Цитаты из книги «Дар», страница 20
Его пасмурность, прерываемая резким крикливым весельем,
свойственным безъюморным людям; его сентиментально-умственные увлечения; его
чистота, которая сильно отдавала бы трусостью чувств, кабы не болезненная
изысканность их толкования; его ощущение Германии; его безвкусные тревоги
("неделю был как в чаду", потому что прочитал Шпенглера); наконец, его
стихи... словом всё то, что для его матери было преисполнено очарования, мне
лишь претило.
Однажды мы под вечер оба стояли на старом мосту.
Скажи мне, спросил я, до гроба запомнишь – вон ласточку ту?
И ты отвечала: еще бы!
И как мы заплакали оба, как вскрикнула жизнь на лету…
До завтра, навеки, до гроба, – однажды, на старом мосту…
ни от чувства своего бессилия и тайной боли, словно в борьбе с другим поранил собственную сокровенную частицу; одинокий, неприятный, близорукий человек, с какой-то неправильностью во взаимном положении лопаток. Но я все прощу, если это ты.
...«Что я собственно делаю!» – спохватился он, ибо сдачу, полученную только что в табачной, первым делом теперь высыпал на резиновый островок посреди стеклянного прилавка, сквозь который снизу просвечивало подводное золото плоских флаконов, между тем как снисходительный к его причуде взгляд приказчицы с любопытством направлялся на эту рассеянную руку, платившую за предмет, еще даже не названный.
«Дайте мне, пожалуйста, миндального мыла», – сказал он с достоинством.
Вдруг ему стало обидно - отчего это в России всё сделалось таким плохеньким, корявым, серым, как она могла так оболваниться и притупиться? Или в старом стремлении "к свету" таился роковой порок, который по мере естественного продвижения к цели становился всё виднее, пока не обнаружилось, что этот "свет" горит в окне тюремного надзирателя, только и всего? Когда началась эта странная зависимость между обострением жажды и замутнением источника? В сороковых годах? В шестидесятых? и "что делать" теперь? Не следует ли раз и навсегда отказаться от всякой тоски по родите, от всякой родины, кроме той, которая со мной, во мне, пристала, как серебро морского песка к коже подошв, живёт в глазах, в крови, придаёт глубину и даль заднему плану каждой жизненной надежды? Когда-нибудь, оторвавшись от писания, я посмотрю в окно и увижу русскую осень.
Мне-то, конечно, легче, чем другому, жить вне России, потому что я наверняка знаю, что вернусь, - во первых, потому что увёз с собой от неё ключи, а во-вторых, потому что всё равно когда, через сто, через двести лет, - буду жить там в своих книгах или хотя бы в подстрочном примечании исследователя.
...ландшафт, который незадолго до того чудно и томно развивался навстречу бессмертной бричке; всё то русское, путевое, вольное до слёз; всё кроткое, что глядит с поля, с пригорка, промеж продолговатых туч; красота просительная, выжидательная, готовая броситься к тебе по первому знаку и с тобой зарыдать; - ландшафт, короче говоря, воспетый Гоголем...
Постепенно, от всех этих набегов на прошлое русской мысли, в нём развивалась новая, менее пейзажная, чем раньше, тоска по России, опасное желание (с которым успешно боролся) в чём-то ей признаться и в чём-то её убедить.
Жаль, что нельзя себе представить то, что не с чем сравнить. Гений, это - негр, который во сне видит снег.
провожали его, бывало, тем особенным взглядом, который ласточкой скользит по зеркальному сердцу поэта
