Цитаты из книги «Дар», страница 21
На вокзале была мерзкая, животная суета: это было время, когда щедрой рукой сеялись семена цветка счастья, солнца, свободы. Он теперь подрос. Россия заселена подсолнухами. Это самый большой, самый мордастый и самый глупый цветок.
королевич, венчающий кота отцовской короной, отнюдь не выражает этим сочувствия к народовластию.
Тройная формула человеческого бытия: невозвратимость, несбыточность, неизбежность, - была ему хорошо знакома.
Из-за нее я едва не забыл бабочек и вовсе проглядел русскую революцию.
О, поклянись, что до конца дороги
ты будешь только вымыслу верна.
В середине апреля, на тогдашней квартире Чернышевских, случилось кое-что, послужившее, по-видимому, окончательным толчком для развязки...После обеда в четверг, восемнадцатого они запаслись ставшим уже совсем толстым и самостоятельным револьвером и в легкую дырявую погоду (с влажным западным ветром и фиолетовой ржавчиной анютиных глазок во всех скверах) отправились на пятьдесят седьмом номере трамвая в Груневальд, чтобы там, в глухом месте леса, один за другим застрелиться.
...на том месте, где недавно стоял его трактор, у самой панели осталось радужное, с приматом пурпура и перистообразным поворотом, пятно масла: попугай асфальта.
"Это все чудно, - сказала Зина. - Это мне всt страшно нравится. Я
думаю, ты будешь таким писателем, какого еще не было, и Россия будет прямо
изнывать по тебе, - когда слишком поздно спохватится... Но любишь ли ты
меня?".
"То, что говорю, и есть в некотором роде объяснение в любви", -
ответил Федор Константинович.
"Мне мало "некоторого рода". Знаешь, временами я, вероятно, буду дико
несчастна с тобой. Но в общем-то мне все равно, иду на это".
Наконец был и один «настоящий» поэт, двоюродный брат матери, князь Волховской, издавший толстый, дорогой, на бархатистой бумаге, дивным шрифтом набранный, весь в итальянских виноградных виньетках, том томных стихотворений «Зори и Звезды», с фотографическим портретом автора в начале и чудовищным списком опечаток в конце. Стихи были разбиты на отделы: Ноктюрны, Осенние Мотивы, Струны Любви. Над большинством был герб эпиграфа, а под каждым – точная дата и место написания: «Сорренто», «Ай-Тодор» или «В поезде». Я ничего не помню из этих пьесок, кроме часто повторяющегося слова «экстаз»: которое уже тогда для меня звучало как старая посуда: «экс-таз».
вы иногда доводите пародию до такой натуральности, что она, в сущности, становится настоящей серьезной мыслью, и, в этом плане, вдруг дает непроизвольный перебой, который является уже собственной ужимкой, а не пародией на ужимку
