дверь и сел за стол.

– Итак. Что вас беспокоит, мэм?

– О, доктор! Я ничем не больна! У меня прекрасное, прекрасное самочувствие! Вы только поглядите на этот здоровый нежный румянец.

«Нежный» румянец мадам Леру походил скорее на багрянец, какой бывает у кочегаров подле раскаленной топки, и наличие его, в понимании доктора, ничем здоровым не являлось.

– Если вы ни на что не жалуетесь, мэм, – недоуменно проговорил Натаниэль Доу, – могу я узнать цель вашего визита?

– Конечно-конечно! – Мадам Леру взгромоздила на стол свою корзину и подняла крышку. – Полюбуйтесь-ка, господин доктор!

В корзине аккуратной стопочкой была сложена разномастная одежда: дамское платье, мужской картуз, костюмная жилетка и что-то, что, видимо, являлось – доктор не был уверен – чулками…

– Если вы намеревались меня смутить, мэм, то…

– Ой, что ж это я! – всполошилась мадам Леру. – Вы же так ничего не увидите!

Она поспешно достала из глубины корзины весьма увесистый с виду сверток – судя по запаху, внутри была протухшая рыба, – развернула его и выжидающе улыбнулась.

– Что скажете, доктор?

Доктору Доу предстало нечто странное и с некоторой стороны даже тошнотворное. Перед ним лежало дохлое существо, и, признаться, ему никогда прежде не доводилось видеть ничего подобного. Худощавое тельце, хрупкие ручки и ножки, голова сидит на тонкой, с большой палец самого доктора, шее. При этом существо являлось обладателем длинного горбатого носа; в крупных, размером с пуговичный пенни, ноздрях виднелись застывшие желтые сопли. Глаза у существа были выпучены, зрачки уставились в одну точку.

Судя по запаху, это нечто было мертво уже больше двенадцати часов. Вывалившийся на тонкую впалую грудь раздувшийся черный язык намекал на то, что оно стало жертвой либо отравления, либо удушья.

– Что это такое, как думаете? – спросила мадам Леру. – Какая-то странная кошка?

– Но ведь у существа совсем нет шерсти, – заметил доктор Доу.

– Не знаю, какая-то больная кошка?.. Вот я и подумала, что вам, господин доктор, стоит на это взглянуть – вдруг оно заразное?

– Расскажите, при каких обстоятельствах вы его обнаружили?

Мадам Леру тут же погрустнела.

– Я нашла его утром. В таком вот неподобающем виде! Должно быть, эта кош… это, как вы выразились, существо забралось в дом через открытую форточку. А потом спрыгнуло вниз и разбило стоявшую на подоконнике милую куколку, которую я купила в подарок Эбби, дочери моей кузины.

Доктор отметил влипшие в кожу мертвого существа пылинки и крошечные осколки, которые при ближайшем рассмотрении оказались крашеным фарфором – части куклы, понял он.

– Я очень обеспокоена, господин доктор! – продолжала мадам Леру. – Сперва лысые кошки, потом эти… черви из… – Она испуганно прикрыла рот ладонью. – Вы и сами знаете откуда. Это вызывает тревогу! Простым добрым женщинам вроде меня в этом городе с каждым днем становится все страшнее жить… А кукла… прекрасная кукла, которую я купила у мистера Бо! Она была такой миленькой и совсем новой! И Эбби будет так горевать, когда я ей расскажу, какой красивой была эта фарфоровая малышка! Вы бы видели ее чудесные локоны, а что уж говорить о платьице или румяных щечках! Остались одни осколки…

Доктор Доу не слушал причитания женщины. Не отрывая взгляда от странного существа на столе, он взял тонкий шпатель для языка, при помощи которого осматривал гортани пациентов, и, аккуратно просунув его под губу крошечного мертвеца, приподнял черный язык, заглянул под него. Мадам Леру едва не стошнило.

– Мистер Бо, который продал вам куклу, – задумчиво проговорил доктор, – это старьевщик из Слякотного прохода?

– Он самый. Мистера Бо все знают.

– Откуда у него новая кукла?

Мадам Леру поджала губы – ей показалось, что доктор усомнился в ее словах.

– Я не понимаю…

Доктор Доу поднял голову и поглядел на нее так, словно впервые увидел, – странная находка заняла все его мысли.

– Простите, мэм, – сказал он. – Размышления вслух.

– Ничего-ничего, господин доктор, – махнула пухлой рукой мадам Леру. – Так как вы думаете, оно заразное?

– Боюсь, я смогу это определить лишь после вскрытия, мэм. Если хотите, можете поприсутствовать.

Встав из-за стола, доктор взял с хирургического столика на колесиках скальпель и выразительно поглядел на женщину. Та вздрогнула.

– Ой, что вы, что вы, господин доктор! Я не хочу вас… э-э-э… обременять.

Поспешно закрыв корзину, мадам Леру подхватила ее и двинулась к двери. Разговоры о вскрытии мгновенно придушили все ее романтические настроения.

– Я провожу вас, – сказал доктор.

– Вы ведь сообщите мне, если этот коротышка заразный?

– Конечно, мэм.

Доктор бросил еще один любопытный взгляд на мертвое существо и покинул кабинет следом за мадам Леру.

Джаспер Доу сидел у себя в комнате на кровати и читал свежий выпуск журнала «Роман-с-продолжением», главный герой которого, ловкий авантюрист, путешественник, археолог и пилот биплана мистер Суон, попал в очередную неприятность. В эти мгновения он как раз завис над пропастью, а его альпеншток, воткнутый в щель в отвесной скале, был единственным, что соединяло его с твердой поверхностью. Рука в кожаной перчатке начала соскальзывать с рукоятки альпенштока, и мистера Суона постигло запоздалое осознание: коварная мадам де Норре смазала ее маслом. При этом, даже вися над пропастью, он не мог не восхититься злокозненной изобретательностью и находчивостью этой прекрасной во всех смыслах женщины…

Рука мистера Суона сползала все ниже и ниже, до края рукоятки оставалось уже меньше дюйма, мышцы на руке мистера Суона напряглись, как корабельные канаты, пот стекал по его летным очкам. Известный путешественник уже почти сорвался…

Джаспер поднял голову и устремил взгляд в окно. Он часто так делал: прерывал чтение на самом пугающем моменте – давал герою небольшую передышку, а себе – возможность придумать, каким образом выкрутился бы он сам, попади он в подобные обстоятельства. Что ж, сейчас ему на ум приходил только гарпунный пистолет на поясе, но он помнил, что в прошлой главе коварная мадам де Норре перерезала заправленный в катушку пистолета трос. Джаспер попытался вспомнить, надел ли мистер Суон свой любимый кожаный рюкзак с парашютным куполом, который не раз его спасал.

«Нет, парашют остался в лагере. Это было в главе про золотого идола племени Чучи…»

Джаспер собрался с духом и вернулся к чтению.

«Рука мистера Суона уже почти-почти соскользнула…
Из крон растущих в некотором отдалении деревьев выпутался не предвещающий ничего хорошего порыв ветра. Он понесся к висящему на скале мистеру Суону, и в его вое нашему герою послышался злодейский смех мадам де Норре. Этот роковой ветер должен был оборвать очередное приключение и саму жизнь славного путешественника, но тут…»

– Джаспер! – раздалось вдруг из-за стены. – Джаспер! Зайди ко мне в кабинет!

Джаспер тяжко вздохнул и подумал: «А что будет, если я не отвечу? Может, дядюшка решит, что меня тут нет, что я куда-то исчез, и оставит меня в покое хотя бы до конца странички?»

Ответом на его мысли было очередное: «Джаспер!» – и мальчик понял, что никто его в покое оставлять не собирается.

Он нехотя отложил журнал, спрыгнул с кровати и потопал в кабинет дядюшки.

Дядюшка Натаниэль сидел за своим столом. Над его макушкой на длинных гнутых шеях сгрудилось несколько ламп. Они были похожи на любопытных зевак, заглядывающих ему через плечо.

Когда Джаспер вошел, дядюшка, не поднимая головы, сказал:

– Думаю, тебе будет любопытно на это взглянуть.

Мальчик приблизился и буквально застыл, уставившись на странное нечто на дядюшкином столе. Крошечное голенькое существо глядело прямо на него своим неживым взглядом, словно ожидая чего-то. Джаспер и думать забыл об оставленном в спальне журнале.

– Предвосхищая твое недоумение и последующие за ним очевидные вопросы, – начал дядюшка, – скажу, что это отнюдь не странная больная кошка и что это создание принесла сюда мадам Леру, которая живет возле канала. У тебя есть какие-нибудь предположения, что это?

– Я не знаю, – сконфуженно ответил мальчик. – Какой-то человечек?

Дядюшка едва не нарушил свою извечную маску холодной строгости непозволительной для себя улыбкой.

– Человечек? – Он поднял бровь. – Не слишком-то достойное настоящего исследователя определение. Человечек… кхм…

– А что же это тогда? – раздраженно спросил Джаспер. Он терпеть не мог, когда дядюшка принимался снисходительно занудничать, словно какой-то трехсотлетний профессор, – за доктором Доу водилась такая вредная, по мнению племянника, привычка.

– Ну конечно же, это гремлин, – сказал дядюшка. – Самый что ни на есть настоящий гремлин.

Племянник округлил глаза и, зажав пальцами нос, склонился над изрядно воняющим существом.

– Из тех, которые «Ты ведешь себя как непослушный гремлин»? – Джаспер припомнил одну из любимых фраз мамы – она говорила ему ее всякий раз, как он отказывался убирать в своей комнате.

– Полагаю, к послушанию или непослушанию гремлины не имеют никакого отношения, – продолжил занудничать дядюшка. – Думаю, так говорят потому, что это как-то связано с тем кавардаком, который оставляют после себя гремлины-вредители. Ну, или дети, разбрасывающие повсюду свои… эм-м… как это называется?

– Игрушки, – с утомленным вздохом подсказал Джаспер. В мире Натаниэля Френсиса Доу такого понятия, как игрушки, в принципе не существовало. Племянника частенько посещала мысль, что дядюшка и вовсе родился на свет уже взрослым, со строго поджатыми губами, в одном из своих кромешно-черных костюмов.

Джаспер проворчал:

– Я и так знаю, почему детей сравнивают с гремлинами. Просто не знал, что вот это, – он ткнул пальцем в маленького мертвеца, – гремлин. Ого, какие у него зубы! Такими, наверное, несложно грызть часы.

– Не только часы.

Прежде Джаспер гремлинов не видел. Слышал лишь, что они в изобилии водятся в окрестностях железных свалок и возле фабрик в Гари. Гремлины считаются настоящей напастью, ведь питаются они едва ли не всем, что под руку подвернется: обожают гвозди, канцелярские кнопки и шестеренки, пьют машинное масло и керосин, а закусывают мылом и парафином. В Старом центре есть даже специальная служба по отлову гремлинов, но где Старый центр, а где Тремпл-Толл! Если верить тому, что говорят, живут гремлины глубоко под землей, а когда все же выбираются из своих нор, то людям на глаза по очевидным причинам стараются не попадаться.

Признаться, представлял Джаспер этих вредительских коротышек по-другому: крошечное существо на столе, что бы ни говорил дядюшка, очень походило на человека, в то время как мальчик до сего момента полагал, будто гремлины выглядят как белки с железными зубами.

– Что ты будешь с ним делать? – спросил Джаспер и только сейчас заметил, что на руках у дядюшки его белые рабочие перчатки.

Доктор Доу закрепил над гремлином увеличительное стекло с выпуклой линзой.

– Я собираюсь установить причину смерти.

– Причину сме-е-ерти? – вдохновенно протянул Джаспер. – Так и знал, что здесь кроется какая-то тайна! Думаешь, его убили? И это как-то связано с коварными выходками злодеев, желающих остаться неизвестными?

Натаниэль Доу неодобрительно поглядел на племянника – тот с малых лет обладал тем, что доктор крайне не приветствовал: богатой фантазией и особой впечатлительностью.

– Вряд ли здесь кроется какая-то тайна, Джаспер, – сказал дядюшка. – Мадам Леру опасается, что гремлин умер от болезни, и желает удостовериться, что эта болезнь, если она имеет место, не заразна. Между тем нет никаких свидетельств того, что гремлинские болезни (о которых науке практически ничего не известно) передаются человеку. Впрочем, сам он теоретически мог умереть от какого-то недуга. Я собираюсь это выяснить. Выскажу предположение, что ты не откажешься мне ассистировать.

Джаспер бросил испытующий взгляд на маленького мертвеца: в этом существе ощущалось что-то таинственное, ведь не зря же оно оказалось на дядюшкином столе – в том смысле, что не каждый день сюда попадают гремлины. Джаспер ни за что бы себе не простил, если бы упустил возможность поучаствовать в разгадке тайны его загадочной смерти. Он не верил, что дело в простой скучной болезни. Это ведь не какая-то миссис Гринуэй с улицы Слив с ее странным кашлем или мистер Брюквинс из мясной лавки с чесоткой – это самый настоящий гремлин!

– Конечно, дядюшка, – сказал Джаспер, – я помогу тебе.

В предвкушении он выбрал из лежащей на столе стопки рабочих тетрадей доктора Доу «Дневник вскрытий», взял карандаш и приготовился записывать…

Вскрытие доктор Доу проводил по принципу самой обычной аутопсии: сперва разрезал грудную и брюшную полости, после чего принялся изымать из маленького мертвеца крошечные, будто бы игрушечные, внутренности. Каждый орган он тщательно осматривал, взвешивал на небольших весах, а Джаспер тем временем под монотонную дядюшкину диктовку заносил в тетрадь их подробное описание:

– Печень – пять дюймов в длину. Вес… две целых четыре десятых унции. Судя по надрезу, она совершенно здорова.

– Кажется, он не был завсегдатаем керосинного паба для гремлинов, – усмехнулся Джаспер.

– Ну, не будем делать поспешных выводов, – как всегда, не понял шутку дядюшка. – Сперва изучим содержимое его желудка. Но перед этим… что тут у нас? Сердце… Что ж, оно весьма похоже на человеческое, только меньше – два дюйма в длину. Сердце также выглядит здоровым. Вес… ноль целых восемь десятых унции…

И так далее и тому подобное… Под хлюпанье капающей ярко-алой крови гремлина доктор комментировал все, что находил, а Джаспер дотошно делал записи своим идеальным почерком в тетрадь и прерывался лишь на то, чтобы обновить карандашный грифель.

Ни вид крови, ни само вскрытие мальчика не пугали – он присутствовал на многих хирургических операциях, еще когда дядюшка служил заместителем главного хирурга в Больнице Странных Болезней (родители хотели, чтобы Джаспер стал доктором). Его больше огорчало то, что они с дядюшкой пока не нашли ничего действительно любопытного, непонятного или хотя бы неоднозначного.

На очереди был желудок мертвого гремлина, на который Джаспер возлагал особые надежды. Но и тут все обстояло предельно скучно. Доктор лишь отметил крайне плотные ткани, а еще желудочный сок, обладающий повышенной едкостью, – тот даже разъел перчатку, и Натаниэль Доу едва успел сорвать ее с руки…

Вскрытие было завершено примерно через час. Все изъятые органы переместились в баночки с притертыми крышками, а инструменты, как следует промытые и вычищенные, снова заняли свои места на столике.

Доктор Доу уселся в кресло и принялся наблюдать за тем, как Джаспер, закусив губу, сосредоточенно зашивает гремлина: племянник не мог поверить, что ему доверили такое важное и ответственное дело.

– Никакой патологии я не обнаружил, – сказал доктор Доу задумчиво. – Разумеется, я имею в виду патологию, присущую человеку, – кто знает, какие у гремлинов могут быть болезни.

– Тогда что же его убило, дядюшка? – спросил мальчик, делая очередной стежок. – Его же что-то убило, так?

– Пятна на коже, синюшность лица, цвет языка, цвет крови… Я придерживаюсь своего изначального вывода: это асфиксия.

Джаспер попытался вспомнить, что это значит. Вроде бы один из дядюшкиных коллег-докторов из больницы частенько ворчал, что галстук, который заставляет его носить супруга, вызывает у него эту асфиксию…

– Он задохнулся? – спросил мальчик.

Доктор Доу кивнул.

– Но я убежден в том, что асфиксия лишь следствие. Следствие отравления.

– Отравления?! У гремлина?! Но они ведь едят всякую гадость вроде гуталина, пьют чернила…

– Верно, но отравиться можно еще и ядом. Что-то он точно сожрал. – Доктор Доу кивнул на оцинкованный судок, полный битой фарфоровой крошки, извлеченной из желудка гремлина. – Я еще проведу дополнительные исследования для подтверждения, но, вероятно, фарфор был смазан гремлинской отравой. Судя по всему, наш пациент решил угоститься куклой, которую разбил, забравшись в дом мадам Леру.

– Вот и вся тайна, – грустно сказал Джаспер.

Он так надеялся, что смерть гремлина стала следствием каких-нибудь загадочных причин. Что его либо отравили заговорщики, либо заманила в свои сети и обвела вокруг пальца коварная незнакомка – и вот он лежит на столе, а убийца передал через него кому-то какое-то мрачное послание, и только они, Джаспер и его дядюшка Натаниэль, могут обнаружить и прочесть это послание… Но на деле все оказалось куда как более прозаично: гремлин-вредитель просто съел отраву и теперь лежал белый и холодный, а на его груди и животе багровел аккуратненько сшитый надрез в форме буквы Y.

Разочарование легко читалось на лице племянника, и доктор поспешил его утешить, но, как и всегда, сделал это в своей неловкой манере:

– Ну, Джаспер, не огорчайся, – с ноткой коронного высокомерия и целой симфонией обычного занудства сказал он. – Должен заметить, не каждый труп таит в себе загадку. Чаще всего люди умирают так же скучно, как и жили. Кругом обитают сотни бессмысленных существ, которые однажды так же бессмысленно поскользнутся, подавятся, задохнутся, утонут, разобьются, угорят от газа, попадут под колеса кеба, в конце концов.

– Да-да, – проворчал Джаспер. – Я понимаю. Но как было бы здорово, если бы этот гремлин оказался частью чего-то большего – какого-нибудь заговора в стиле Клуба заговорщиков мистера Блохха.

– Ну, полагаю, мистер Блохх не стал бы размениваться на такие мелочи, как убийство какого-то гремлина.

– Наверное, ты прав, дядюшка, – вынужденно признал Джаспер. – Что с ним будет дальше?

– Я еще не думал. Скорее всего, он отправится в мусорный мешок.

– Нет! – воскликнул мальчик. – Нужно его похоронить!

Реакция племянника удивила доктора.

– Это же просто гремлин, – сказал он.

– Как ты не понимаешь! У него же есть глаза… и нос, и все остальное. Он жил какую-то свою жизнь, может быть, его даже как-то звали – он не должен быть выброшен на свалку.

Доктор Доу поморщился. Его племянник обладал очень чувствительной, в чем-то даже ранимой натурой. И пусть Джасперу была присуща необычайно развитая для детей его возраста способность к логическому мышлению, порой он тем не менее действовал и мыслил как самый настоящий ребенок. Но сейчас Натаниэль Доу не мог не признать правоту племянника: гремлин все же не какая-то крыса, как утверждают рекламные объявления ядовитого раствора марки «Мот. Гремлинская смерть», – доктор убедился в этом лично, проведя вскрытие. Внутри тот имел идентичный человеку набор органов, расположенных в тех же местах, выполняющих ту же функцию. Спорить с тем, что существу на столе весьма подходило прозвище «человечек», было глупо.

Поймав себя на излишней сентиментальности, доктор Доу тут же спохватился, отбросил ее, словно фантик от конфеты, и строго поглядел на племянника.

– Джаспер, ты ведь помнишь, что мы говорили о смертельно больных и умирающих пациентах, когда ты приходил ко мне в больницу?

– Я помню, дядюшка, – угрюмо ответил племянник. – Мы не должны принимать все близко к сердцу.

– Верно. – Доктор Доу кивнул. – А что касается гремлина… Ладно, я пока положу его в холодильную камеру, а утром мы похороним его на заднем дворе.

Джаспер поглядел на дядюшку с благодарностью и, посмотрев на гремлина, с горечью подумал: «Эх, и никакой тайны… Вот ведь жалость…»

Что ж, мог ли он в тот момент знать, что тайна здесь все же скрывалась? Это была тайна, которая вскоре встряхнет, перебудоражит и перевернет кверху дном весь город. И они с дядюшкой уже встряли в нее.

Часы пробили девять вечера.

Доктор и его племянник сидели в гостиной, дядюшка пил свой любимый кофе с корицей, а Джаспер – сиреневый чай. Чай этот не отличался приятным вкусом, от него становился терпким язык, а во рту все пересыхало, но дядюшка настоятельно рекомендовал («Без возражений!») его пить. Тут Джаспер спорить не стал и пообещал себе ослушаться дядюшку в чем-нибудь другом как-нибудь потом, когда в этом будет особая нужда. К тому же любимое Джасперово печенье «Твитти» заметно компенсировало неказистость чая.

Джаспер уплетал уже… он сбился со счету, какое печенье, а дядюшка отдавал предпочтение чудесным коврижкам миссис Трикк. Экономка особо расстаралась: коврижки вышли пышными и как следует просахаренными – просто объедение.

За чаем обсуждали различные странные вещи вроде Черных Мотыльков, коварных интриганов (в том числе и таинственного мистера Блохха) и, разумеется, гремлинов в корзинах заплатниц.

Словно внося свою лепту в беседу, негромко жужжала любимица мальчика, пчела Клара. Размером с весьма упитанного котенка, эта мадам, медленно перебирая лапками и вальяжно шевеля усиками, бродила по столу между чашками и блюдами с десертом.

По мнению доктора Доу, Клара была слишком толстой – Джаспер и миссис Трикк ее постоянно подкармливали, – и все равно пчела то и дело бросала на него бесцеремонные взгляды, требуя коврижку: вот ведь наглая сладкоежка!

Натаниэль Доу заставил себя игнорировать полосатую попрошайку, но плохо воспитанная пчела принялась намеренно ступать по ложечкам, звеня ими и многозначительно привлекая внимание к своей персоне. Кажется, она решила вывести доктора из себя.

Джаспер с улыбкой наблюдал за происходящим и мысленно ставил на победу Клары в этом противостоянии. Все испортила миссис Трикк – появившись с очередным подносом, прежде чем вернуться на кухню, она забрала пчелу с собой.

Вечер должен был закончиться довольно обыденно – доктор уже планировал перебраться в кресло у камина, Джаспер собирался вновь погрузиться в свой «Роман-с-продолжением» и даже нашел в журнале место, на котором остановился, но тут…

Во входную дверь раздался стук.

– Кто бы это мог быть? – удивился мальчик, а доктор Доу лишь пожал плечами и пошел открывать, искренне надеясь, что это не пациент, – сейчас ему меньше всего хотелось избавлять кого-то от кома в горле, зуда в пятках или ножа в груди.

Поздний промозглый вечер принес с собой весьма неприятного джентльмена. Пальто с высоко поднятым воротником, черный костюм в тонкую белую полоску, монокль в глазу и пронзительный взгляд, выныривающий из глубокой тени от полей цилиндра, как из темноты закоулка.

– О, доктор Доу, – сказал гость вкрадчивым голосом. – Как я рад, что застал вас дома!

Натаниэль Доу едва сдержал себя, чтобы не поморщиться.

– Доктор Горрин, – холодно проговорил он. – Разумеется, я дома в этот час. А где мне еще быть?

– Ну, я не знаю. В последнее время у вас столько… – гость на мгновение замолчал и прищурился, – важных дел.

Доктор Горрин служил при Больнице Странных Болезней патологоанатомом, занимал должность полицейского коронера и отвечал за все, что было связано с официальным вскрытием человеческих тел в Тремпл-Толл. А еще он будто бы постоянно таскал за собой смерть и разложение. И временами действительно таскал: его не раз и не два просили удалиться из какого-нибудь кафе, когда он доставал из своего саквояжа банку с плавающим в ней органом, – доктор Горрин не понимал, отчего на него гневаются, ведь он просто хотел изучить «кое-что занятное» между утренним кофе и свежим номером «Сплетни».

Впрочем, доктора Горрина и без того все избегали, стараясь заводить с ним разговор лишь в случае крайней нужды. От него пахло формалином, и иногда он забывал мыть руки после очередного вскрытия. А вишенкой на торте была его скверная привычка «вскрывать собеседника». Временами, говоря с вами, он мог словно бы выключиться, уставившись на вашу грудь, и тогда вы чувствовали оцепенение и неловкость, а еще вам начинало казаться, будто чьи-то невидимые пальцы отворачивают вашу кожу в стороны, как уголки конверта.

Если же вы все-таки выстаивали перед всем вышесказанным, то вас настигал странный черный юмор главного аутопсиста Саквояжного района. Нечто вроде:

– Я, как крошечный, но упорный могильный червячок, все пытаюсь прорыть норку к вашему сердцу, доктор Доу, – с широкой улыбкой сказал доктор Горрин.

При этих словах Натаниэль Доу изобразил на лице глубочайшую досаду. Лично его в докторе Горрине сильнее всего раздражало то, что отчего-то этот человек считал, будто он, Натаниэль Френсис Доу, его близкий друг, притом что все знали: у доктора Доу нет друзей. Навязчивость доктора Горрина вызывала у доктора Доу ноющую боль в висках.

– Я боюсь, сейчас не лучшее время для визита, – сказал он.

– Вы говорите так в последнее время очень часто, доктор, – ответил гость. – А между тем нам нужно кое-что обсудить, и вы прекрасно знаете что. Вы ведь не прогоните вашего доброго друга? Может быть, предложите войти?

Доктор Доу не понимал особой расположенности доктора Горрина к своей персоне, ведь он никогда не давал ему поводов считать, что нуждается в собеседнике. Наоборот, он не раз отвергал притязания коронера – будто наглую собачонку, отгонял его как мог от своего с таким трудом выпестованного затворничества. Но доктор Горрин был явно не из тех, кто понимает намеки. Еще он был не из тех, кто умеет обижаться, а уж от таких людей отделаться наиболее сложно.

– О, какой дивный запах! – заметил доктор Горрин и втянул носом воздух. – Кажется, пахнет коврижками миссис Трикк! Какое чудесное совпадение, а я ведь еще не пил вечерний чай!

Доктор Горрин и прежде частенько напрашивался на чай и к отказам относился снисходительно: «Вы ведь не серьезно! В Тремпл-Толл все знают, что доктор Доу из переулка Трокар – сама душевность и гостеприимность!» Доктор Доу очень надеялся, что никто так не думает, потому что это было злостное вранье, не имеющее к реальному положению вещей никакого отношения.

Глядя, как навязчивый гость вытягивает шею и заглядывает ему через плечо, пытаясь увидеть, что же там еще такого на столе стоит, помимо коврижек, доктор Доу пришел в ужас. Только не это! Чай в компании доктора Горрина?! Что может быть утомительнее?

– К сожалению, мы сейчас очень заняты и… – начал было доктор Доу, но гость его перебил:

– Вы что, хотите от меня избавиться, как будто я пытаюсь всучить вам шестеренки, или спички, или… что там еще продают приставалы-торгаши, стучащие во все двери? Не выйдет!

Натаниэль Доу пристально поглядел на доктора Горрина.

– Что вы сказали? – спросил он.

– У меня действительно к вам очень важное дело, – твердо проговорил гость. – Вы получали мои письма?

– Нет, вы что-то сказали о торговце шестеренками…

Доктор Доу кое-что вспомнил и задумался, при этом топчущийся на пороге доктор Горрин для него будто растворился в темноте позднего вечера.

– Ну и что? При чем здесь вообще шестеренки? – проворчал гость, и Натаниэль Доу очнулся от раздумий:

– К сожалению, у нас совершенно нет времени, доктор Горрин! – решительно заявил он. – Как я и сказал, мы сейчас заняты очень срочным и важным делом. Вы буквально застали нас на пороге… – Доктор Доу повернулся в сторону гостиной. – Джаспер, ты уже готов?! Собирайся скорее, мы выезжаем! Поторопись: ты всегда так долго копаешься!

Изумленный Джаспер показался из гостиной с надкушенным печеньем в руке.

– Мы выезжаем?

Доктор Горрин улыбнулся еще шире и поприветствовал мальчика:

– Здравствуйте, мастер Джаспер.

– Добрый вечер, доктор Горрин.

Натаниэль Доу отметил странный блеск в глазах гостя, когда тот поглядел на его племянника, и он ему совсем не понравился.

– Давай поживее, Джаспер! – велел дядюшка. – Дело не ждет!

– Дело?

– Наш пациент наверху. – Доктор Доу наделил племянника таким выразительным взглядом, на какой только был способен.

– А! – Мальчик засунул печенье в рот целиком и принялся торопливо надевать башмаки.

Он догадался, что задумал дядюшка, хоть и не поддерживал его затею. Сбежать из дома, только бы не разговаривать с доктором Горрином? Джаспер считал, что это глупо и как-то уж чересчур по-детски. А еще он этого совершенно не понимал: лично ему доктор Горрин нравился – он был забавным и истории рассказывал чудны́е. Дядюшка был к нему несправедлив. Мальчик догадывался, что хмурый и пасмурный, как прогнозы Погодного ведомства, Натаниэль Доу просто боится, что кто-то сможет заглянуть под его раковину, боится хотя бы на мгновение почувствовать себя тем, кого он презирал сильнее всего, – человеческим существом.

Доктор Доу тем временем уже надел пальто, взял со столика в прихожей саквояж, без которого никогда не покидал дом, и потянулся за цилиндром.

– Как обычно, сбегаете, – прокомментировал доктор Горрин.

– Доктор Горрин, – проронил Натаниэль Доу, застегивая пальто. – Давайте вы мне обо всем напишете, мы встретимся и поговорим. Я только разберусь с этим делом…

– Да. Ваш пациент наверху, – сказал доктор Горрин со слегка подтаявшей улыбкой. – Что ж, мне снова ничего не остается, кроме как ждать нашей встречи. Было бы неплохо, если бы вы заглянули ко мне в морг. Конечно же, на своих двоих, – уточнил он в своей мрачной шутливой манере. – Как только у вас появится первая свободная минутка.

– Непременно, непременно.

– Дайте слово, что заглянете, – сказал доктор Горрин. – Я знаю, что вы не сможете его нарушить.

– Да-да, даю слово. Джаспер, ты готов?

Джаспер кивнул, и они вышли за порог. Натаниэль Доу запер дверь.

– Мы отправляемся, дохтор? – раздался хриплый голос.

Возле дома стоял черный фургон, на боку которого, словно на каком-нибудь омнибусе, значился маршрут: «Ваш дом – станция Морг». Чернильная крыша-гармошка фургона была сложена, а на передке сидел Броуди, служащий больницы.

– Вы что, прибыли сюда на мертвецком экипаже? – угрюмо спросил доктор Доу.

– Ну да, – как ни в чем не бывало ответил доктор Горрин. – Старушка с улицы Норринс… вроде бы падение с лестницы. Нас вызвали забрать тело. Это же тут, за углом, вот я и подумал заглянуть к вам по дороге – попить чаю, возможно.

Доктор Доу скрипнул зубами – Горрин был неисправим.

– Хорошего вечера, – сказал он и быстрым широким шагом направился туда, где переулок Трокар пересекала улица Фили, – в противоположную сторону от Норринс, чтобы доктору Горрину не пришла в голову идея предложить подвезти их с племянником. Джаспер попрощался с коронером и побежал следом.

Мальчик полагал, что они дойдут до угла, выждут, когда мертвецкий экипаж уедет, и вернутся, но дядюшка не собирался останавливаться.

– Куда мы идем? – спросил Джаспер.

– Я ведь сказал: у нас дело, – ответил доктор Доу. – Неужели ты подумал, что я шучу?

Джаспер покачал головой – его дядюшка никогда не шутил.

Глава 2. Странные Окна, или Кое-что о кошках

Квартал Странные Окна представлял собой беспорядочное скопление весьма неказистых домишек. Кто-то называл его и не кварталом вовсе, а огромным проходным двором – что ж, отчасти так оно и было. Странные Окна – это сущий лабиринт: узкие лестницы, тесные ходы и дощатые мостки.

Если вы не из местных, то заблудиться здесь даже днем ничего не стоит, а что уж говорить о темном времени суток, когда по всем Странным Окнам загораются рыжие огни. И вот вы бредете на один из них, как вдруг упираетесь в треснутое зеркало миссис Брэм, висящее на стене. Подходите к следующему – и натыкаетесь на старого полковника Сэдвиша, храпящего у закопченной керосиновой лампы на ржавой лестнице…

На номера домов здесь также можно не обращать внимания, поскольку они способны запутать лишь сильнее. Вот вы глядите на бронзовую табличку «№ 14», а рядом с ней, у соседнего водостока, пристроился «№ 4». И куда, спрашивается, подевались все номера между ними? Даже опытному сыщику пришлось бы сильно попотеть, чтобы разыскать пропавшие таблички: одна обнаружилась бы на вершине узенькой, поросшей плющом лесенки, другая – на двери чердака дома напротив, еще одна и вовсе притаилась бы у неприметной дверки мистера Хлюппина, которая ведет – куда бы вы думали? – вглубь гигантской, достигающей второго этажа кучи всевозможного хлама.

Мебельные кучи Странных Окон – отдельная прелесть… Огромные гардеробы без дверец, стулья без ножек, худые диваны с мятыми перинами и гнутыми пружинами. Это настолько рухлядь, что на нее не позарился бы даже слепой старьевщик.

Помимо прочего, отыскать дорогу в квартальчике мешают бельевые веревки, натянутые между домами и упомянутыми кучами хлама: на них всегда что-то сушится, включая клетчатые панталоны Мегги Уитни, которые непонятно каким чудом всякий раз там оказываются, учитывая, что Мегги умерла пять лет назад…

Вот и человек, как раз хлюпающий по грязи подошвами потертых остроносых туфель, по привычке подивился тайне навязчивых панталон, прежде чем нырнуть в самую глубь Странных Окон.

Ему не нужны были фонари, его не могли сбить с толку бельевые веревки и бронзовые таблички с номерами домов – он здесь жил, сколько себя помнил. Из открытых окон и дверей раздавались знакомые голоса, детский смех, плач, неумелая игра на расстроенном скриппенхарме, а миссис Боури, супруга кебмена, как всегда, кричала на своих неугомонных чад – было удивительно, что на эти крики еще не летит пожарный дирижабль.

Туда-сюда шныряли коты и дети, а трехногая псина Карл угрюмо выглядывала из своего домика под лестницей. Порой кто-то обращал внимание на человека, бредущего через Странные Окна, и здоровался с ним, он в ответ желал доброго вечера.

Из дверей кухни дома № 19 полз и клубился пар, пропахший крысиными бифштексами, желудевой настойкой и местным «деликатесом» – «Серым супом». На гвоздиках, вбитых прямо в оконную раму, вялились мыши и крысы на ниточках, и при этом ни один из здешних котов не смел протянуть к ним свою лапку – все они как огня боялись грозную мадам По и не хотели лишиться ужина.

Кухня мадам По была сердцем Странных Окон, а хозяйка – огромная, в пышных юбках и непомерной шали, с висящими на переднике ножами и поварешками – была их душой.

Мадам По являлась очень страстной натурой – или, вернее, натурой, страстно переживающей все и вся. Ее могли глубоко задеть и вывести из себя даже скучные рутинные новости вроде сообщения о подорожании воздушных шариков, а уж если случалось что-то действительно тревожное, она была способна перебаламутить весь квартал. И это притом что мадам зачастую обсуждала упомянутые новости лишь со своим племянником Джорджем – просто выходило это крайне громко и исключительно чувственно. Джордж хоть и не жил в Странных Окнах, но считался здесь своим: он каждый день навещал тетушку и читал ей свежий номер «Сплетни», пока та готовила бесконечные супы, каши и рагу.

Новость, которую они обсуждали сейчас, уже пару дней не сходила с передовиц газет. Кто-то даже называл ее новостью века, несмотря на то что прошло всего ничего.

Разумеется, дело было в ограблении «Ригсберг-банка». Грабителей пока так и не поймали, с каждым днем сумма похищенного росла и этим утром уже превратилась (на страницах газет) в целый миллион фунтов. Если бы печатные заголовки могли кричать, то многие в Саквояжне непременно оглохли бы от того количества восклицательных знаков, которыми их снабжали щедрые на экспрессию репортеры «Сплетни» во главе с ушлым пройдохой Бенни Трилби.

«Кто это сделал?!!!!»

«Сколько на самом деле украдено?!!!!»

«Как ответят Ригсберги?!!!!»

«Куда исчезла дверь банковского хранилища?!!!!»

«Почему полиция молчит?!!!!»

«“Ригсберг-банк” стал всего лишь еще одним банком в череде ограблений банков в Льотомне!!!! Так ли это?!!!»

«На что бы вы потратили миллион?!!!! (мечтательные размышления)»

«Приживутся ли новые “Прыгающие туфли Карро”? Или это очередной пшик?!!!!»

Последнее к ограблению банка не имело никакого отношения, просто вопрос прыгающих туфель, которые поступили в продажу в некоторых обувных лавках, интересовал многих не меньше дерзкого преступления. Но приземленную (во всех смыслах – зачем ей эти туфли?) кухарку не волновали прыжки по городу в новомодной обуви. Ее волновала главная новость.

– Как славно, что у кого-то хватило смелости показать этим Ригсбергам! – пыхтела у своих казанков мадам По.

– Тише, тетушка, ты что? – испуганно одернул ее Джордж: с этими банкирами не стоило связываться, да и вообще лишний раз произносить вслух их фамилию было рискованно.

– А что такое?! – воскликнула бесстрашная тетушка. – Что хочу, то и говорю! Это мой дом и мой квартал!

– Ну хотя бы не так громко…

– Я их не боюсь!

– А стоило бы!

– Эти банковские мне ничего не сделают, Джордж! – упрямо заявила мадам По. – Я тебе еще раз говорю: я их не боюсь! И милые ребята, укравшие у них миллион и прихватившие стальную дверь от хранилища, судя по всему, тоже! Они доказали, что Ригсберги не такие всесильные, как многие думают! Лично я каждого из этих грабителей угостила бы тарелкой своего коронного супа!

– Тетушка! – возмутился Джордж. – О чем ты говоришь? Они же злодеи!

– Те, в банке, настоящие злодеи! Или кто-то в Саквояжне с этим поспорит?

– Тетушка!

– Не смотри так на меня, Джордж! Уж не думаешь же ты, что они явятся за какой-то Элинор По в какие-то Странные Окна? Они опасны только для тех, кто заходит в их банк и берет у них ссуду!

Племянник лишь покачал головой. Он знал, что это не так…

Человек в остроносых туфлях, шедший через Странные Окна, услышал их спор еще издалека. У него не было времени читать газеты, но, разумеется, он не мог не знать, о чем именно говорят мадам По и Джордж. Его приятель, воришка-неудачник Бикни, ему уже все уши прожужжал об этом ограблении: последние дни тот ходил слегка пришибленный, а утром так и вовсе принялся мечтательно рассуждать, на что бы он потратил миллион. При этом Бикни совершенно не представлял, сколько же это именно. Мало кто представлял…

– А ты, Артур, – спрашивал приятель, – на что бы ты его потратил?

На это человек в остроносых туфлях неизменно пожимал плечами и отвечал:

– Нет времени мечтать, Бикни. – Или: – Кто будет продавать шестеренки, если я буду думать о несбыточном? У деловых людей, знаешь ли, совсем нет времени на грезы.

У Артура Клокворка и правда не было ни минутки свободной помечтать – все его время отнимало дело, которое называлось «Клокворк и К°».

Компания мистера Клокворка пока что была очень маленькой конторой, и сам он в ней являлся одновременно и управляющим, и простым клерком. По сути, он продавал вразнос шестеренки, которые добывал на механических свалках или на задворках мастерских, бродил со своим крошечным чемоданчиком по Тремпл-Толл, мерз и стаптывал туфли, терпел оскорбления и подчас спасался бегством, но неизменно подходил к делу с широким полумесяцем улыбки и оптимизмом.

Улыбка и оптимизм действовали не всегда – почтенные горожане шарахались от долговязого и худого, как жердь, скалящегося типа, тычущего им под нос нутро своего слегка тронутого плесенью чемоданчика. Ношеный кривобокий цилиндр, узкое коричневое пальтишко и клетчатые штаны, которые доходили Артуру Клокворку лишь до щиколоток, также не играли в его пользу – беда в том, что у него не было другого костюма.

И все же многие в Тремпл-Толл относились к мистеру Клокворку если не с уважением, то со снисхождением так точно. В родном квартале его любили за доброту и милую наивность. Он не побирался, не крал, а честно работал: просыпался затемно, собирался и выходил из дома, а возвращался в Странные Окна лишь поздним вечером – и так каждый день, без выходных и праздников. И хоть мистер Клокворк зарабатывал сущие гроши, он искренне верил в то, что однажды шестереночное дело приведет его к лучшей жизни.

– Добрый вечер, мадам По. – Артур Клокворк приподнял цилиндр. – Как ваши дела? Добрый вечер, Джордж.

– О, Артур! – приветливо улыбнулась кухарка, вынырнув из тучи пара, что толчками извергался из ее старенького громыхающего варителя.

– Как успехи, Артур? – спросил Джордж, пытаясь отвлечь тетушку от опасной банковской темы. – Удачный день? Сколько продали шестеренок?

– Довольно удачный, благодарю, – кивнул мистер Клокворк. – Продал дюжину, выручил целых полтора фунта!

Джордж обменялся с тетушкой преисполненным жалости к продавцу шестеренок взглядом, но тем не менее похвалил:

– Неплохо-неплохо. Главное, чтобы не заявился Бикни с очередной жалобной историей и маячащими за его спиной громилами, которым он задолжал.

Это была правда: мистеру Клокворку частенько приходилось решать затруднения своего закадычного друга, в которые тот раз за разом попадал. Порой бедный продавец шестеренок был вынужден отдавать все, что он заработал за неделю, только чтобы воришку-неудачника не избили до полусмерти. Он никак не мог накопить себе даже на новые штаны.

– Джордж! – укоризненно воскликнула мадам По, посчитавшая, что слова племянника могли оскорбить мистера Клокворка.

– Но ведь это правда! – возмутился Джордж. – Из-за Бикни Артур так никогда и не осуществит свою мечту: «Клокворк и К°. Почтовая рассылка шестеренок»!

Как бы ни хотелось с этим спорить, Джордж и тут был прав. Всякий раз, как Артур только-только начинал копить на новенькую пневмопочтовую капсулу, которая требовалась ему, чтобы организовать рассылку, являлся Бикни и опустошал его карманы. А ведь в какой-то момент ему почти даже удалось накопить нужную сумму. Однажды Бикни, убегая по крышам от разгневанных хозяев того, что он там пытался безуспешно украсть, провалился на какой-то чердак и сломал себе обе ноги. Целых два месяца к мистеру Клокворку не являлись никакие злобные здоровяки, держащие за шкирку болтающегося, как мешок с тряпьем, Бикни. Что ж, кости имеют свойство срастаться, а за Бикни водится привычка танцевать степ на граблях.

– Уверен, все скоро наладится! – невозмутимо улыбнулся Артур Клокворк. – Кажется, я понял, что мне делать…

– И что же?

– Мне нужно где-то раздобыть денег на капсулу, так? – спросил продавец шестеренок. Кухарка и ее племянник кивнули. – И идея с почтовой рассылкой шестеренок хорошая, верно? – Мадам По с Джорджем и сейчас ответили утвердительно. – А учитывая, что дело, скорее всего, выгорит, то и риск минимален! Я просто пойду в «Ригсберг-банк» и возьму у них ссуду!

– Нет! – в одних голос воскликнули мадам По и Джордж.

– Почему? – удивленно спросил мистер Клокворк.

– Банк Ригсбергов – это дурное место, – хмуро сказала кухарка.

– Да, мышеловка, – подтвердил Джордж.

– Они отлавливают отчаявшихся и обвивают их своими щупальцами, – продолжила мадам По. – Ходят слухи, что у всех служащих черного здания на площади Неми-Дре вырезали сердца. Полковник Сэдвиш рассказывал, что там в подвалах стоят жуткие машины, на которых к каждому, кто берет ссуду, пришивают чернильную банковскую тень – и она всегда сопровождает этих горемычных. А еще поговаривают, что «Ригсберг-банк» связан с… – Она понизила голос до шепота: – Ворбургом.

– Ну, это просто страшилки, – покачал головой Джордж. – Швейных машин с тенями бояться не стоит. Стоит бояться угодить в трясину бюрократии и паутину займов. У них там все продумано – отделаться от Ригсбергов невозможно.

– Но я ведь открою свое дело… – огорченно проговорил мистер Клокворк. – Оно станет успешным, и я все возмещу! Что может пойти не так?

– С этого вопроса все беды обычно и начинаются, Артур, – авторитетно заявила кухарка. – Ты разве забыл, что произошло с семьей Беррике?

Мистер Клокворк поджал губы – он не забыл. Семейство Беррике, которое жило в доме № 11, однажды связалось с банком, и в итоге их квартиру конфисковали, а сами они переселились в долговую тюрьму Браммл – туда забрали даже их песика Быдля. Из всех Беррике в Странных Окнах осталась лишь маленькая Тилли, которая была вынуждена жить при башмачной мастерской мистера Тумнуса.

Мадам По вздохнула.

– Бедные-бедные Беррике. Но говорят, что далеко не все должники банка отсиживаются в Браммл – я слышала, их судьба куда менее… приятна.

– И какая же у них судьба?

– Этого никто не знает, – зловещим шепотом проговорила мадам По и, спохватившись, вернулась к своим казанкам – она и не заметила, как заболталась, и суп вовсю выкипал.

– Никогда и ни за что не берите в этом банке ссуду, Артур, – заключил Джордж.

– Ладно-ладно, не буду я брать никакую ссуду, – печально сказал мистер Клокворк и, почувствовав, что его начинает поглощать опасная тоска, попытался сменить тему: – А какие новости в Окнах? Что здесь было сегодня?

Мадам По пропыхтела из облака пара:

– Ой, да много чего! Миссис Торн вернула миссис Гейл клок ее волос, вырванный в памятной драке, и они помирились. Приходил дворник мистер Тоббс. Он сказал, что ему удалось увидеть краешком глаза внука, пока его дочь Мэри не задернула занавески. Что еще было? Ах да, Рыжий нашелся! Представляешь, Артур?!

– И где он был? – поразился продавец шестеренок. Любимый кот мадам По потерялся три дня назад, из-за чего она сильно горевала, опасаясь, что кто-то (вероятно, мистер Криперт: уже были подобные случаи) его изловил и съел.

– Он был здесь! Все это время! Негодник извозился в угольном сарае и ходил сплошь черный – ничего удивительного, что я его не узнала. Что еще было? Ну конечно! Малышка Молли подняла целую бурю слез и топанья ножками. Кто-то разбил ее новую фарфоровую куклу – залез к ним, швырнул куклу об пол и скрылся. Малышке никто не поверил, потому что дверь была заперта, а окна у них заколочены. Ее мама считает, что она сама разбила куклу и боится признаться. И в самом деле: ведь не через кошачью же дверку кто-то к ним проник. Но Молли твердит, что она не разбивала куклу и еще – что слышала чей-то злобный смех. Бедняжка так разнервничалась, что господину доктору пришлось дать ей успокоительные капли и… Ой! – Мадам По вдруг встрепенулась и поглядела на племянника.

– Да-да. – Джордж кивнул. – Из-за всех этих разговоров о банке мы совсем забыли! Артур, доктор Доу из переулка Трокар приходил именно к вам. Он сказал, что подождет вас возле вашего дома. Наверное, он и до сих пор там. А ведь уже прошел целый час!

Мистер Клокворк перепугался не на шутку.

– Доктор Доу?! – воскликнул он. – Именно ко мне?! Только не это! Что-то стряслось! Стряслось с Бикни!

И он ринулся в сторону дома. Джордж воскликнул ему вслед:

– Сообщите нам все, как узнаете! Непременно сообщите!

Но мистер Клокворк не слышал – он несся по лужам, ловко проскальзывая между висящими на веревках полосатыми простынями и перепрыгивая через гнилые дощатые крышки люков канализационных колодцев.

Вскоре мистер Клокворк уже был у своего дома – небольшого горбатого строения, прислонившегося к двухэтажному сараю-птичнику. В темноте у дверей он различил две фигуры: высокую неподвижную и низкую непоседливую. От одного взгляда на них сердце продавца шестеренок дрогнуло…

Доктор Доу. Таинственный и мрачный джентльмен, о котором мало что на самом деле известно. Его приход предвосхищают слухи и сплетни шепотом, он никогда не улыбается, мысли выражает лаконично, словно заведенный автоматон, всегда появляется в угольно-черном костюме и с черным саквояжем. Говорят, доктор Доу из переулка Трокар способен излечить все что угодно – никто, по крайней мере, не жаловался. И то верно: жертвы неудачных операций, должно быть, и двух слов связать не могут – по причине окоченения языка в ротовой полости.

На деле Натаниэль Френсис Доу действительно был способен излечить многое, но только не больную фантазию жителей Саквояжного района. Слухи о нем ходили один чуднее другого: «И как это он так быстро добирается к пациентам? Как будто у него есть секретная, специально предназначенная для переправки людей труба пневмопочты!», «Почему он живет в Тремпл-Толл, ведь всем очевидно, что это отвратное место ему подходит так же, как железная стружка в качестве приправы к супу! Как будто он здесь скрывается от кого-то!», «Правда ли то, что доктор частенько пользует различных жутких и зловещих личностей вроде Бэккера Души-душителя Брина или шута Талли Брекенбока?», «Что именно находится в его саквояже? Уж не живые ли щупальца из Ворбурга? Ведь как иначе объяснить то, что доктор Доу словно бы оплел весь восток Саквояжного района, появляясь тут и там и предоставляя всем свои медицинские услуги?!»

Большинство сплетен не имели под собой никакого основания и произрастали исключительно из невежества местных жителей, с детства боящихся докторов, ведь доктора, мало того что носили с собой множество жутких острых штуковин и кошмарных ядов, еще и приносили сугубо плохие вести. Ни один доктор не заявится к вам и не постучит в дверь, чтобы сообщить с улыбкой: «Вы совершенно здоровы! Поздравляю вас!»

Доктор Доу к слухам о своей персоне относился с легким раздражением, что выражалось в его поджатых губах и утомленности во взгляде. Он искренне не понимал, чем заслужил подобное внимание, – и это неудивительно, ведь он не видел себя со стороны – блуждающую по Тремпл-Толл черную тень с бледным лицом, которая прописывает людям горечь, шипение, жжение, резню и, разумеется, постельный режим.

Артур Клокворк, хоть и знал о печальной славе доктора Доу, все же был одним из тех немногих, кто не считал его каким-то маньяком с потаенным и неукротимым желанием вскрывать людей, как консервные банки. Да если бы не доктор, Бикни уже несколько раз отправился бы на тот свет. Но, несмотря на это, во время нечастых встреч продавец шестеренок, как и все, ощущал скальпельную холодность докторского взгляда и очень боялся услышать совет избегать соленых сладостей, нервного отдыха, честных полицейских, безутешного веселья и прочих пугающе-абсурдных вещей…

И вот сейчас, подбежав к своей двери, он уже намеревался засыпать доктора и мальчика, стоявшего рядом с ним, целым ворохом вопросов, но так запыхался, что выдавил лишь:

– До-о-октор?

– Отдышитесь, мистер Клокворк, – сказал Натаниэль Доу. – И я бы советовал вам не бегать в потемках – здесь, как вам, должно быть, известно, множество старых люков с трухлявыми крышками. Вы знакомы с моим племянником?

– Добрый вечер, мистер Клокворк, – сказал мальчик. – Меня зовут Джаспер.

На вид Джасперу было около двенадцати лет, и он обладал настолько миловидными чертами лица, что его можно было принять за девчонку, зачем-то вырядившуюся в мальчишеский костюм. Подслушай сейчас докторский племянник мысли продавца шестеренок, он бы пришел в неописуемый ужас.

Но читать мысли парнишка не умел и поэтому доброжелательно улыбался, что сильно контрастировало с эмоционально никаким выражением лица его дядюшки.

– Да-да, добрый вечер, – наконец выдавил мистер Клокворк и с тревогой поглядел на доктора. – Что с ним? Что с Бикни, доктор?

– Прошу прощения, но при чем здесь Бикни? – удивился Натаниэль Доу.

– Вы ведь пришли ко мне, чтобы сообщить… – испуганно начал мистер Клокворк, но доктор его прервал:

– О нет! Что вы! Мы пришли вовсе не из-за Бикни – нас привело к вам дело, мистер Клокворк. Мы с племянником надеялись получить у вас кое-какие сведения.

У Артура слегка отлегло от сердца, но он тут же нахмурился: что еще за сведения он может предоставить доктору Доу, который явился в такое время, да еще и в Странные Окна?

Отметив недоумение продавца шестеренок, Натаниэль Доу спросил:

– Вы помните день туманного шквала? Мы с вами виделись незадолго перед его началом. Паб «В чемодане». Вы пришли туда вместе с Бикни…

– Если он что-то украл у вас…

– Нет-нет. Меня интересует то, о чем вы с ним говорили, когда зашли в паб. Я понимаю, что прошло довольно много времени, поэтому напомню вам. Вы убеждали Бикни, что видели в Тремпл-Толл гремлина. Говорящего.

Мистер Клокворк решил было, что его разыгрывают, и усмехнулся, но под пристальным, немигающим взглядом доктора продавцу шестеренок стало не по себе. Натаниэль Френсис Доу превратился в одно сплошное ожидание, Джаспер даже затаил дыхание.

– Вас и правда это интересует? – растерянно проговорил Артур. – На самом деле я прекрасно все помню. И разговор – Бикни мне так, к слову, и не поверил, – и того гремлина.

– Значит, мы пришли сюда не напрасно, – подытожил доктор Доу. – Прошу вас, мистер Клокворк, расскажите нам все о том гремлине – это очень важно.

Артур на мгновение задумался, собираясь с мыслями.

– Да, гремлин… что ж… Я видел его в тот же день, когда мы с вами встретились в пабе, – накануне туманного шквала. Часы только что отзвонили полдень. Я хорошо помню, потому что именно в это время обычно и собираю свои шестеренки. Туман уже сгустился, и вообще было довольно промозгло, но я все равно решил прошвырнуться по Шестереночной балке. Там, среди лома, можно отыскать что угодно. Однажды, к слову, я нашел в одной из куч восьмизубое колесико Богвина, а мой знакомый паромеханик, мистер Мунк, откопал там одну из самых первых моделей часового шумописца, и внутри оказалась… нипочем не отгадаете!.. двухголовая зубчатка Гирра! Редкость редкостная. В общем, я не упускаю ни одного случая порыться на железных свалках – есть у меня мечта как-нибудь отыскать легендарную шестеренку «Звезда Ззанрад», о которой грезят все неравнодушные к зубчатым колесам. Кто знает, может, она тоже там лежит, погребенная, в одной из куч…

– Гремлин, мистер Клокворк, – напомнил доктор Доу отклонившемуся от темы продавцу шестеренок.

– Да-да. В общем, я отправился в балку и только-только взобрался на кучу ржавого лома, углядев почти нетронутый корпус весьма многообещающего автоматона, когда мои планы были жестоко нарушены. Кое-кто бросил в меня латунной дредноутовой заклепкой, а вы знаете, доктор, какие они тяжеленные. Увернулся от заклепки я лишь чудом, но от оскорблений и незаслуженных насмешек увернуться уже не смог. У кучи стояли сыновья господина Когвилла, лавочника с Железного рынка и, так сказать, главного конкурента конторы «Клокворк и К°». Эти нисколько не уважаемые личности, видите ли, считают, что шестереночное дело в Саквояжне позволено вести только господину Когвиллу в его лавке «Когвилл и сыновья»! Господин Когвилл заявляет, что я краду у него покупателей. А я просто честно продаю шестеренки, никого я не краду, понимаете?!

– Да, это крайне возмутительно, мистер Клокворк, – безэмоционально сказал доктор. – Что было после того, как эти невоспитанные господа швырнули в вас дредноутовой заклепкой?

– Не прекращая осыпать меня унизительными фразочками, они полезли на кучу, собираясь как следует проучить «оборванца Клокворка», – продолжил продавец шестеренок. – Но я же не дурак, чтобы стоять и ждать их, – столкнул им навстречу экипажное колесо, сбежал с противоположной стороны кучи и бросился прочь, а потом спрятался в трубных рядах. Притаился. Братья Когвиллы, не заметив меня, пробежали мимо. Немного выждав, я уже хотел было выбраться, когда неожиданно услышал рядом голоса. Те, кому они принадлежали, стояли за рядом печных труб, спорили. Один – носатый джентльмен в цилиндре и полосатом черно-сером пальто, его звали… м-м-м… – Мистер Клокворк сморщил лоб, припоминая. – Фиш, кажется… Да! Точно Фиш! Ну а второй… совсем крошечный, чуть выше колена самого Фиша. Я понял, кто это такой, сразу же, как его увидел. Это был гремлин.

– Как вы поняли, что это именно гремлин? Вы их видели прежде?

– Я видел их на картинках в старом справочнике «Вредители шестереночного дела».

– А у вас еще есть этот справочник? – спросил Джаспер.

– К сожалению, нет, – потупился мистер Клокворк, – было очень голодное время, никто не покупал шестеренки, и я обменял его на пару луковиц у мистера Бо, старьевщика с канала. Но я долго разглядывал иллюстрации и приложенные фотографии в этом справочнике – коротышка, вне всяких сомнений, был гремлином. И он совершенно не показался мне каким-то неразумным, грызущим все подряд существом! Говорил гремлин превосходно, лишь немного картавил. Его голос чем-то напоминал птичье карканье, и имя у него было подходящее – то ли Каркин, то ли Кларкин… точно не помню. Но это и не важно! У гремлина было имя! Имя, представляете?! Я еще тогда подумал: «Есть имя – значит, разумное существо».

Доктор Доу с этим бы поспорил: он знал многих обладателей имен и даже фамилий, которые не заслуживали права считаться разумными существами.

– А еще он был одет в костюм, словно какой-то маленький джентльмен, – добавил Артур. – Брючки, сюртук, туфельки и небольшой сигарный цилиндр, не хватало только перчаток.

– Занимательно, – сказал доктор Доу. – О чем же говорил наш картавый друг?

– Он злился. Говорил Фишу, что тот сглупил. Я так и не понял, о чем он толкует. Гремлин утверждал, что все пошло не по плану с самого начала, что все дело под угрозой. Фиш с этим соглашался и как мог пытался успокоить маленького собеседника – говорил, что «когда все идет не по плану – это всего лишь издержки их профессии». На что маленький джентльмен сначала разозлился, но почти сразу взял себя в руки и нехотя признал, что Фиш прав. В итоге они сошлись на том, что нельзя бросать дело на полпути, ведь не зря же они сюда приехали. Гремлин сказал, что он сам позаботится о том, чтобы по следу, который оставил Фиш, на них не вышли, и потребовал какой-то адрес. Фиш пообещал ему, что все выяснит.

Джаспер даже сжал в карманах кулаки от волнения. Племянник доктора Доу не верил своим ушам – неужели он был прав с самого начала? Неужели их мертвый гремлин как-то связан с этим гремлином-джентльменом и человеком по имени Фиш, которые задумали какое-то таинственное и рискованное дело?!

– Что было дальше? – спросил тем временем более хладнокровный доктор. – Еще что-то они обсуждали?

Мистер Клокворк задумался.

– Кажется, нет… Ах да! – он вспомнил. – Они собирались идти в лавку «Жидкие металлы Фердинга», она тоже находится на Железном рынке. Фиш еще предупредил гремлина, чтобы тот держал себя в руках, когда они там окажутся. Больше я ничего не слышал. Они ушли, а я выбрался из своего укрытия. Вот, собственно, и все. То же самое я рассказал и Бикни, но он мне не поверил! Какой мне смысл такое выдумывать? Обидно, что он не верит.

– Зато мы вам верим, – сказал доктор. – Ваши сведения оказались весьма полезными. Благодарю, мистер Клокворк. – Он достал из кармана два фунта и протянул их продавцу шестеренок.

Тот отстранился так резко, словно ему предъявили оплаченную квитанцию на бесплатный плевок в него: Артур Клокворк никогда не брал денег, которых не заработал.

Доктор вздохнул и сказал:

– Мы хотели бы купить у вас несколько шестеренок.

Лицо мистера Клокворка озарилось. Он выхватил из подмышки свой чемоданчик и с широкой улыбкой распахнул его.

Доктор кивнул Джасперу, и мальчик принялся с интересом выбирать шестеренки по принципу красивеньких и блестящих. Натаниэль Доу погрузился в свои мысли.

Карандашик, поскрипывая, полз по желтоватой страничке блокнота. Над блокнотом раздавалось хмурое, недовольное сопение.

Констебль Бэнкс записывал какие-то совершеннейшие глупости. Он тратил время зря, и оттого его настроение было отвратительнее некуда.

– Их у меня было ровно тридцать пять! – сообщили ему. – А теперь только тридцать четыре! Тридцать четыре, вы представляете?!

Констебль записал в блокнот: «34 (было 35)».

В какой-то момент он словно выключился и, уставившись на страничку блокнота, ушел в глубокие раздумья.

Последние дни выдались крайне гадостными, даже в сравнении с обычной, не сильно-то веселой, рутиной. И хуже всего было то, что он должен был обращаться с этой несносной старушонкой почтительно и вежливо, иначе она, чего доброго, пожалуется господину сержанту, и тот накажет бедного Бэнкса еще сильнее. Хотя, казалось бы, куда уж сильнее?

Прошлое дело для них с напарником закончилось катастрофой. Нет, убийцу и заговорщика они привели в Дом-с-синей-крышей в кандалах, имелись в наличии даже доказательства его вины, включая чистосердечное признание, но все обернулось весьма непредсказуемым образом. Наивные констебли уже даже отметили в пабе свое долгожданное повышение и новехонькие самокаты на паровом ходу, вот только они не учли злокозненности старшего сержанта Гоббина.

Прямому начальнику Бэнкса и Хоппера, господину крайне неприятному и отталкивающему, не понравились как само завершение дела, так и работа его подчиненных, ведь это не они вычислили преступника, а постороннее гражданское лицо, возомнившее себя вправе совать нос в дела полиции. И когда Бэнкс с Хоппером заикнулись было о справедливом вознаграждении и поощрении от начальства за раскрытие сложного дела, сержант так побагровел, что Бэнкс даже испугался, как бы он не лопнул от ярости.

Гоббин так на них орал, что все служащие Дома-с-синей-крышей, включая механического констебля Шарки, предпочли благоразумно забиться по углам. Какими только обидными словами не называл он Бэнкса и Хоппера – казалось, в тот момент старший сержант даже изобрел парочку новых ругательств. Закончилось все угрозами: Гоббин обещал, что Бэнкс и Хоппер никогда не получат повышения до старших констеблей и что не видать им паровых самокатов как своих коленок (он этим намекал, что они с Хоппером якобы толстые, но это было совсем уж несправедливо: Хоппер не был толстым, а Бэнкса колени совершенно не интересовали). Сержант кричал, что они до скончания века будут торчать у своей тумбы на вокзале, отлавливая станционных воришек и гоняясь за крысами в зале ожидания. Мол, отныне их ждут задания лишь плохие и унизительные.

И вот он воплотил свою последнюю угрозу в жизнь. Прошлым вечером сержант Гоббин велел констеблю Бэнксу с утра пораньше явиться на улицу Слепых Сирот и выслушать жалобу, поступившую от живущей там старухи. Она была какой-то подругой дальней родственницы сержанта, но констебль склонялся к мысли, что Гоббин нарочно все это выдумал, чтобы ухудшить бедному Бэнксу жизнь еще больше. В любом случае ради старухиной жалобы ему пришлось вставать ни свет ни заря, взбираться на свой скрипучий старенький самокат на ножном ходу и волочиться по указанному адресу.

Его напарник Хоппер между тем легко отделался: он получил пулю в ногу несколько дней назад, и пусть благодаря новым лекарствам нога почти зажила, у него имелось прекрасное оправдание, чтобы никуда не ходить и практически ничего не делать. За это Бэнкс был на Хоппера невероятно зол и пообещал себе как-нибудь отомстить этому лентяю.

Старуха с улицы Слепых Сирот оказалась не только не вымышленной, но и полоумной кошатницей к тому же. В ее крошечной квартирке на третьем этаже (пришлось подниматься пешком, а Бэнкс просто ненавидел ступени) жило около двух дюжин кошек. Кошек, к слову, Бэнкс тоже ненавидел: они линяли, путались под ногами, коварно зыркали, это еще если забыть о куче всяких примет, с ними связанных. В обычное время наглого кота можно было пнуть башмаком или схватить за хвост, как следует раскрутить и швырнуть подальше, через заборы, но сейчас констебль был вынужден терпеть их навязчивое присутствие.

Старухины питомцы явно испытывали к Бэнксу схожие чувства: рассредоточившись по креслам, диванчикам, оккупировав даже журнальный столик, подоконник и кресло-качалку у окна, они глядели на него исподлобья, шипели, рассерженно дергали хвостами.

– Часы только-только отбили пять вечера, и я собиралась пить чай, – сообщила старуха.

Констебль Бэнкс машинально записал в блокнот: «5 вечера, чай».

Морщась от стоявшей в квартирке вони кошачьей мочи, он мыслями был далеко-далеко отсюда, сидел за стойкой паба «Колокол и Шар» и попивал свой любимый синий эль. Старуху он практически не слушал. Ее беды казались ему неинтересными и надуманными. Бэнкс всегда с предубеждением относился к сумасшедшим старухам, склонным впадать в детство, ведь как иначе назвать женщину, которой лет под пятьсот, но при этом она до сих пор играет в куклы. Как будто одних котов ей мало.

К слову, это и стало причиной того, почему констебль сейчас здесь находился. Старуха утверждала, будто одну из ее кукол похитили и что это жуткое злодеяние (или смехотворную бессмысленность, по мнению Бэнкса) совершило какое-то зловредное существо. Мол, кто-то проник к ней в дом, стащил «ее новую любимицу» и был таков. Разумеется, Бэнкс списал все это на старухин маразм, на ее слепоту и переизбыток фантазии вперемешку с паранойей – ну кому в здравом уме могут понадобиться ее дурацкие куклы? Что это еще за существа, их ворующие? Что за бред!

– Я надеюсь, вы поймаете его, – прошамкала старуха. – И вернете мне мою Миранду. Хотя, может, если бы поисками занимался менее толстый констебль…

Бэнкс поморщился – как жаль, что он не может ответить кошатнице в присущей ему манере, то есть пожелать ей сломать себе ногу, споткнувшись о кого-то из ее питомцев. Сейчас он мог лишь кивнуть и глухо пробурчать себе под нос:

– Да, мэм. Конечно, мэм. Разберемся, мэм.

Старуха что-то запричитала, взволнованно заламывая руки.

Почувствовав шевеление внизу, констебль опустил взгляд.

У его ноги стоял худющий черный кот. Вел себя кот очень странно: его будто парализовало, но при этом он мелко-мелко трясся. Шерсть поднялась дыбом, хвост торчал кверху. Бэнкс испугался, что коту вздумалось потереться о его штанину – потом никак не отчистишься от шерсти, – но, когда он понял, что́ эта мерзкая тварь делает, его охватил ледяной ужас. Коротенькие брызги с едва слышным шуршанием впились в штанину констебля, и он не выдержал.

Булькнув что-то нечленораздельное, Бэнкс размахнулся ногой и как следует пнул кота башмаком. Тот с визгом взмыл в воздух и понесся в сторону кухни, оставляя за собой след из линялой шерсти и зловонных капель. Приземлился кот с диким грохотом и звоном бьющегося стекла.

Повезло, что старуха ничего не увидела и не услышала – она как раз отчитывала полосатого пройдоху, сидящего на столике с радиофором, за то, что он, мол, шипит неверно – якобы фальшивит на полтона. Она была определенно, совершенно, исключительно рехнувшейся.

Закончив выговор коту, старуха продолжила причитать о своей потере:

– Украли, бессердечные! А я ведь ее только-только купила! Моя тридцать пятая малышка! Ну как же так!

– Вы видели, что это было за… гхм… существо? – Констебль попытался отряхнуть штанину, но это не особо помогло. – Может, во всем виновата одна из ваших этих, – он с ненавистью прорычал, – кошек?

– Что? Нет! – возмутилась женщина. – Как бы кошка смогла унести куклу?! Вы что, спятили?! Там, в Доме-с-синей-крышей, все такие болваны? Неужели констебли в Габене не знают, что куклы кошек не интересуют?!

Констебль Бэнкс почувствовал, как ярость переполняет его до краев и что он вот-вот не выдержит и поставит эту наглую, непочтительную старуху и ее дурацких котов на место. Но тут ему представилось багровеющее лицо сержанта Гоббина, и он с трудом заставил себя сдержаться.

«Мне просто нужно поскорее отсюда убраться! Нужно все записать, наобещать ей всякого, чтобы она похвалила меня перед сержантом, и забыть все это как дурной сон».

– Мэм, вы уверены, что кукла вообще пропадала? – процедил констебль Бэнкс. – Может быть, она по-прежнему где-то здесь?

Это имело смысл, учитывая, какой бардак стоял в квартирке.

– Конечно, я уверена! Миранда – самая новая, самая пригожая из моих кукол! Я даже не успела ею как следует налюбоваться!

– Опишите, пожалуйста, приметы этой куклы.

– Кудрявые волосы цвета крема, как в заварных пирожных. Прекрасный белый фарфор, легкий румянец на щечках, длинные ресницы, алые губки и яркие глаза цвета сирени. На ней было пурпурное платье с кружевами и золочеными пуговками. Ее звали Миранда! Моя жизнь без нее не будет прежней. Это ужасно! Это так ужасно!

– Ну-ну, мэм, – с плохо прикрытым злорадством в голосе утешил всплакнувшую старуху констебль. – Полиция обязательно отыщет вашу Миранду. А что насчет похитителя? Вы его рассмотрели?

– Это была какая-то… тень. Небольшая тень, шмыгнувшая под стеной. Сперва я подумала, что это куколка ожила, но тот, кто волочил ее, зацепился за порог и громко выругался. Моя Миранда – хорошо воспитанная кукла! Если бы она вдруг ожила, ее манеры не позволили бы ей произнести такие грязные непотребные слова!

– Значит, ругающаяся тень? Хм.

Старуха гневно поглядела на полицейского и затрясла головой.

– Я вижу, вы мне не верите! Полагаете, что я все выдумала! Но я видела то, что видела! Спросите у мистера Брури! Это точильщик ножей, он сидит со своим колесом у входа в наш подъезд. Слышите скрежет? Он должен был видеть, как этот коварный похититель утащил мою бедную Миранду!

Бэнкс прислушался: с улицы и правда доносился отдаленный скрежет.

– Мистер Брури, мэм. Все записал.

Констебль захлопнул блокнот, пообещал хозяйке отыскать злоумышленника, вернуть куклу в целости и под мерзкое кошачье шипение покинул квартиру.

Внизу, у подъезда, на крохотном стульчике сидел точильщик, лицо которого было таким жеваным и щетинистым, что его самого было бы неплохо подточить. Точильный круг, установленный на трехколесной тележке, работал вовсю: паровой котел бурлил, дым поднимался из труб столбами, во все стороны из-под затачиваемых ножниц колючими снопами летели искры. Рвущий уши скрежет расходился по утреннему кварталу, но никто даже не думал высовываться из окон и ругаться: видимо, все уже привыкли.

– Мистер Брури! – Бэнкс встал перед точильщиком, отбросив на него свою властную грушевидную тень, но тот, казалось, намеренно его игнорировал.

– Брури! – пророкотал служитель закона. – Отставить точить ножницы, когда полиция обращается!

Точильщик убрал с круга ножницы и, прищурившись, поглядел на толстого констебля из-под козырька засаленной твидовой кепки.

– Э-э-э… вам чегось заточить надобно, господин констебль? – спросил мистер Брури.

– Ничего мне точить не требуется, – важно сказал Бэнкс с видом человека, у которого никогда ничего не тупится. – Вчера в пять часов вечера вы ведь были здесь, так?

– Ну… э-э-э… я… – замялся точильщик, опасаясь что-либо признавать, но и не решаясь при этом все отрицать.

– В одной из квартир наверху было совершено преступление.

– Я… я ничего не делал! Это был не я! Да я вообще…

Бэнкс поднял руку, прерывая его:

– Полиции известно, что это были не вы, Брури, поскольку во время имевшего место происшествия вы сидели за своей этой скрежеталкой-тарахтелкой. Злоумышленник, по всей вероятности, скрылся через подъезд. Он должен был проскочить мимо вас. Поэтому дважды подумайте, прежде чем солгать мне, будто вы ничего не видели.

– Я ничего не видел, – промямлил мистер Брури – очевидно, думать дважды он попросту не умел.

– Ну разумеется.

– Нет, сэр, правда! Пять часов, говорите? Я тогда был сильно занят. Точил ножи. Да тут и не особо отвлечься можно – поднимешь глаза от круга и… хвать!

Мистер Брури продемонстрировал два сточенных почти до самого основания пальца на левой руке. Зрелище констеблю показалось отвратительным, и он поморщился.

– Так что, как я уже сказал, я ничего не видел, – продолжил точильщик, но тут же, отметив растущее негодование служителя закона, поспешно добавил: – Может, мистер Перабо что-то видел? Я ведь ему ножи и точил, а он тем временем стоял вот прям там, где вы сейчас стоите. Ну, может, не прямо там, а чуть левее…

– Мистер Перабо? – Констебль записал имя в свой блокнот.

– Да, бывший моряк. Живет в Клетчатом переулке – это тут, за углом…

Не теряя времени даром, констебль Бэнкс встал на подножку самоката и покатил к мистеру Перабо. Он быстро нашел указанный точильщиком адрес и, прислонив к ржавому гидранту свое служебное средство передвижения, постучал в дверь. Толстяк бесцеремонно заглянул в окно, но не увидел ничего, кроме клетчатых занавесок.

– Кого это там прибило приливом, а? – раздался хриплый возглас, и дверь распахнулась.

На пороге стоял широкоплечий бородатый мужчина в рубахе с закатанными рукавами и в черных штанах на подтяжках; под левой подтяжкой была зажата свернутая трубочкой газета, под правой – кисет. Лицо мистера Перабо было сильно обветрено и растрескалось, как старый пень. Кустистые брови бывшего моряка, казалось, просто не умели не хмуриться, а стоило ему увидеть полицейского, как к весу его и без того тяжелого, как якорь, взгляда будто добавился еще и вес якорной цепи.

В Тремпл-Толл к представителям полиции обычно относились с почтением – констебли себя в этом убеждали, но на деле их попросту боялись. Впрочем, изредка попадались и такие вот типы, закаленные морем, штормами и боцманскими «кошками», которые не испытывали никакого трепета перед безжалостными синемундирными блюстителями закона.

– Чего надобно? – спросил мистер Перабо.

Констебль Бэнкс поджал губы и перешел сразу к делу:

– Мистер Перабо? – Бывший моряк промолчал, и толстый полицейский продолжил: – Вчера в пять часов вечера в квартале отсюда было совершено преступление. Вы были замечены поблизости от того места.

– Эй-эй-эй! – Мистер Перабо упер волосатые кулаки в бока. – Давай только без качки, флик.

– Качка еще не началась, – угрюмо проговорил констебль, ненавидевший, когда его называли фликом. – Есть свидетели, утверждающие, что вы точили свои ножи у подъезда дома номер двенадцать. В это время в одной из квартир на этажах была совершена кража.

Как и все отличающиеся крайней грубостью натуры люди, бывший моряк плохо умел скрывать свои эмоции. И у него на лице тут же появилось весьма красноречивое признание: он прекрасно понимал, о чем речь.

– Не понимаю, о чем речь, – тем не менее заявил он. – Меня вам за это не причалить.

– Мистер Перабо, я бы не советовал вам юлить и изворачиваться.

– Хех! Думаешь, боюсь каталажки, флик? Я, было дело, пять лет отсидел на гауптвахте – что мне ваши уютные фликовские апартаменты!

Констебль Бэнкс уже понял, что грубой силой от этого нахального Перабо ничего не добьется, и решил даже не пытаться пролезть в игольное ушко. Зачем, когда при помощи хитрости можно добиться нужного гораздо быстрее?

– Нет, мистер Перабо, – угрожающе сказал Бэнкс. – Я не буду вас «причаливать», а просто сообщу вашей дражайшей супруге, что вы ходили в паб. Вряд ли она так уж этому обрадуется.

Взгляд бывшего моряка тут же переменился – из него ушла былая уверенность. Было видно, что констебль попал в самую точку.

Бэнкс сперва даже не поверил, что его блеф сработал. Он сделал ставку на то, что раз мистер Перабо моряк (пусть и бывший, сути это не меняет), то он частенько проводит время в пабе. При этом он отметил, что занавески в окне как следует выглажены и накрахмалены, из чего напрашивался вывод, что это – работа женщины, которая привыкла держать дом в чистоте и порядке. Еще он предположил, что жена у мистера Перабо, как и жены у большинства моряков, злобная и склочная и что вряд ли она поощряет его посещения паба. Что ж, он был весьма близок к истине.

– Ну да, – хмуро процедил мистер Перабо. – Я видел кое-что. Чудны́м мне это показалось – знал, что не поверит никто, вот и не болтал особо.

– Что именно вы видели? Вора?

– Можно и так выразиться. Это был шустрый коротышка, совсем крошечный. Такой примерно.

Мистер Перабо нешироко развел руки, и констебль Бэнкс тут же записал в свой блокнот: «Рост подозреваемого: примерно 1,5 фута».

Бывший моряк продолжал:

– Коротышка вырядился как джентльмен: раздобыл где-то костюм и маленький цилиндр… н-да… Вообще, это была какая-то уродливая тварь с длинным носом, мелкими цепкими глазками и острыми треугольными зубами. Оно как зыркнуло на меня, так у меня все внутри похолодело. После чего уродец проворно рванул вдоль дома, несмотря на то что кукла, которую он волочил, была больше него самого. Коротышка направился в сторону Сиротского моста. У моста его поджидал тот тип.

– Что еще за тип? – оживился Бэнкс.

– Не знаю, обычный тип. В пальто и котелке. Держал зонт под мышкой.

– Действительно, самый обычный тип, – проворчал констебль. – Тогда почему вы сказали «тот тип»?

– Я его заприметил, еще как только отдал ножи мистеру Брури. Он стоял там и все глазел на меня. Ну, я думал, что на меня. Это потом я понял, что он своего этого мелкого высматривал.

– Что было дальше?

– Коротышка подбежал к нему, отдал куклу и взял что-то взамен. Какую-то бумажку.

– Что еще за бумажка?

– Да мне откуда ж знать? Может, заплатил ему тот тип, может, еще что… В общем, коротышка схватил бумажку и ринулся прочь. А человек с зонтом сунул куклу в бумажный пакет, в какие бакалейщики складывают покупки, и двинул в сторону Неми-Дре. Вот и все, что я видел. Подивился и забыл. Эй… – Мистер Перабо вдруг вспомнил: – Зонт у того типа мне тоже чудны́м показался!

– Чудной зонтик?

– Да, как будто газетой обтянутый.

Констебль Бэнкс встрепенулся. Это было уже любопытно. Дело, которое еще полчаса назад казалось ему глупостью и тратой времени, обрастало все более интересными подробностями. Кажется, он знал, кому принадлежит описанный мистером Перабо зонтик. И если он прав, то это не просто кража у сумасшедшей старухи какой-то ее дурацкой куклы – нет, здесь кроется что-то большее.

– Жене только не говорите про паб, господин констебль, – вымученно проговорил мистер Перабо.

Бэнкс усмехнулся – куда только подевалось это дерзкое «флик»?

Толстяк взобрался на самокат и, насмешливо поклаксонировав пристыженному бывшему моряку на прощание, покатил прочь.

Настроение констебля заметно улучшилось. Его ждало дело, которое, если чутье ему не изменяло, должно было все исправить.

Ну кто бы мог подумать, что к долгожданному повышению, о котором Бэнкс так мечтал, сама того не зная, его приведет какая-то нафталиновая старуха-кошатница… И хоть до упомянутого повышения было еще ой как далеко, шестереночки в голове констебля уже принялись вовсю вращаться. Его нос учуял запах подвернувшегося под руку шанса, и упустить его Бэнкс позволить себе не мог.

Кажется, жизнь налаживалась…

Тоскливых мыслей совсем не осталось. Ну а уже почти подкравшейся беспросветности было строго велено отвалить и заткнуться, и она была вынуждена послушаться – еще бы: вряд ли даже беспросветность хотела огрести полицейской дубинкой и отправиться в застенок.

Глава 3. Балерина с Железного рынка

Железный рынок грохотал.

Он не только раскинулся в глубине Шестереночной балки, но и занимал также довольно обширное пространство по обе ее стороны. Здесь можно было купить все что угодно: как простые детали вроде шестеренок, цепей и колес, так и разнообразные сложные механизмы. Парочка последних, к слову, как раз расхаживала меж кучами лома, громыхая огромными ножищами, скрежеща сочленениями и выдыхая из многочисленных выхлопов зловонный дым. Грузовые шагатели достигали высоты двухэтажного дома – их было видно издалека: темные фигуры, ворочающиеся в буром мареве.

Из-за дыма и пыли в балке было темно, и, если во всем Габене сейчас как раз подавали утренний чай, внизу, казалось, вовсю властвовал вечер. Тут и там горели фонари – они гирляндами были растянуты над узкими проходами, висели над прилавками и у дверей лавок, передвигались во мгле вместе с тачками, рельсовыми вагонетками и пародрезинами. Без фонарей дорогу на рынке найти ни за что бы не удалось, хотя и они не то чтобы особо помогали.

Натаниэль Доу и Джаспер вот уже двадцать минут безуспешно пробирались через настоящую чащу из гигантских пружин, но доктор все отказывался признавать, что они заблудились. Он был слегка дезориентирован мглой и шумом, бьющими в воздух снопами красных искр и множеством бормочущих людей. Доктору не нравилось это место – его вдруг посетило полузабытое дурное воспоминание: тучи дыма, заваленные железом холмы, потерянные люди… не хватало только воронок, оставленных в земле снарядами.

С момента, как они спустились в балку, доктор тут же пожалел о том, что дело привело их сюда, а не в какой-нибудь джентльменский клуб или, на худой конец, в какое-нибудь официальное ведомство, где он хотя бы мог видеть, на что наступает, где есть клерки и управляющие, где, в конце концов, есть что-то похожее на воздух! Ему было душно из-за шарфа, который он натянул на нос, под защитными очками, похожими на большие консервные банки, все взмокло, к тому же эти очки натирали переносицу. Натаниэлю Доу казалось, что он насквозь пропитался маслом, провонял дымом и с ног до головы покрылся рыжей пылью, но хуже всего были грубые неотесанные типы, которые вечно толкались и при этом не просили прощения, а один и вовсе – в это было сложно поверить! – велел ему убираться с дороги. Если бы не дело, он бы уже давно выбрался из этой тучи, снял шарф с очками и как можно скорее забыл о том, что вообще сюда приходил. Мечтал доктор Доу сейчас лишь о том, чтобы сделать хоть один вдох чистого воздуха и поймать порыв свежего ветра.

Джаспер же, напротив, был взбудоражен и являл миру свое раздражающее прекрасное настроение – он представлял, что выпил уменьшительный раствор и, оказавшись в глубине часового механизма, искал путь наружу, пробираясь меж шестеренок, маятников, храповиков и анкеров. Мальчику это место нравилось – жаль только, дядюшка не позволял ему забраться на одну из здешних куч лома и покопаться в ней.

Когда они подошли к фонарю, который вроде бы был неплохим ориентиром, и тот качнулся, оказавшись глазом-лампой автоматона, терпение доктора лопнуло, и он все же решил узнать дорогу.

За ближайшим прилавком сидел торговец в кожаном фартуке и клетчатой кепке. Он крутил рычаг громыхающей машины, сжимая тугие пружины.

– Прошу простить, сэр! – воскликнул доктор Доу, подойдя к торговцу и пытаясь перекричать рокот механизма. – Вы не подскажете, где здесь лавка шестеренок «Когвилл и сыновья»?

– Там! Все там! – махнул рукой продавец пружин, не поднимая головы от машины.

Доктор поморщился, и им с Джаспером не осталось ничего иного, кроме как пойти в указанную сторону, надеясь, что вскоре они наконец найдут то, что ищут…

Натаниэль Френсис Доу хотел бы сказать, что день не задался с самого утра, но беда в том, что упомянутый день, будь он неладен, начался вполне обычно.

Вышли из дома они с Джаспером довольно рано и даже не успели позавтракать, зато успели вызвать негодование миссис Трикк: экономка посулила им множество абсурдных и антинаучных, но весьма красочных бедствий, которые им якобы гарантированы, если они и дальше станут пропускать завтраки. А когда доктор сообщил ей, что, вероятно, они пропустят еще и ланч и, скорее всего, обед, экономка заявила, что они могут не ждать ее на своих похоронах, поскольку она на них сильно обижена.

Первым делом доктор и его племянник отправились на вокзал. Им нужно было посадить на поезд некоего господина с монстром в кофре, удостовериться, что все пройдет гладко, и поставить тем самым своеобразную точку в безумии последних дней.

И только после этого, завершив дела на вокзале, они взяли кеб на Чемоданной площади и поехали на север Тремпл-Толл, где в глубине ржавой тучи, словно толстяк под одеялом, скрывался Железный рынок. Решив выяснить, к чему приведут сведения, полученные от Артура Клокворка, доктор Доу и его племянник первым делом отправились в лавку жидких металлов.

Мистер Фердинг, владелец лавки, оказался апатичным и сонливым человеком, при этом весьма болезненным с виду: его лицо было бледным и слегка синеватым, он то и дело надрывно кашлял в грязную тряпку. Доктор посоветовал ему как можно скорее обратиться в Больницу Странных Болезней, на что мистер Фердинг лишь раздраженно покашлял.

Долго доктор и его племянник в лавке не пробыли. Мистер Фердинг сразу же вспомнил чудака в полосатом пальто.

– А, тот джентльмен, который спорил сам с собой, – справившись с очередным приступом кашля, сказал он. – С таким длинным носом! Разумеется, я его помню, ведь только благодаря ему я не зря открывал лавку в день туманного шквала.

Когда доктор поинтересовался, что это значит, мистер Фердинг пояснил:

– Джентльмен, о котором вы спрашиваете, скупил все запасы ртути, что у меня были. Пять баллонов ртути – это очень-очень много! Так что я в накладе не остался.

«Зачем ему понадобилось столько ртути? – подумал доктор. – Для амальгам? Может, он зеркальщик? Или она ему для изготовления шляп?»

Натаниэля Доу посетило недоброе предчувствие. Что бы здесь ни происходило, дело было явно не в шляпах. Доктор скорее поставил бы на то, что этот человек и его гремлин собираются отравить массу народа. Случаи злонамеренного вызова у людей отравления ртутью уже имели место – вспомнить только печально известную миссис Кренли Фло, годы травившую постояльцев своего пансиона в Сонн. Так что же, они имеют дело с отравителем?

– Как он забрал эти баллоны? – спросил доктор. – Или вы доставили их по какому-то адресу?

Продавец жидких металлов кивнул на двух выключенных автоматонов-помощников:

– Дьюи и Крюи под моим присмотром погрузили баллоны в экипаж, на котором носатый господин прибыл в балку. Эта штуковина стояла под Беззубым мостом и была такой же полосатой, как и пальто носатого господина. Да и вообще, экипаж этот выглядел весьма необычно – совсем не похож на наши аэрокебы… Что? Да, это, несомненно, был воздушный экипаж: оболочка и пропеллеры имелись в наличии. Нет-нет, того, кто управлял этой штуковиной, я не видел – был лишь носатый мистер.

– Вы не знаете, куда он отправился?

– Не имею ни малейшего понятия, – прокашлявшись, сказал продавец жидких металлов. – Но полагаю, у него еще были какие-то дела на Железяке, поскольку он поинтересовался у меня, где здесь продаются шестеренки. Конечно же, я посоветовал ему господина Когвилла и его лавку в Пружинном ряду…

Вот так и вышло, что доктор Доу и его племянник отправились на поиски главного конкурента Артура Клокворка…

Что ж, спустя примерно пять минут после того, как торговец пружинами указал им направление, они действительно обнаружили приземистое здание из бурого кирпича, сплошь обклеенное плакатами, рекламирующими всевозможные шестеренки: «Только здесь!», «Только у нас!», «Все виды шестеренок!», «Самые качественные! Самые надежные!», «Не верьте шарлатанам!». Доктор сразу же догадался, на кого намекал последний слоган.

Толкнув дверь под кованой вывеской «Когвилл и сыновья», Натаниэль Доу вошел в помещение, племянник шагнул следом.

Внутренним убранством лавка, освещенная несколькими газовыми рожками, отдаленно походила на какой-нибудь салон. Здесь не было ни дыма, ни пыли, а место прилавка занимала дубовая стойка. На обитых бордовым бархатом стенах на специальных штырьках висели шестеренки. Все зубчатые колеса в лавке были дотошно распределены по размерам, видам, металлам и маркам. Ну и, разумеется, по ценам. У входа стояли ящики с самыми дешевыми шестеренками, в то время как по мере удаления вглубь лавки цены становились все выше.

Покупателей в «Когвилл и сыновья» сейчас не было. Как и сыновей – видимо, они как раз гонялись по Железному рынку за очередным конкурентом отца. Сам же господин Когвилл в бордовой (под стать обивке стен) жилетке и громоздких многолинзовых очках, закрывающих большую часть его лица, стоял за стойкой и взвешивал на весах крошечные серебристые шестеренки.

Что-то неразборчиво бормотал радиофор в углу, и хозяин лавки бубнил, ему отвечая. Услышав, что дверь открылась, он даже не поднял взгляд, лишь монотонно швырнул в посетителей дежурное приветствие:

– Все виды шестеренок! Лучшие шестеренки в городе! Вертятся-крутятся! Вертятся-крутятся! Лучшие шестеренки в городе!

– Мое почтение, – сказал доктор Доу, подойдя к стойке, в то время как Джаспер задержался возле входа, завороженно разглядывая шестеренки в ящиках. По сравнению с жалким чемоданчиком мистера Клокворка здесь был настоящий дворец зубчатых колес.

Господин Когвилл на мгновение оторвался от своего дела, окинул профессиональным взглядом посетителя и проговорил:

– Поступили новые часовые колеса. – Хозяин лавки кивнул, указывая на часовую цепочку доктора Доу. – У вас «Бриккинс» или «Крамп»? Вряд ли «Эглерс»…

– «Крамп», – сказал доктор Доу. – Но мне нужны определенные шестеренки. К сожалению, я не знаю их названия.

– Могу вам предоставить перечни. – Господин Когвилл ткнул рукой в стопку огромных книг на полу, высившуюся до самого потолка.

Доктор Доу покачал головой.

– К вам недавно приходил мой… э-э-э… друг – я бы хотел купить такие же шестеренки, какие купил он. Быть может, вы его помните? Джентльмен в полосатом черно-сером пальто.

– Я не запоминаю всех джентльменов в полосатых пальто, которые сюда захаживают, – недовольно проговорил господин Когвилл. – Еще чего не хватало!

– Он приходил к вам в день туманного шквала, – уточнил доктор.

Лицо продавца шестеренок тут же стало невероятно неприязненным. Он дернул головой, и его расчесанные волосок к волоску бакенбарды встопорщились, брови хмуро сошлись в одну линию. По взгляду хозяина лавки было видно, что он вспомнил человека, о котором шла речь.

– А ваш этот… гм… друг разве не сказал вам, какие именно шестеренки искал? – процедил господин Когвилл, презрительно скривившись. Хозяин лавки сразу же понял, что этот тип никакой не друг «полосатому» и что его вообще не интересуют шестеренки. Он догадался, что здесь происходит, и ему это ой как не понравилось.

Доктор Доу, в свою очередь, прекрасно понимал, что это за человек. Грубый, высокомерный, привыкший, что все всегда идет по его правилам. Доктор не обманывался окружением господина Когвилла – это был не просто продавец шестеренок. И если верить рассказу мистера Клокворка, действовать он привык незатейливо и безжалостно, как самый обычный вожак преступной шайки. Господин Когвилл – это не мягкий открытый мистер Фердинг. С продавцом шестеренок нужно было говорить по-другому.

Доктор извлек из внутреннего кармана пальто аккуратно сложенный листок бумаги, развернул его и ткнул под нос хозяину лавки, присовокупив при этом:

– Как вы можете убедиться, мы здесь не случайно. Советую вам обратить особое внимание на то, что стоит вверху листка. Это герб Дома-с-синей-крышей, а внизу стоит личная печать господина комиссара Тремпл-Толл. Здесь сказано, что мы заняты полицейским делом и всем, кто видит перед собой эту бумагу, надлежит оказывать нам содействие.

Почувствовав, что ситуация накалилась, Джаспер подошел к стойке. Он не знал, что дядюшка взял с собой предписание, выданное ему в полиции для предыдущего дела. Но Натаниэль Доу, очевидно, был готов к любым неожиданностям.

Мистер Когвилл с хрустом сжал кулаки.

– Вы думаете, что можно являться сюда и запугивать честного торговца? – процедил он. – Нет уж, милейший! Не на тех напали! У нас тут свой профсоюз имеется – видели дом на сваях на краю балки? Так вот, там он квартирует! И ваши эти предписания профсоюз прокомпостирует своими железными зубами на раз-два!

Доктор Доу не повел и бровью.

– Вы ведь тот самый господин Когвилл? – спросил он, пряча предписание обратно в карман. Вопрос был риторическим, и в нем крылось что-то угрожающее.

– Есть только один господин Когвилл, и он перед вами, – прорычал хозяин лавки. – А что?

– Просто кое-кто говорит, что некий господин Когвилл с Железного рынка нагло врет своим покупателям.

– И кто же так говорит?

– Я, – без обиняков заявил доктор Доу. – Вернее, вскоре начну. Вы ведь дорожите своей репутацией, не так ли?

Последнее в подтверждении не нуждалось: было видно, что для продавца шестеренок репутация – это все.

Господин Когвилл яростно сопел, ожидая продолжения. Он понимал, что с угрозами пока стоило повременить – с этим человеком в черном цилиндре и защитных очках, купленных явно в какой-то модной лавке, чтобы они подходили к костюму, было не все так просто. И дело даже не в официальных бумажках с Полицейской площади.

– На ваших плакатах указано, что у вас можно купить все виды шестеренок, – сказал доктор Доу.

– Так и есть! – рявкнул господин Когвилл, уперев кулаки в прилавок.

– И видимо, вы этим предполагаемым обстоятельством очень гордитесь.

– Предполагаемым? – гневно выдохнул хозяин лавки.

Джаспер испугался, что этот неприятный человек сейчас набросится на дядюшку. Сам же Натаниэль Доу был, как всегда, холоден – может, даже чуточку холоднее обычного – и маниакально спокоен.

– Как вы отнесетесь к тому, что, выйдя за порог этого гостеприимного места, я стану всем и каждому рассказывать, что ушел отсюда ни с чем, что ваши объявления лгут, а сами вы… как там у вас написано?.. шарлатан, которому не стоит верить?

– Это будет наглой клеветой и ложью!

– Разумеется. Если я уйду отсюда с шестеренкой. Вот только я очень сомневаюсь, что у вас найдется то, что я ищу.

Господин Когвилл улыбнулся так широко и самодовольно, что стало видно желтоватую слюну, просочившуюся через щели в его зубах.

Все мысли хозяина лавки отразились у него на лице. Он решил, что этот тип, заявившийся к нему в лавку и посмевший ему угрожать, сам загнал себя в угол, ведь все знают, что в «Когвилл и сыновья» есть все шестеренки! А те, которых нет в наличии, всегда можно заказать, учитывая наработанные за десятилетия связи с фабрикантами и мастерами шестереночного дела во многих городах.

– Так какую шестеренку вам завернуть, сэр? – с ложной любезностью и наигранной вежливостью спросил хозяин лавки. – Уже определились?

Он ожидал, что посетитель смутится, но не тут-то было:

– Да, конечно. Я бы хотел купить «Звезду Ззанрад», и аккуратно заверните ее в один из ваших удобных конвертиков.

Господина Когвилла перекосило. Он замер со все еще натянутой улыбкой, вот только в глазах его эмоции прыгали и мельтешили, как дрессированные блохи в блошином цирке. Этот мерзавец в черном цилиндре обыграл его! И как он узнал о существовании «Ззанрад», о которой во всем городе осведомлено не более дюжины человек?! Снятая с производства полторы сотни лет назад легендарная шестеренка, которая является пределом мечтаний всех связанных с зубчатыми колесами… Разумеется, у него в лавке ее не было и быть не могло.

Натаниэль Доу продолжил, увидев реакцию, которую и ожидал:

– Итак, очевидно, что ваши громкие заявления с плакатов всего лишь… как это говорится? – Он повернул голову к племяннику.

– Пшик! – радостно подсказал Джаспер. Ему всегда доставляло невероятное удовольствие наблюдать, как дядюшка ставит на место злобных людей, которые привыкли вести себя по-свински с теми, кто не может им ничего сделать.

– Вот именно, – кивнул доктор. – Так что я нисколько не солгу, рассказывая всем кругом, что у вас не все шестеренки на месте. Или же вы мне просто расскажете то, зачем я пришел, и я тут же удалюсь отсюда, удовлетворенный посещением вашей лавки и личным обслуживанием… того самого господина Когвилла, который ни в коем случае не шарлатан.

– О чем вообще идет речь? – глухо спросил господин Когвилл, понимая, что все рассказать этому типу – простейший и самый надежный способ от него избавиться.

– Человек в полосатом пальто, пришедший к вам в день туманного шквала. Что он искал?

Господин Когвилл снова опустил на глаза свои очки и, убрав в стороны ювелирные линзы для мелких шестеренок, надвинул стеклышки для чтения. Склонившись над толстой книгой учета, перевернул несколько страниц.

– «Фредерик Фиш, – прочитал он, отыскав нужную запись. – Тонкие Зубчатки Краудхью. Две дюжины. Предоплата внесена. Заказ средней срочности».

– Средней срочности? То есть он не торопился?

– О, он весьма торопился, – ответил господин Когвилл. – Но все заказы «особой срочности» клиентов для нас – это «средняя срочность». Мы не собираемся бегать и прыгать по чьему-то там указанию: мы лучшая лавка шестеренок в городе. Обождут, ничего с ними не станется.

– А для чего нужны такие шестеренки? – спросил Джаспер.

Хозяин лавки поморщился, не желая отвечать мальчишке, но тем не менее пробубнил:

– В основном используются в аэронавтике. И не нашей.

– Что это значит? – спросил доктор Доу.

– Эти шестеренки делают лишь на фабрике «Краудхью» в Льотомне. И используют их, соответственно, в основном там.

– Льотомн, значит… – задумчиво проговорил Натаниэль Доу.

Чаще всего в Габене при упоминании города Льотомн у людей в ходу были лишь две реакции: презрительно-снисходительное «Гм, Льотомн…» или мечтательно-мурлыкающее «М-м-м… Льотомн…». Из здешних мало кто бывал в Льотомне, но при этом многие искренне верили историям, которые ходили о так называемом Странном городе. Льотомн был известен тем, что там всегда осень, что там разговаривают коты и что он битком набит чудаками различных мастей.

Доктор Доу не был уверен в правдивости всех слухов о Льотомне (может, про осень и котов – это все выдумки), но то, что там хватает одиозных, экстравагантных, экспрессивных и в чем-то даже ненормальных личностей, он знал точно. Порой указанные личности притаскивали с собой часть своей сумасшедшинки всюду, где бы ни появились. Иногда они появлялись в Габене.

Сам доктор Доу считал жителей Льотомна по большей части легкомысленными и витающими в облаках, а еще склонными к домашней тирании (его экономка когда-то давно приехала в Габен именно оттуда).

– Этот ваш носатый… друг – странная, очень странная личность, – добавил господин Когвилл. – Недаром ему была нужна шестеренка, которую можно достать только в Льотомне. В том городишке даже зубчатые колеса свихнувшиеся, скажу я вам. И ведут они себя не по правилам верчения-кручения. Не удивлюсь, если и сам носатый оттуда – ну, либо оттуда, либо сбежал из лечебницы для душевнобольных «Эрринхауз». Все разговаривал со своей сумкой…

– С сумкой?

– Да, расхаживал у тех вот мелкозубых красоток, – хозяин лавки ткнул рукой в шестеренки, лежавшие на подставке справа от стойки, – и бубнил себе под нос. Думал, будто я не слышу. Просил свою сумку набраться терпения. Говорил ей, сумке то бишь, что она – его любимая балерина, представляете? Что тут скажешь, совсем спятил.

– Что? – Доктор вздрогнул и изменился в лице – хотя из-за шарфа и очков этого никто не заметил. – Балерина? Вы уверены, что он сказал именно это?

– Ну да. Я еще подумал, какая странность.

– Он не говорил, куда пойдет? – с едва уловимым волнением спросил Натаниэль Доу. Джаспер удивился – подобные нотки в голосе дядюшки он слышал очень редко. – Ничего такого? Может быть, адрес оставил, куда написать, когда заказ будет выполнен?

– Никакого адреса этот Фиш не оставил. Он должен был прийти сюда. И он… он уже, видимо, приходил… – Господин Когвилл опустил взгляд в записи. – Судя по указанному здесь времени, вчера, перед самым закрытием. За стойкой стоял один из моих сыновей: тут в графе есть пометка в виде шестеренки – это значит, заказ вручен покупателю.

Хозяин лавки с грохотом захлопнул книгу учета и поднял раздраженный взгляд на посетителей.

– Больше я ничего не знаю. Вы довольны? Еще что-то вызнать желаете или, может, уже сделаете одолжение и выйдете вон?

– Дорогу! Дорогу! Полиция едет! Вы что, ослепли?!

Констебль Бэнкс, клаксонируя и разгоняя прохожих, несся на своем самокате по тротуару Твидовой улицы.

Пару раз избежать попадания под два безжалостных самокатных колесика кое-кому удалось лишь чудом. Но констеблю было все равно – у него на пути возникали какие-то совершенно бессмысленные никчемные личности, и город ничего не потерял бы от их исчезновения. Кто знает, может, они перестали бы захламлять собой улочки, и в этой тесной конуре, Саквояжне, стало бы хоть чуточку легче дышать.

Несмотря на все жалобы на устаревшее (в понимании Бэнкса) служебное средство передвижения, управлялся с ним толстый констебль превосходно. Отталкиваясь время от времени от тротуара ногой и привычно распределяя вес (по половинке пуза симметрично на каждую из сторон самоката), он почти не крутил руль – пусть крутят свои рули ленивые прохожие.

И хоть Неспешность могла бы стать вторым именем констебля Бэнкса (если бы его вторым именем было не Томмер), сейчас от того, насколько быстро он доберется до вокзала, зависело многое. В эти мгновения он впервые жалел, что ко многим полицейским постам в Тремпл-Толл не подведена сеть пневматической почты, и теперь из-за этого ему нужно было тратить драгоценное время.

Он знал, где обретается описанный мистером Перабо человек, но идти к нему в одиночку не решился. С этим – язык не повернется сказать – почтенным джентльменом разговора бы не вышло, и уж приходить к нему следовало подготовленным и с надежным напарником. Ну… или хотя бы с таким напарником, как Хоппер.

Твидовая улица закончилась, и констебль Бэнкс выехал на шумную, гомонящую Чемоданную площадь.

На станции, лениво заполняясь, стоял омнибус маршрута «Вокзал – Гвардейский парк». На швартовочную площадку дирижаблей вышла причальная команда, командир с биноклем глядел в небо – видать, или «Фоннир», или «Бреннелинг» как раз волочил свою вялую тушу к вокзалу.

На Чемоданной площади Бэнкса хорошо знали – с его приближением стихали разговоры, уличные мальчишки пятились и забивались в норы, а воришки вроде Джимми Стиппли принимались нервно закуривать, поспешно достав свои руки из чужих карманов.

Сейчас Бэнксу не было до всего этого дела. Преодолев площадь, констебль заехал в здание вокзала и, минуя сонных (они всегда такие, когда речь идет о том, чтобы почтительно расступиться с приближением представителя закона) отбывающих и прибывающих, подкатил к полицейскому посту.

Как и везде в Тремпл-Толл, пост представлял собой темно-синюю сигнальную тумбу с торчащими из нее четырьмя разновеликими трубами. В тумбе этой имелись ящик-тубус для газет (полицейские получали газеты бесплатно), ящик с несколькими парами кандалов и цепей к ним, чайником, печкой и служебным биноклем.

На скамеечке рядом с тумбой сидел констебль Хоппер. Хоппер был не то чтобы другом Бэнкса, скорее, последний считал его своим подчиненным, в то время как сам Хоппер полагал, что они равноправные напарники. К сожалению, старший сержант Гоббин, их начальник, считал так же, как и Хоппер, так что всякий раз, как Бэнксу что-нибудь было нужно от напарника, ему приходилось изобретать хитроумный способ того уговорить.

Хоппер – высоченный, на целую голову выше толстяка Бэнкса, громила с квадратным подбородком, невнятным носом и почти вертикальными скулами. Характера он меланхоличного, нерасторопного, склада ума – весьма посредственного. При этом, как и Бэнкс, он был горазд на различные подлости и коварства (долг обязывал) – недаром имя у него было Хмырр.

Хоппер сидел, уткнувшись в газету. Страницы не переворачивались, а басовый храп вряд ли можно было счесть за чтение вслух – полицейский бессовестно дрых на посту. Маскировка, по мнению Бэнкса, ни на что не годилась, ведь на вокзале все знали, что констебль Хоппер просто ненавидит читать…

Тихонько прислонив самокат к тумбе, Бэнкс отворил в ней небольшую дверку и дернул рычажок, запускающий сирену. Все четыре трубы взвыли, как сумасшедшие.

Констебль на скамейке подпрыгнул, выронил газету и исподлобья поглядел на напарника, который, хохоча, переключил рычажок обратно.

– Нельзя так подшучивать над полицейским при исполнении, – спросонья проговорил Хоппер.

– Ну да, ну да, – хмыкнул Бэнкс. – Исполнение чего у тебя тут? Неположенных снов? Или ты пытался арестовать лунатика?

Хоппер на это уже собрался ответить что-то едкое и грубое, но его планы были подло испорчены собственным широким зевком – в его рту при этом мог бы уместиться какой-нибудь откормленный кот.

– В любом случае, – продолжил Бэнкс, – ты здесь засиделся. А меж тем у нас появилось дело.

– Какое еще дело? – проворчал Хоппер и почесал подбородок.

– Очень важное дело. И срочное. Нет времени рассиживаться.

Хоппер с досадой поглядел на напарника.

– Я еще от прошлого дела не отошел. Нога…

– Да-да, – безразлично перебил Бэнкс. – Ну, я ведь не сержант, мне можешь не заливать про свою ногу. Я-то знаю, что доктор выдал тебе целый набор чудесных пилюлек и порошочков. Нога почти зажила.

– Ты не учитываешь побочные эффекты от всех этих пилюль, – пробубнил Хоппер. – Лучше бы нога болела.

Мимо как раз проехал на своем паровом самокате старший констебль Уиткин. Он бросил высокомерный взгляд на Хоппера и Бэнкса и самодовольно кивнул им.

– Мы столько сил потратили. Бегали всюду. Меня подстрелили, – продолжал жаловаться Хоппер. – Но так и не добыли ни повышения, ни паровых самокатов, только выговор заработали от сержанта Гоббина. А ты о новом каком-то деле талдычишь! Нет уж, с меня хватит! У меня есть мой уютный пост, моя скамейка, и никуда меня с нее не согнать!

Бэнкс поморщился. Он, разумеется, знал, что ему придется уговаривать напарника, но тот оказался настроен более неприязненно, чем думал толстяк.

– Как ты не понимаешь! – воскликнул Бэнкс. – Новое дело – это и есть способ заработать повышение! Добыть новые самокаты!

– Ты уже так говорил, Бэнкс, и к чему это привело? Моя нога…

– Хватит уже про свою проклятую ногу!

– Я не хочу больше получать выговор от сержанта Гоббина.

– А кто хочет? Кто хочет-то? Дело, о котором я толкую, имеет к нему прямое отношение. Именно он велел мне им заниматься!

– Что? – Хоппер почуял какой-то подвох. Он знал, что Бэнкс на подвохах собаку съел. – Как это?

– Долго объяснять. Все расскажу по дороге.

– Снова нужно куда-то волочиться?

– Переживешь! Ты хочешь повышение или нет?

– Ну, э-э-э… Ты требуешь слишком многого, Бэнкс. Я же простой констебль, я не должен расследовать никакие дела. Как вспомню, сколько мы натуфлили туда-обратно в прошлый раз, мне вообще перестает хотеться когда-либо вставать на ноги. Да и вообще, я тут подумал: не стоит оно того. Звание старшего констебля только прибавит больше обязанностей, а самокаты…

Что ж, против парового самоката у Хоппера аргумента не было – он давно о нем мечтал.

– К тому же, – закончил констебль, – Лиззи должна принести мне ланч. Что будет, если она придет, а меня нет? Она будет злиться.

Бэнкс слушал все это с явным раздражением на лице. Он считал, что сестра его напарника дурно на него влияет, а тот ей слишком во всем потакает. У мисс Лиззи Хоппер было множество утомительных правил, которые ее брат как миленький соблюдал – Хоппер слушался мисс Лиззи как мамочку, притом что она была младше его. Этот болван никогда ей не перечил и даже носил колючий шарф, который она связала.

Еще мисс Лиззи на дух не переносила напарника своего брата, не отвечала на его авансы и всячески старалась его избегать. При этом она явно настраивала Хоппера против него, Бэнкса… И сейчас он просто не мог позволить ей испортить его новое дело! Нет уж!

Бэнкса вдруг озарила идея: мисс Лиззи, сама того не зная, сыграет ему на руку.

– Ты ведь давно хотел купить мисс Лиззи ту брошь, помнишь? – напомнил коварный Бэнкс. – На которую тебе всякий раз не хватает. Ты упустил, что с повышением идет и прибавка к жалованью.

– Гм.

Хоппер выглядел задумчивым и уже не таким категоричным. И все же послаблять напор было рано – напарник заглотил наживку, но мог вот-вот сорваться с крючка.

– Ты же помнишь, что ломбардщик мистер Бергес обещал придержать для тебя эту милую вещицу, если мы кое на что закроем глаза?

– Помню, – пробубнил Хоппер. – Он сказал, что продаст ее только мне.

– Мисс Лиззи целую неделю тебе ныла, как ей понравилась брошь, которую она увидела в витрине ломбарда Бергеса…

– Ну да… – Уверенность Хоппера всего за какие-то полминуты растаяла, как свеча, которую подожгли газовой горелкой: только что он был тверд, но Лиззи… она и правда так хотела эту брошь, так ею восхищалась.

– Кажется, ты при мне клялся добыть ей брошь рано или поздно, – затянул петлю Бэнкс.

Хоппер хмуро поглядел на напарника.

– Дело долгое?

– Совсем нет! И я знаю, что нам делать… Твой кузен ведь еще служит полицейским пересыльщиком на станции пневмопочты?

– Он мне не кузен, – занудно уточнил Хоппер. – Я тебе говорил, Бэнкс: он мой четвероюродный брат по линии тетки.

– Да-да-да! – равнодушно прервал напарник. – Так служит?

– Куда ж ему деться-то? Работенка непыльная – бегать никуда не нужно.

– Ну, тогда мы сперва к нему заглянем, а после прямиком к нашему дорогому господину с газетным зонтиком.

– Что? – нахмурился Хоппер. – А этот здесь каким боком?

– Скоро узнаешь, – усмехнулся Бэнкс. – Скоро узнаешь.

Джаспер Доу был крайне любопытным мальчишкой, а такие мальчишки больше всего терпеть не могут, когда от них что-то скрывают. Особенно если это что-то очень уж таинственное.

Джаспер всегда боролся со скрытностью дядюшки как только мог: выпытывал, канючил, применял другие детские, но весьма успешные методы воздействия на взрослых. И прежде дядюшке Натаниэлю было действительно проще все рассказать, чем выдерживать подобные профессиональные пытки, но сейчас он погрузился в свои мысли так глубоко, словно заперся в комнате и проглотил ключ.

По реакции обычно бесстрастного Натаниэля Доу во время разговора с господином Когвиллом Джаспер понял, что ему открылось нечто важное. Племянник ожидал, что дядюшка поделится с ним всем, как только они покинут Железный рынок, но тот молчал, даже когда избавился от неудобных очков и шарфа.

Доктор раздраженно оглядел свой костюм. Выражение его лица говорило, что он не успокоится, пока любые следы пребывания в зловонной балке не исчезнут. И правда: оказавшись на улице Даунинг, дядюшка тут же уверенно пошагал в сторону здания суда Тремпл-Толл, и Джаспер, в нетерпении покусывая губу, поспешил за ним. Он знал, куда дядюшка направляется.

Неподалеку от входа в цирюльню «Напудренный парик Финтифлюсса» стоял чистильный шкаф. Невысокая бордовая будка привалилась к зданию, как нетрезвый завсегдатай паба. Возле нее, задрав голову, стоял немолодой джентльмен в длинном сюртуке. Он глядел на рыжую лампу в небольшой нише под вывеской «Чистильный шкаф № 214» и, дождавшись, когда та потухла, отворил дверцу. Достав из шкафа пальто и цилиндр, джентльмен надел их и двинулся ко входу здания суда – судя по всему, это был какой-то адвокат.

Доктор Доу открыл дверцу чистильного шкафа, снял свои пальто и цилиндр. Пальто он надел на специальный манекен, цилиндр нахлобучил на его безликую голову. После чего затворил дверцу и, закинув в щель для монет, на которую указывало изображение вытянутого пальца, один фунт, потянул за рычаг. Шкаф заработал, из него раздались скрежет механизмов и шуршание щеток. Как и адвокат до него, Натаниэль Доу задрал голову и уставился на лампу.

Когда-то в Тремпл-Толл такие чистильные шкафы стояли на многих перекрестках, но сейчас, к особому огорчению доктора Доу, фанатичного приверженца идеального внешнего вида и порядка в одежде, по всему Саквояжному району их осталось не больше десятка. Нет, шкафы до сих пор стояли на своих старых местах, но на многих висели замки, в некоторых жили коты и нищие, еще какие-то были забиты всяческим хламом. Власти Тремпл-Толл занимались лишь придумыванием новых нелепых законов – им не было дела до ремонта и обслуживания чистильных шкафов, в то время как на Набережных, в Сонн и Старом центре все шкафы до сих пор исправно работали.

Наконец лампочка потухла, внутри шкафа загудела вытяжка пыли, и все затихло.

Доктор открыл дверцу и, сняв с манекена пальто и цилиндр, многозначительно поглядел на племянника.

Джаспер покачал головой. После чего, увидев, что многозначительность дядюшкиного взгляда не меняется, с тяжким вздохом снял свое пальтишко и, встав на цыпочки, надел его на манекен. Дядюшка закрыл дверцу, закинул в щель еще фунт и, проявив невероятную щедрость и вообще широту души, позволил Джасперу самому нажать на рычаг.

Сбоку от шкафа расположился со своими кремами и щетками мальчишка-чистильщик обуви. Когда туфли очередного адвоката, читавшего газету в процессе, были как следует отполированы, чистильщик поглядел на доктора Доу и Джаспера:

– Чистка обуви! Не желаете почистить вашу обувь, господа?

Каким бы заманчивым это предложение ни выглядело, доктор Доу был вынужден отказаться: чистить туфли перед тем, как отправиться туда, куда он собирался ехать, было так же бессмысленно, как подметать набережные у Пыльного моря, – все равно вскоре они снова покроются пылью.

Когда пальто Джаспера было извлечено из чистильного шкафа, доктор Доу и его племянник сели в один из стоявших на обочине кебов.

– Улица Пуговичная, мост Гвоздарей! – сказал Натаниэль Доу кебмену, и экипаж тронулся.

– Мы что, едем к мистеру Киттону? – Джаспер немного посветлел.

Он давненько не видел мистера Киттона и был бы не прочь с ним поболтать. Интересно, сколько новых историй скопилось у него за то время, что они не виделись? Наверное, целый мешок! А уж что бы Джаспер ему рассказал! И про Черного Мотылька, и про констеблей Глупса и Тупса, и про гремлинов… Да, было бы здорово наведаться к нему в гости.

Мистер Киттон относился к Джасперу уж точно получше дядюшки – как минимум ничего от него не скрывал. Он забавный и веселый, хотя мало кто понимает его юмор. С ним никогда не бывает скучно, и он не следует глупым дядюшкиным правилам «хорошего тона» и «поведения в обществе». Мистер Киттон говорит, что быть вежливыми с людьми – не норма, а признак особого отношения, благодаря которому мы отделяем тех, кого уважаем, от тех, на кого нам плевать. А вежливы со всеми исключительно снобы и ханжи. Джаспер причислил бы высокомерного, презирающего всех, но со всеми предельно вежливого дядюшку к первой категории. Ну, может, и отчасти к последней. Хотя… все же лицемером Натаниэль Френсис Доу не был – даже когда он говорил с вами крайне уважительно, вы бы не усомнились ни на мгновение, как именно он к вам относится.

К примеру, к мистеру Киттону дядюшка относился с неприкрытым раздражением. Всякое упоминание этого человека вызывало у него ноющую зубную боль и ощущение тревоги, какое случается, когда опаздываешь к строгой тетушке на чай. По его мнению, Джаспер напрасно полагал, будто Киттон и его прихвостни ему друзья. Доктор знал, что у таких людей друзей не бывает и все прочие для них делятся на два типа: подельники да жертвы. Он предпочел бы, чтобы племянник не общался с Киттоном и ему подобными, но тут поделать ничего не мог: так вышло, что его жизнь (и, соответственно, жизнь Джаспера) была тесно с ними связана.

– Мы едем не к мистеру Киттону, – сказал Натаниэль Доу, после чего замолчал, не желая давать какие-либо пояснения.

Джаспер разозлился. Это было уж чересчур. Он считал, что раз они занялись делом дохлого гремлина вместе, то дядюшка не должен от него ничего утаивать. Это было просто несправедливо! Нечестно!

– Вот почему ты все время так делаешь? – гневно спросил он.

Дядюшка не ответил, глядя в пустоту перед собой, а племянник продолжал:

– Ты постоянно скрытничаешь! А меня заставляешь все рассказывать! Ты ведешь себя так же, как другие взрослые ведут себя с обычными детьми! А ты говорил, что мы не такие. Ты говорил, что, как только ребенок выучивается говорить, к нему стоит относиться как к взрослому…

И верно: когда-то Натаниэль Доу так сказал – порой он делился с племянником своими глубокомысленными мизантропическими размышлениями. Там еще что-то было о том, что раз ребенок выучился говорить, то, соответственно, способен отвечать за свои поступки, а в таком случае для глупости и нелогичного поведения у ребенка не может быть оправданий, равно как и у любого взрослого…

По секрету, Джаспер считал, что когда дядюшка умрет и его вскроют, то вместо мозга внутри дядюшкиной головы обнаружат механическую вычислительную машину, а вместо сердца – датчик с проржавевшей стрелкой, указывающей на столь же ржавую табличку «Последовательность». Живя с дядюшкой, просто невозможно не научиться логике, но, в отличие от автоматона Натаниэля Френсиса Доу, его племянник обладал, помимо логического мышления, еще и хитростью – раз за разом он находил способы взломать эту машину, правда, сейчас Джаспер был так зол, что ничего не мог придумать.

– Что такого важного сообщил господин Когвилл? Ты расскажешь мне про эту балерину? Дядюшка?

Доктор Доу поглядел на него. Джаспер вырвал его из раздумий, словно холодным утром из-под теплого одеяла.

– Балерина, – напомнил Джаспер. – Ты же что-то узнал? Когда господин Когвилл сказал про балерину, ты что-то понял! Что еще за балет? При чем здесь вообще балет?

– Балет здесь ни при чем, – сказал Натаниэль Доу.

– Как это ни при чем?

Доктор Доу отвел взгляд. Джаспер испугался, что дядюшка снова не ответит, но он все же негромко проговорил, будто выдавая слова против воли:

– Дело, в которое мы ввязались, намного более опасное, чем могло показаться вначале. И прежде чем решать, что делать дальше, мне нужно как следует все обдумать.

– Что именно обдумать?

Доктор Доу не ответил и повернулся к окну.

Джаспер возмущенно засопел. До него донеслось лишь едва слышное, произнесенное одними губами: «Балерина… балерина…»

Когда кеб остановился у сломанного моста Гвоздарей, злости Джаспера уже не было предела. Но дядюшка этого словно не замечал. Он поднял воротник – дул довольно сильный ветер, да и стало накрапывать. Обойдя дом мистера Киттона, они двинулись к каналу.

Брилли-Моу, Подметка Брилли-Моу, Грязный канал, Чугунная вода… У этого канала было множество названий. Разделяя Тремпл-Толл и трущобы Фли, он походил на коридор между двумя старыми комнатами, куда сметают пыль и грязь из обеих: по его берегам высились горы мусора, гавани в Керосинной заводи стояли заброшенные, в окрестностях их обреталось отребье различного посола. Из семи мостов, прежде соединявших Саквояжный и Блошиный районы, целым остался один лишь мост Ржавых Скрепок – остальные были разрушены. А что касается места, куда направлялись доктор Доу и его племянник, так оно вообще считалось в Тремпл-Толл самой дырявой-предырявой дырой.

Канал на участке берега между мостом Гвоздарей и Хриплым мостом казался вымершим. Изредка мимо чадили трубами буксиры, загребая колесами грязную воду, но волнение, ими оставленное, быстро успокаивалось, и смоляная гладь вновь становилась неподвижной.

Натаниэль Доу морщился от стоявшего на берегу запаха (смеси скипидара и протухших яиц), при этом шел он довольно быстро, так что Джаспер едва за ним поспевал. Мальчик все выглядывал блох на том берегу Брилли-Моу, но ни одной, к своему разочарованию, не увидел: вероятно, днем они отсыпались.

– Ты мне расскажешь, куда мы идем, дядюшка? – спросил мальчик, когда они вышли к узкоколейному рельсовому пути, проложенному вдоль воды. – Если ты собирался все держать в секрете, то не нужно было меня звать, когда мадам Леру принесла того гремлина! Ты считаешь, что мне нельзя доверять?

– Не говори глупости, – сказал доктор. – Разумеется, я так не считаю. – Он поглядел на племянника и вздохнул. – Что ж, вероятно, ты прав. Я должен извиниться перед тобой, Джаспер.

Джаспер сперва даже не поверил своим ушам. Он уже хотел было выдать дядюшке список гневных заявлений, которые придумывал всю дорогу, но дядюшка повел себя непредсказуемо, и ему пришлось их все проглотить. Вкус у них, скажем прямо, был не очень.

– Ты расскажешь мне про балерину?

– Разумеется. Но немного позже. Я не планировал ничего от тебя скрывать, но мне действительно нужно было подумать, Джаспер. Я знаю, что мы окончательно впутаемся в это опасное расследование и пути назад не будет, как только я расскажу тебе о своих догадках. И меня это беспокоит: ты не сможешь остаться в стороне, когда все узнаешь, учитывая твою страсть к различным тайнам и приключениям, невзирая на риск.

Доктор Доу был прав: Джаспер обожал тайны, и сейчас слова дядюшки заинтриговали его еще больше. Что же такого тот узнал в лавке шестеренок?!

– Время близится к полудню, – добавил доктор. – Нужно будет найти место, где можно наверстать завтрак. Предлагаю там все подробно обсудить. Но прежде у нас дело на берегу.

Рельсы между тем свернули на ржавые мостки, которые вонзались в канал длинным носом. На самом краю мостков, в сотне ярдов от берега, стоял зеленый вагончик с круглыми окнами и дымящими трубами. У поворота рельсового пути в землю был вбит столб с указателем «Финлоу».

Они шли дальше…

Ветер стал злее. Джаспер поежился.

– И конечно, что это за дело на берегу, ты мне тоже не расскажешь? – спросил он.

– Отчего же? – сказал доктор Доу, обходя труп собаки. – Все дело в этих куклах…

– Куклах? – удивился Джаспер. – При чем здесь куклы? Мы ведь шли по следу гремлина!

– Боюсь, это неразрывно связано. Как ты помнишь, найденные в желудке мертвого гремлина крохи фарфора – это не до конца переваренные осколки куклы, которую, по словам мадам Леру, разбил гремлин. Я думаю, именно кукла была смазана гремлинской отравой.

– Это и так понятно, – пробурчал Джаспер. – Гремлин залез в окно к мадам Леру, попытался съесть куклу и отравился.

– Почти все верно, – кивнул дядюшка. – Кроме того, что гремлин залез в окно. Он уже был в комнате… Ты не обратил внимания, что в этой истории мы столкнулись с двумя куклами? Кукла мадам Леру и кукла Малышки Молли из Странных Окон – обе разбиты, и разбиты при странных обстоятельствах. Я думаю, что в каждой было по гремлину.

– Внутри кукол? – поразился Джаспер. – Но почему они были внутри кукол?

– Хороший вопрос, Джаспер. Полагаю, их привезли в Габен таким образом.

– Это сделал Фиш!

– Несомненно.

– А куда мы сейчас идем?

– Этих кукол, помимо их… гм… содержимого, объединяет кое-что еще. – Доктор Доу огляделся по сторонам, словно кого-то выглядывая. – Тот, у кого они были куплены, старьевщик мистер Бо. Нам нужно проследить путь куклы мадам Леру до момента обнаружения мертвого гремлина. Я хочу подтвердить свою догадку.

– Догадку?

– Пока что мы строим одни догадки, и нам нужны веские доказательства, чтобы двигаться дальше.

Джаспер кивнул:

– Ты всегда говорил, что, прежде чем брать в руки скальпель, нужно выяснить, в чем именно дело.

– Боюсь, мы режем посмертно, Джаспер, и это дело с самого начала было вскрытием. – Доктор вздохнул, угрюмо глядя на канал. – Все уже свершилось, а мы пытаемся угнаться за вчерашним днем…

Это было сказано настолько мрачно, что Джасперу стало не по себе.

– Угнаться?

– Ну, или хотя бы узнать о том, что произошло.

Канал был затянут дымкой. Там и здесь из воды торчали ржавые остовы давно разрушенных сооружений – никто и не упомнит уже, что это было. Подобные кованые конструкции высились и на берегу, напоминая ребра гигантских автоматонов. Между ними пристроились ветхие домишки, сколоченные из досок и крытые всевозможным тряпьем.

У этих неказистых строений суетились люди, чем-то похожие на больших горбатых мышей – с черными от сажи лицами, напялившие едва ли не сотню различных одежек, на головах у всех были бесформенные шляпы.

Доктор Доу не понимал, что эти люди делают, – для него они просто бесцельно ходили по берегу грязного канала, громко улюлюкали и дули в гнутые медные рожки, когда мимо тарахтел буксир или пакетбот. Чуть более осмысленным делом занимался мистер Бо.

Старьевщика было видно издалека благодаря фонарю, торчавшему из-за его спины и нависавшему над головой на длинной железной шее. Из-за этого фонаря он напоминал глубоководную рыбу.

Мистер Бо бродил у самой кромки воды, время от времени что-то подбирал с земли, пристально разглядывал найденное, после чего либо выбрасывал обратно, либо забирал с собой. За ним волочилась скрипучая тележка на ручке, полная добытых за утро сокровищ: чаще всего ему попадались старые зонтики и дырявые башмаки.

Доктор Доу и его племянник подошли к старьевщику и поздоровались. Тот поглядел на них испуганно и недоверчиво, но, убедившись, что никто, кажется, не намерен его бить или отбирать у него добытое, щербато улыбнулся.

Джаспер хмыкнул – старик показался ему презабавным.

На голове у мистера Бо была грязная вязаная шапка с длинными ушами, глубокие морщины покрывали лицо, коричневое из-за въевшейся в кожу за годы ржавчины, а крошечные, размером с пенни, круглые защитные очки лишь усугубляли и без того комичный вид старьевщика.

– Хотите чего-нибудь… кхе-кхе… прикупить? – сипло спросил мистер Бо. По его раскрасневшемуся носу было видно, что он простужен. В подтверждение этого старик достал из-под воротника латаного пальто клетчатый носовой платок и шумно высморкался. После чего платок вернулся на место.

– Боюсь, нам ничего не нужно, – с некоторой брезгливостью оглядел содержимое тележки старьевщика доктор, и мистер Бо тут же отшатнулся и скривил обветренные губы.

– Ну, тогда вам нечего здесь… кхе-кхе… делать, на нашем бережку. Нам не о чем говорить.

Джасперу стало ясно, что дядюшкина прямолинейность здесь не сработает. И верно: мистер Бо боялся высокого бледного джентльмена в цилиндре. Он считал, что таким людям на канале не место и уж если этот незнакомец сюда пришел, то ему точно что-то надо, и это «что-то» явно ничем хорошим для него, простого старьевщика, не обернется. По лицу мистера Бо и по его бегающим под стеклами защитных очков глазам Джаспер понял, что старьевщик всего в одном мгновении от того, чтобы либо броситься бежать, либо закричать, призывая на помощь своих береговых соседей.

– На самом деле мы ищем кое-что, мистер Бо! – поспешно сказал мальчик. Он попытался исправить ситуацию, пока дядюшка все окончательно не испортил. – Мы хотим у вас кое-что купить!

– Да? И что же вы ищете? – с подозрением в голосе спросил мистер Бо.

– Книгу. – Мальчик улыбнулся, пытаясь с помощью этой улыбки успокоить старика. – Мы знаем, что она у вас есть.

– Что еще за книга?

– Это справочник. «Вредители шестереночного дела».

Доктор Доу недоуменно поглядел на Джаспера. И все же он не мог не признать, что племянник очень ловко спас положение: старьевщик, кажется, уже не боялся. Или же, что более вероятно, просто не умел одновременно и бояться, и вспоминать.

Мистер Бо задумался.

– Что-то не припомню… кхе-кхе… никаких вредителей. А с чего вы решили, что такая книжка у меня может быть?

– Мистер Клокворк сказал, что когда-то вам ее отдал.

– О, так вы друзья Артура! Так бы сразу и сказали!

– Да, мистер Клокворк – наш друг.

Старик окончательно успокоился.

– Книги – неходовой товар, – пожаловался он. – Давненько их… кхе-кхе… не покупают. Я держу книги в сарае, использую на растопку. Порой у меня их выменивает Билл Гримсби – я даю их ему для топки его паровичка. Вы знаете Гримсби? – Мистер Бо ткнул рукой в перчатке-митенке вдаль.

Там, по берегу, дребезжа и грохоча, катило какое-то самоходное устройство с виду крайне ненадежной конструкции. Что-то в нем было от экипажа, что-то – от велоцикла. В движение оно приводилось здоровенной угольной печью и простейшей паровой машиной. Диковинный механизм, ворча и поругиваясь, катил на не менее чем дюжине разномастных колес – казалось, его владелец налепил эти колеса там и сям просто ради удовольствия, но именно благодаря им этот странный экипаж весьма бодро и проворно двигался по неровному, засыпанному ломом берегу. В кресле за рычагами сидел худосочный старик с клочковатой бородой. Время от времени он яростно сжимал грушу клаксона, разгоняя чаек.

– Тот джентльмен на берегу?

– Он собирает масло с канала, выцеживает его из воды и продает. Вот ему я и отдаю порой книги.

– А может, вредительский справочник все еще у вас? – с надеждой спросил Джаспер.

– Ну, пошаркали глянем, – сказал мистер Бо, и они направилась к его сараю.

Сарайчик старьевщика прислонился к одному из домишек на берегу. Ключа не было – лишь засов. Прежде чем войти внутрь, мистер Бо несколько раз крутанул рукоятку под мышкой, и тонкая шея фонаря со скрипом сложилась – фонарь теперь покачивался прямо над его головой.

Джаспер заглянул в сарай: книг там было множество – они высились до самой крыши, и найти нужную казалось чем-то невозможным. Но мистера Бо это не смущало, и он принялся воодушевленно разгребать завалы, откладывая просмотренные томики в сторону.

– А сколько вы мне дадите за книгу, если я найду ее? – спросил старьевщик.

– А сколько вы хотите?

– Ну… пенсов двадцать пять…

– Если вы разыщете ее, я готов заплатить вам пять фунтов, – важно заявил доктор Доу.

В «Книжной лавке мадам Бохх» на площади Неми-Дре самая дешевая книга стоила двадцать фунтов, и даже в чуть более скромном «Переплете» с Пыльной площади дешевле десяти фунтов книгу было не найти. Давать мистеру Бо меньше фунта, в понимании Натаниэля Доу, было грабежом. К тому же он рассчитывал купить заодно и немного благосклонности этого старика – ради дела.

Что ж, у него вышло. Старьевщик воскликнул: «О!» – и принялся перебирать книги с еще большим энтузиазмом – как будто кто-то подкинул в топку самого мистера Бо немного угля. Пока он искал, Натаниэль Доу решил завести речь о том, что его действительно интересовало. – Насколько мне известно, мистер Бо, – начал доктор, – какое-то время назад у вас были замечательные фарфоровые куколки, почти новые…

– Совсем новые! – уточнил старьевщик.

– Конечно-конечно. У вас еще есть такие? Думал сделать подарок племяннице моей экономки – она скоро приедет к ней в гости.

Отчасти это было правдой: скоро к миссис Трикк должна была приехать ее племянница, о чем она не уставала напоминать примерно по сто раз на дню. Правда, Натаниэль Доу не имел ни малейшего представления, играет ли она в куклы. Но, вероятно, все же играет: доктор считал, что девочки и куклы неразделимы, как человек и его склонность к самокопанию.

– Э-э-э, нет… – проговорил старьевщик, не поднимая головы от книг. – Они быстро разошлись.

– А сколько у вас их было?

– Да пять штучек всего. Раскупили в первый же день… кхе-кхе… Вот куклы – ходовой товар, и почему никто не берет непарные башмаки? Они ведь ничем не хуже!

Доктор сделал вид, что задумался, хотя следующий вопрос он заготовил заранее:

– Может, я смог бы купить такую куклу там, где вы их добыли?

– Э, нет, их там совсем не осталось. Я их сразу все и заполучил… кхе-кхе… Мистер Стиппли выкинул их, а я сразу почуял, что они чего-то да стоят. Мистер Стиппли пришел с ящиком на берег, открыл его ломиком. Он, видать, думал, что там что-то ценное, а внутри были только куклы, и он разозлился. Мистер Стиппли спустил ящик на воду и ушел, а я достал его багром, пока он не уплыл.

– Мистер Стиппли… Не тот ли это воришка с вокзала? Рыжий, с торчащими передними зубами? У него еще часто бывают сломаны пальцы.

– Он самый, сэр, – усмехнулся мистер Бо.

– А как вы думаете, где он взял тот ящик?

– Ну, видать, по почте получил… – рассмеялся старьевщик, считая шутку остроумной. – На ящике том было множество штемпелей, какие на посылки ставят.

– А у вас еще остался этот ящик?

– Я его порубил и в топочку отправил. Холодная ночь была в туманный шквал.

– Холодная, верно. Вы не припомните, какие штемпели там стояли?

– Не-а. Но там было много указаний, что внутри содержится что-то очень хрупкое. Так ведь речь о куколках шла! Конечно, они хрупкие. Ой… снова не то, – проворчал старик, откладывая очередную книгу с неподходящим названием.

– Никаких адресов на ящике не значилось? Может, был адрес получателя? – спросил доктор Доу, и Джаспер возмущенно округлил глаза, посмотрев на дядюшку, – мол, старик вот-вот почувствует, что его допрашивают.

– Не припомню, мистер. Я ж не особо вглядывался… Да где же этот справочник вредительский-то?! – в сердцах воскликнул мистер Бо и судорожно закашлялся. Достал платок, высморкался и продолжил поиск.

– Итого пять кукол… – негромко проговорил доктор Доу, словно записывая новые сведения в свой внутренний блокнот. – А кому вы продали тех кукол?

Его вопросы действительно могли бы показаться подозрительными, но мистер Бо не ожидал подвоха от друга мистера Клокворка, к тому же он был слишком занят поиском книги за целых пять фунтов.

– Одну купила мадам Леру, которая живет здесь неподалеку, заплатница и очень добродушная особа, – сказал старьевщик. – Еще одна досталась миссис Холлер из Странных Окон – она купила ее для своей дочурки Молли. Третью куколку я продал старушке, от которой сильно пахло кошками, а четвертую – пригожей молодой мисс у Рынка-в-сером-колодце. Последнюю забрал неприятный мистер с зеленым зонтиком. Я шел в харчевню «Подметка Труффо», когда он остановил меня, заинтересовавшись куклой в моей тележке. Их было двое, и другой мистер, печальный человек с длинным полосатым шарфом, спросил, зачем ему понадобилась эта кукла. На что мистер Зеленый Зонтик ответил, что это подарочек для их босса… – старьевщик на мгновение замер, обернулся и испуганно проговорил: – Брекенбока.

В том, что мистер Бо боится произносить это имя, не было ничего удивительного, поскольку принадлежало оно весьма жуткой персоне из Фли, хозяину уличного театра и просто крайне неприятной в общении личности, о которой даже в Саквояжном районе ходило множество мрачных слухов.

Что касается доктора Доу, то одно лишь упоминание Брекенбока заставило его поморщиться, словно ему под нос сунули нечто тухлое. У него с хозяином балагана из Фли были свои старые дела, и ему очень не хотелось писать этому злыдню с вопросами о кукле. Впрочем, доктор догадывался, что это излишне: видимо, кукла, доставшаяся Брекенбоку, так же разбита, как и все остальные куклы из ящика.

– О! Я нашел! – счастливо воскликнул старик. – Нашел вашу книжку! Пять фунтов мои! Пять фунтов мои!

Глава 4. В апартаментах «Доббль»

Джаспер широко зевнул.

Доктор Доу тоже почти зевнул, но в последний миг с трудом сдержал себя – хоть ему и отчаянно хотелось последовать примеру племянника, это могло повредить его репутации: кто-то на Чемоданной площади мог заметить его неподобающее зевание.

– Я там почти заснул! – пожаловался Джаспер, кивнув на тяжелую дверь темного дерева, которая только что за ними закрылась.

– Понимаю, – сказал доктор. – Это одно из самых сонных мест в Тремпл-Толл. Пойдем. Нужно только отойти подальше, и сонливость пройдет.

Бросив раздраженный взгляд на угрюмую вывеску «Паровозное ведомство. Пути. Сообщения (билетами не занимаемся)», доктор Доу поправил пальто и быстрым шагом направился вдоль грязно-серого здания с кажущимися бесконечными рядами пыльных окон. Племянник на прощание показал дверям Паровозного ведомства язык и поспешил за дядюшкой.

Стоило им свернуть на Твидовую улицу, как Джаспер тут же снова почувствовал себя таким же бодрым и жизнерадостным, каким был до посещения сонного ведомства.

Мимо прогрохотал трамвай, забитый, словно новый спичечный коробок. Прохожие, нервные и суетливые (в окрестностях вокзала они всегда такие), спешили по своим делам. Но сильнее прочих торопился толстый констебль на темно-синем самокате, несущийся вниз по Твидовой в сторону Чемоданной площади. Он неистово гудел в клаксон и грубо прибавлял от себя:

– Дорогу! Полиция едет! Дорогу, сонные улитки!

Полицейский едва не сбил какую-то старушку, но даже не заметил этого. Как не заметил он и доктора Доу с его племянником.

– Интересно, куда это он так торопится? – Джаспер задумчиво уставился вслед шумному констеблю.

– Надеюсь, на поезд, чтобы навсегда покинуть Габен, – холодно произнес Натаниэль Доу. К мистеру Бэнксу он относился с крайним презрением, считал его глупым, невежественным и утомительным человеком. Они с напарником, мистером Хоппером, доктор был убежден, являлись худшими представителями Дома-с-синей-крышей.

– Это вряд ли, – усмехнулся Джаспер. – Может, он спешит по какому-то срочному полицейскому делу?

– Вероятнее всего, он спешит на обед. Мы почти пришли.

Доктор и его племянник свернули за угол у табачной лавки «Раухен», рядом с которой стоял сигарный столб с десятками крошечных раструбов; из них в воздух вырывался разноцветный дым, демонстрируя различные сорта табака: от самого дешевого – «Гордость Гротода» – и до «Лунгенброт» – сотня фунтов за дюжину папиреток.

Улица Большая Колесная, на которую вышли доктор и его племянник, на деле была довольно узкой и тесной – на ней могли разминуться лишь два экипажа, и то если потеснятся. Верхние этажи домов подступали почти вплотную друг к другу и нависали над мостовой, отчего внизу стояла полутьма. Здесь было довольно тихо, и доносившийся с Чемоданной площади гул напоминал вялое ворчание.

В глубине квартала от привокзальной суеты пряталось кафе «Кретчлинс»: два больших круглых окна и дверь с колокольчиком между ними. О данном заведении знали в основном лишь те, кто обитал поблизости, приезжие сюда не захаживали, поэтому и цены здесь были… удобоваримые. Маленьким кафе заведовало довольно милое семейство: миссис Элмерс принимала и разносила заказы, а ее супруг, мистер Элмерс, готовил омлеты и жаркое.

Доктора Доу обычно раздражали милые люди, поскольку в их пряничной сиропности часто ощущалось что-то потаенно-угрожающее, но Элмерсы были «терпимо» милыми и слегка грустными. Натаниэль Доу, в присущей ему манере строить догадки, предполагал, что это как-то связано с тем, что их лишь двое.

Зайдя в «Кретчлинс», доктор и его племянник кивнули поздоровавшейся с ними хозяйке, румяной женщине средних лет в кремовом переднике, после чего повесили свои пальто на вешалку.

Доктор бросил любопытный взгляд на газетный шкаф в простенке. Там в отделениях-сотах лежали свежие выпуски едва ли не всех периодических изданий, которые печатали в Габене. Ему мучительно захотелось взять свежую «Сплетню», но он понимал, что Джаспер ему этого не простит.

Кафе пустовало, и лишь у дальней стены неподвижно сидел немолодой человек с черной бородой. Он пил кофе и читал газету из Старого центра «Мизантрополис». Новые посетители его не интересовали, что вполне устраивало и самого доктора.

Они сели за столик у окна.

– Мэм, – сказал Натаниэль Доу, когда к ним подошла хозяйка. – Я ожидаю письмо – прошу вас, передайте мне его, как только оно прибудет.

Миссис Элмерс кивнула.

– Конечно, сэр. Чего изволите?

– Мне, пожалуйста, омлет с беконом, два средне обжаренных тоста с маслом и кофе «Велюрр», без сахара и побольше корицы.

– О, пропустили завтрак? – улыбнулась миссис Элмерс. – Но ведь позавтракать никогда не поздно, верно?!

Доктор Доу промолчал – его экономка с этим бы поспорила.

Миссис Элмерс все записала в блокнотик и повернулась к мальчику:

– А что будете вы, юный джентльмен?

– А у вас есть «Твитти»? – спросил Джаспер.

– К сожалению, нет, – ответила хозяйка. – Но мистер Элмерс только что испек чудесные заварные пирожные.

– Сгодится, – с грустью вздохнул Джаспер. Судя по его трагичному виду, он вынужденно смирился с жестокими обстоятельствами, как будто попал на необитаемый остров и принял решение в пользу пирожных, только чтобы избежать голодной смерти.

– Жаль, у вас нет сиреневого чая, – сказал доктор, глянув на племянника.

– Зато у нас есть чудесный кленовый чай, который как нельзя лучше подходит к заварным пирожным мистера Элмерса.

Джаспер кивнул, а доктор Доу добавил, пока хозяйка не ушла:

– Помимо пирожных, еще одну порцию омлета и еще два поджаренных тоста для моего племянника. – Джаспер нахмурился, но дядюшка поспешно добавил: – Это ради миссис Трикк – ты должен их осилить.

Экономка действительно очень огорчалась, когда мальчик плохо ел, а этот омлет для нее должен был стать, образно говоря, куском сырого мяса, брошенным в пасть голодному цирковому льву.

Хозяйка отправилась выполнять заказ, и Джаспер нетерпеливо проговорил, глядя ей вслед:

– Ты сказал, что все мне расскажешь, как только мы окажемся в «Кретчлинс». Надеюсь, ты не станешь ждать, пока мы все не съедим?

– Разумеется, нет.

– А зачем мы ходили в Паровозное ведомство? Там та-а-ак уныло! За те полчаса, что мы пробыли в этом угрюмом месте, я совсем состарился и стал как ты.

Доктор Доу не считал себя таким уж старым, но спорить у него желания не было, к тому же, в общем-то, Джаспер сказал все верно: процесс ожидания (как, собственно, и сам процесс жизни) и есть старение. Согласен он был и с тем, что сильнее всего процесс старения можно ощутить, когда попадаешь в тягучую рутину бюрократии. Механизм вроде как работает, но зубчатые колеса давно не смазывали, и они вращаются еле-еле, со скрипом. Таких шестеренок (меланхоличных клерков) в Паровозном ведомстве множество. Там все происходит настолько медленно, что появляющийся зевок почти невозможно подавить, и он постепенно превращается в глубокий тяжелый вздох. Ускорить процесс неспособно даже предписание от господина комиссара Тремпл-Толл о всяческом содействии. Содействие оказывается, но никто ведь не говорил о спешке в этом самом содействии.

Минуте на двадцать восьмой ожидания, когда оформленный по всем правилам запрос, лежащий прямо перед носом клерка-пересыльщика, до сих пор не отправился в архивную секцию ведомства, терпение лопнуло даже у такого хладнокровного человека, как Натаниэль Френсис Доу. Он потребовал, чтобы ответ прислали по адресу «Большая Колесная, 24. “Кретчлинс”», развернулся, сказал: «Пойдем, Джаспер», и они покинули ведомство, отвечающее за сообщения, но при этом являющееся едва ли не самой неторопливой службой в городе.

– Паровозное ведомство, – сказал доктор Доу, – это ключ к местонахождению мистера Фиша.

– Ключ? – поразился Джаспер.

– Тем утром, когда ты приехал от бабушки на поезде «Дурбурд», я видел человека на вокзале, приезжего. Я совсем о нем забыл из-за всего, что произошло дальше, но кое-какие детали дела, которым мы сейчас занялись… они мне напомнили о нем. Полосатое пальто, длинный нос, ящик, описанный мистером Бо. Джентльмен с вокзала – теперь я знаю, что это был мистер Фиш, – ссорился с человеком из Паровозного ведомства: кто-то украл один из его ящиков.

– Ты видел Фиша! – восторженно прошептал Джаспер.

– Признаюсь, я тогда не особо обратил на него внимание, – сказал Натаниэль Доу. – Кто мог знать, что вскоре мы будем разыскивать этого человека.

– Так мы все же возьмемся за это дело? Пойдем по следу кукол и Фиша, чтобы выяснить, что он задумал, и помешаем его планам?

Доктор Доу промолчал. К их столику подошла миссис Элмерс с подносом – в отличие от различных ведомств и департаментов, в «Кретчлинс», на радость посетителям, стряпали довольно быстро.

Омлет и тосты выглядели великолепно, и как бы Джаспер ни хотел сразу перейти к десерту, он просто не мог проигнорировать их изумительный аромат.

Расставив тарелки и разложив приборы, хозяйка удалилась.

Джаспер схватил было вилку, но дядюшка отчеканил: «Салфетка», и ему пришлось повязать салфетку, после чего он поспешно взялся за приборы. Сам же Натаниэль Доу принялся за еду неторопливо, каждым своим движением сообщая окружающим, что это он делает одолжение еде, позволяя ей перебираться с тарелки в такого прекрасного него.

Доктор Доу вернулся к разговору – к зависти племянника, дядюшка умудрялся и есть, и последовательно выкладывать сведения, при этом каким-то странным образом он не говорил с набитым ртом.

– Итак, мы знаем, что некий мистер Фиш предположительно из Льотомна привез в Габен на поезде несколько ящиков, в которых находились куклы. Один ящик был украден. Вероятно, именно об этом говорил гремлин мистеру Фишу на Железном рынке.

– Угу! – подтвердил Джаспер, пытаясь прожевать омлет, – дядюшкиного умения у него не было. – Фото пофо не по фану!

– Да, они не ожидали, что поблизости окажется мистер Стиппли, который страдает клептоманией, то есть болезненной тягой к совершению краж.

– А потом ящик достался мистеру Бо, – добавил Джаспер, наконец прожевав.

– Именно. И он распродал кукол – откуда ему было знать, что внутри каждой – гремлин. Впоследствии одного обнаружила мадам Леру, один выбрался в Странных Окнах, еще двое разбросаны по Тремпл-Толл и один – в Фли.

– А тот гремлин на Железном рынке?

– Вероятно, он прибыл в одном из ящиков, который не был украден.

– Я не понимаю, – начал Джаспер, – зачем кому-то привозить сюда гремлинов, спрятанных в куклах?

– Потому что привозить в открытую их запрещено, ты ведь знаешь.

– Нет же! Зачем они вообще здесь понадобились? Зачем их везти, если в Габене есть свои гремлины?

– Полагаю, что-то гремлинов из Льотомна все же отличает от здешних. И не только говорливость. К тому же это не просто какие-то грызливые носатые гремлины. Они сообщники мистера Фиша.

– Жаль, мы не знаем, что Фиш и его гремлины задумали.

Доктор Доу ничего не сказал и взялся за последний тост.

– Мы ведь не знаем, так? – спросил Джаспер. – Дядюшка?

Доктор не торопился отвечать, и племянник раздраженно напомнил ему:

– Ты же говорил, что все расскажешь. Это как-то связано с тем, что мы узнали в шестереночной лавке? Балерина?

Доктор Доу кивнул.

– Речь шла не о танцовщице в пуантах, – сказал он. – Ты помнишь мистера Бэггза?

– Твоего пациента?

Окровавленный человек, явившийся как-то ночью пару лет назад домой к доктору Доу, был одним из тех, кто и состряпал ему недобрую славу.

– Гм. Да, пациента. Мистер Бэггз… как бы помягче выразиться, – доктор на мгновение задумался, – что ж, помягче никак не выразишься – он был грабителем. С несколькими сообщниками он успешно ограбил почтовый дирижабль, но, к огорчению мистера Бэггза, подельники решили поделить добычу без его участия.

– Но при чем здесь мистер Бэггз? – удивился Джаспер. – Он ведь в тюрьме Хайд, так?

– Так. Но именно от него я узнал про балерину, – сказал доктор Доу. – Балерина – это инструмент. Инструмент для вскрытия замков в сейфах и несгораемых шкафах. Что-то наподобие сверла и ворота. Отмычка.

– Отмычка? Но при чем здесь какая-то отмычка?

Доктор Доу многозначительно поглядел на племянника, предоставляя ему возможность догадаться самому.

– Фиш назвал гремлина своей любимой балериной, – сказал Джаспер. – Он имел в виду, что гремлин – его любимый инструмент для вскрытия замков?

Натаниэль Доу по-прежнему выжидающе молчал. Племянник продолжал:

– Значит, они готовили… ох, мои подтяжечки… – мальчик перешел на шепот: – Они готовили ограбление.

Доктор снова ничего не сказал.

– Но кого они хотели ограбить? Или что? Или… ой! Это… не может быть… ты думаешь… – У Джаспера не хватило слов, и эмоции захлестнули его. Казалось, он сейчас запрыгнет на стул с ногами, после чего галопом понесется на нем по «Кретчлинс».

– Ты все понял, Джаспер, – кивнул доктор Доу. – Рад, что мне не пришлось объяснять.

– Я не могу поверить! – все тем же шепотом сказал племянник. – Фиш… это он ограбил банк Ригсбергов!

Доктор Доу поднял палец, призывая племянника к молчанию. Подошла миссис Элмерс.

– Письмо, которое вы ожидали, прибыло, сэр, – сказала она и передала доктору конверт.

– Благодарю.

Натаниэль Доу вытащил из конверта бумагу со множеством печатей, окинул ее быстрым взглядом, а затем посмотрел на по-прежнему пребывающего в замешательстве Джаспера и удовлетворенно кивнул:

– Мы знаем, как найти мистера Фиша.

Площадь Неми-Дре всегда была шумной, но сейчас к грохоту уличных механизмов добавился протяжный рокот двигателей. Мрачная тень наползла на окно, и внезапно будто бы наступили сумерки – это в небо над городом поднимался старенький дирижабль «Воблиш».

В комнатушке все дрожало и сотрясалось. Грязные шторы на окнах подрагивали. На столе плясала табакерка, подпрыгивали чернильницы и фотографический аппарат, дребезжали футляры с фотостеклами, а обтянутый газетной тканью зонтик и папки с бумагами ползли к краю.

Такое во время взлетов и посадок «Воблиша» творилось здесь регулярно. Впрочем, местечко было беспокойным и без дирижаблей, трескучих трамваев и пыхтящих экипажей: на лестнице постоянно хлопали двери, кто-то носился по ступеням вверх и вниз, за стеной гудели линотипы и ротационные машины – новый тираж «Сплетни» готовился к выпуску.

Квартирка представляла собой одну-единственную комнату, часть которой нависала над подъездом застекленным эркером. У окна стоял уже упомянутый стол, слева от входа за шторкой пряталась кровать, справа громоздились шкафы, заставленные пухлыми картонными папками.

Пахло в квартирке, которая по совместительству была конторой некоего джентльмена, премерзко: керосином, застарелым потом, дешевым пойлом да редкостной гадостности табаком. Впрочем, хозяина подобное нисколько не смущало – еще бы, ведь все это были его запахи, витающие в сугубо его излюбленном бардаке.

Мистер Граймль, мужчина лет сорока – сорока пяти, выглядел намного старше своего возраста из-за состояния крайнего опьянения и особой неухоженности. Его вислые щеки были покрыты щетиной, а под глазами залегли тяжелые мешки.

Вальяжно развалившись на стуле и закинув ноги на стол, мистер Граймль всем своим видом выражал скуку.

– Я до сих пор не понимаю, что именно вас ко мне привело, господа, – сказал он, с легкой усмешкой глядя на стоящих у его стола констеблей, которые с каждой секундой своего пребывания в этом непритязательном месте хмурились все сильнее.

– Нам сообщили, мистер Граймль, – ответил толстый констебль с глазами навыкате, – что вы являетесь соучастником преступления.

– О! Неужто! И кто же вам это сообщил?

– Вас это интересует больше всего? – удивился толстый констебль.

– Да! А вовсе не то, какое преступление имело место? – добавил его напарник, высокий широкоплечий громила, прямоугольный, как дверной проем.

Мистер Граймль мог позволить себе не бояться этих констеблей и откровенно потешался над ними. За годы он наработал множество связей в самых разных местах, и Дом-с-синей-крышей исключением не был. Этот человек знал, что, попади он в какое-нибудь затруднительное положение, парочка сержантов (а быть может, и кое-кто постарше рангом) вступится за него. И поэтому, когда к нему заявились эти двое, он встретил их кривой улыбкой и даже отхлебнул из бутылки в их честь.

– Вы пришли не по адресу. – Мистер Граймль усмехнулся еще шире: он много чего слышал о вокзальных констеблях и не особо воспринимал их всерьез. – И к слову, вы не должны сейчас ловить карманников на какой-нибудь платформе «Дурачинс»?

– Такой платформы нет, – ответил Хоппер, не уловив оскорбления. – Может, вы имели в виду «Дурчинс»? Если да, то…

Бэнкс прервал напарника – он прекрасно все понял. Его невероятно злило, что этот человек смеет тянуть с ними время. Как будто им делать больше нечего, кроме как торчать здесь, в этой прокуренной, пропахшей неуважением к полиции комнатушке со ржавой табличкой «Герхарт Граймль. Частный сыщик» на двери.

– Неподалеку отсюда была совершена кража, – заявил толстый констебль. – И свидетель утверждает, что вы причастны.

– Ну надо же, – беззаботно хмыкнул мистер Граймль. – Оказывается, в Габене можно доверять свидетелям. Кажется, я на днях читал в «Сплетне», в рубрике метеорологических прогнозов, что ожидается наплыв из врак.

– Вы не шутите, не шутите с нами.

– Да, потому что нам совсем не смешно.

Мистер Граймль сделал глоток из бутылки и, вытерев рот рукавом рубахи, сказал:

– Да я уж заметил. И каким же боком я, спрашивается, причастен к краже, о которой вы толкуете?

– Поговорим без обиняков, – процедил констебль Бэнкс. – Где кукла, мистер Граймль?

– Что? Какая еще кукла?

– Вы прекрасно знаете какая. Ваш этот мелкий пройдоха влез в квартиру почтенной дамы и стащил куклу из ее коллекции. Где она?

– Мой… пройдоха? – Частный сыщик удивленно поднял бровь.

– Коротышка у вас на побегушках, – уточнил Бэнкс. – Мы знаем о ваших методах.

– Да, мы о них наслышаны, – важно кивнул Хоппер.

С самого начала разговора из-за шторки, где пряталась кровать сыщика, все время раздавалось гулкое утробное рычание. Сперва Бэнкс и Хоппер не обращали на него внимания – констебли относили его к одному из ничего не значащих местных шумов, но постепенно рычание стало громче, а прочие звуки затихли: ротационные машины в редакции «Сплетни» выключили, а дирижабль давно улетел. Игнорировать рычание больше было нельзя.

– Бэнкс… – Хоппер ткнул напарника локтем, испуганно глядя на шторку, но тот был слишком поглощен обвинениями сыщика, чтобы что-то замечать.

– Вы используете любую возможность, чтобы пролезать в щели, Граймль, – заявил толстый констебль. – Неудивительно, что на вас работает какая-то крыса в костюме.

Мистер Граймль уже не выглядел таким самоуверенным. Казалось, он даже немного протрезвел.

– Вы понимаете, что это звучит нелепо?

Рычание становилось все более злобным и пугающим – оно могло принадлежать какой угодно твари, и, судя по тембру и яростным ноткам, на кровати сыщика сидело что-то весьма жуткое. Даже Бэнкс уже заметил неладное.

– Что это у вас там? – Положив руку на рукоятку дубинки, он шагнул к шторке, и тут из-за нее выскочила маленькая вертлявая такса. Собачка принялась с громким злым лаем носиться вокруг констеблей, покушаясь на их щиколотки.

– Уберите вашу собаку! Немедленно!

Городские собаки были злейшими врагами полицейских. Они их облаивали, пытались укусить, преследовали их, когда те ехали на своих самокатах, и вообще относились к служителям закона крайне непочтительно. В Тремпл-Толл регулярно ездила Будка, отлавливающая бродячих собак, но меньше их отчего-то не становилось. Под мостами, в канавах, в темных тупиках, в подворотнях – везде кишели эти клыкастые твари, особо ненавидевшие носителей темно-синей формы. Помимо бездомных собак, в Габене жили еще и домашние, которые, по мнению служителей закона, были ничем не лучше. Старый констебль Лоусон так и вовсе всех уверял, что городские собаки только прикидываются глупыми, а на деле это хитрые и коварные существа, у которых есть собственная тайная организация, возглавляемая карликовой собачонкой по кличке Флокс. Но старый констебль Лоусон давно и бесповоротно спятил, и никто его особо не слушал. Тем не менее собаки по-прежнему не вызывали у полицейских ничего, кроме раздражения.

И вот теперь эта такса! Бэнкс и Хоппер единодушно сошлись на том, что она являлась ярчайшим представителем своего мерзкого вида.

Хоппер попытался пнуть собачонку, и мистер Граймль все же позвал ее:

– Шушера! Ко мне! Ко мне, девочка!

Злобно озираясь и пуская слюни, такса нехотя подошла к хозяину и запрыгнула к нему на колени.

Всем своим видом Шушера походила на мистера Граймля – жизнь ее сильно потрепала: одно ухо надкушено, парочки зубов не хватает, а коричневая шкура в некоторых местах, казалось, была поедена молью. Помимо прочего, как и ее хозяин, такса выглядела весьма нетрезвой. Отдельное неудовольствие у констеблей вызвало ее имя.

– Шушера, ты понимаешь, о чем они говорят? – спросил свою собаку мистер Граймль. – Вот и я ничего не понимаю. Какая-то кукла, какой-то коротышка. Может, они тебя имеют в виду? Господа, может, ваш свидетель видел Шушеру? Но вряд ли она могла утащить какую-то куклу.

– Что ж, – недобро усмехнулся Бэнкс и бросил многозначительный взгляд на напарника. – Мы и не думали, что вы сознаетесь. Но это ничего, мистер Граймль, поскольку у нас есть еще один свидетель, который знает кое-что любопытное о ваших делишках. И я сейчас говорю не столько об этих куклах, сколько о другом – вы и сами догадываетесь о чем: вы и ваш этот коротышка очень сглупили, мистер Граймль.

– Да, вы зазевались – и тут-то и попались, – поддакнул констебль Хоппер.

– Так что, – продолжил Бэнкс, – скоро вам будет не до смеха. И ваши дружки в Доме-с-синей-крышей вам не помогут. Уж не после того, что вы провернули.

– Может быть, обычно вы и работаете чисто, но только не в этот раз, Граймль.

Сыщик продолжал улыбаться и поглаживать свою таксу, но глаза его при этом были полны злости.

– Вы что-то там говорили о том, чтобы мы возвращались на вокзал и ловили карманников, да? – сказал толстый констебль. – Но мы здесь не сами по себе. За нами стоит сержант Гоббин, и ему надоел ваш любопытный нос, который постоянно торчит где-то поблизости.

Полицейские из Тремпл-Толл были мастерами угроз, они профессионально отыгрывали своими лицами посулы многочисленных и жутких кар, которые непременно ожидают всякого, кто вызвал их неудовольствие. И хоть мистер Граймль был не из числа их обычных типчиков, которым часто хватало лишь нахмуренных бровей да пристального взгляда, все же он заметно напрягся от их слов. Гоббин – это уже не шутки.

Мистер Граймль полагал, что констебли продолжат давить, попытаются вызнать то, что он хочет скрыть, но Бэнкс бросил на него презрительный взгляд, сказал: «До скорой встречи. Уходим, Хоппер», и они покинули контору частного сыщика, оставив мистера Граймля и Шушеру в весьма неоднозначных чувствах.

Такса порывалась ринуться за ними вслед и таки цапнуть каждого за лодыжку, а мистер Граймль погрузился в раздумья. Нужно было что-то делать или же не стоило делать ничего – сейчас он никак не мог понять, а его нутро, не раз выручавшее его в сложных ситуациях, как назло, впало в спячку…

Констебли меж тем спустились, вышли на шумную площадь Неми-Дре и, вскочив на свои самокаты, покатили прочь, клаксонируя и поругиваясь на прохожих. Можно было подумать, что Бэнкс и Хоппер куда-то торопятся, но далеко они не отъехали – завернули за угол, остановились и притаились там, выжидая.

Хоппер достал полицейский бинокль, который в его массивных ручищах казался совсем миниатюрным, и осторожно выглянул из-за угла. Бэнкс же замер у небольшой кованой панели на углу, примостившейся под табличкой с названием улицы: «Ламповая». На панели фигурными буквами было выведено: «Приемник № 34. Ламповая/Площадь». Ниже расположилась круглая крышка с вентилем, рядом чернела прорезь для монет.

План был прост. Бэнкс и Хоппер знали, что Граймль ничего им не выложит, поэтому решили схитрить. Заявились к нему, открыли карты и принялись в свойственной им манере угрожать. После чего напустили туману и картинно удалились. Бэнкс был уверен, что после такого блефа этот пьяница заметушится и как-то себя выдаст. Он надеялся, что тот выберет один из двух вариантов: либо отправится предупредить своего подельника лично, либо отправит ему послание. К обоим вариантам констебли были готовы.

– Твой кузен не подведет? – спросил Бэнкс.

– Я ведь уже говорил, он мне не кузен, а четвероюродный брат по линии тетки.

– Неважно, он не подведет?

– Мы ведь наобещали ему с три короба.

Бэнкс нахмурился:

– Да уж. Теперь нужно добыть три короба кренделей! Не жизнь, а сплошные траты и разочарования! Придется зайти по дороге в «Засахаренные крыски мадам Мерро».

Ждать долго не пришлось. Вскоре над крышкой уличного приемника пневмопочты зажглась лампочка. Пришло послание.

– Что-то быстро… – пробубнил Хоппер.

– Наверное, это все где-то здесь поблизости.

– Ты был прав! Ты был прав, Бэнкс!

– Ну разумеется.

Толстый констебль открыл крышку и извлек капсулу, на ярлыке которой значилось: «Апартаменты “Доббль”, мансарда». Внутри капсулы оказался конверт – к нему булавкой была прицеплена записка: «Не забудь, Хмырр, я жду свои крендельки. Твой кузен, Перчи П. Перчинс».

– Ну вот, – проворчал Хоппер. – И Перчи туда же! Притом что он ведь никакой мне не кузен, а четвероюродный брат по линии тетки!

– Хоппер, уймись.

Бэнкс поспешно разорвал конверт и достал оттуда сложенную записку. На засаленной и покрытой жирными пятнами страничке блокнота торопливо – судя по кривому почерку и неаккуратным кляксам – было выведено:

«Фиш! Они знают! Беги!»

Шпион выхватил из-под плаща пистолет со средством глушения выстрела и нажал на спусковой крючок. Офицер из корпуса Аэронавтики не успел достать служебное оружие. Схватившись за грудь, он покачнулся и упал, а шпион ринулся мимо него, забрался по крылу стоявшего тут же биплана в кабину, завел двигатели и взмыл в воздух.

Джаспер был в восторге. Восхищенным взглядом он проследил за тем, как биплан, стрекоча, как какой-то жук, сделал несколько кругов над его головой, после чего вернулся на полку. Двигатели заглохли, пропеллер замер, бортовые фонари погасли. Раненый офицер из корпуса Аэронавтики уже стоял, замерев в изначальной позе, а шпион выбрался из биплана и встал рядом.

Эти игрушки были чем-то невероятным. Согласно громким заявлениям на коробке, миниатюрные человечки могли сидеть, стрелять, прыгать, бегать, ползать, драться, управлять различными средствами передвижения. Демонстрационный показ-сценарий, представленный на полке лавки игрушек, подтверждал все написанное. Джаспер так и видел, как выходит из лавки с коробкой «Приключения Элиас». Он поглядел на бирку с ценником и обомлел – дядюшка смог бы ему купить такой набор, только если вылечит половину города – и не в бедняцком Тремпл-Толл…

Лавка игрушек «Тио-Тио» на углу Хартвью и Флеппин была известным местом – дети со всего города мечтали поселиться здесь навсегда. В залах «Игрушки для мальчиков» и «Игрушки для девочек» звучали задорные карнавальные мелодии. Куклы, плюшевые медведи, набитые ватой обезьянки и вельветовые рыбы стояли на полках, свисали из-под потолка, громоздились в сундуках. По общему залу летали заводные дирижабли и механические мотыльки. Через все помещение проходила игрушечная железная дорога, и по ней неустанно ездил красный с золотым поезд.

Заведовала всем этим богатством счастливейшая из всех людей (по наивному детскому мнению), миссис Фрункель.

Миссис Фрункель в своем полосатом переднике стояла за стойкой и глядела на топчущихся тут же мальчиков и девочек, щурясь так, что ее глаза практически исчезли под створками век; порой она резко приставляла к глазам лорнет на витиеватой серебряной ручке. Каким-то неведомым образом эта женщина всегда с ходу определяла, хорошо ли вел себя ребенок, – плохо воспитанные дети не только не обслуживались, но и с позором изгонялись из лавки, в то время как прочие дети громко смеялись им вслед и тыкали пальцами, когда миссис Фрункель звонила в Колокол Плохих Детей.

Маленькие посетители очень боялись строгую хозяйку лавки, многие не выдерживали ее пристального взгляда и сами предпочитали ретироваться, пока было не слишком поздно.

Сейчас же, словно насекомое под лупой, подвергался пристальному и дотошному изучению высокий джентльмен в цилиндре и пальто, сжимающий в руке черный саквояж.

– Натаниэль Доу? – Миссис Фрункель поморщилась, словно пыталась распробовать эти два слова на вкус, и они показались ей пересоленными. – Что-то не припомню этого имени. Вы, случайно, не брали себе другое имя?

– Нет, – со смесью возмущения и недоумения в голосе ответил доктор Доу.

– Вы в Габен приехали откуда-то? Может быть, из Уиллабета?

– Нет, я всю жизнь провел в Габене.

– С детства?

– Я здесь родился.

– Стра-а-анно. Очень стра-а-анно, – протянула миссис Фрункель. – Знаете, я помню имена всех детей в этом городе, которые когда-либо переступали порог моей лавки.

Доктор Доу поднял бровь, выражая сомнение, но миссис Фрункель лишь кивнула.

– Да-да! – заверила она. – Я помню всех мальчиков и девочек в Габене. Не только из Тремпл-Толл, но и из Старого центра, Набережных и Сонн, были даже те, кто покупал у меня игрушки, приехав из Фли. Я помню всех, абсолютно всех. Но вы…

– Мне не покупали игрушки, миссис Фрункель, – нехотя признался доктор Доу.

– Какой кошмар! – искренне ужаснулась хозяйка лавки. – Это просто возмутительно! Ну разве только, если вы плохо себя вели…

– Миссис Фрункель. Мы пришли, чтобы получить у вас кое-какие сведения, а вовсе не для того, чтобы становиться жертвами допроса.

– Это ваш сын? – проигнорировала его слова миссис Фрункель, глядя на подошедшего к стойке Джаспера – немыслимые для Саквояжного района цены и толпящиеся у полок богатенькие дети испортили ему настроение.

– Племянник, – уточнил доктор.

– А вот его я помню! Джаспер Трэверс!

Джаспер от этих слов помрачнел еще сильнее и сжал зубы.

– Сын Сирении и Роджера Трэверс, – добавила хозяйка лавки игрушек.

– Джаспер Доу, с определенных пор, – железным голосом проговорил Натаниэль Доу. – Но вы правы, это тот самый мальчик.

При одном упоминании родителей Джаспер, как это и бывало в подобных случаях, захотел отправиться в свою комнату и запереться там. Обстоятельства, после которых он стал жить с дядюшкой Натаниэлем, были весьма трагичными, и каждый раз так и не зажившие до конца раны раскрывались вновь, стоило кому-то упомянуть его родителей. Джаспер уже очень давно не слышал свою старую фамилию…

– Миссис Фрункель, – сказал тем временем доктор Доу, – мы пришли к вам, поскольку нас интересуют куклы.

– О, тогда вам нужно пройти в зал «Игрушек для девочек», у нас лучшая коллекция в городе.

– Речь идет о кукле по имени Миранда.

– О, Миранды! Дивные творения! – Хозяйка лавки с подозрением уставилась на посетителей. – И кому из вас они понадобились? Вряд ли мастеру Джасперу… – Она покосилась на доктора Доу, посчитав заинтересованность взрослого джентльмена в куклах как минимум странной.

– Что вы! – возмутился Натаниэль Доу. – Мы здесь не для того, чтобы что-либо покупать. Миссис Фрункель, эти куклы задействованы в некоем крайне неприятном деле. Нам нужно, чтобы вы сообщили все, что вам о них известно.

– Что? Какое еще дело? И почему вы разговариваете со мной в подобном тоне?

Миссис Фрункель кивнула своей помощнице, полной девушке с всклокоченными русыми волосами, и та занялась покупателями: джентльмены и дамы в сопровождении своих чад выстроились в очередь, в то время как сама хозяйка лавки прошла вдоль заставленной игрушками стойки и принялась поправлять вечно путающиеся нити шутов-марионеток под табличкой «Дешево!». Всем своим видом женщина давала понять, что ее больше не интересуют назойливые посетители, которые даже ничего не собираются покупать.

Натаниэль Доу поглядел на Джаспера, тот угрюмо кивнул, и они сдвинулись вдоль стойки следом за миссис Фрункель.

– Боюсь, я вынужден настаивать, мэм, – сказал доктор, – и уверяю вас, для вас же будет лучше, если вы все расскажете. Это… – он выдержал паузу, – полицейское дело.

Миссис Фрункель была не из тех, кого можно запугать этой фразой. Она продавала игрушки в том числе и тем, кто в разное время служил в полиции, и для нее жуткие злобные констебли были всего лишь повзрослевшими Бобби, Томми и Гарри. Она даже не обернулась к доктору Доу, делая вид, что их с племянником и вовсе больше не существует.

Доктор Доу решил рассказать этой женщине все в открытую:

– Миссис Фрункель, дело, о котором идет речь, – это не просто полицейское расследование. Куклы Миранды связаны с недавним ограблением «Ригсберг-банка». Уверен, на площади Неми-Дре будут счастливы узнать, что вы и ваша лавка причастны к ограблению.

– Ни к чему я не причастна! – Миссис Фрункель резко обернулась. Старая игрушечница по-настоящему испугалась – банкиров с площади Неми-Дре боялась даже она. – Вы ничего не должны им говорить, потому что я ни при чем! Моя лавка ни при чем!

– Тогда вам нечего скрывать, так ведь?

– Что ж, ладно! Что вас интересует?

– У меня есть грузовая декларация из Паровозного ведомства. – Доктор Доу достал бумагу из саквояжа. – Здесь значится, что в Габен в день туманного шквала по вашему заказу из Льотомна прибыли десять ящиков кукол Миранда из коллекции для послушных девочек. Это так?

– Это так, – проскрежетала хозяйка лавки игрушек.

– Расскажите поподробнее об этих ящиках…

В лавке было шумно. Не замолкая, из витых рожков, висящих под выкрашенным в звездное небо потолком, раздавалась веселенькая музыка, в которой проскальзывало нечто злое и нетерпеливое. Тут и там что-то жужжало, звенело и смеялось громким механическим смехом. К этому всему добавлялись восхищенный гомон детей и «Нет, мы это брать не будем, Колин!» от кого-то из родителей. Разговор миссис Фрункель с доктором Доу никого не волновал.

Хозяйка лавки поспешила в этом убедиться, бросив пару резких взглядов по сторонам, – судя по всему, она не хотела, чтобы то, о чем она собиралась рассказать, услышал кто-то посторонний.

– Я стараюсь быть в курсе всего происходящего в мире игрушек и слежу за кукольными новинками, – важно начала она. – Конечно же, я не могла упустить последнюю коллекцию, которую выпустили в начале сезона на всемирно известной фабрике игрушек «Скрудженс» в Льотомне. Я и прежде заказывала их игрушки. Как и всегда, я обратилась к мистеру Бренвику из «Дормут-уэй. Логистика и сообщения». Через него я и оформила заказ на моих милых Миранд. Через два месяца, а именно в день туманного шквала, мой заказ прибыл. Их доставили сюда, в эту лавку. Миранды разошлись очень быстро – недаром они держатся на пике моды в Льотомне до сих пор. Вот и вся история!

Доктор Доу покачал головой.

– Боюсь, это не так. Вы, мэм, забыли упомянуть о том, что один ящик был украден еще на вокзале. Учитывая это, к вам никоим образом не могло поступить десять ящиков.

Взгляд миссис Фрункель, которым она одарила Натаниэля Доу, назывался: «Проклятье! Вы и об этом знаете!» Она тряхнула головой и поджала губы.

– Все верно, – вынужденно признала хозяйка лавки. – К моему глубокому сожалению, один из ящиков был украден. И сюда пришли лишь девять ящиков. Я рассказала все, что вас интересовало?

– Вы упустили то, что ящики кое-кто сопровождал, – подсказал доктор Доу.

Миссис Фрункель до скрипа сжала в руке ручку лорнета.

– Верно, – сказала она. – Сопровождал. Вместе с куклами в Габен прибыл также и агент фабрики игрушек «Скрудженс». Этот джентльмен привез мне новые каталоги, еще он хотел разведать, какие игрушки пользуются в нашем городе спросом. Также он отвечал за доставку груза в целости. В этом он… гм… не слишком преуспел.

– Что вы можете рассказать об этом агенте?

– Его зовут Фредерик Фиш. Он настоящий джентльмен: пообещал мне компенсацию за утерянный ящик в виде двух дополнительных ящиков прямо со складов «Скрудженс».

– А его спутник?

– Спутник? – удивленно спросила миссис Фрункель.

Доктор Доу вздохнул. Ему откровенно надоело хождение вокруг да около.

– Я огорчу вас этим известием, мэм, но ваши куклы использовались для контрабанды.

– Что? Контрабанды?

– Именно. Внутри каждой перевозили запрещенных существ, гремлинов из Льотомна.

– Что за вздор?! – возмутилась хозяйка лавки игрушек.

– Вы сказали, что продали всех кукол. Могу я увидеть вашу книгу учета проданных игрушек?

– Нет, вы не можете!

– Мэм…

– Ни за что!

– Тогда я буду вынужден сообщить в «Ригсберг-банк», что вы чините препятствия в поисках грабителей.

Доктор Доу намеренно пошел на угрозы. Обычно он себе подобного с дамами не позволял, считая угрозы недостойными джентльмена, но именно миссис Фрункель, сама не зная того, спровоцировала его на столь нехарактерный для него шаг. Сперва своим допросом о его детстве, а после и тем, как высокомерно говорила с Джаспером. При этом хозяйка лавки игрушек знала что-то важное и постоянно лгала – заставить ее говорить правду мог лишь страх.

– Как, спрашивается, связаны контрабанда гремлинов и ограбление?! – спросила она дребезжащим голосом.

– А помимо банка, – продолжил доктор, проигнорировав ее вопрос, – мне не останется ничего иного, кроме как сообщить обо всем во Вред-ведомство, которое занимается в том числе и гремлинами. Боюсь, в таком случае они закроют «Тио-Тио» на время разбирательства, а быть может, и навсегда.

Миссис Фрункель яростно сложила свой лорнет и вставила его в специальную ложбинку на серебряном браслете, который охватывал витой змеей ее сухое запястье.

– Неудивительно, что вам не покупали игрушки, – отчеканила она. – Вы – злобный, черствый…

– Мэм, вашу книгу учета, пожалуйста.

Миссис Фрункель, вскинув подбородок, положила ладонь в кружевной перчатке на толстенный гроссбух на стойке. Она уставилась в пустые глаза доктора Доу и вдруг осознала, что ей его не перезлобить.

– Я все расскажу. – Миссис Фрункель поджала губы. – Ко мне дошло только пять ящиков – общим счетом двадцать пять Миранд. Вынуждена признаться, что я ничего не слышала о новой коллекции кукол, которую выпустили на «Скрудженс», – журналы и каталоги сюда доходят с сильным опозданием. Но ко мне пришел некий джентльмен – примерно за два месяца до туманного шквала, – у него было деловое предложение. Он знал, что в последние пару лет мои дела идут не очень и конкурировать с «Жу-жуэ» из Старого центра становится все сложнее. Этот господин пообещал предоставить мне новую коллекцию совершенно чудесных кукол, которых в «Жу-жуэ» нет и не будет.

– Что вы должны были сделать взамен?

– Я должна была оформить заказ, заплатить кукольные налоги и подтвердить указанное в бумагах количество. А если потом кто-то станет спрашивать, сообщать, что куклы проданы.

– То есть сделать то, что вы и пытались, когда мы только пришли, – констатировал доктор Доу. – Прошу вас, продолжайте.

– Как я уже сказала, в день шквала прибыл поезд, а вместе с ним – и мои куклы. Груз сопровождал человек из Льотомна, мистер Фредерик Фиш. Вечером, незадолго до начала шквала, сюда доставили девять ящиков. Мистер Фиш забрал свои четыре, после этого я его не видела. Я не знала, что он перевозит… гремлинов, вы сказали?.. Какая мерзость…

– Но что-то вы все же подозревали. Миссис Фрункель, отвечайте, будьте добры, честно. Мы не из полиции, никто вас арестовывать не станет. Более того, если вы все расскажете и это поможет в расследовании, ваше имя во всей этой истории будет опущено. Даю вам свое слово.

Хозяйка лавки пристально поглядела на доктора, а затем потупилась.

– Разумеется, я понимала, что это что-то незаконное. Но это ведь Габен! Здесь часто объявляют незаконным то, что может составить конкуренцию каким-либо заинтересованным влиятельным людям. Чего только стоит гуталин «Лайонелла», который запрещено ввозить. Все знают, что на введение этого запрета повлиял сэр Брюгг, владелец фабрик «Вакса Брюгга». Но я не спрашивала, что именно затеял мистер Фиш. Меня это не слишком-то волновало. Как только я увидела первую Миранду, все остальное перестало иметь значение. Я знала: эти куклы захочет приобрести своей дочери каждая дама из Сонн, Набережных или Старого центра – это произведение игрушечного искусства!

– Я верю вам, мэм. Скажите: мистер Фиш оставлял какой-то адрес? Говорил о том, куда собирается отправиться?

Миссис Фрункель выдвинула из стойки продолговатый ящик и выудила оттуда несколько картонок. Одну из них передала доктору. На ней значилось: «Апартаменты “Доббль”. Мансарда».

– Он оставил это на всякий случай.

– Благодарю, мэм.

– Не стоит. Прошло уже много времени. Если вы говорите, что Фредерик Фиш причастен к ограблению «Ригсберг-банка», то, вероятно, он уже давно исчез из города. Он ведь не дурак, чтобы оставаться здесь, когда все его ищут. И, скажу вам по секрету, дураком он мне точно не показался.

Миссис Фрункель задвинула ящик и отвернулась, всем своим видом давая понять, что больше ничего не скажет.

Доктор Доу удовлетворенно кивнул: полученных сведений и без того уже было предостаточно, а куклы прочно связались с гремлинами. История их появления в городе прояснилась.

– Благодарю за сведения, мэм, – сказал доктор. – Не будем вас больше отвлекать. Хорошего дня.

Миссис Фрункель не ответила.

Доктор и его племянник направились к выходу из лавки, но у самой двери Натаниэль Доу вдруг остановился. Его неожиданно посетила тревожная мысль, и он вернулся к стойке.

– Прошу прощения.

– Что еще? – сердито спросила миссис Фрункель.

– Меня мучает один вопрос, мэм. Если мистер Фиш приехал в город лишь в день туманного шквала, то как он мог к вам прийти с предложением за два месяца до того?

Хозяйка лавки игрушек пронзила доктора колючим взглядом.

– А я и не говорила, что ко мне приходил Фредерик Фиш. Ко мне пришел совершенно другой джентльмен.

– И кто же это был?

– Я прежде его не встречала. Вел он себя очень таинственно, лица не показывал. Просил называть его мистер Блохх.

– Фиш, сдавайся! – крикнул констебль Бэнкс, выглядывая из-за угла в коридор. – Сдавайся! Нас больше!

– Ты уверен, что нас больше? – громким шепотом уточнил констебль Хоппер. Он стоял по другую сторону коридора и осторожно выглядывал из-за своего угла. Револьвер в его руке дымился, некогда белая перчатка была серой от пороха.

– Тихо, Хоппер, он не знает, сколько нас!

– Как и мы не знаем, сколько там их, – проворчал Хоппер.

– Фиш, выходи!

В ответ на это еще несколько пуль прошили дверь номера в глубине коридора.

– Я уже вышел! – раздался смех из апартаментов. – Из себя, глупые флики!

Полицейские в Тремпл-Толл не слишком-то любили, когда их называли фликами, но сейчас это было меньшее из зол. Несмотря на столь ловко проведенную уловку с Граймлем и перехваченным предупреждением, застать Фиша врасплох не удалось…

Бэнкс и Хоппер отправились в апартаменты «Доббль», которые располагались тут же, на площади Неми-Дре, сразу, как добыли адрес.

Апартаменты занимали сливовое пятиэтажное здание и, по сути, являлись чем-то вроде гостиницы, в которой останавливались лишь состоятельные (по меркам Тремпл-Толл, разумеется) джентльмены и дамы. «Доббль» славились хорошим обслуживанием номеров, в вестибюль-ресторане подавали неплохую еду; обед и ужин также могли доставить прямо в апартаменты – к каждому номеру был подведен кухонный лифт. Сами же номера больше напоминали недурно обставленные просторные квартиры: освещение яркое, никаких вредителей, коридоры осенены парфюмом. В общем, констебль Бэнкс такие места не любил, поскольку в них водились сугубо снобы.

Действовать констебли договорились решительно – согласно почти никогда не подводившей методике «Нахрап». Они ворвались в апартаменты «Доббль» как два смерча, пронеслись на самокатах через вестибюль и резко затормозили у регистрационной стойки.

Испуганный портье за ней побледнел, как будто его обсыпали пудрой. Бэнкс и Хоппер тут же потребовали ключи от комнат, занятых неким мистером Фишем, но служащий апартаментов сбивчиво сообщил, что запасных ключей у него нет – особое требование постояльца, который также забрал и ключ-от-всех-дверей, – за те деньги, что он платил, никто не спорил. Тогда констебли схватили несчастного портье и потолкали его к лифту, чтобы тот никоим образом не смог предупредить Фиша об их прибытии.

Нетерпение и тревожное предчувствие так сильно овладели Бэнксом, что он даже притопывал в кабинке вяло поднимающегося лифта и сквозь зубы пытался подгонять его: «Ну сколько можно! Ну давай! Давай же!»

Вскоре констебли наконец прибыли на последний этаж. Портье указал им на дверь в дальнем конце коридора, но не успели полицейские подойти к ней, как прямо через нее начали стрелять.

Бэнкс с Хоппером едва успели укрыться в проходах по сторонам коридора, а портье, вжав голову в плечи, понесся к лифту.

– Отставить пальбу! – заревел Бэнкс и принялся нашаривать свой револьвер. Согласно уставу, констеблям в городе не полагалось огнестрельное оружие, за исключением самых отчаянных ситуаций, но Бэнкс с Хоппером просто «забыли» сдать свои «рединги» и патроны к ним сержанту после окончания предыдущего дела.

– Да, отставить пальбу! – громогласно поддакнул Хоппер и, высунувшись из-за угла, принялся стрелять в дверь. Он продолжал самозабвенно нажимать на спусковой крючок, пока в барабане не закончились патроны.

Коридор этажа заполнился пороховым дымом.

– Мимо! Все мимо! – раздался из апартаментов задиристый голос, когда растаяло эхо от выстрелов. – Бездарные стрелялы! Мой парализованный прадедушка так же стреляет! Хотя постойте-ка!.. Прадедушка, это ты там?

– Это полиция! – рявкнул Бэнкс и жестом велел напарнику обождать «с подачей второго блюда», хотя у него и самого руки чесались. Причем чесались буквально – такое с ним частенько приключалось из-за волнения. – Фиш, выходи с поднятыми руками!

– Да, или мы тебя изрешетим, как старый носок!

Бэнкс уставился на напарника и яростно прошептал:

– Что? Какой еще носок?!

– А что, они всегда дырявые, – пробормотал покрасневший Хоппер. – Вот я и подумал…

Фиш рассмеялся из-за двери.

– Еще поглядим, кто здесь носок! – воскликнул он. – И вообще, попрошу уважительнее! Для вас я – мистер Носок!

– Ну все… – сквозь крепко сжатые зубы процедил Бэнкс, выставил из-за угла руку с револьвером и принялся стрелять.

Хоппер, успевший перезарядить барабан, поддержал его. В ответ тоже полетели пули, подгоняемые раздражающим смехом.

Констебли еще не успели как следует свести знакомство с этим Фишем, но они оба его уже отчаянно ненавидели…

…Незадолго до перестрелки в апартаментах «Доббль» на этажи медленно поднимался еще один лифт.

Автоматон-лифтер в сливовой форме и шапочке коридорного мертвой хваткой вцепился в рычаг управления; стоял рычаг на отметке «Мансарда». Доктор Доу и Джаспер оба, задрав головы, неотрывно глядели на стрелку над дверью, медленно передвигающуюся между полированными латунными номерами этажей.

Вместе с ними в лифте поднимался молодой веснушчатый коридорный Джереми Бейкер. Болтал он без умолку:

– …И, представьте, нога с тех пор больше не болит! И все благодаря вам, доктор!

– Рад слышать, – ответил Натаниэль Доу.

Доктор и его племянник решили не идти через главный вход – минуя вестибюль и докучливого портье, можно было сэкономить больше времени и избежать ненужной шумихи. В апартаментах «Доббль» служил коридорным один из бывших пациентов доктора, и тот решил воспользоваться этим удачным стечением обстоятельств.

Начинался дождь, доктор не взял зонтик, и идти до станции пневмопочты желания не было, поэтому они с Джаспером отыскали ближайший уличный приемник. С него Натаниэль Доу отправил в «Доббль» послание для коридорного Джереми Бейкера, в котором попросил его встретить их у черного хода и провести наверх, на этажи. Джереми все выполнил в точности, поскольку считал себя обязанным доктору: как-то тот вылечил его хромоту, что позволило ему претендовать на хорошую работу в «Доббль».

К некоторому удивлению доктора, выяснилось, что мистер Фиш все еще квартирует в апартаментах, несмотря на то что говорила миссис Фрункель.

– Вы рассказывали о вашем постояльце, Джереми.

– Да! Мистер Фиш! – воодушевленно подхватил Джереми. – Прекрасный, отзывчивый, невероятно щедрый на чаевые господин. Персонал апартаментов просто обожает его.

– Он снимает апартаменты один?

– Да.

– Вы не заметили за ним ничего подозрительного?

– Подозрительного? Нет уж! Мистер Фиш очень обаятельный, так и хочется с ним подружиться. Все горничные от него без ума. И это несмотря на его… гм… эм-м… кхм… нос. А еще он это… как оно… экстра… экспра…

– Экстраординарный? – хмуро предположил Натаниэль Доу. Этот Фиш, кем бы он ни был, ему уже не нравился.

– Нет, я этого слова даже не слыхивал. Оно точно существует? А мистер Фиш, он… ну, странный немного.

– Говорит сам с собой? – предположил Джаспер.

– Нет, это дело обычное. Тут у нас половина номеров занята теми, кто говорит сам с собой. А мистер Фиш… странный, но в хорошем смысле. Он любит выскочить из-за угла и испугать коридорных, но всегда дает нам за это чаевые. А еще Гиббси рассказывал, что мистер Фиш иногда ходит по столу. И ест один шоколад. И вообще ведет себя экстра… экспра…

– Экстравагантно, – по-прежнему хмуро подсказал доктор Доу.

– О! Точно!

– В чем еще, помимо шоколада, выпрыгиваний из-за угла и прогулок по столу, выражается его экстравагантность?

– Ну, мистер Фиш не позволяет горничным убираться в его комнатах, хотя регулярно дает им чаевые за уборку. А еще он вообще никогда не покидает апартаменты «Доббль» – иногда спускается в вестибюль-ресторан, но чаще еду ему доставляют наверх кухонным лифтом. Пару дней назад он заказал, вы не поверите, автоматона, и, когда мистер Соболл, метрдотель, поинтересовался, зачем тот ему понадобился, сказал, что «на ужин».

– Да, это очень… экстравагантно. Сразу видно, что он из Льотомна.

– А, так он из Льотомна! – подивился Джереми. – Тогда все ясно. Все странные оттуда.

Судя по выражению лица простоватого коридорного, на этом сведения о Льотомне и его жителях у него заканчивались.

– К нему кто-то приходил?

– Ни разу за все время.

Доктор задумался. Постепенно у него в голове выстраивалась крайне занимательная картина. Было ясно, что мистеру Фишу даже не пришлось рвать на мелкие кусочки краденые деньги и превращать их в пыль, чтобы пускать ее недалеким служащим апартаментов в глаза. Еще Натаниэль Доу понял, что наглости этому человеку не занимать: ограбить банк – и преспокойно продолжать себе жить едва ли не по соседству с ним. Да уж, весьма наглый субъект…

Джереми меж тем все продолжал восхищаться:

– …Просто прекрасный постоялец! Едва ли не лучший из всех, кто на моей памяти останавливался в «Доббль». Никогда не ведет себя надменно, не придумывает унизительных заданий, не бьет коридорных и горничных. Даже не позволяет себе ругательств по отношению к персоналу, представляете?

Натаниэля Доу уже порядком утомила болтовня коридорного, но тут лифт наконец доехал до последнего этажа. Звякнул колокольчик, и двери раскрылись. Тут-то и раздались выстрелы…

…Констебль Бэнкс гневно рычал.

На этаже творилась неразбериха. Тучи едкого дыма ползли по коридору, мелькали вспышки выстрелов, пули вонзались в деревянные панели, которыми были обшиты стены снизу, вспарывали обойную ткань сверху. Кто-то кричал, кто-то – ясно кто! – смеялся.

Бэнксу было не смешно, он выглянул из-за угла и жестами показал Хопперу, чтобы тот следовал за ним.

Толстый констебль уловил последовательность в поведении наглого Фиша. Тот не скупился на оскорбления и всякий раз, принимаясь поливать полицейских унизительными сравнениями и обидными прозвищами, на время прекращал стрелять – он был весьма самодовольным типом, а такие не любят, когда грохот выстрелов заглушает их голос. И вот когда Фиш снова взялся за свое и начал разглагольствовать о том, что констеблям шлемы слишком сильно сдавливают головы, Бэнкс и Хоппер воспользовались возможностью, чтобы подкрасться к апартаментам, которые занимал опасный преступник.

Проявив невиданные для себя чудеса скрытности, констебли подобрались к номеру и замерли, вжавшись в стену по обе стороны от двери.

– …И ничто так не улучшает день, – продолжал беспечно разглагольствовать Фиш, не замечая подкравшейся угрозы, – как возможность щелкнуть по сопливым носам парочку глупых фликов!

Бэнкс бросил на Хоппера взгляд, намекая ему приготовиться, тот коротко кивнул.

Толстый констебль высунул голову и, закрыв один глаз, глянул в одну из проделанных в двери дырок от пуль. В комнатах никого не было видно – наверное, Фиш затаился.

– Как говорят рыбы в рыбной лавке «Пуассон и стая», – продолжал глумиться преступник в засаде, – тухлые флики воняют хуже тухлой селедки.

Как констебль его ни выглядывал, обнаружить так и не смог. При этом он увидел кое-что странное. Неподалеку от двери, но так, чтобы в него не попали пули, на стуле стоял граммофон – его рог был направлен прямо на дверь, пластинка крутилась…

– Вам меня ни за что не взять! – звучал голос Фиша. – Куда вам, с вашими опухшими и искусанными осами задницами!

И тут до Бэнкса дошло.

– Проклятье! – взревел толстяк. – Его там нет, Хоппер! Это обманка!

Он встал напротив двери во весь рост и со всей силы пнул ее ногой. Дверь с грохотом отворилась – судя по всему, она была даже не заперта, – и оба констебля ринулись в проем с револьверами наперевес.

Но тут произошло непредвиденное. Стоило двери открыться, как в комнате сработал какой-то механизм: раздался щелчок, и помещение осветила яркая фотографическая вспышка. Запахло жженым магнием, и полицейские на мгновение ослепли.

Граммофонная запись все еще что-то вещала, но ее никто уже не слушал. Бэнкс отошел от вспышки довольно быстро. Он успел заметить, как из установленного под потолком и нацеленного точно на дверь фотографического аппарата выдвинулась стеклянная пластина. Пластина эта тут же опустилась в набитую ватой капсулу пневмопочты. Крышка капсулы захлопнулась, и сам контейнер пришел в движение – заскользил по тонким рельсам, спускающимся спиралью из-под потолка.

Бэнкс завороженно наблюдал, как капсула соскальзывает все ниже и ниже, будто тонет в водовороте, но, вмиг опомнившись, бросил упредительный взгляд – туда, куда рельсы вели. Оканчивались они у стены слева, подходя к чернеющему отверстию приемника пневмопочты. Догадка озарила мозг констебля…

– Нет! – закричал он. – Стой!

Но было уже поздно: капсула с легким шорохом проехала последние пару футов и, соскользнув в отверстие, с хлопком исчезла. Механизм выключился. Пластинка граммофона остановилась. Все затихло…

– Что это было? – спросил сбитый с толку Хоппер. – Нас сфотографировали?

– Да. И пластину куда-то отправили… – добавил Бэнкс.

– Но зачем?

– Я… не… знаю… – проскрежетал толстый констебль, багровея.

Он понял, что фотография была очередной насмешкой этого гадкого, отвратительного человека и тот просто хотел посмеяться над глупыми выражениями их лиц, когда они проникнут в апартаменты и увидят, что все это было лишь уловкой и розыгрышем.

– Фи-и-иш! – в ярости закричал Бэнкс.

…В это же самое время Фредерик Фиш быстро шел по узкому «прачечному» коридору, направляясь к заднему лифту. Не сбавляя шага, он надел на спину кожаный кофр-ранец, просунул руки в лямки и закрепил все пряжки, включая пряжку поясного ремня. Убедившись, что кофр закреплен намертво, Фиш проверил карманы пальто. Шоколадная конфета оказалась в правом – одним движением избавив ее от пестрой одежки, грабитель банка зашвырнул конфету в рот.

От мысли, как ловко он обставил этих недотеп, на губах появилась улыбка. Вероятно, они до сих пор полагают, что он в номере – тратит время на во всех смыслах глупую и опять же во всех смыслах перепалку с ними. Но нет, он не там, а здесь, и до его успешного побега осталось всего несколько шагов и…

Выйдя из-за угла, Фиш резко остановился.

– Вот ведь свинство!

Двери лифта в другом конце коридора были открыты. Перед ними стояли двое: высокий джентльмен с докторским саквояжем и мальчишка с почти полностью закрывающими лицо волосами. В глубине кабинки испуганно застыл коридорный Джереми, во все глаза глядя на «самого щедрого и приятного на его памяти постояльца». Там же поблескивало латунное лицо автоматона-лифтера, замершего в ожидании приказа запустить лифт. Вот только Фишу до него, очевидно, было не добраться.

Судя по широко распахнувшемуся рту мальчишки и сузившимся глазам джентльмена с саквояжем, они поняли, кто он. Что ж, не стоило забывать о манерах…

Фиш театрально приставил палец к губам – тсс! – и приветливо приподнял цилиндр. После чего сорвался с места и нырнул в боковое ответвление коридора…

…Доктор Доу бросился за Фишем. Джаспер побежал следом.

Тесный и темный ход, в котором скрылся грабитель банка, упирался в низкую дверь с табличкой «Чистильный чулан». В пропахшей моющим средством «Пуртцмиттль» и заставленной ровными рядами бронзовых пневмоуборщиков каморке беглеца не оказалось, зато в глубине помещения обнаружилась служебная лестница, ведущая к проделанному в потолке люку. Крышка люка была отброшена в сторону – косые струи дождя проникали вниз через большой круглый проем.

Недолго думая, доктор взбежал по лестнице, его племянник не отставал.

На крыше дул пронизывающий ветер. За то короткое время, что Натаниэль Доу и Джаспер провели в апартаментах «Доббль», дождь заметно усилился. Тучи над Габеном чернели и нависали низко-низко. Меж ними поблескивали красные огни аэробакенов, оповещающие о том, что все полеты над городом из-за непогоды приостановлены.

Джаспер ткнул рукой, указывая на кого-то у самого края крыши.

Человек в полосатом пальто и цилиндре стоял на парапете к ним спиной, дождь будто пытался его стереть. Бежать дальше было некуда.

– Мистер Фиш… – начал доктор Доу, шагнув к человеку на краю крыши, но тот даже не обернулся.

– Машина Счастья, – сказал Фиш. В его голосе прозвучала какая-то застарелая тоска – казалось, этого человека с ног до головы вдруг затопили меланхолия и безысходность.

– Что?

– Реймонд Рид. – Фиш опустил голову и глянул вниз. Доктор Доу и Джаспер двинулись было к нему, но, все также не оборачиваясь, он вдруг вскинул руку, останавливая их. – Спросите у Ригсбергов, что сделал Реймонд Рид. Отисмайер. Пять… девять… два… четыре… один… три… пять… один… один… Машина Счастья.

– Что? – недоуменно спросил Джаспер.

Фиш быстро повторил свои странные цифры:

– Пять, девять, два, четыре, один, три, пять, один, один… Спросите у них…

Со стороны лестницы послышались топот и крики. Загромыхали кем-то неловко задетые бронзовые пневмоуборщики.

– Стоять!

– Стоять, Фиш!

Доктор Доу обернулся, узнав эти грубые рокочущие голоса, – только вокзальных констеблей здесь и не хватало! И тут вдруг Джаспер закричал.

Натаниэль Доу вздрогнул и повернул голову. На том месте, где только что стоял Фиш, больше никого не было. Он прыгнул!

Доктор и мальчик бросились к парапету, выглянули из-за него. Где-то там, внизу, на тротуаре у здания апартаментов «Доббль», должно было лежать изуродованное и изломанное тело в полосатом пальто, но ни Натаниэль Доу, ни Джаспер все никак не могли его обнаружить.

И тут в небе над площадью раздался задорный и отчаянно беззаботный смех.

Джаспер распахнул рот. Доктор Доу приложил неимоверные усилия, чтобы не последовать его примеру.

Этот до невозможности странный человек, прорезая дождь, летел над Неми-Дре, довольно быстро отдаляясь. Из пыхтящего и изрыгающего сизый дым кофр-ранца за его спиной вырастали два механических крыла, под кофром багровело пламенеющее сопло.

Фиш повернул голову к доктору и его племяннику: глаза под стеклами больших летных очков сузились, губы растянулись в самодовольной улыбке.

Он приподнял цилиндр, прощаясь, после чего тут же надел его обратно. Через мгновение Фиш уже исчез в навалившейся на площадь, будто пуховое одеяло, низкой туче.

Человек из Льотомна сбежал.

Часть вторая. Человек из Льотомна

Глава 1. П. У. Трикк

Кругом дым, тучи черно-серого дыма. Он выплескивается отовсюду, поднимается столбами и сплетается над крышами домов в темное удушливое покрывало. Это пожар? Началась война? Нет, это просто габенское утро. Все тарахтит, топки ревут, поршни шипят – город пришел в движение.

На Чемоданной, Поваренной, Пыльной и Полицейской площадях, на площади Семи Марок и, разумеется, на Неми-Дре стучат по брусчатке колеса частных экипажей, кебов, фургонов и пароцистерн. Трамваи и омнибусы набиты людьми, как консервные банки на полке бакалейщика. В хмуром осеннем небе медленно плывут дирижабли, туда и обратно над жилыми кварталами проносятся аэрокебы и небольшие «почтовики»…

Габенское утро, будто труба выхлопа, выплевывает на улицы и площади, на мосты и в переулки лишь раздраженных и невыспавшихся людей. Осунувшиеся лица, прищуренные глаза, зевающие рты, похожие на отверстия собачьих будок. В это время в Тремпл-Толл вы не встретите ни одного доброго взгляда, не услышите ни одного вежливого слова. Все друг с другом ругаются, все злятся, все торопятся, и концентрация мизантропии достигает своего апогея. В Саквояжном районе утро добрым не бывает. К тому же и новости в газетах оставляют желать лучшего – сплошь какие-то злые слухи, а хроника событий пропитана желчью и ядом.

Вот и этим утром на передовице «Сплетни» появилась фотография, которая вызвала множество пересудов. На ней были запечатлены двое полицейских констеблей, застрявших в дверном проеме, – у обоих глаза выпучены, лица перекошены, да и вообще они напоминают пьяных рыб. И венцом всему заголовок:

«ДОСТОЙНЫЕ ПРЕДСТАВИТЕЛИ ПОЛИЦИИ ТРЕМПЛ-ТОЛЛ»

Приложенная к фотографии статья за авторством акулы пера Бенни Трилби была написана в презрительно-снисходительной манере и сообщала о том, что констебли в Тремпл-Толл в лице Грубберта Бэнкса и Хмыря Хоппера (см. фотографию) совершенно разучились нести службу.

– Меня зовут Хмырр, а не Хмырь! – обиженно воскликнул Хоппер. – Они все переврали. Проклятый Бенни Трилби…

– Нет, это все проклятый Фиш! – прорычал Бэнкс.

Для вокзальных констеблей это утро было едва ли не худшим за всю их службу. Как только в «Сплетне» появилась упомянутая статья, их тут же вызвал к себе старший сержант Гоббин.

Начальство пребывало в состоянии холодной ярости, и это было намного хуже, чем если бы оно в лице старшего сержанта орало на Бэнкса и Хоппера или даже било их. Нет, с виду Гоббин был совершенно спокоен. Он сидел на своем стуле за сержантской стойкой и вдавливал указательный палец в фотографию на передовице лежащей перед ним газеты так сильно, что у настоящего Бэнкса вот-вот готов был проступить на носу синяк.

– После провала предыдущего дела я, помнится, велел вам намертво приклеиться к своей тумбе, но нет, вы решили заделаться местными знаменитостями.

– Сэр, мы…

Сержант Гоббин шумно втянул воздух своим крючковатым носом.

– Не перебивать, когда я выбиваю из вас всю дурь, – прошипел он. – И вот вы, две никчемности, вместо того чтобы бояться высунуть нос из своей норы после недавнего позора, бросили пост, разъезжаете по городу и, – он опустил глаза в статью, – устраиваете перестрелку в апартаментах «Доббль»!

– Но ведь мы выполняли ваше приказание, сэр! – растерянно ответил Хоппер. Огромный, едва вмещающийся в свой необъятный мундир, сейчас он будто бы весь съежился. – Мы занимались делом, которое вы нам поручили!

– Что? – Сержант Гоббин перевел злобный взгляд с Хоппера на Бэнкса. – Что он такое мелет?

– Ну… э-э-э… – замялся толстяк. – Та старуха… кхм… прощеньице… престарелая дама с улицы Слепых Сирот, подруга вашей родственницы. Жалоба, помните? Вы велели разобраться, сэр. Все началось с нее…

И Бэнкс рассказал старшему сержанту о том, что произошло после того, как он отправился к полоумной кошатнице: и о таинственном воре-коротышке, и о пьянице Граймле, и об этом Фише в апартаментах «Доббль».

– Так что, как видите, сэр, мы расследовали кражу куклы и…

– Вы недоумки! – проскрежетал Гоббин. – Я велел вам прийти к старухе, выслушать ее бредни и наобещать ей всякого, чтобы она отвязалась и прекратила донимать мою кузину. А та, соответственно, прекратила донимать меня. Но нет, – он снова ткнул пальцем в фотографию – теперь уже в Хоппера, – вы решили что-то там расследовать! Учинили беспорядок! Влипли в историю! Попали в газету!

– Но, сэр, – осмелился возразить Бэнкс, – я решил, что вам нужен результат. А когда оказалось, что в деле замешан Граймль…

– Ну и что же? – с пугающе ласковыми нотками в голосе спросил сержант. – Что Граймль? Вы вытащили эту занозу из моего пальца?

– Сразу, как Фиш сбежал, мы отправились к Граймлю в контору, но его и след простыл.

– След простыл? Даже не смейте произносить своими бездарными ртами подобные профессиональные выражения! Ничего не можете сделать! Открыли пальбу! Испортили частную собственность! Вы, видимо, сейчас недоумеваете, почему я так спокоен, верно?

Гоббин больше не выглядел спокойным. Ярость пробивалась едва ли не через все поры на его лице, а жуткий правый глаз с бельмом казался подчиненным еще страшнее, чем обычно.

– Господин Доббль, хозяин апартаментов «Доббль», к вашему идиотскому сведению, близкий друг достопочтенного судьи Сомма, – продолжил сержант. – И сейчас достопочтенный судья Сомм здесь, наверху, пытается узнать, отчего его разбудили до обеда и заставили сюда волочиться. Он, скажем так, не в слишком-то хорошем расположении духа.

Тут оба констебля испугались еще сильнее: судья Сомм был личностью во сто крат хуже сержанта Гоббина. Последний лебезил перед господином судьей, боясь вызвать малейшие признаки его неудовольствия. Поговаривали, что судья Сомм – негласный хозяин Тремпл-Толл и что все здесь устраивается согласно сугубо его прихотям. Привлечь особое его внимание было худшей из возможных перспектив. И все же констебль Бэнкс нашел в себе силы ответить сержанту.

– Сэр, – начал он твердо и рассудительно, – со всем уважением, но мы следовали установленным предписаниям. Выслушав жалобу потерпевшей особы, мы отправились на поиски злоумышленника. Нас нельзя наказывать за четкое следование вашему приказу. Если достопочтенный судья Сомм спросит нас, как мы посмели попасть в газету и сделали так, что в перестрелке со злоумышленником пострадал какой-то там коридор какого-то его близкого друга, то я отвечу ему честно и без запинки – вот прямо как сейчас, – что мы с констеблем Хоппером исполняли приказ нашего начальника, старшего сержанта Гоббина, и пусть какой-то там близкий друг господина достопочтенного судьи Сомма радуется тому, что мы не снесли до основания весь его проклятый дом, потому что нас не остановить, когда дело касается приказов нашего начальника, старшего сержанта Гоббина.

Бэнкс замолчал. Он тяжело дышал, под мундиром толстяк весь покрылся липким потом. Хоппер, не ожидавший подобной смелости от напарника, замер с открытым ртом, но при этом предусмотрительно вжал голову в плечи, опасаясь грядущей бури.

Что касается сержанта Гоббина, то он глядел на подчиненного прищурившись и с легкой кривой усмешкой – очевидно, он ожидал, что Бэнкс и Хоппер будут терпеливо и молча ждать, пока их распекают, а потом добровольно повернутся на другой бок, чтобы быть пропеченными равномерно, но, признаться, он был несколько удивлен. И отчасти даже преисполнился крошечным уважением к Бэнксу.

Тем не менее старший сержант не был бы собой, если бы оставил все как есть:

– Вы ведь знаете, что такое «последняя капля», да?

– Э-э-э… это когда кран перекрывают? – Хоппер почесал квадратный подбородок. Шарады всегда вгоняли его в ступор. Бэнкс же промолчал, ожидая продолжения.

– Украденная кукла. Карлик. Человек на механических крыльях. Вы сами хоть понимаете, какой все это не заслуживающий внимания бред? Значит, так. Средства на ремонт в поврежденном коридоре будут вычтены из вашего жалованья! Вы у меня год будете бесплатно работать!

– Это несправедливо! – вскинулся Хоппер.

– Сэр! – потрясенно воскликнул Бэнкс.

– Пошли вон с глаз моих! – велел сержант. – И еще одно! Перед уходом оружие сдать! Очевидно, вы не умеете с ним обращаться – до сих пор никого не пристрелили! И еще… – Он угрожающе приподнялся на своем стуле, отчего подчиненные отшатнулись. – Сдать самокаты! Они вам не понадобятся, потому что с этого момента вы день и ночь будете стоять у своей тумбы на вокзале…

Что ж, Бэнксу и Хопперу действительно больше ничего не оставалось, кроме как отправиться на вокзал и встать у своей тумбы.

Хоппер еще долго возмущался несправедливостью жизни и, само собой, винил во всем Бэнкса. Но Бэнкс, что удивительно, молчал и никак не отвечал на нападки. Громила-констебль даже испугался, что напарнику дурно и он вот-вот рухнет в обморок: его ведь потом не дотащишь до больницы – вон какой он толстый.

– Почему ты не рассказал господину сержанту про этого доктора и его мальчишку? – спросил Хоппер.

– А сам как думаешь? – проворчал Бэнкс. – Хочешь, чтобы нас вообще вышвырнули из Дома-с-синей-крышей? Если мы окажемся на улице, куда нам прикажешь деваться? Нас же все здесь ненавидят.

Это была правда. За годы службы Бэнкс и Хоппер, как, впрочем, и почти все остальные констебли в Тремпл-Толл, ничего, кроме людского страха и потаенного презрения, не заработали.

Ну а доктор Доу… Его присутствие на месте побега Фиша совершенно сбило с толку обоих вокзальных констеблей. Стоило им убедиться, что Фиш скрылся, они тут же набросились на доктора и его племянника:

– Это вы! Вы! Кто бы сомневался! Это вы его сообщники! Вы помогли ему сбежать!

На что доктор хладнокровно ответил:

– Не несите чепухи, Бэнкс. Разумеется, мы здесь не для того, чтобы помочь Фишу, а для того, чтобы задержать его.

– Задержать? Что за выдумки?

– Вас ведь привело сюда какое-то расследование? – спросил доктор.

– Да, мы тут искали… – начал было Хоппер, но Бэнкс его перебил:

– Не вашего ума дело, что нас сюда привело. Это вам следует сказать, что вас сюда привело!

Доктор Доу не считал нужным скрытничать и, к неудовольствию племянника, вкратце сообщил констеблям, что их с Джаспером привел сюда след, который начался с мертвого гремлина. Рассказал о кукле, передал разговор со старьевщиком, упомянул сведения из Паровозного ведомства и найденный адрес апартаментов «Доббль».

Констебли выслушали его внимательно и даже не перебивали. Если доктор что-то и утаил, они этого не заметили, поскольку многое сходилось с тем, что знали они; помимо того, его история кое-что проясняла. Заметив, что никакой особой реакции на сообщение о гремлине у констеблей не последовало, доктор выдвинул предположение, что их сюда привел гремлин из какой-то куклы, проданной старьевщиком мистером Бо.

Бэнкс, все еще переваривая полученную информацию, рассказал свою историю: коротышка-похититель, частный сыщик и перехваченное предупреждение. Ничего в этом особо тайного он не видел. К тому же доктор и так почти все понял сам.

– Что вам известно об этом Фише? – спросил толстый констебль.

– Этот человек прибыл сюда из Льотомна.

– Гм… Льотомн, – хмуро проговорили полицейские хором.

Бэнкс от себя добавил:

– Но что он делает здесь, в Габене?

– Полагаю, занимается контрабандой гремлинов, – сказал доктор Доу, и его племянник, непонятно чему радуясь, добавил:

– Перевозит их тайно в куклах! Это же запрещено, да?

– Ясно тогда, отчего он сбежал, – пробормотал Бэнкс. – Разведение и перевозка гремлинов караются десятью годами в Хайд.

Когда констебли узнали все, что им было нужно, они принялись угрожать Натаниэлю Доу, требовать от него, чтобы он оставил это дело профессионалам, то есть им, на что наглый доктор ответил, что это не в его силах, и если господа констебли не хотят работать сообща, то обсуждать им больше нечего. Разумеется, ответом на это было снисходительное и презрительное фырканье обоих полицейских, после чего они важно удалились вгонять в ужас (допрашивать) персонал апартаментов «Доббль» и обыскивать комнаты, в которых жил Фиш. И они там даже кое-что нашли, но вот на этом их удача закончилась – кто мог знать, что фотокарточка, которую сделал подлый Фиш, отправится прямиком в газету, где не менее подлый Бенни Трилби найдет ей наилучшее применение.

Ну а далее невзгоды навалились на бедных констеблей одна за другой, и вот теперь они, лишившись револьверов и даже самокатов, лишившись жалованья и получив зверский нагоняй, стояли на посту, незряче уставившись на бессмысленных и скучных людей, наполняющих здание вокзала.

И тут обоих полицейских посетило невероятно прекрасное наваждение. В облаке паровозного пара показалась фигура. Она выделялась среди прочих серых, бурых и черных фигур отправляющихся и прибывающих, будто неизвестно откуда появившийся здесь солнечный зайчик.

Молодая женщина в небесно-голубом платье и в узеньком пальто ему в тон стояла на платформе «Корябб» – кажется, она только что сошла с подножки поезда. На голове ее была изящная синяя шляпка, в руке она держала саквояж из темно-синей кожи. Самым удивительным было лицо незнакомки – светлое и вдохновленное, и губы – улыбающиеся, и глаза – яркие-яркие. Это существо выглядело просто невероятно, невозможно для Габена, для Тремпл-Толл, для тремпл-толльского мизантропического утра.

Исчезла она так же неожиданно, как и появилась, – ее поглотил пар.

– Показалось, – пробормотал Бэнкс.

– Да, померещилось, – добавил Хоппер.

И оба констебля вновь погрузились в мрачные и беспросветные мысли. Особенно Хоппер.

Громила-полицейский уже представлял во всех постыдных деталях, как сообщает сестре о том, что его лишили жалованья и наказали. На душе заскребли кошки, и он принялся придумывать слова утешения. Воображаемая Лиззи в его голове горько плакала и была очень в нем разочарована.

«Это все никакой не проклятый Фиш, – подумал он. – И никакой не проклятый Бенни Трилби. Это все проклятый Бэнкс. Ведь еще вчера утром жизнь не казалась такой отвратной, пока тот не прикатил на своем самокате и не втравил меня в авантюру, обернувшуюся полным крахом!»

Хоппер уже повернулся было к напарнику, чтобы высказать ему все, что думает, но так и застыл, стоило ему увидеть на губах Бэнкса улыбку.

– У тебя что-то на уме, – недовольно сказал Хоппер. – Я знаю этот взгляд, и мне он не нравится.

– Мы не будем вечно торчать у этой тумбы! – важно ответил Бэнкс.

– Но сержант сказал…

– Пусть проваливает в топку! Ты думаешь, я его боюсь? Нисколько! А все потому, что у меня есть план. Я кое-что нашел в комнатах Фиша.

– Что?

Бэнкс сунул руку в карман, что-то достал и протянул это напарнику.

Хоппер с удивлением уставился на тонкую бумажную ленту, на которой было отпечатано одно лишь слово: «Ригсберг». Констебль знал, что это за бумажка: такие ленты назывались бандерольками и их использовали для перетяжки пачек денежных купюр.

– А теперь скажи мне, Хоппер, – широко улыбнулся Бэнкс, – на что бы ты потратил миллион?

– Миллион! Целый миллион! – воскликнул Джаспер. – Что бы ты купил, если бы у тебя был миллион, дядюшка?

Натаниэль Доу одарил племянника стеклянным взглядом, какие бывают у кукол, которые прикидываются, будто внимательно вас слушают, но на деле только то и делают, что думают о своих кукольных вещах.

Джаспер знал, что дядюшка не склонен мечтать. Знал, что он считает, будто мечты – это не более чем следствие воспаленного разума, больной фантазии и трусости, когда человек боится признаться себе в том, что он, мечтатель, ничего собой не представляет и способен лишь изобретать очевидно недостижимые цели. Мечты, в понимании доктора Доу, – это самообман, убеждающий неудачников в том, что их тельца дергаются не просто так, а с каким-то смыслом.

Словно в противовес дядюшке, Джаспер был отчаянным мечтателем, а фантазия его работала вовсю – так, будто бы ее приводила в движение фабричная паровая машина. Часто Джаспер позволял себе мечтать вслух – сугубо для того, чтобы вызвать у дядюшки предсказуемое раздражение, но сейчас он был так взбудоражен, что принялся мечтать вслух искренне и без задних мыслей:

– А я бы… я бы купил целый ящик печенья «Твитти»! Нет, десять ящиков! А еще я купил бы биплан, как у мистера Суона из «Романа-с-продолжением»! Хотя это же миллион! Мне бы хватило на целый дирижабль, я и путешествовал бы на нем по миру! И нанял бы ручную обезьяну-штурмана. Ты слушаешь?

Дядюшка сидел в своем кресле у камина, закинув ногу на ногу и сцепив руки. Он не шевелился и почти не моргал. Казалось, у него сел заряд, как у механического автоматона.

– Дядюшка!

– Что? – Натаниэль Доу встрепенулся. – Я тебя слушаю: ручную обезьяну-штурмана. – Он вдруг осознал, что́ повторил. – Прости, обезьяну-штурмана? Что за вздор?

– Это не вздор! – оскорбился племянник. – Это мой миллион – на что хочу, на то и трачу.

Доктор Доу лишь пожал плечами, после чего вытащил из портсигара папиретку и закурил.

Джаспер возмущенно поглядел на него.

После того, что случилось на крыше апартаментов «Доббль», дядюшка был весьма рассеян, чего за ним практически никогда не водилось. Он мог замереть посреди лестницы, погрузившись в свои мысли, или прерваться и замолчать на целый час, не договорив фразу. Когда к дядюшке обращалась миссис Трикк, он, как обычно, пропускал ее слова мимо ушей и лишь отстраненно кивал. Даже Клару, чье жужжащее присутствие прежде часто выводило его из себя, сейчас он будто бы вообще не замечал.

Рано утром доктор вывесил на входной двери табличку: «Сегодня приема нет. Если вы заявитесь сюда умирать, то сделайте одолжение, отползите хотя бы до угла. Благодарю. Доктор Н. Ф. Доу». Дядюшка и прежде ее вывешивал, когда был слишком утомлен монотонной практикой, скучными болезнями и невыдающимися травмами своих пациентов. Свой сегодняшний выходной он объяснил тем, что ему нужно подумать.

Джаспер не воспринимал это всерьез – дядюшка вечно о чем-то думал. К тому же мальчик искренне недоумевал: как после всего, что они видели, можно просто сидеть и молчать, ожидая, когда часы пробьют девять и миссис Трикк подаст чай!

Весь вечер он не мог найти себе места, а ночью ему снился мистер Фиш, который летает над городом и всех грабит. При этом Джаспер никак не мог за ним угнаться. Утром, спустившись в гостиную, он надеялся наконец все обсудить с дядюшкой, но тот был таким же скучным, как и накануне. И все же мальчик не оставлял попыток расшевелить доктора.

– Я все еще не верю, что мистер Фиш улетел! На механических крыльях! На такое не способен даже мистер Суон! Может, мне все приснилось? Нет! Ты же тоже там был!

Дядюшка в свойственной ему манере решил вонзить иглу занудности в воздушный шарик восхищения племянника:

– Я не вижу ничего особенного в способе побега мистера Фиша. Тот был на крыше, все пути отступления оказались отрезаны, при этом он обладал нужным механизмом и просто воспользовался им.

Но на этот раз то ли игла затупилась, то ли резина у шарика оказалась слишком прочной. Восторг Джаспера, казалось, было не проткнуть даже гвоздем. Слова дядюшки племянник будто не услышал.

– Такого в Габене еще не бывало! Мистер Фиш – самый лучший злодей в мире! Он такой… такой… ух-х…

Доктор вздохнул.

Джаспера можно было понять: герои в его романах постоянно выходили из затруднительных ситуаций невозможным для реальной жизни образом, но непременно с блеском, – побег Фиша казался ему чем-то похожим. И все же это был отнюдь не роман…

– Ты напрасно восхищаешься этим человеком, Джаспер, – сухо сказал Натаниэль Доу. – Как и прежде, он остается грабителем банка и опасным преступником.

– Да, но каким! Великолепным!

– Это не отменяет того, что он плохой человек.

– Это не отменяет того, что он великолепный плохой человек!

Доктор покачал головой.

– Я надеюсь, ты понимаешь, – сказал он, – что действия мистера Фиша говорят за него. Да, существуют законы абсурдные, нелепые и откровенно бессмысленные, но он нарушил вовсе не один из таких. Я молчу о том, что мистер Фиш спланировал и провернул ограбление банка, но он привез сюда контрабандой гремлинов.

– Не такое уж это и злодеяние! Гремлины… пф-ф…

– Ты зря относишься к этому так снисходительно, Джаспер. Законы о гремлинах возникли не случайно. Гремлины не раз и не два прежде становились виновниками крушений дирижаблей, поездов и экипажей. Стоит такому вредителю забраться в машинное отделение или сунуть свой нос к паровой машине, добром это точно не кончится.

Джаспер нахмурился. Дядюшке все же удалось победить его своим занудством. К тому же он вспомнил кошмарное зрелище, открывшееся им в одной из комнат, которые снимал Фиш в апартаментах «Доббль». После побега, войдя в его номер, они обнаружили автоматона – вернее, то, что когда-то было автоматоном. Останки механического человека выглядели ужасно: конечности были почти полностью съедены, с пальцев исчезла медная обмотка, в голове и корпусе зияли проломы – механический бедолага лежал в луже машинного масла, как в крови. Слова коридорного Джереми Бейкера о том, что автоматон был заказан «на ужин», обрели свой жуткий смысл.

– Гремлины тоже были в апартаментах «Доббль», – сказал Джаспер.

– Несомненно.

– Это они съели автоматона.

– Несомненно.

– Но куда они подевались?

– Не имею ни малейшего понятия.

Джаспер вдруг поймал себя на мысли, что из-за невероятного побега Фиша совсем забыл о деле и, вместо того чтобы думать о том, как поймать грабителей и вернуть похищенный миллион, бессмысленно потратил столько времени. Ему стало стыдно.

– Так о чем ты думал все это время? – спросил мальчик.

Дядюшка выдохнул струю вишневого дыма и поглядел на племянника, прищурился.

– О таинственных словах, которые сказал мистер Фиш, прежде чем спрыгнуть с крыши.

– Он назвал несколько цифр. Ты их запомнил?

– Только некоторые. Было бы странно взять и запомнить весь внезапно брошенный код, сказанный стоящим на карнизе человеком, который только что устроил перестрелку с полицией.

– Жа-а-алко, – протянул Джаспер и, бросив быстрый взгляд на книгу, купленную у старьевщика мистера Бо, мысленно улыбнулся: – Тебе будет трудно разгадать код, если ты его не помнишь.

– Код – это лишь часть общей картины, – заметил дядюшка. – Но у нее есть и другие детали: Машина Счастья, Реймонд Рид, Отисмайер.

– Интересно, кто такой Отисмайер? – Доктор покачал головой, и Джаспер добавил: – Мистер Фиш сказал спросить у Ригсбергов, что сделал этот Реймонд Рид. Так что, когда мы пойдем в банк?

– Мы не пойдем в банк, – сказал доктор Доу. – По крайней мере, в ближайшее время. Соваться к Ригсбергам просто так очень рискованно: кто знает, что они сделают и как поступят. Мы пойдем к ним только в том случае, если совсем не останется вариантов. К тому же вдруг мистер Фиш намеренно попытался нас отвлечь? Дал нам ложный след, чтобы выиграть время и запутать следы. Этого нельзя исключать. А что касается дела… – Доктор Доу забарабанил пальцами по подлокотнику. – Пусть мы и знаем, кто совершил ограбление, но нам мало что известно о самом ограблении: мы не были в банке, не видели хранилище.

– Но зачем это все? – Мальчик недоуменно уставился на дядюшку. – Если мы знаем, что за всем стоит Фиш, то нам ведь нужно поймать его, и тогда мы добудем то, что он украл, так?

– Допустим. Какие бы ты предпринял шаги, чтобы его найти?

Джаспер замер. Он не ожидал столь конкретного вопроса. Но дядюшка пристально на него глядел – он действительно полагал, будто племянник выдаст какое-то предложение прямо сейчас.

– Э-э-э… я не знаю. – Джаспер почувствовал, как краска заливает его лицо, и ощутил себя невероятно глупым. Единственное, что приходило в голову, – это сообщить о Фише господину комиссару, дать описание полицейскому рисовальщику и развесить плакаты по всему городу, но тогда непременно начнется всеобщая охота за украденным миллионом, да и Фишу в этой кутерьме будет проще ускользнуть.

– Почему они все еще здесь? – задумчиво проговорил тем временем доктор Доу.

– Что?

– Они провернули успешное ограбление несколько дней назад. В полиции о них до недавнего времени ничего не знали, их никто не подозревал. Почему они не скрылись из города, как только осуществили задуманное?

– Я знаю! – воскликнул Джаспер. – Шестеренки! Господин Когвилл сказал, что Фишу требовались особые шестеренки, которые используются в аэронавтике, а мистер Фердинг из лавки жидких металлов говорил, что видел его странный летающий экипаж. Может, в этом все дело? Экипаж, на котором они пытались скрыться из города, сломался или еще что-то в том же духе. Ну, и им пришлось ждать, пока доставят шестеренки, чтобы можно было его починить.

Доктор покивал.

– Я подумал об этом, еще когда мы были на Железном рынке. Тогда мне и правда казалось, что они затаились, ожидая, пока не прибудут шестеренки.

– Больше тебе так не кажется?

– Город наводнили ищейки Ригсбергов, и что-то мне подсказывает: в банке не успокоятся, пока не отыщут грабителей и свои деньги. Оставаться здесь опасно – с каждым днем риск того, что агенты банка или полиция выйдут на след, увеличивается… Как говорит наш знакомый аутопсист, это все как-то дурно пахнет.

– Что пахнет?

– Мистер Фиш и его гремлины могли скрыться в ту же ночь, как провернули свое ограбление, пока никто еще ничего не знал, – могли сесть на поезд, на пароход, на дирижабль, но они остались в городе. Зачем? Сомневаюсь, что их остановило лишь желание починить свой экипаж. Я думаю, здесь нечто большее, чем простое ограбление банка. У них еще какие-то дела в Габене.

– С чего ты взял?

– Джаспер, они наняли частного сыщика, чтобы он помог отыскать гремлинов из похищенного ящика и тем самым замести следы, которые могли бы на них вывести, – следовательно, им нужно время… Да и слова мистера Фиша не выходят у меня из головы – то, как он их произнес… Кто знает, как бы все обернулось там, на крыше «Доббль», если бы наши глубокоуважаемые господа констебли его не спугнули.

Доктор Доу кивнул на свежий номер «Сплетни», лежащий на журнальном столике. С передовицы нелепо пялились Бэнкс и Хоппер. Автор статьи Бенни Трилби, как всегда, отличился желчным слогом и красочными описаниями представителей полиции. Видимо, он получал от унижения констеблей особое удовольствие и ради этого даже ненадолго отвлекся от ограбления банка, к которому присосался словно пиявка… Все последние дни Бенни Трилби смаковал и обсасывал все связанное с ограблением, как косточку, и даже намекал в своих колонках, что знает больше, чем пишет…

Джаспер презрительно фыркнул, уставившись на фотографию в газете.

– Мы непременно должны их опередить!

Доктор Доу рассудительно заметил:

– У нас нет никакого соперничества с полицией Тремпл-Толл.

Джаспер с сомнением поглядел на дядюшку. Тот наивно заблуждался, если действительно так считал. Конечно же, они должны были обставить этих недотеп и первыми схватить такого великолепного злодея, как Фиш. Было бы очень обидно, если бы Бэнкс с Хоппером арестовали его прежде.

Доктор вернулся к обсуждению ограбления:

– Больше всего меня тревожит то, что ко всему этому делу как-то причастен мистер Блохх.

– И его Клуб заговорщиков!

Доктор поморщился:

– Блохх приходит к мадам Фрункель и предлагает ей сделку, и в итоге гремлины попадают в Габен. Но зачем ему это?

– Он придумал весь план! – догадался Джаспер. – Блохх ведь устраивает для всяких злодеев так, чтобы их гадкие планы воплощались!

– Консьерж преступного мира… – пробормотал доктор Доу.

– Он придумал, как ограбить Ригсбергов, – продолжал Джаспер. – Может, Фиш дал объявление в газету? И мистер Блохх откликнулся?

– Это и так понятно, – раздраженно проговорил Натаниэль Доу. – Мистер Блохх составил план, свел вместе нужных людей, организовал доставку, и кто знает, к чему он еще приложил руку… Но вот зачем это все лично ему? В чем его выгода?

– Может, ему полагается часть от того миллиона, который похитил Фиш.

– Мы знаем слишком мало… Общая картина ускользает…

…Время близилось к девяти часам утра, когда во входные двери раздался стук.

Доктор и его племянник как раз обсуждали варианты побега гремлинов из апартаментов «Доббль». Джаспер был за трубы вентиляции (или что они отправили себя куда-то пневмопочтой), Натаниэль Доу придерживался версии, что они использовали для побега кухонный лифт. Открывать дверь доктор не собирался, но спустя полминуты стук повторился снова.

Натаниэля Доу неожиданно посетила странная мысль: игнорирование – что это такое на самом деле? Считается ли игнорированием, когда ты хоть и замечаешь раздражающее происходящее, но никак на него не реагируешь? Или же настоящее игнорирование – это когда происходящее (каким бы оно ни было раздражающим теоретически) на деле тебя нисколько не заботит?

Когда в дверь неистово забарабанили, Натаниэль Доу резко поднялся и отправился открывать. Он был сердит (и не теоретически): неужели стучавший, кем бы он ни был, не видел табличку на двери? Люди в этом городе постоянно не замечают простейшие указатели – и как с ними вообще можно поддерживать какое-то цивилизованное общение?

Тот, кто стучал сейчас, судя по наглому тяжелому громыханию, явно был каким-то громилой, которого кто-то из его дружков-громил пырнул ножом в драке… Вряд ли он вообще умеет читать.

Эта логичная мысль несколько уняла раздражение доктора Доу. И тем не менее лишать себя удовольствия указать невнимательному посетителю на (специально для него повешенное) объявление на двери он не собирался.

Доктор уже накопил во рту побольше неприятных высказываний, готовясь их выплюнуть в незваного гостя, но, распахнув дверь и увидев того, кто стоял на пороге, так и замер, и все слова замерли внутри.

Девушка в небесно-голубом пальто и таком же платье, в изящной синей шляпке и с темно-синим саквояжем в руке глядела на него лукаво и с легкой улыбкой. На мгновение доктору показалось, что ее сюда принес ветер, – такой воздушной она казалась, – но спустя пару секунд первое недоумение рассеялось, и он хмуро проговорил:

– Сегодня нет приема, – после чего кивнул на табличку, свисавшую с дверного молотка.

Улыбка на губах незнакомки расширилась на пару дюймов.

– Прием? Вот еще абсурдная вздорность! – сказала она звонким веселым голосом, отчаянно неуместным для переулка, в котором находилась. – Меня зовут Полли Уиннифред Трикк.

Доктор Доу промолчал. Со стороны могло показаться, что он пытается быть вежливым и ждет продолжения, но на деле он мучительно пытался вспомнить, что это имя должно значить, – ведь он, кажется, его уже слышал раньше.

– Моя тетушка Евфалия дала мне этот адрес. Это ведь, – девушка стремительным движением выхватила из кармана пальтишка клочок бумаги и пробежала глазами написанное, – переулок Трокар, дом номер семь?

Доктор вспомнил.

– Вы и есть П. У. Трикк?

– Полли Уиннифред Трикк, – кивнула девушка.

– Я думал, вы… младше, – сказал доктор Доу. И правда, он полагал, что племянница его экономки – девочка возраста Джаспера. Гостье же на вид было около двадцати пяти лет.

Любая другая мисс на месте Полли Трикк тут же вспыхнула бы, но гостья лишь изогнула бровь.

– Что ж, – задорно сказала она, – а я думала, что вы старше! Учитывая, как мне вас в письмах описывала тетушка.

– И как же она, смею поинтересоваться, меня вам описывала?

Доктор догадывался, что его острая на язык экономка не могла написать о нем ничего хорошего, и кажется, у миссис Трикк с ее племянницей наличие острого языка было семейной чертой. Что последняя тут же и подтвердила:

– Я-то ожидала увидеть старого хрыча, съевшего в доме все сухари и самого превратившегося в сухарь, но жизнь полна прекрасных разочарований! Вы предложите мне войти или хотите, чтобы я просочилась через дымоход?

Доктор окинул гостью подозрительным взглядом. Судя по тому, какой стройной и к тому же фамильярной была Полли Уиннифред Трикк, она вполне могла осуществить свою угрозу. И некоторое время он даже всерьез рассматривал данную перспективу, но в какой-то момент все же вздохнул и пропустил гостью в дом.

Когда Полли Трикк вошла в гостиную, Джаспер уставился на нее во все глаза. Он сразу понял, кто это, – как минимум потому, что всегда внимательно слушал миссис Трикк, а та целую тысячу раз предупреждала, что ее племянница приедет погостить. Но он и подумать не мог, что эта племянница будет настолько… необычной.

Джаспер ожидал увидеть чинную и очень строгую молодую женщину, похожую на их экономку, но ему предстало нечто совершенно невероятное. Начать с ее одежды: прежде он никогда не видел в этом городе подобных цветов – они были мягкие и… светлые. Глядя на эту девушку, мальчик подумал, что город вдруг странным образом порвался в том месте, где она стояла.

– Ух ты! – только и смог выговорить Джаспер, на что девушка звонко рассмеялась и бросила угрюмо подошедшему Натаниэлю Доу:

– Вот! Учитесь, доктор!

И голос ей очень подходил – мелодичный, певучий.

Услышав его, Клара зажужжала и взмыла в воздух – она тут же принялась кружить над гостьей, видимо, спутав ее с большим нежно-голубым цветком.

– Ой! А это что такое милое?! – восхищенно воскликнула девушка.

– Это Клара, – сообщил Джаспер. – Она здесь живет.

– Очень приятно познакомиться, Клара, – сказала гостья.

Мальчик вспомнил, что совсем недавно целый месяц провел у своей бабушки, которая с утра и до ночи наставляла его в манерах, поэтому вскочил со стула и представился:

– А я Джаспер. Джаспер Доу, мэм.

– Полли Трикк, – представилась гостья. – Но вы, юный сэр, можете звать меня просто Полли.

– Мисс Трикк… – начал было доктор, но Полли его прервала:

– Вы тоже можете называть меня Полли, доктор.

– Боюсь, это было бы неуместно, – проворчал доктор Доу, и Джаспер возмутился. Дядюшка и его занудство могли испортить впечатление этой невероятной Полли о них. Но та не подала виду.

– Тогда вы можете называть меня «мисс Полли», доктор. На такие жертвы вы готовы пойти?

Доктор задумался, после чего важно сообщил, что да, готов.

Дверь кухни распахнулась, и из облака пара вынырнула миссис Трикк.

– О! Полли! Ты уже здесь! Как я рада тебя видеть!

– Тетушка!

Они обнялись, после чего экономка, прищурившись, поглядела на доктора Доу: оценила его поджатые губы, грустное выражение лица и заключила:

– Вы уже, верно, познакомились с моей племянницей из Льотомна.

Натаниэль Доу ничего не ответил, и миссис Трикк повернулась к девушке.

– Я ожидала тебя только к вечеру! У меня сейчас так много дел…

– Я не буду тебя отвлекать. Если бы мой «Юго-западный экспресс» не задержался из-за какой-то поломки, я и правда прибыла бы только к вечеру.

– Но если он сломался, то как так вышло, что ты добралась раньше? – удивилась тетушка.

– О, это очень запутанная история, – сказала Полли. – Терять время и торчать на вокзале мне не хотелось, и я села на поезд до Черчилла, но оказалось, что кто-то подменил названия перронов, я ошиблась поездом и вместо Черчилла приехала в Дарлингтон. Подменили названия перронов, вы можете в это поверить?! Но я не отчаивалась и в Дарлингтоне купила билет на дирижабль «Шторнуэй», который следовал через Вороний кряж до Уиллабета. Во время полета над горами случилось еще одно неприятное происшествие: в кают-компании один пассажир перепутал наши саквояжи и сошел на маяке «Вороний глаз № 9». Я обнаружила это почти сразу после отлета, но было поздно, и пришлось ждать до следующей станции.

– Вам удалось вернуть саквояж? – спросил Джаспер, слушавший историю Полли с раскрытым ртом.

Девушка кивнула.

– Сойдя с дирижабля на станции «Вороний глаз № 12», я села в вагончик на рельсовой дороге, которая соединяет все горные маяки, и, добравшись до «Вороньего глаза № 9», нашла своего бывшего попутчика, рассказала ему о произошедшей путанице и вернула саквояж. Вот только я оказалась вовсе не там, где рассчитывала, да и следующего дирижабля пришлось бы ждать целую неделю. Тут пришло сообщение, что в горах началась снежная буря и «Шторнуэй» застрял на станции у Червивых пропастей – он все еще был на Вороньем кряже, вот только как добраться до него с девятого маяка во время бури!

– Парадоксально удачно и неудачно одновременно, – прокомментировал доктор. – Впрочем, очевидно, вы не стали дожидаться следующего дирижабля.

Полли улыбнулась.

– Мой бывший попутчик чувствовал вину из-за того, что мне пришлось сходить с дирижабля и возвращаться, и предложил помочь. Оказалось, что он был одним из семейства Шеллоу, которое добывает люмир на Вороньем кряже, а глубоко под горами есть еще одна рельсовая дорога – ею пользуются шахтеры. Господин Шеллоу выделил мне пародрезину, и за несколько часов я добралась до станции, где укрылся от непогоды мой дирижабль. Через два дня буря закончилась, мы отчалили и вскоре без происшествий преодолели оставшуюся часть кряжа, а еще через три дня прибыли в Уиллабет. Там я успела пересесть на уже отходивший поезд «Кранглин». Четыре с половиной часа в дороге, и я здесь. В итоге, как ни странно, я не только не задержалась в пути, но и опередила график.

– Настоящее путешествие! – восторженно заметил Джаспер.

– Для любителей пересадок, путаницы и суматохи, – хмуро добавил доктор Доу.

Часы начали отбивать девять утра. Пчела Клара уселась посреди стола, где принялась жужжать, требуя свой кекс.

– Мы будем пить чай! – сказал Джаспер. – Вы же присоединитесь к нам, Полли?

– О, какие манеры! – рассмеялась гостья. – Конечно, я с радостью приму приглашение.

– Миссис Трикк, вы составите нам компанию? – спросил доктор.

– У меня очень много дел, – напомнила экономка. – Я вам накрою к чаю и удалюсь, с вашего позволения. – Она поглядела на племянницу. – Полли, я очень рада, что ты приехала, после обеда я закончу с делами, и мы с тобой обо всем поговорим.

– Конечно, тетушка!

Полли повесила пальто и шляпку на вешалку в прихожей. Ее вьющиеся темно-русые волосы были собраны в узел на затылке, заколотый витыми булавками. Без верхней одежды, в своем голубом платье, она казалась еще невесомее. Тень от полей шляпки больше не падала ей на лицо, и обитателям дома № 7 предстали живые карие глаза, нос со слегка вздернутым кончиком и тонкие губы, которые она то и дело покусывала.

Невзирая на вялые протесты доктора, гостья решила помочь с приготовлениями к чаю. При этом она постоянно озиралась по сторонам, во все глаза разглядывая гостиную, в которую попала.

Особое ее внимание привлек варитель. Она сказала: «Какая забавная штуковина!» – но доктор Доу в своей машине для кофе и чая ничего забавного не видел: обычный варитель «Хноппиш», правда, уже довольно старенький. И все же, несмотря на свой возраст, работал тот прекрасно: шипел, фыркал, хлюпал, а механическая рука подавала собравшимся на чаепитие чашку за чашкой. Из кухни на стол в гостиной переместились кружевные салфетки (гордость миссис Трикк), приборы и блюдо с кексами. Джаспер запасся пачкой «Твитти».

Миссис Трикк проверила, достаточно ли подсахарено молоко в блюдце у Клары, и требовательно поглядела на доктора Доу, чтобы он убрал портсигар со стола. Затем одарила строгим взглядом Джаспера – просто так, чтобы сильно не расслаблялся. Перед тем как покинуть гостиную, экономка прошептала на ухо племяннице: «Не сломай мне доктора, прошу тебя, Полли», – после чего попрощалась со всеми и удалилась. Она действительно выглядела весьма занятой.

– Вы впервые в Габене? – спросил доктор Доу, когда все сели за стол.

Полли кивнула и подула на чашку. Джаспер глянул на нее с завистью – ему дуть на чашку запрещалось: дядюшка говорил, что это признак дурных манер.

– И как вы его находите? – Натаниэль Доу выразительно поглядел на гостью, надеясь, что она поймет его взгляд и прекратит дуть, но та лишь улыбнулась и продолжила дуть как ни в чем не бывало.

– Очень похож на Льотомн. Но в то же время и не похож. Экипажи другие, трамваи другие, какие-то причудливые музыкальные тумбы на перекрестках – синие, с трубами. Я давно хотела побывать в Габене.

– Правда? – удивился Джаспер. – Но здесь же уныло и скучно.

– Может, для жителя Габена так и есть, но вот мне, к примеру, очень любопытно поглядеть на ваш Старый центр, сплошь застроенный высотными домами. Это правда, что там улочки находятся так низко, что, стоя на них, почти не видно неба? И что можно постареть, если вздумаешь подняться на самый верхний этаж?

– Все правда! – радостно заявил Джаспер, но доктор на всякий случай уточнил:

– Если вы полагаете, что у вас вырастет седая борода от подъема на верхние этажи домов-башен Старого центра, то это не так.

– Ну, чтобы у меня выросла седая борода, это должен быть очень-очень-очень высокий дом. – Полли подмигнула Джасперу, и тот хихикнул.

– К тому же там есть лифты, – словно не услышав ответ гостьи, сказал доктор.

– А еще я очень хочу увидеть Пыльное море! – добавила Полли. – Целое море пыли – это же просто невероятно! Также в моем списке габенских достопримечательностей ваши знаменитые огромные блохи, которые, как я слышала, могут перепрыгивать с дома на дом.

– Уж очень сомнительные достопримечательности, – проворчал доктор Доу и, вооружившись блестящими приборами для чаепития, взялся за расправу над кексами. – Как по мне, действительно стоящим внимания в Габене являются лишь побочные эффекты.

– Какие еще побочные эффекты?

– Здесь изготавливают лекарства, которые обладают поистине уникальными вторичными свойствами, мисс Полли. Некоторые из этих свойств поистине поразительны. Подобного вы больше нигде не встретите. Рекомендую вам заглянуть в одну из наших аптек, полюбоваться на баночки и поговорить с аптекарями.

Полли хмыкнула:

– Непременно занесу в свой список мест для посещения аптеку, доктор. Что может быть занимательнее, чем стоять в темной пыльной аптеке и разглядывать баночки с лекарствами!

Доктор не уловил иронии и кивнул: лично он мог разглядывать лекарства часами.

У Джаспера меж тем накопилась целая коллекция вопросов, и он все пытался выбрать подходящий, но, как это часто и бывает, спросил совсем не то, что собирался:

– Так вы и правда из Льотомна?

– Правда-правда, – с неизменной улыбкой отвечала Полли. – А что, непохоже?

– Говорят, там живут одни странные люди, ну, вы знаете… чудаки.

Лишь сказав это, Джаспер тут же понял, как его слова могли прозвучать. Но Полли не обиделась:

– Сочту это за комплимент!

Полли отпила из чашки и втянула носом запах кексов, выстроившихся на кремовый парад на ее тарелке.

В то время как доктор Доу угрюмо глядел в свою чашку, словно открыл там целый невиданный прежде кофейный мир, населенный мрачными кофейными монстрами, Джаспер не мог оторвать взгляд от гостьи. Его интересовало буквально все, что с ней связано, ведь до этого он никогда не разговаривал с человеком из Льотомна, если не считать их экономку, ну, и мистера Фиша, само собой.

– А это правда, что у вас разговаривают коты? – спросил он.

– А у вас нет? – Брови Полли поползли вверх. – Поразительно! И что же они делают целыми днями? А как они совершают заказы в лавках? Или подают в суд? Или обсуждают театральные новинки?

– Ну… – Джаспер был сбит с толку, – они мяукают. И шипят. И воют. Но чаще мяукают.

– Ну, а у нас разговаривают, как вы и я. Я думала, это везде так. Коты у нас все говорят. Временами кажется, что лучше бы они помолчали. – Полли снова подмигнула Джасперу и взялась за кекс. – Старые добрые тетушкины кексы! Как же я по ним скучала!

– Так у вас там действительно всегда осень? – спросил Джаспер.

– Ну разумеется, – подтвердила Полли с таким видом, как будто это была обыденная, особо ничего не значащая вещь. – Сейчас заканчивается млевн, месяц туманов и первый месяц осени. А за ним последует…

– А вы знаете Фиша? – спросил неожиданно мальчик, и дядюшка вскинул на него злой взгляд.

– Джаспер, – сказал он, не моргая, – хватит засыпать мисс Полли вопросами.

– Но я совсем не против. Фиш, ты сказал? – Гостья на мгновение задумалась. – Нет, не знаю. А я должна его знать?

Джаспер и так понял, что сказал лишнее, смутился и попытался выкрутиться:

– Ну, он тоже из Льотомна.

– Ну не могу же я знать всех из Льотомна, это было бы очень… очень странно.

– Да, это было бы странно, – согласился доктор Доу.

В гостиную вернулась миссис Трикк. Экономка принесла блюдо, на котором красовался торт с миндалем – она посвятила ему все утро и большую часть ночи. Судя по всему, до нее дошла часть разговора.

– А что вообще происходит сейчас в Льотомне? – спросила миссис Трикк, поставив торт в центре стола и взяв на руки уже было сунувшуюся к нему Клару. – Давненько я не получала оттуда новостей.

– Ой, много чего происходит, тетушка, – сказала Полли. – Недавно состоялась громкая премьера в театре Людей-Кукол. Громкая потому, что прима-балерина стреляла в господина бургомистра прямо со сцены, представляешь? Полиция гоняется за каким-то писателем. В газетах пишут о том, что электриситет вернул кого-то к жизни. Город взбудоражен сильнее обычного.

– Все по-старому, – проворчала миссис Трикк и снова удалилась на кухню.

– А банки? – спросил Джаспер, бросив быстрый взгляд на дядюшку, который снова принялся хмуриться. – Мы слышали, что в Льотомне была целая череда ограблений банков! У нас тоже ограбили банк. А у вас поймали ваших грабителей?

– Нет, – сказала Полли. – Они очень ловкие и изобретательные.

– Правда? – улыбнулся Джаспер.

– У полиции были какие-то подозреваемые, но, насколько я знаю, дело не особо продвинулось. Говорят, грабители сбежали из города.

– Интересно, куда же они направились… – сказал Джаспер.

– А чем вы занимались в Льотомне? – спросил Натаниэль Доу, стараясь перевести тему. Джаспер в его понимании сейчас вел себя невыносимо, неосмотрительно и исключительно легкомысленно.

– О! – воодушевилась Полли Трикк. – Я летала на своем чудесном аэроцикле «Коржик» и доставляла открытки.

– Аэроцикле? – удивился Джаспер.

– А у вас их разве нет? Аэроцикл очень похож на велоцикл, только с пропеллерами и оболочками, как у воздушных шаров. Это самый простой способ подняться в небо в Льотомне.

– А что за открытки вы доставляли? С пожеланиями вроде «Желаю тебе споткнуться и свернуть себе шею, Джек»? – со смехом спросил мальчик.

– Что за ужасы, Джаспер?! – возмутился доктор.

– Мистер Киттон мне показывал, – сказал Джаспер. – Он собирался отправить ее одному из своих друзей.

Доктор Доу помрачнел, а невозмутимая Полли Трикк, наоборот, рассмеялась.

– Что это за мистер Киттон такой с такими вот друзьями?

Доктору меньше всего сейчас хотелось поддерживать разговор о мистере Киттоне.

– Значит, вы почтальон? – спросил он.

– Нет! Конечно же, нет! Я доставляю открытки! Я ведь уже сказала!

– Гм. И это, видимо, что-то иное.

– Конечно! В Льотомне открытки доставляют специальные курьеры. Это отдельная служба, хоть и приписанная к Главпочтамту Льотомна. Вот и я одна из них.

– Значит, вы не почтальон, – подытожил доктор Доу – он до сих пор не понимал разницы.

– Именно. Почтальоны доставляют закрытые письма, а мы – открытые. Это очень важная и ответственная работа – мы разносим мгновенные чувства и самые горячие эмоции: пожелания спокойной ночи или доброго утра, поздравления, напоминания и даже «Желаю тебе споткнуться и свернуть себе шею, Джек».

– А где сейчас ваш аэроцикл? – Джаспер бросил испытующий взгляд на саквояж Полли, стоявший на журнальном столике, словно чудно́е средство передвижения гостьи могло уместиться в сумке. – И почему «Коржик»?

На лицо Полли впервые наползла тень. По дрогнувшим губам и отведенному в сторону взгляду было ясно, что с ее аэроциклом произошло что-то очень печальное.

– Он остался в Льотомне, – тихо сказала она. – А «Коржик», – Полли тут же улыбнулась и посветлела, – ну, потому что он такой миленький, ну прямо как… как коржик!

У доктора Доу была аллергия на коржики, и отчасти как раз оттого, что они были «миленькими». У него все милое вызывало отторжение.

– Вы надолго в Габене? – В голосе доктора явно читалась надежда, что эта Полли Трикк забежала на мгновение поздороваться и уже спешит обратно на вокзал, чтобы отбыть в свой странный Льотомн.

– Дядюшка, – одними губами укоризненно сказал Джаспер.

Но Полли ничего не заметила.

– Скоро начнется ренн, месяц дождей, – сказала она. – Не люблю дожди. Это самый нервный месяц. Вот я и подумала: почему бы не погостить у своей любимой тетушки, пока он не закончится? Чудесная идея, не находите?

– Да, конечно, – буркнул Натаниэль Доу. – А сколько длятся эти месяцы?

– Каждый по-разному. Ренн длится восемьдесят шесть дней.

– О нет, – едва слышно проговорил доктор Доу, а Полли и Джаспер, не сговариваясь, улыбнулись.

– Я остановлюсь во флигеле у тетушки, – сказала Полли. – И, – она на секунду замолчала и каверзно поглядела на доктора, – не буду вас смущать.

– Меня невозможно смутить, – заявил доктор Доу, и племянник с удивлением обнаружил то, чего прежде в дядюшке не замечал, – легкое неловкое покраснение. Это было очень странно и необычно. А еще требовало детального изучения.

– Мы рады, что вы приехали к нам, Полли, – сказал мальчик.

– К своей тетушке, – уточнил доктор.

– И мы будем рады, если вы будете чувствовать себя у нас как дома, да, дядюшка?

Натаниэль Доу промолчал. Лично он не хотел бы, чтобы эта не поддающаяся законам логики и не знающая правил приличия особа чувствовала себя здесь как дома. А Джаспер словно затеял какую-то игру. Доктор не понимал, какую именно, но не собирался сдаваться и решил доказать племяннику, что его так просто не пронять и… не смутить.

– Разумеется, мы будем рады, – сказал он и поглядел на гостью. В ее карих глазах на миг промелькнул коварный блеск, словно она только того и ждала, а в улыбке отчетливо промелькнуло что-то недоброе.

В этот момент Натаниэль Френсис Доу понял, что с появлением Полли Трикк его жизнь вскоре коренным образом изменится и что это взбалмошное существо перевернет его дом кверху дном. Что ж, мог ли он знать в тот момент, насколько был прав.

Глава 2. Инкогнито

Вокзальные констебли Бэнкс и Хоппер решили взяться за ум. Они все обсудили и сошлись на том, что хватит с них рискованных затей и авантюр, да и терпение господина старшего сержанта совсем не резиновое. Как бы им ни хотелось наплевать на приказы и пуститься во все тяжкие, они понимали, что добром для них это не кончится. Ослушаться сержанта Гоббина, который велел им намертво прирасти к сигнальной тумбе и не отходить от нее ни на шаг? Нет уж, не такие они дураки.

Нынешнее положение, шаткое, будто одноногий канатоходец, было всяко лучше каких-то гипотетических благ, ради которых еще предстояло как следует расстараться. Вот они и замерли на посту, словно самые благонадежные и исполнительные служители закона, и вплоть до самого конца смены их никуда оттуда было не сдвинуть.

Очевидно, внушение господина сержанта не прошло зря, поскольку оба констебля не позволяли себе даже шелохнуться – а что уж говорить о том, чтобы расслабиться, присесть на скамеечку, раскрыть газету или побаловать себя чайком. Сегодня к ним придраться было решительно невозможно – и куда только делась их известная на весь Тремпл-Толл лень?

Жизнь на вокзале между тем шла своим чередом. На платформу «Дурчинс» подошел поезд из Хомстеда, а по вещателям объявили, что с платформы «Корябб» отходит поезд на Керруотер. Зал ожидания наполнился людьми, в вокзальном кафе было не протолкнуться, а в очереди за билетами у кого-то прихватило сердце, и он осел на парочку чемоданов. Рутина…

Никто на констеблей не обращал внимания. Никто, кроме маленького мальчика, которого держала за руку взволнованная дама с чемоданом, всматривающаяся в вывески над платформами. Мальчик тыкал пальцем в надутых от собственной важности полицейских и радостно восклицал: «Смотри, мама! Смотри!» Женщина велела сыну вести себя прилично и утянула его прочь.

В обычное время на тыкающего пальцами коротышку вокзальные констебли отреагировали бы в свойственной им манере, разразившись экспрессивной жестикуляцией и бурными ругательствами, но сейчас было не обычное время – стрелки на часах у обоих указывали на отметку «Стоять и не шевелиться!».

А между тем в паре кварталов от Чемоданной площади, у «Аптеки Медоуза», появились два господина – с виду обычные прохожие, ничем не выделяющиеся среди прочих.

Подошли к главному входу в аптеку они практически одновременно – один появился с улицы Граббс, другой – с Бромвью. Первый, весьма упитанный джентльмен в коричневом костюме в тонкую черную полоску, что-то насвистывал, вглядываясь в лица спешащих по своим делам людей; его широкое лицо раскраснелось, а глаза навыкате оценивали встречных нагло и бесцеремонно. Другой, высокий и массивный обладатель серого пальто, нервно озирал прохожих и, казалось, не совсем понимал, что делает и где находится; его прямоугольные плечи со стороны казались будто бы заправленными в тесный футляр, темно-серый котелок был ему откровенно мал.

В какой-то момент взгляды обоих встретились. Толстяк усмехнулся, а здоровяк облегченно вздохнул. Они подошли друг к другу и пожали руки.

– Недурно, – придирчиво оглядев мужчину в сером, выдал обладатель коричневого костюма.

– Весьма недурно, – ответил обладатель серого костюма. – Ты придумал себе имя? – Здоровяк боялся, что только он придумал себе имя, и не хотел выглядеть болваном.

– Разумеется, придумал, – развеял его страхи толстяк. – Мы же выступаем ин-ког-ни-то. – Последнее слово он произнес классическим заговорщическим шепотом. – Конечно же, нам нужны новые имена. Личности без имен – как плешивые без волос.

Его собеседник задумался было, а существуют ли плешивые с волосами, после чего, решив отложить этот сложный философский вопрос на потом, поинтересовался:

– И как тебя теперь зовут?

– Разрешите представиться: Монтгомери Мо.

– Где-то я уже слышал это имя… – Здоровяк попытался вспомнить, но на ум ничего не шло.

– Взял со старой афиши, – отмахнулся толстяк. – А тебя как звать-величать?

Громила набрал в легкие побольше воздуха и горделиво представился:

– Кенгуриан Берджес.

– Что? – Судя по исказившемуся в презрении лицу собеседника, тот не оценил. – Что за глупое имя?

– Ничего не глупое! – возмутился здоровяк. – И ничуть не хуже Монтгомери Мо!

– Кенгуриан? Такого имени вообще нет!

– А вот и есть!

– А вот и нет!

Спорить дальше не имело смысла, и об этом мистеру Мо и мистеру Берджесу своеобразно намекнули часы на столбе – они отбили полдень.

Мистер Берджес явно был оскорблен до глубины души и не спешил первым идти на примирение.

– Ну ладно-ладно, – сказал мистер Мо. – Кенгуриан так Кенгуриан. Будем спорить или уже пойдем?

Здоровяк все еще обиженно кивнул.

– Куда сначала?

– Нужно проверить наши новые личности… кхм… на пригодность. Ну и заодно перекусим.

– Ничего не имею против перекусить.

Они двинулись вниз по Бромвью, влившись в людской поток. Идти на своих двоих обоим было все еще не слишком привычно – обычно они не очень много расхаживали пешком.

Мистер Мо при этом подозрительно оглядывал спутника – тот так и не расстался со своим отвратительным колючим шарфом, который связала ему сестра. И это, по мнению мистера Мо, было весьма неуместно.

– Ты все сделал? – спросил он.

– Ну да. А ты?

Толстяк продемонстрировал бурый кожаный портфельчик.

– Все внутри. Не в руках же таскать. Взял портфель у соседа, старого мистера Кленси, – когда-то он служил клерком в какой-то занудной счетной конторе. Портфель подходит к образу, к тому же люди с пустыми руками вызывают больше подозрений и привлекают к себе ненужное внимание.

– Я как раз так и подумал, – сказал мистер Берджес, хотя было очевидно, что ни о чем подобном он и не думал.

В руках он держал холщовый мешок, не слишком-то сочетавшийся с его костюмом. В глазах мистера Мо серый обывательский костюм Берджеса с этим вот мешком выглядел так же органично, как крокодил на велоцикле.

– Что внутри? – спросил Мо.

– Сеть, – ответил Берджес. – Нам же нужно как-то его поймать.

– Что за бредни?! Ты всерьез думаешь, будто он попадется в сеть? Он же не рыба какая-то!

– Уверен, сеть пригодится, – упрямо проговорил здоровяк.

– Нет! Это полнейшая глупость! Ты болван!

– Ничего я не болван! И вообще, надоело, что тебе не угодишь. Имя ему не нравится, потом сеть. Мне вообще-то не с руки – вернее, не с ноги – блуждать там и сям.

– Ладно, не ворчи. Мы уже пришли.

«Пирожковая Патти Пи» на улице Бромвью представляла собой небольшую кухоньку с окошком-прилавком. Пирожки здесь пекли отменные – отравиться можно было не чаще десятка раз из сотни, что по меркам Тремпл-Толл значило никогда.

Как обычно в это время, у пирожковой толпилась очередь. Кенгуриан Берджес решительно двинулся было через нее, уже открыв рот для того, чтобы привычно разогнать столпотворение, но Монтгомери Мо его придержал.

– Ин-ког-ни-то, – прошипел он спутнику на ухо, и тот с недовольным видом встал в конец очереди.

Это было действительно мучительно. Люди у окошка никуда торопиться не желали – казалось, у них вся жизнь впереди, в то время как у Берджеса и Мо не было времени стареть в очереди. И тем не менее они терпеливо стояли и ждали, даже когда какая-то старуха почти пятнадцать минут пыталась решить, какой же пирожок взять, и перенюхала едва ли не все имевшиеся у мистера Пи.

Наконец старуха убралась восвояси, а очередь дошла и до них.

– Два пирожка с рыбой, – любезно улыбаясь, сказал Мо, а Берджес добавил слово, которое он пару раз в жизни слышал, но до сих пор никогда не произносил вслух:

– Пожалуйста. – Здоровяк не был уверен, правильно ли его вспомнил. Но доброжелательная улыбка, как любила говорить его сестра, исправит любую неловкость, и он улыбнулся настолько доброжелательно, насколько мог.

Патти Пи бросил на них испуганный взгляд, и оба напряглись: неужели ничего не вышло? Маскировка не сработала? Но лавочник не узнал их – его просто сбили с толку угрожающие оскалы этих типов.

– Два пирожка с рыбой, – проговорил он, заворачивая дымящиеся пирожки в коричневую бумагу. – С вас тридцать пенсов.

Громила Берджес не выдержал. Еще и платить?! После того как их заставили сперва топтаться в очереди, а после выговаривать различные недостойные слова?!

– Что? – возмущенно начал он. – Да как ты…

– Тридцать пенсов! Держите! – перебил толстый Мо и протянул лавочнику деньги, после чего взял пирожки и утянул спутника прочь от окна.

– Ты что, забыл? – процедил он, когда они отошли на достаточное расстояние, а Патти Пи уже занялся следующими покупателями. – Ин-ког-ни-то. А это значит, нужно платить по счетам, как все.

– Мне не нравится такая процедура, – хмуро ответил Берджес. – Она требует слишком больших жертв. Обычная процедура лучше.

– В нашем случае она невозможна, – напомнил Мо, – или ты хочешь отвечать перед… какое там у него кодовое имя?

– Приятный Малый.

– Да уж, с меня хватило нагоняев от Приятного Малого за глаза. Сперва эта старуха с ее кошками, потом Граймль, а потом и незаслуженное наказание. Так что у нас нет выбора – если мы хотим заполучить миллион, то его нужно сперва отыскать, а сейчас мы его можем отыскать только… при помощи чего?

– Ин-ког-ни-то, – надувшись, сказал Берджес.

– Вот именно.

Обед в виде пахучего пирожка с рыбой несколько унял дурное настроение мистера Берджеса. Правда, есть на ходу он не любил, к тому же его сестра часто говорила, что от этого тупеют. К сожалению, присесть на лавочку и спокойно заняться пирожком он сейчас не мог – Мо, который умял свой пирожок буквально за два укуса, терять время не хотел.

Они вернулись на перекресток и двинулись по Харт на восток, в сторону Бремроук.

Поедая свой пирожок, Берджес тем временем запричитал о том, как тяжело ему было объяснить сестре все происходящее, на что его спутник безразлично ухмылялся. Он считал, что придумал лучший на свете план, и едва ли не раздувался от гордости за него. Немного досаждало то, что некоторые детали в план внес Берджес. Больше всего сомнений вызывал тот фарс, который Берджес устроил у полицейского поста на вокзале. О чем он уже не в первый раз сообщил своему спутнику:

– Странная, конечно, была идея с подставными. И что, думаешь, никто не заметит разницы?

– Нет. А если все удастся, то плевать.

Сейчас на вокзале, у полицейской тумбы, констеблей Бэнкса и Хоппера заменяли весьма похожие на них мешки с соломой, одетые в мундиры и шлемы; на этих мешках были даже нарисованы краской лица, отдаленно смахивающие на лица констеблей. По задумке Берджеса, подставные должны были сыграть роль своих оригиналов и тем самым развязать им руки. И все же, несмотря на то что Мо сомневался в успешности данной инсценировки, как ни странно, до сих пор никто подмены не заметил. Проходя мимо тумбы, люди старались не таращиться – опускали глаза и пытались проскочить как можно быстрее.

– С Дилби трудностей не возникло? – спросил Берджес, когда они вышли на улицу Бремроук. Семафоры горели красным, мимо с грохотом проехал трамвай.

– Разумеется, нет. Это же Дилби, – ответил Мо, ухмыляясь.

И то верно: младший констебль Дилби не смог ослушаться приказа старшего коллеги и вынес тому из Дома-с-синей-крышей папку, в которой были собраны все материалы по делу ограбления «Ригсберг-банка». О возможном нагоняе для Дилби от начальства Мо не переживал – ему попросту было плевать.

– Так когда? – нетерпеливо спросил Берджес. – Когда мы уже изучим бумаги?

– Скоро. – Мо кивнул на загоревшийся синим семафор, и они шагнули на мостовую. – Сперва нужно кое-куда дойти и кое с кем встретиться.

– С кем? Ты посвятишь меня в свой план до конца?

– Осталось совсем немного. Терпение.

Они пересекли Бремроук, намеренно пройдя поближе к посту усача Домби, тумба которого стояла на перекрестке. Тот окинул их подозрительным взглядом, но явно не узнал. Маскировка работала…

– Нам сюда. – Мо указал на обветшалый пятиэтажный дом, чей хмурый фасад выходил на Харт.

Дом этот когда-то принадлежал господину Хиксу, успешному в одно время игроку на бирже и держателю акций многочисленных компаний и предприятий. Однажды удача отвернулась от него, он разорился и окончил свои дни в долговой тюрьме Браммл. Дом перешел другим владельцам, но с тех пор он и поныне звался домом Хикса или просто «Хикс».

Переодетые констебли остановились у подъезда с табличкой «№ 14». Достав из кармана пальто побитый ржавчиной портсигар, Мо извлек из него папиретку и закурил. В воздух поднялось облачко темно-синего дыма.

– Ты думаешь, сейчас умно курить «Моржа»? – недовольно спросил Берджес. – Полицейский табак может нас выдать…

– Прошу тебя, его курят все кто ни попадя, – отмахнулся толстяк. – Грузчики, боксеры из портов, рабочие в Гари. К тому же это знак.

И тут Берджес догадался. И честно говоря, был не слишком рад собственной догадке.

– Ты подключил Шнырра?

– Конечно, я подключил Шнырра.

– Но ты ведь ему не рассказал…

– Конечно, нет. Не тупи.

Шнырр Шнорринг вскоре появился – выскользнул из темного подъезда крадущейся тенью. Увидев Берджеса и Мо, он уставился на них, широко раскрыв рот, сперва не поверил своим глазам, после – поверил, а затем широко улыбнулся.

Что это была за личность! Не душа – душонка! Представьте самого гадкого человека, с которым вы когда-либо говорили. А затем представьте, что у него есть еще более мерзкий брат. И это был бы Шнырр Шнорринг в своем облезлом пальто, с засаленным шарфом и в котелке, покрытом отвратительными пятнами. Шнырра презирали в Саквояжне: здесь знали, что он шушерит для констеблей, но и без того от него можно было запачкаться, даже просто пройдя мимо по улице.

– О, господа хорошие, – заскулил Шнырр подобострастным голоском, от которого хотелось плеваться. – Непривычно видеть вас… в… э-э-э… ну, в таком виде. Поди, и не узнал бы, если бы не условный знак.

– Берджес и Мо, – представил обоих громила. – Не подавай виду и не строй изумление. А то все испортишь.

– Конечно-конечно!

Судя по виду Шнырра, ему пришлось хорошенько побегать: опухшее лицо блестело от пота, руки тряслись, дышал он тяжело, хрипло и время от времени выкашливал птичий пух.

– Я достал, господа хорошие, достал! Но вы уверены, что вам нужно именно это?

– Мы уверены, Шнырр.

Доносчик скривился, услышав собственное прозвище, которое он всей душой ненавидел, но исправлять мистера Мо не стал и торопливо передал переодетым констеблям два продолговатых коричневых футляра.

– Гарпунные ружья, – воровато оглядываясь по сторонам, сообщил он шепотом. – Достал их у Герриксона из «Морсс и Тюлленс». С ними выходят на облачных китов. Позволю себе поинтересоваться: вы что, собрались на охоту?

– Да уж, – кивнул Мо. – На одного скользкого кита, шныряющего по облакам.

Шнырр облизнулся:

– Уверен, охота обещает быть… э-э-э… занимательной. Могу я рассчитывать на кусочек подбрюшья или хотя бы на плавничок?

– Разумеется, нет, – отрезал Мо. – Ты начал искать?

– Конечно, господа хорошие. Я запустил слух, что разыскиваются наглые коротышки. Но… вы уверены, что это не какая-то шутка?

– Шутка? Мы что, похожи на шутников?

– Совсем нет, господа хорошие. Совсем нет. Но вы сказали: искать гремлинов.

– Именно так мы и сказали, – подтвердил Берджес, косясь на Мо и пытаясь понять, как много он сообщил Шнырру. – Что не ясно? Никогда про гремлинов не слыхал?

– Конечно, слыхал, но я и не думал, что…

– Так! – прервал его Мо. – Это очень важно, Шнырр. Если справишься, получишь прибавку к обычному жалованью. Но если сядешь в лужу, что за тобой иногда водится, мы тебя в этой же луже и утопим, уяснил?

От этих слов Шнырр Шнорринг затрясся.

– Я… э-э-э… конечно… самым наискорейшим образом… хе-хе…

– Все, свободен.

Наделив его парочкой презрительных взглядов напоследок, Берджес и Мо зашли в подъезд. Стоило констеблям скрыться из виду, как почтительное выражение лица доносчика изменилось: теперь весь его вид выражал лишь отвращение и злобу. Зашептав в адрес своих нанимателей проклятия и пожелания подавиться земляными червями, он припустил вдоль по улице. Работы у него было много…

А мистер Мо меж тем вел мистера Берджеса по темной лестнице все выше и выше. Вот они преодолели третий этаж, вот и четвертый, следом – последний, пятый. Здоровяк недоумевал: куда же они идут?

Толкнув дверь в неосвещенном тупичке на пятом этаже, Мо выбрался на крышу. Берджес, ничего не понимая, проследовал за ним.

Птичники и прочие сколоченные из досок сооружения выстраивали здесь небольшой городок. Кривобокие будки громоздились одна на другой, между ними были переброшены мостки. На крышу, словно в обычный проулок, выходило множество дверей – из-за них раздавались возгласы и ругань, ныли дети. Из птичников доносились истошные крики птиц – щипачи сдирали с них перья, чтобы потом продать эти перья набивщикам перин. Несколько лысых птиц бродили тут и там. Парочка сновала прямо под ногами.

Над крышей клубился дым, тонкими струйками вырывающийся из дымоходов. Возле одной из труб со своей печуркой расположилось бесформенное существо, и нельзя было с ходу понять, мужчина это или женщина. Существо готовило что-то зловонное.

Берджес даже вздрогнул, когда оно подняло на него взгляд.

– Что мы забыли на Крыш-городе? – глухо спросил он. – Чует мое сердце: не к добру это.

– Ну кому ты заливаешь? – хмыкнул Мо. – Нет у тебя никакого сердца…

…Время ползло ленивой каракатицей. Поднялся ветер.

За время пути костюмы переодетых констеблей покрылись сажей и провоняли дымом. Берджес и Мо уже довольно долго пробирались через то, что в Саквояжне называли Крыш-городом, – лабиринт из дымоходов, птичников, заброшенных погодных будок, ржавых труб и самодельных лачуг все не заканчивался.

Порой Берджес и Мо взбирались по хлипким лесенкам, порой проходили через чердаки, а порой и вовсе перебирались с дома на дом по узким шатким мосткам. Берджесу казалось, что они уже значительно отдалились от улицы Харт, но понять, где именно они находятся, ему никак не удавалось. Мо сообщил спутнику лишь о том, что их ждет некий человек.

– Напомни мне, кто это такой и откуда ты его знаешь, – пробурчал Берджес.

– С Тумзом я столкнулся, – ответил Мо, – еще когда только начинал службу констеблем. Моим напарником тогда был старый Патни Грэбберс – лучший во всем Доме-с-синей-крышей ловец шмуглеров, которые промышляли контрабандой выпивки между Саквояжней и Гарью. Как-то ночью мы с Грэбберсом выследили одного из них, попытались перехватить его прямо во время доставки. Тумз начал удирать от нас на воздушном шаре, мы пустились в погоню на «Уилмуте» – тогда на нем еще было безопасно летать… В общем, нам удалось нагнать Тумза, но он открыл люк в дне корзины и прямо перед тем, как мы схватили его за шиворот, сбросил весь груз в канал. Разумеется, и без того можно было притащить этого пройдоху в «собачник», но Грэбберс не стал его арестовывать, а вместо этого «посадил на поводок», решив, что процент с каждой последующей доставки, идущий в лично его, Грэбберсовый, карман будет выгоднее. После этого несколько раз мы со стариной Грэбберсом и Тумзом летали в Гарь и обратно, если ты понимаешь, о чем я, а затем Грэбберс подавился пулей в каком-то закоулке. Меня назначили на вокзал. С тех пор Тумза я не видел. Говорят, он до сих пор промышляет шмуглерством.

Берджес вздохнул.

– В деле шмуглер. Просто замечательно. Прямо как несварение.

На краю очередной крыши стояло странное сооружение, которое Берджес сперва принял за одну из здешних будок. Мо уверенно направлялся прямо к этой будке, и вскоре стало ясно, что на деле представляла она собой… причаленный воздушный шар. При одном взгляде на него здоровяка замутило – он позеленел, в ушах начали стучать барабаны.

– Нет, нет и еще раз нет. – Берджес уже догадался, чего от него хочет напарник, и был категорически с этим не согласен.

– А вот и да, – безжалостно ответил Мо.

– Ты же знаешь, как я боюсь летать! – яростно воскликнул Берджес.

– А я еще раз говорю тебе, что это глупость. И что все это из-за мисс Лиззи.

– При чем здесь Лиззи? – невнятно пробормотал здоровяк.

– Да она только при мне раз сто рассуждала о том, как опасно летать и что дирижабли и прочие аэростаты постоянно падают, а все, кто на них летает, превращаются в лепешки.

– Но это же чистая правда!

– Это все вранье и чепуха!

– Зато я все еще жив, – убежденно ответил Берджес.

Мо презрительно поморщился.

– Сейчас мы должны туда залезть, – твердо сказал он. – Фиш летает по воздуху на своих этих крыльях, и у нас должно быть преимущество. Или как минимум нужно уравнять шансы.

– Признайся! Именно поэтому ты не говорил, куда мы идем?

Толстяк хмыкнул: он знал, что, если заранее предупредит напарника о том, что от него потребуется, тот ни за что не поднимется на крышу.

– Не будь тряпкой! – бросил Мо. – Отступать поздно! Дело того стоит, ты не забыл?

– Ничего я не забыл.

– А потом похвастаешься Лиззи, какой ты смелый, и она погладит тебя по головке – прямо как мамочка.

Берджес тяжело вздохнул – он боялся, что Лиззи ни за что не погладит его по головке, а настучит по ней поварешкой. Его младшая сестра была очень строгой и всегда так за него переживала…

Но Мо это нисколько не заботило, и они неумолимо приближались к воздушному шару.

Еще издалека Берджес различил, что в корзине, среди рычагов и поршней, суетится невысокий, сильно сгорбленный человечек. Судя по одежде Тумза, шмуглерство шло не ахти: грязное вязаное пальто, перчатки-митенки, целый ворох полосатых шарфов; на голову горбун натянул старенький кожаный шлем с большими летными очками.

– Ну здравствуй, Тумз, – сказал Мо, когда они подошли.

Повернувшись к Берджесу и Мо, горбун осклабился. Его рот был пуст – ни одного зуба.

– О, мистер Бэнкс!

– Узнал, значит.

– С флика можно снять форму, но полицию из него не вытравить.

– Надеюсь, не все такие глазастые, как ты. Мы сейчас, знаешь ли, действуем ин-ког-ни-то.

– Не знаю, что это такое, – почесал щетинистый подбородок Тумз. – Охотитесь за пирожными?

– Действуем тайно, болван. И сейчас меня зовут Мо. Монтгомери Мо. А это, – он кивнул на спутника, – Кенгуриан Берджес.

– Кенгуриан? – нахмурился горбун. – А что, есть такое имя?

– Очевидно, есть, – прорычал Берджес. – Раз меня так зовут. Ты уверен, Мо, что эта штука надежная?

– Конечно, уверен! – ответил толстяк. – Тумз ведь на ней постоянно летает, верно, Тумз?

– Верно-верно! – поддакнул горбун.

Все это не слишком-то убедило Берджеса. Аэростат выглядел так, словно только что преодолел несколько штормов и бурь. Залатанная и потертая оболочка когда-то, очевидно, была клетчатой, но сейчас – просто различных оттенков серого. Шар с трухлявой корзиной соединяли поскрипывающие стропы, натянутые, будто жилы каторжника, – того и гляди надорвутся. Да и топка пыхтела как-то нездоро́во – скорее кашляла, выплевывая из выхлопных труб дым толчками.

– Пошевеливайтесь, мистер Берджес! – велел Мо, кивнув на проем в невысоком борту. – Мы и так потеряли много времени.

– Не хотелось бы, чтобы подо мной внезапно открылся люк.

– На нем замок висит, почтенный! – сообщил с нестираемой отвратной улыбкой горбун. – Внезапно он не откроется.

– Слышал? Замок. Шевелись!

Скрипя зубами, здоровяк нехотя перебрался с крыши в корзину. Мо шагнул за ним, закрыл дверку в борту и перекинул запорные крюки.

– Все на борту, Тумз! – прогудел он. – Отчаливаем!

– Хей-хо! Отчаливаем!

Горбун хрипло рассмеялся и со всей силы толкнул один из рычагов. В тот же миг где-то за бортом отстегнулись крепления-сцепки, и воздушный шар, покачнувшись, медленно оторвался от крыши.

– У-у-у… – провыл Берджес.

– Как в старые времена, да, Тумз? – усмехнулся Мо.

– Хе-хе, – хохотнул горбун и потянул на себя какую-то рукоятку на цепи, свисающую из-под оболочки. Горелка пыхнула жарче, шар стал набирать высоту.

И в этот момент произошло то, чего так боялся Берджес. Один из стропов не выдержал и с громким треском разорвался. Корзина накренилась. Громила-констебль заорал и вцепился в борт.

– Все в порядке, в порядке! – воскликнул горбун. – Такое бывает…

И верно: спустя пару секунд шар выровнялся. Мо расхохотался.

– Можешь больше не жмуриться! Мы не умерли.

Берджес неуверенно открыл сперва один глаз, потом другой и замер, глядя вниз. Дома, крыши и дымоходы все отдалялись.

Старый горбун-аэронавт за рычагами чему-то безумно смеялся. Ничем хорошим этот полет обернуться просто не мог.

«Нет, Лиззи все это точно не понравится», – подумал Кенгуриан Берджес.

– Ну да, прямо как в сундуке, – заметила Полли Трикк, оглядывая флигель тетушки. – Странно, что он вообще не запер тебя в чулане.

– Чулан у него занят кое-чем другим, – ответила экономка доктора Доу, и племянница не поняла, шутит она или нет.

Во флигеле ютились две комнатушки, и в той, что миссис Трикк выделила для Полли, и правда ощущалось что-то… сундучное. Стен не было видно за десятками разномастных ящичков, под окном стояла гладильная доска с паровым утюжным механизмом, в углу – древняя швейная машинка, а за ширмой расположилась старенькая ванна. Что касается кровати Полли, то она уместилась на шкафу, в котором квартировали банки с кофе и чаем, консервы, специи и постельное белье.

– Ты хранишь острые специи вместе с наволочками? – удивилась Полли. – Если бы я тебя не знала, то решила бы, что ты состоишь в гильдии Вредителей – они тоже любят вызывать у людей чихоту.

– Не говори ерунды, – проворчала тетушка. – Ни доктор, ни мастер Джаспер ничего не имеют против.

На деле из их спален по ночам то и дело раздавалось громкое «Аапчхи!» и «Почему это, спрашивается, одеяло пахнет кардамоном?». Возможно, они и были бы против, будь они в курсе происходящего, само собой.

– К тому же, – продолжила миссис Трикк, – в Габене нет гильдии Вредителей. Это сугубо льотомнская причуда. Здесь люди вредят друг другу просто так.

– А ты? Ты уверена, что не мстишь мне за что-то? – Полли с грустью оглядывала свое пристанище.

Тетушка ничего на это не ответила и взялась за глажку. Зазвенели механизмы, утюги поползли по доске, комнатка тут же наполнилась молочным паром.

– Или, может быть, моей маме…

Даже густые клубы пара не смогли скрыть раздраженный взгляд тетушки, когда она повернула голову к племяннице.

Тетушка отреагировала точно так же, как обычно реагировала и мама Полли, когда речь заходила о сестре. Они много лет не общались, и каждая делала вид, будто никакой сестры у нее нет. При этом, как бы Полли ни выпытывала, ни одна из них так и не призналась, что именно стало причиной их ссоры.

Племянница поспешила успокоить раздраженную тетушку:

– Ладно-ладно. Я шучу. Только скажи: ты хотела, чтобы я остановилась здесь, а не в какой-нибудь гостинице, потому что это как-то связано с тем твоим тайным делом?

– Если ты будешь кричать еще громче, оно быстро перестанет быть тайным. – Миссис Трикк быстро затворила форточку. – Местным только дай повод подслушать. У них своей жизни нет – живут тем, что творится у соседей.

– Прямо как у нас в Кэттли, – усмехнулась Полли.

– Не напоминай.

– Так ты расскажешь мне, наконец, что у тебя стряслось? Письма в последние месяцы были очень странными. А самое последнее меня вообще напугало – ты так настойчиво просила меня поскорее приехать…

– Но ты ведь и так собиралась сбежать из Льотомна?

– Сбежать – слишком громкое слово!

– Громкое? А какое, по-твоему, было бы уместно тихим?

– Ну… А что это за коробки? – спросила Полли, указав на несколько картонных коробок и бумажных пакетов у лесенки, которая вела к ее кровати. Она сменила тему довольно резко, но тетушка не обратила на это внимания.

– О! Чуть не забыла! – воскликнула миссис Трикк. – Это одежда для тебя. Платье, пальто, пара шляпок.

– Ты купила мне одежду? – удивилась Полли.

– Разумеется, я догадывалась, что твой гардероб не подходит для этого города. И вряд ли в твоем крошечном ридикюле, – тетушка уничижительным взглядом окинула саквояж племянницы, – могло поместиться что-то на смену всему этому… светлому.

– Ты купила мне одежду? – повторила Полли.

– Зашла в лавку «Фиффани» в пассаже Грюммлера. Уверена, тебе понравится.

– Но мне нравится и моя одежда! – возразила Полли, на что тетушка лишь закатила глаза.

– Ты бы еще нацепила на голову семафор и в таком виде прогулялась по Тремпл-Толл. Это тебе не Соуэр с его бульварами, театрами и парками, милочка.

– Да я уж заметила, – проворчала Полли. – И ты решила меня превратить в какую-то хмурость и серость?

– Ты сперва открой. Я ведь знаю, как ты любишь синий, и выбирала то, что непременно должно тебе понравиться.

Полли со страхом откинула крышку одной из коробок и достала оттуда сложенное пальто. Ее предчувствия подтвердились: женщина, которая надела бы это, тут же должна была впасть в предтраурное состояние. Ткань грубая и неприятная на ощупь, от фасона буквально разит старушачестью, да и цвет оставляет желать лучшего.

– Это никакой не синий, – нахмурившись, сказала Полли.

Евфалия Трикк промолчала. Само собой, она знала, что это не синий, а темно-серый, но ближе к синему в лавке «Фиффани» ничего не было.

– Это, – продолжила Полли, – цвет грозовых туч…

– Хм.

– Твой вкус сильно изменился за то время, что мы не виделись…

Евфалия Трикк строго поглядела на нее:

– Полагаю, твой тон означает, что тебе нравится мой подарок и ты сильно-пресильно мне благодарна.

– Ну да.

Тетушка удовлетворенно кивнула и отвернулась.

На самом деле тон Полли значил, что могло быть куда хуже. Она глядела на тетушку Евфалию с грустью: этот мрачный город оставил на ней свой отпечаток. Она словно вросла в него, стала его частью и покрылась пылью. Серая одежда, чинный фартук, строгая прическа – это была отнюдь не та тетушка Евфалия, которую помнила Полли. А ведь какой живой, энергичной та когда-то была! С красными волосами, незатухающей улыбкой и зелеными глазами, которые ярко-ярко светились неудержимым задором и жаждой жизни. Евфалия Трикк никогда не была такой угрюмой и ворчливой.

«Наверное, – предположила Полли, – дело не столько в городе, сколько в этом человеке, у которого она работает».

– Он какой-то злой гений? – спросила она.

– Что? – Тетушка вздрогнула и резко обернулась.

– Ну, мне сразу показалось, что с ним что-то не так. И с мальчиком. Но особенно с ним – от него просто разит зловещестью.

– А, ты о докторе. – Евфалия Трикк заметно успокоилась и продолжила глажку.

– Ну да, – недоуменно ответила Полли. – А ты о ком подумала?

Тетушка пожала плечами и отработанными до автоматизма движениями сложила рубашку. После чего принялась гладить черные как смоль штаны: заправив штанину между двумя катками-барабанами, подбавила пара и толкнула какой-то рычаг. Катки медленно завращались и начали потихоньку словно бы поедать штаны.

– Ну, я не знаю, кого ты могла иметь в виду, – сказала меж тем Евфалия Трикк. – Этот город просто кишит злыми гениями. Они могут быть за любой из дверей, может, даже прямо сейчас наблюдают за нами из какого-нибудь окна. Кто знает, где они прячутся. Любители темных углов, крутых лестниц и потайных кабинетов. Слушают, подглядывают, выжидают. И маскируются. Под молочника, под неприметного клерка-счетовода, под твоего друга, под твоего дальнего родственника. Да, мастерство растворяться в толпе у них развито так же хорошо, как мастерство растворять своих врагов в кислоте. А у них есть враги. Заклятые и не очень. Все дело в списках, понимаешь? Бумага все же имеет свои ограничения – ты просто не можешь вписать слишком много имен в первую строчку, и тогда ты определяешь приоритеты – выбираешь, кто из врагов более заклятый. А еще у них всегда есть план. На то ведь они и гении, верно? Это очень сложный, хитроумный план, состоящий из множества частей, в каждой из которых задействовано множество людей и событий. Живя в этом городе, ты ни за что не можешь знать, не являешься ли ты сама частью чьего-то плана. И вот странностей вокруг тебя обнаруживается все больше, а слово «совпадение» становится одним из твоих самых часто используемых слов. И в итоге ты уже не можешь отличить собственные решения от чьей-то чужой недоброй воли. Поднимаешь голову, оглядываешься, а ты в тупике, заперта в глухом колодце, и никуда из него не выбраться.

– Тетушка, о чем ты вообще говоришь? – испуганно спросила Полли.

Евфалия Трикк дернула головой и будто очнулась от сна.

– Это из книжки, которую я сейчас читаю, – сказала она и кивнула на швейную машинку.

Полли подошла и взяла лежавшую на ней черную книгу, на обложке которой выцветшими буквами было выведено: «Как победить злого гения. Справочник и инструкция».

– Что за угрюмость? – удивилась Полли, пролистывая странички. Судя по некоторым фрагментам, на которые упал ее взгляд, вывод напрашивался очевидный: автор был сумасшедшим. Чего только стоили пространные рассуждения на тему, нужно ли закрывать окно. С одной стороны, окно стоило закрыть, чтобы не быть подслушанным и усложнить для врага дальний выстрел или проникновение в комнату, но с другой – закрытие окна могло преспокойно оказаться частью плана злого гения, который хочет, чтобы вы угорели в запертом пространстве. – Зачем ты вообще это читаешь? Это же сплошная паранойность!

– Это выдуманное слово.

– Все слова выдуманные! Так зачем тебе эта книжка?

– Ну, ты не можешь знать, когда встретишь злого гения…

Полли закусила губу. Все это было до невозможности странно, да и тетушка вела себя очень подозрительно. Некоторые мелочи в ее поведении, на которые Полли обратила внимание по прибытии, лишь усугубились. Пристальные испытующие взгляды, брошенные часто исподтишка, провокационные вопросы, которыми Евфалия Трикк засы́пала племянницу после обеда. Тетушка будто допытывалась и пыталась подловить Полли на лжи или противоречиях – разве что не требовала сообщить пароль, чтобы убедиться, что это действительно она, Полли Трикк, дочь ее сестры.

Полли не могла не заметить, как тетушка напряжена: спина будто прошита железными скобами, а шея замкнута в узкую трубу. Сперва Полли списала все это на манерность и следование этикету идеальной экономки, но затем поняла: тетушка чего-то боится – постоянно вслушивается в окружающие звуки, словно бы ждет нападения. Племянница не удивилась бы, узнав, что у нее под передником спрятаны бинокль и револьвер.

Было слишком рано делать какие-то выводы, но рядом с тетушкой Полли не отпускало тягучее, ноющее ощущение, которое зародилось, еще когда изменился тон тетушкиных писем. Если прежде Евфалия Трикк писала о различных курьезах, которые случались с жильцами этого дома, с ее подругами, да и просто знакомыми, то в последнее время в ее письмах поселились беспокойство и недоверие. Она перестала делиться своими мыслями, чувствами и переживаниями, вместо этого стала делиться… подозрениями.

И вот теперь, глядя на нее, Полли боялась даже мысленно оформить эти два опасных слова. «Мания преследования»… Если бы у тревоги и страха были свои запахи, то Полли незамедлительно потребовалась бы прищепка на нос – так сильно тетушка ими пропахла.

Полли решила зайти издалека, но голос дрогнул, и ее слова прозвучали резко – они царапнули по ушам даже ее саму:

– Мне кажется, тетушка, ты чего-то недоговариваешь. – Ох, не это она собиралась сказать.

– Разумеется, – ответила Евфалия Трикк. – Я многое недоговариваю. Не могу же я вот прямо сейчас тебе все рассказать…

– Почему нет?

– Всему свое время.

– Нет уж! – возмущенно воскликнула Полли. – Нельзя вот так сначала напустить туману, заразить любопытством, а потом скрытничать. То, о чем ты не хочешь говорить, как-то связано с этим твоим доктором?

– В определенной мере. Послушай, Полли, – тон тетушки смягчился, но при этом стал вкрадчивым, осторожным, – ты ведь и так собиралась на время оставить Льотомн, верно? Почему бы не провести это время здесь, в Габене? Устрой себе каникулы. Поезди по городу, посмотри все те места, которые ты так хотела увидеть: Старый центр, Пыльное море… Я все тебе непременно расскажу. Но чуть позже. Я очень рада, что ты приехала. Это значит, что мне будет легче сделать то, что я должна.

Последняя фраза прозвучала холодно и при этом так угрожающе, что Полли по-настоящему испугалась. Забывшись, она сильно вонзила зубы в губу и слегка прокусила ее.

«Кажется, в Габене творятся вещи ничуть не лучше, чем в Льотомне, – подумала она. – А я ведь надеялась, что оставила все это там… Надеялась, что худшее позади и… – Полли оборвала себя. – А может, это не у тетушки мания преследования, а у меня самой? К тому же, даже если тетушка и страдает излишней подозрительностью, ко мне, ее любимой племяннице, это никоим образом не относится. В здравом уме никто не поверил бы, что я подосланный агент».

Будто подслушав мысли Полли, тетушка обернулась и пристально поглядела на нее.

– Так говоришь, поезд задержался из-за какой-то поломки? – спросила она. – И поэтому ты пересела в Дарлингтоне на дирижабль? Странно-странно…

Полли неотступно следовала за ползущим в экипажной толчее кебом.

Колесики под ее ногами шуршали по мощенному плиткой тротуару, их спицы превратились в сверкающие пятна, разбрызгивающие по сторонам яркие блики, похожие на солнечных зайчиков. Судя по всему, в этом негостеприимном месте солнечных зайчиков не слишком-то жаловали, поскольку прохожие щурились, хмурились и недовольно косились на нарушительницу спокойствия.

Попадавшиеся на пути люди напоминали Полли отгоревшие спички – разной длины и степени обугленности, отслужившие свое и прекрасно об этом осведомленные. Они волочили груз собственной бессмысленности, двигались скованно, совсем не глядели по сторонам, а когда и поднимали взгляд, то оставляли голову при этом опущенной, из-за чего казались злыми и раздраженными.

– Еще не проснулась?!

– Ну что за нелепая?!

– Смотри, куда прешь!

– Разъездились тут всякие…

Чего только не бросали ей вслед эти грубые люди! Но она старалась не замечать. Сейчас всем ее вниманием владели пассажиры кеба, чьи бледные лица порой появлялись в незашторенном окошке.

Вот показалось мальчишеское лицо, живое и взбудораженное. Вот на мгновение промелькнул бледный высокомерный профиль доктора.

«Что же вы задумали?..»

А ведь каких-то двадцать минут назад ничто еще не предвещало того, что Полли вскоре выбросит в чужой незнакомый город, словно жертву кораблекрушения на берег странных туземцев.

Закончив глажку, тетушка отправилась в лавки делать заказы на неделю, а после – в гости к миссис Баттори, своей лучшей подруге. Полли осталась во флигеле одна, как сказала тетушка, «располагаться».

Саквояж Полли разбора не требовал. Она переоделась в новое, которое, в сравнении с ее прежним костюмом, казалось парадоксально устаревшим на полвека, и заскучала.

У Полли Уиннифред Трикк была некая особенность. Ее настроение, да и сам характер могли поменяться кардинальным образом в зависимости от того, что на ней надето. Избавившись от своего небесно-голубого платья, Полли будто сняла с себя легкость и живой интерес ко всему, что ее окружало. Стоило ей надеть платье, купленное тетушкой Евфалией, как ее заволокло уныние, а на плечи словно навалилась давящая хмурость предгрозового неба. То воодушевление, с каким она сошла с поезда, выветрилось, и осталась лишь едкая неудовлетворенность тетушкиной скрытностью и крепнущими в душе подозрениями.

Пытаясь понять, что же сестра ее матери недоговаривает, Полли покинула флигель и зашла в кухню. Она уже собиралась толкнуть дверь, ведущую в гостиную дома № 7, когда раздавшиеся из-за нее слова заставили ее замереть на месте.

– Но ты же сам говорил, что это смертельно опасно!

Голос принадлежал этому мальчишке, Джасперу.

В общем и целом Джаспер ей понравился. Он был умным и забавным ребенком, а его непосредственность и простота ей очень импонировали. Но о чем таком странном он сейчас говорил?

Полли приставила ухо к двери и услышала холодный методичный голос доктора.

Этот человек, в отличие от мальчика, ей совершенно не нравился. Тетушка в своих письмах описывала доктора как крайне воспитанного и интеллигентного джентльмена. Она писала, что именно благодаря ему глядит в будущее с надеждой, а его искренность и прямолинейность не дают ей окончательно разочароваться в людях.

Ничего подобного в докторе Доу Полли не увидела. Он показался ей человеком грубым, крайне циничным и весьма мрачным. Если бы ее попросили с чем-нибудь сравнить Натаниэля Френсиса Доу, она сравнила бы его с плохим днем, когда просыпаешься уже уставшая, чулки порвались и омлет подгорел, а все выбоины в брусчатке так и просятся под ноги, при этом идет дождь, а ты без зонтика, и, кажется, начинается простуда. Если бы не безоблачное платье, которое было на ней в момент знакомства, она бы искренне обиделась на некоторые его замечания. Да, Полли была готова к тому, что этот человек ненавидит людей, но не ее же!

Еще по письмам Полли Трикк сделала вывод, что доктор немного не в своем уме, и то, что она услышала сейчас, это подтверждало: какой здравомыслящий взрослый будет обсуждать с ребенком подобные вещи?

– Верно, – сказал доктор, – это смертельно опасно.

– Может, тогда лучше взять оружие? – спросил Джаспер.

Полли за дверью даже раскрыла рот от удивления. Она не понимала, что здесь творилось, но это было явно что-то неправильное и очень таинственное.

– Нет, – ответил доктор Доу. – Ты ведь знаешь, как я к нему отношусь, да и к людям, которые его применяют. В любом случае оно не особо нам поможет. Нужно действовать очень осторожно и обдуманно, Джаспер. Никаких тайных вылазок в одиночку. Чтобы не было как в прошлый раз. Ты понял меня?

– Да, я понял, дядюшка.

– Хорошо. Поскольку тогда полицейские не схватили тебя лишь чудом.

Полли вздрогнула. Что?! Полицейские? Схватили?

– Не хотелось бы, чтобы с тобой произошло то, что постигло нашего пациента в кабинете наверху.

– Ну уж нет! – воскликнул мальчик и неизвестно чему рассмеялся.

Тут с улицы раздались гудки: протяжный, два быстрых и снова протяжный – «ту-у-у-ту-ту-ту-у-у».

– Наш кеб приехал, – сказал доктор. – Ты готов, Джаспер?

– Да, я готов.

– Замечательно.

Решение созрело в голове Полли за какое-то мгновение. Она ринулась обратно во флигель, схватила саквояж и стремительно раскрыла его. Достав из сумки свои любимые «Ползуны», разделила их – обе половинки механизма начали со звоном раскладываться: выдвинулись колеса – по два на каждом «Ползуне», – шестеренки соединились, пружины и тугие ременные передачи встали на свои места под изящными платформами для ног.

Бесплатный фрагмент закончился.