Читать книгу: «Аллюзия правды»

Выдуманная правда — ложь. Настоящая правда требует жертвы.

Пролог

Иван Филифоныч Баранов писал не книги. Он выстраивал их. Это была даже не работа – это был образ жизни, сродни монашескому подвигу или ювелирной болезни. Кто-то из знакомых, не злых, но поверхностных, говорил, что он «вылизывает» тексты. Они ошибались. Вылизывают кость или тарелку. Баранов же шлифовал глыбу.

У него было мало книг. Ровно столько, сколько можно пересчитать по пальцам одной руки, оставив большой палец свободным. Но каждая из них весила в читательском сознании ровно столько, сколько могла бы весить дюжина романов иного плодовитого беллетриста. Потому что Баранов не писал набело. Он писал начерно, потом набело, потом снова начерно, а затем всё вычёркивал и начинал сначала, с нового листа, с нового вздоха.

Десятилетиями он мог возделывать одну историю, как сад, в котором каждое дерево посажено лично. И вот тут крылась его трагедия и его величие.

Представьте себе: однажды, на пятом году работы над рукописью, когда уже был выверен ритм каждой главы, когда герои дышали в такт задуманному, Ивану Филифонычу приходила в голову спасительная, единственно верная мысль. Сюжетный поворот. Вихрь. Абзац, который перевернёт всё!

Любой другой писатель обрадовался бы. Вставил бы этот абзац – и поехал дальше, черкая на полях пометки для редактуры. Но Баранов так не мог. Он брал рукопись, перечитывал её от первой до последней страницы и с ужасом понимал: нет. Читатель не поймёт.

Не потому, что читатель глуп. А потому что Баранов не подвёл его к этому повороту. Не проложил тропинку. Не положил нужных камней в фундамент на трёхсотой странице, чтобы на четырёхсотой стена встала ровно. Он считал: читателя нужно вести за руку по параграфам незримого, но строгого учебника логики чувств. Читатель должен был не догадаться, а именно прийти к этой мысли вместе с автором, шаг за шагом. Никаких интуитивных прозрений, никаких «крючков» для догадок. Только кристальная, выверенная причинно-следственная связь.

И он садился и переписывал всё заново. Все пять лет. С первой строки. Потому что новое семя требует новой почвы от самого начала.

Редакторы его боялись и уважали одновременно. Баранов не воевал с ними, он их утомлял. Терпеливо, вязко, как вода точит камень, он объяснял, почему запятая перед «что» должна стоять именно здесь, а не на полсантиметра левее по смыслу. Почему союз «а» в данном случае – не просто союз, а стена, на которую опирается небо всего абзаца.

– Иван Филифоныч, ну так же пишут по учебнику, – устало говорил молодой редактор, имея в виду шаблон.

Баранов медленно поднимал на него глаза, полные не обиды, а бесконечного терпения Учителя.

– По учебнику? – переспрашивал он тихо. – А вы откройте учебник. Там написано: слово должно быть точным. Если оно лишнее – его нет. А если оно единственное – оно на месте. Это не «по учебнику». Это – просто правильно.

Редактор замолкал, чувствуя себя школьником, который перепутал шпаргалку с законом мироздания.

Внешне жизнь Баранова текла скудно и однообразно: утро, чай, стол, исписанные листы, вечер, сомнения, ночь, иногда – найденное слово. Со стороны казалось, что он ничего не делает, а только перекладывает бумагу с места на место. Но на самом деле внутри этой скудости шла колоссальная, титаническая работа духа. Он не просто писал. Он строил мосты между своими мыслями и мыслями читателя, и мосты эти должны были стоять вечно, не шатаясь ни на миллиметр.

Иван Филифоныч Баранов был не просто писателем. Он был зодчим. Зодчим единственно верной фразы.

Глава 1: Музей вылизанных слов

В издательство «Северный луч» Иван Филифоныч Баранов входил с тем же чувством, с каким входят в храм чужой веры: почтительно, но с внутренней готовностью к тому, что святыни здесь расставлены неправильно. Носил он это чувство в себе уже тридцать лет, с тех пор как в советские времена сдал свою первую рукопись тетеньке с перманентом, которая правила его «житие» красным карандашом, словно перечеркивала грехи.

Сейчас времена были другие. Вместо тетеньки с перманентом за главным редакторским столом сидела девушка. Иван Филифоныч, войдя в кабинет, на мгновение даже приостановился в дверях, пропуская вперед портфель, словно тот должен был принять первый удар на себя.

Девушке было лет двадцать пять, от силы двадцать семь. Коротко стриженные волосы, выкрашенные в цвет вороного крыла с одной прядью, похожей на застывшую молнию, выбеленной до синевы. В левом ухе – серьга-кольцо, слишком крупное для кабинета, слишком вызывающее. На худом запястье – кожаный браслет с заклепками, царапающий стол при каждом движении. Глаза живые, цепкие, без той почтительной скуки, к которой привык Баранов.

– Иван Филифоныч? – Она поднялась, протянула руку. Коротко, по-деловому. Без тени кокетства или подобострастия. – Алина. Я теперь веду ваш роман.

Баранов пожал тонкие, прохладные пальцы и почувствовал себя Атлантом, которого сменили на посту каким-то подростком. Он сел, положил перед собой пухлую папку – итог последних четырех лет, четырех зим, четырех весен, проведенных за письменным столом. Детектив. Его первый детектив. Он хотел доказать, что может работать в любом жанре, оставаясь верным себе: выверенным, точным, безупречным в логике.

Алина открыла папку. Баранов приготовился к привычному: «Нужно сократить», «Здесь затянуто», «Давайте сделаем подинамичней». Он уже мысленно выстроил оборону. Он готов был отстаивать каждую запятую.

– Хороший язык, – неожиданно сказала Алина, и Баранов насторожился: похвала обычно предшествует самому страшному удару. – Прямо очень. Я читала ваши прежние вещи. Это другое. Здесь сюжет. И вот по сюжету у меня вопрос.

Она перевернула несколько страниц, нашла нужное место. Ноготь, покрытый черным лаком, облупившийся до сколотых краев, ткнулся в абзац.

– Вот здесь, в первой главе. Убийство. Купчиху находят в собственной спальне. Утро. Соседи слышали шум. Дворник видел какого-то человека в картузе. Сыщик приезжает, осматривает место, находит следы?

– Разумеется, – мягко, но с достоинством произнес Баранов. – Он опытный человек. Он фиксирует отпечатки сапог, окурок, сдвинутую половицу. Все это ляжет в основу расследования. Но убийца хитер. Он запутывает следы.

– Ага, – кивнула Алина, и в этом «ага» Баранову послышался металлический скрежет. – Запутывает. Скажите, Иван Филифоныч, а вы когда-нибудь видели, как работает реальная полиция? Ну, не в кино, а в жизни? У меня брат в убойном отделе служит, я к ним на стажировку приходила, для статьи.

Баранов поперхнулся воздухом. При чем здесь реальная полиция? Он писал роман. Он выстраивал логику чувств и обстоятельств.

– Я полагаюсь на классику жанра, – сухо ответил он. – На традиции. Конан Дойль, Честертон…

– Честертон жил в Англии позапрошлого века, – отрезала Алина. – А у вас действие в Питере, две тысячи седьмой год. Даже если ретро, менталитет другой. Смотрите. – Она решительно взяла лист бумаги и карандаш. – Вот дворник. Он видел мужика в картузе. Он его описал? Рост, особые приметы, цвет одежды?

– Описал приблизительно, – насторожился Баранов.

– «Приблизительно» в протоколе не работает. Но ладно. Теперь следы. – Она быстро чертила на листе схему. – Спальня купчихи, второй этаж. Следы сапог ведут от окна? Значит, он влез через окно? Тогда почему соседи слышали шум в коридоре? Нестыковочка.

– Это нестыковка, которую сыщик заметит позже! – вмешался Баранов, чувствуя, как внутри закипает привычное, но оттого не менее острое раздражение. – В этом и есть интрига!

– Интрига, – спокойно повторила Алина. – А теперь представьте: на месте преступления работают эксперты. Они снимают отпечатки пальцев. У вас убийца был в перчатках? Нет? Ну, положим, в перчатках. Но окурок-то он оставил! Вы пишете: «папироса "Дукат"». Прекрасно. С папиросы снимают слюну. ДНК. Дактилоскопия. Понимаете? У вас в первой главе есть всё, чтобы вычислить убийцу еще до того, как сыщик выпьет утренний кофе. Следы, окурок, свидетель. В реальном мире это закрытое дело за сутки. А у вас он полромана ищет, спотыкаясь об улики, которые я, читательница, вижу сразу.

Баранов молчал. Внутри него, где-то под ребрами, медленно, со скрежетом, проворачивался тяжелый жернов. То, что она говорила, было чудовищно. Это разрушало всё. Он потратил четыре года, выстраивая хитроумную архитектуру, где каждая деталь вела к развязке на триста пятидесятой странице. А она, эта девчонка с серьгой в ухе, говорила, что развязка наступила бы на десятой.

– Вы не понимаете, – глухо сказал он, сдерживая гнев. – Читателя нужно подвести. Он должен пройти этот путь вместе с сыщиком, почувствовать запах тупика, обрадоваться ложной зацепке…

– Читатель, Иван Филифоныч, – перебила Алина, и голос ее стал жестче, – не идиот. И не слепой. Если вы ему в первой главе показываете след и говорите, что это важно, а потом забываете про него на двести страниц, он чувствует себя обманутым. Либо вы держите марку реализма, либо вы строите карточный домик. А здесь у вас… – она замялась, подбирая слово. – Здесь у вас несоответствие жанру. Вы пишете детектив так, как писали бы психологическую прозу. Вы долго и красиво подводите к тому, что в хорошем детективе должно лежать на поверхности и быть либо уликой, либо ложным ходом, но ложный ход должен быть обоснован сейчас, а не через сто страниц.

Баранов сидел прямо, как аршин проглотил. Только пальцы, лежащие на портфеле, чуть заметно дрожали. Его не учить жить! Его учить писать? Эту девчонку, которая выглядит так, будто только что с концерта панк-группы, и рассуждает о полицейских протоколах так, словно всю жизнь их составляла?

– Вы предлагаете мне… – начал он, но голос прервался, пришлось откашляться. – Вы предлагаете мне упростить? Сделать примитивнее? Чтобы любой дурак с первого раза догадался?

– Я предлагаю вам сделать логичнее, – Алина не повышала тона, но в ее спокойствии чувствовалась стальная пружина. – Чтобы любой дурак не спотыкался о вашу логику. Понимаете разницу? Сейчас читатель спотыкается. Он говорит: «А почему сыщик не спросил дворника про цвет картуза?», «А почему он не отдал окурок на экспертизу?». Он не идет за вашим героем, он пинает ваши косяки. Вы так долго вылизывали слог, что забыли проверить фундамент.

– Фундамент – это слово! – вырвалось у Баранова громче, чем он хотел. Он даже привстал, упершись руками в стол. – Слово! А не эти ваши… протоколы! Писатель – не следователь!

– Писатель детективов, – Алина тоже встала, и они оказались почти одного роста, – должен хотя бы примерно представлять, как работает следствие. Иначе это не детектив, а сказка. Красивая, вылизанная, но сказка. Где злодей признается, потому что так надо автору, а не потому что его прижали фактами.

Она помолчала, глядя ему прямо в глаза. Взгляд у нее был не злой, не торжествующий. Скорее, усталый. Как у человека, который уже сотню раз объяснял прописные истины и сотню раз натыкался на стену непонимания.

– Иван Филифоныч, – сказала она тише. – Я прочла вашу рукопись очень внимательно. Там гениальные описания. Там потрясающий язык. Там есть сцены, от которых мороз по коже. Но сюжет… он рассыпается, если к нему прикоснуться с меркой реальности. А читатель сейчас, знаете, прикасается. У него в кармане телефон, где любая информация находится за секунду. Он знает, что такое ДНК, что такое видеокамеры, что такое записи с домофонов. Вы пишете мир, где этого нет. Ваш сыщик работает в безвоздушном пространстве. Это не классика. Это… музей.

Последнее слово упало в тишину кабинета, как ком земли на крышку гроба.

Баранов медленно опустился на стул. Он не помнил, как сложил рукопись обратно в портфель. Не помнил, как попрощался. В голове стучало: «музей», «музей», «музей». Четыре года жизни. Четыре года, когда он оттачивал каждую фразу, каждую запятую, каждое «а» и «но». А она ткнула пальцем в то, мимо чего он прошел. В жизнь. В ту самую грубую, некрасивую, нелитературную жизнь, которую он всегда считал лишь сырьем для высокой обработки.

Домой он шел пешком через весь город. Ноги несли сами. Осенний ветер бросал в лицо пригоршни мелкого дождя, но Баранов не замечал сырости. Перед глазами стояла схема, начерченная Алининым карандашом. Следы. Окурок. Свидетель. Замкнутый круг, который смыкается за минуту. А у него – годы скитаний сыщика по дебрям его, барановской, фантазии.

Дверь квартиры щелкнула замком, отрезая внешний мир. В прихожей было темно, пахло пылью и одиночеством. Он прошел в кабинет, сел за стол, не снимая пальто. Положил перед собой рукопись. Открыл первую главу.

И увидел её глазами этой девчонки. Панка. С мышлением оперативника. И ужаснулся.

Всё, что он считал незыблемым – логику чувств, подведение читателя, правильную расстановку вех, – всё это оказалось карточным домиком, построенным на песке. Она была права. Черт бы ее побрал, она была права. Убийцу нашли бы сразу. А он, Иван Филифоныч Баранов, мэтр, старый волк, четыре года писал не детектив, а эпитафию собственному невежеству.

Он сидел неподвижно очень долго. Потом медленно, как во сне, достал из ящика стола новую стопку чистой бумаги. Белую, нетронутую. Положил перед собой. Ручку.

В доме было тихо. Только часы на стене отсчитывали секунды, в которые рушились одни миры, чтобы, возможно, когда-нибудь построиться заново. Но уже по другим чертежам.

Глава 2: Таксидермист чужой боли

Ночью Ивану Филифонычу приснилась та девушка. Алина. Она сидела верхом на стуле, вертела в пальцах карандаш и молча смотрела на него. В руке у нее была пачка его книг, и она одну за другой бросала их в огонь. Книги не горели. Они коробились, чернели по краям, но не сгорали, а Алина всё бросала и бросала, и в глазах ее не было злости – только усталое любопытство зоолога, наблюдающего за вымирающим видом.

Проснулся Баранов в половине шестого. Сердце колотилось где-то в горле, ладони были влажными. За окном серел безнадежный петербургский рассвет, и дождь барабанил по карнизу с навязчивостью плохого соседа.

Он встал, натянул халат, прошел в кабинет. На столе лежала та самая стопка чистой бумаги. Белая, нетронутая, агрессивная в своей девственности. Баранов сел. Взял ручку. Обмакнул перо в чернила (он писал только перьевой ручкой, это было единственное, что связывало его с ушедшим миром, где слова имели вес).

Замер.

Перед мысленным взором стояла первая сцена. Убийство. Но кого? Где? Когда? Вчера еще он точно знал: купчиха, спальня, картуз, окурок. Сегодня эти слова рассыпались в прах. Купчиха в двухтысячном седьмом? Смешно. Картуз? Бред. Он сам, своими руками, четыре года выстраивал эту конструкцию, и только сейчас, задним числом, увидел ее чудовищную фальшь. Сплел ахинею. Красивую, вылизанную, грамматически безупречную ахинею.

Он попробовал представить другое. Двор. Хрущевка. Подъезд с кодовым замком. Убитый – бизнесмен, например. Или наркоман. Или старушка, которую задушили за пенсию. Но образы не складывались. Они были плоскими, картонными, взятыми напрокат из телевизора. Чужими.

Баранов написал первое предложение:

«Утро 23 октября выдалось на редкость промозглым…»

Перечитал. Вычеркнул. «На редкость» – штамп. «Промозглым» – погода, а не действие. Кому какое дело до погоды, если на первой странице должно быть убийство? Ах да, он же не знает, кто убит. И где. И зачем.

Он снова написал:

«Тело обнаружили в седьмом часу утра…»

И снова замер. Чье тело? Обнаружили кто? Дворник? Прохожий? Любовник? От этих вопросов начинала болеть голова, потому что за каждым ответом тянулась цепь других: а что этот человек делал в седьмом часу утра именно там? А почему он вообще пошел туда? А какая у него профессия? А как он одет?

Раньше эти вопросы решались сами собой. Раньше он просто знал. Знал потому, что шел от образа, от слова, от интонации. А теперь интонации не было. Был только голый, безжалостный скелет реальности, который Алина воткнула ему в мозг, как занозу.

Он отложил ручку. Встал. Подошел к книжному шкафу. Корешки – старые друзья, выстроенные в идеальном порядке, по алфавиту и эпохам. Набоков, Бунин, Толстой. Его учителя, его собор, его религия.

Он снял с полки «Защиту Лужина». Открыл наугад. Пробежал глазами: «Он шел по яркой улице, щурясь от солнца, и думал о том, что шахматная партия, которую он вчера выиграл у Турати, была…»

Боже, как это сделано! Просто. Гениально. Одно предложение – и ты уже в мире Лужина, ты чувствуешь его отрешенность, его странность, его гениальность. Никаких тебе следов, окурков, ДНК. Чистая магия слова.

Баранов закрыл книгу, поставил на место. Подошел к столу, посмотрел на свой чистый лист. И вдруг с физической отчетливостью понял: Набоков писал о своем времени. О своей реальности. О людях, которых знал. А он, Баранов, всю жизнь писал о… ни о ком. О воздушных замках. О купчихах, которые никогда не существовали, в городе, которого нет, по законам, которые никто не писал. Это было прекрасно. Но это была ложь. А он только что поклялся самому себе больше не лгать.

День перетек в вечер незаметно, как вода сквозь пальцы. Баранов не ел. Не пил чай. Он просто сидел и смотрел то в окно, то на бумагу. Иногда писал одно слово – и зачеркивал. Иногда – целую фразу – и вырывал лист, комкал, бросал под стол. К вечеру под столом вырос сугроб из смятых неудач.

Он впервые в жизни понял, что такое творческий кризис. Раньше он думал, что это выдумки бездарей. Что кризис – это когда не знаешь, о чем писать дальше. А оказалось, кризис – это когда знаешь, что всё, написанное раньше, – не то. Когда правда жизни, грубая, некрасивая, неуклюжая, стоит перед тобой и требует к себе уважения, а ты не знаешь, как к ней подступиться, потому что всю жизнь имел дело только с правдой слова.

Ночью, когда за окном стало совсем черно, а дождь усилился, он вдруг вспомнил про интернет. Про этот проклятый ящик, который стоял в углу кабинета и использовался раз в полгода, чтобы проверить погоду или написать редкому знакомому. Компьютер. Машина. Враждебная его существу железка.

Но сейчас другого выхода не было.

Он включил монитор. Долго ждал, пока допотопная система загрузится, глядя на ползущую полоску с тоской приговоренного. Потом открыл браузер. Пальцы, привыкшие к перьевой ручке, неуклюже тыкали в клавиши. Он набрал: «громкие убийства СССР архивные дела».

Поиск вывалил сотни ссылок. Форумы, статьи, базы данных. Баранов растерянно смотрел на экран. Информация хлестала отовсюду, неструктурированная, хаотичная, пугающая в своей доступности. Он выбрал один сайт – «Криминальная хроника. Дела прошлого».

И начал читать.

Убийство студентки в Свердловске, 1978 год. Найдена в парке, следы удушения, свидетелей нет, дело закрыто. Ростов-на-Дону, 1985-й, расчлененка, преступника нашли через семь лет, помогла случайная экспертиза. Москва, 1991-й, заказное убийство предпринимателя, киллер стрелял с чердака, гильзы, отпечатки, глушитель из пластиковой бутылки…

Баранов впитывал, как губка. Он делал заметки на клочках бумаги, карандашом, коряво, по-стариковски. Он смотрел на схемы мест преступлений, на фотографии улик, на протоколы допросов, написанные канцелярским, мертвым языком, за которым стояла живая, страшная, настоящая боль.

Вот оно. Вот откуда надо брать.

Читинская область, 1982 год. Сельская учительница убита в собственном доме. Соседка слышала крик, но побоялась выйти. Следы сапог сорок третьего размера вели от крыльца к калитке и терялись в луже. Окурок – «Прима». Экспертиза слюны тогда не делали, ограничились группой крови, совпала с тремя мужиками из деревни, всех троих посадили, настоящий убийца нашелся через пятнадцать лет, сознался в другом преступлении.

Баранов откинулся на спинку стула. Глаза горели, спина затекла, но он впервые за двое суток чувствовал что-то похожее на подъем. Вот она, жизнь! Корявая, несправедливая, полная ошибок следствия и человеческой глупости. Вот откуда можно лепить правду. Взять это дело, перенести в свой роман, добавить своего сыщика, свой язык, свои описания…

Он уже видел первую сцену. Деревянный дом, покосившийся забор, сирень под окном. Утро. Тишина. Крик соседки. Милиционер в кирзовых сапогах, молодой, неопытный, который еще не знает, что это дело сломает ему жизнь. Следы в грязи. Окурок «Прима» на крыльце.

Он схватил ручку, обмакнул перо. Рука дрожала от возбуждения. И замерла над листом.

Читинская область, 1982 год. Убийство сельской учительницы…

Он уже писал это. В уме. Слова лились. И вдруг – стоп.

Чьи это слова? Чья это история?

Убитой учительницы? Да, ее. Но она мертва и не может рассказать.

Соседки? Возможно, но она лишь свидетель.

Милиционера? Тоже вариант.

А его, Баранова, что здесь его? Он просто перекладывает факты из отчета в роман. Переставляет мебель в чужой квартире и называет это своим домом.

Он положил ручку. Медленно, очень медленно, словно боясь разбудить самого себя. Посмотрел на исписанный листок с заметками, на экран монитора, где застыло чужое горе в казенных формулировках.

Он украл. Не в юридическом смысле – в высоком, писательском. Он украл чужую жизнь, чужую смерть, чужую боль и собирался выдать за свое. Да, он обработает это языком, да, он вдохнет душу, но костяк, скелет, фактура – чужие. Он станет не творцом, а таксидермистом. Набьет соломой чужую шкуру и поставит в музей. В тот самый музей, про который говорила Алина.

Чувство было такое, будто он обокрал покойника. И хуже того – обокрал себя. Потому что то немногое, что в нем было настоящего, – его собственный взгляд на мир, его интонация, его нерв, – всё это оказалось не нужно. Оказалось, что мир, который он строил сорок лет, не выдерживает столкновения с реальностью. А реальность он может только копировать, как ученик, срисовывающий с гипсовой головы.

Иван Филифоныч Баранов закрыл браузер. Выключил компьютер. В комнате снова стало тихо, только дождь за окном всё так же настойчиво долбил по карнизу.

Он посмотрел на стопку чистой бумаги. На ручку. На свою руку, лежащую на столе, старческую уже, в пигментных пятнах.

– Господи, – прошептал он в пустоту. – Как же это теперь писать? Если ничего своего больше нет? Если всё, что я умел, – неправда, а правда – не моя?

Ответа не было. Только белый лист, безжалостный в своей белизне, ждал первого слова. А слова не было. Впервые в жизни у Ивана Филифоныча Баранова не было ни одного слова. Ни своего, ни чужого. Никакого.

Глава 3: Лаборатория на пятом этаже

Трое суток Иван Филифоныч почти не спал. Он сидел в кабинете, смотрел на стопку чистой бумаги и чувствовал, как внутри него что-то умирает. Не громко, не в агонии – тихо, как гаснет свеча, когда кончается воск. Мысли путались, превращались в липкую кашу, руки дрожали, и даже любимый чай из пузатого стакана в подстаканнике сделался противным, отдавал жестью.

На исходе третьей ночи, когда за окном уже начало сереть, а дождь наконец устал и прекратился, он услышал это. Сверху. Глухой удар, потом еще один. Затем женский визг – пьяный, не испуганный, а скорее скандальный. И тяжелый топот ног, от которого жалобно звенела люстра в прихожей.

Соседи. Этажом выше. Квартира пятьдесят семь.

Баранов знал о них всё, хотя ни разу не сказал с ними ни слова. Знал, потому что они были неотъемлемой частью его быта, такой же привычной, как шум лифта или запах жареной картошки из вентиляции. Он знал, что их двое – муж и жена, фамилия то ли Сизовы, то ли Сидоровы, неважно. Знал, что оба пьют, оба не работают, оба давно перешагнули ту черту, за которой человек превращается в функцию собственного организма. Знал, что к ним приходят гости – такие же, как они, с одинаковыми лицами и одинаковыми сумками, из которых торчат горлышки дешевой водки. Знал, что раз в месяц, а то и чаще, к подъезду подъезжает полицейский «уазик» с мигалкой, и тогда в подъезде становится тихо, а соседи приникают к глазкам, переживая чужое горе с жадным, нездоровым любопытством.

Сегодня был как раз такой вечер. Вернее, утро. В пятом часу. Визг, топот, затем грохот разбитой посуды. Потом мужской мат, густой, как смола, и женский плач – пьяный, с икотой, похожий на скулеж побитой собаки.

Баранов сидел за столом и слушал. И вдруг – поймал себя на странном, чужеродном чувстве. Он не злился. Не раздражался. Не жалел их. Он… прислушивался. Как прислушиваются к дождю или к шуму листвы. Как к материалу.

А что, если не писать? Что, если сделать?

Мысль пришла неожиданно, холодным сквозняком из тех глубин сознания, куда нормальный человек предпочитает не заглядывать. Баранов даже вздрогнул, отодвинулся от стола. Но мысль не ушла. Она устроилась поудобнее в затылке и зашептала:

Ты же хочешь понять, как это делается. Как работает убийца. Как он думает, как планирует, как боится. Ты можешь читать архивы хоть до посинения – ты никогда не почувствуешь это изнутри. А тут – возможность. Идеальная лаборатория. Никто не пострадает, если ты просто… представишь. Очень подробно. Как будто всерьез.

– Это безумие, – вслух сказал Баранов. Голос прозвучал сипло, незнакомо.

Но рука уже потянулась к листку бумаги. И через минуту он записывал:

Объект: двое, алкоголики, маргиналы. Социальный статус: ничтожный. Вероятность, что их смерть вызовет резонанс: минимальная. Полиция приедет, составит протокол, спишет на несчастный случай или пьяную драку. Если хорошо подготовиться – даже экспертизу делать не станут как следует.

Он замер. Почувствовал, как сердце колотится где-то в висках. Страшно? Да. Глупо? Еще как. Но азарт – тот самый, писательский, холодный, расчетливый азарт, – уже включился в работу.

Способ.

Баранов перебрал десяток вариантов, отбрасывая один за другим. Нож? Слишком кроваво, слишком лично, слишком много следов. Удушение? Надо быть сильнее, да и синяки на шее останутся, экспертиза покажет. Яд? Где взять, как подсыпать, чтобы не заметили? Газ? Классика, но банально. Если оставить конфорку открытой – взорвать можно полдома, да и пахнет сильно, почувствуют раньше.

А что, если…

Баранов посмотрел на тумбочку у кровати. Там, в верхнем ящике, лежали его таблетки. Сердце, давление, снотворное. Сильные, рецептурные, которые врач выписывал с оглядкой, строго по одной. Феназепам. Если смешать с алкоголем – верная смерть. Особенно для такого организма, как у них, истощенного, с печенью, которая уже давно не работает. Сердце остановится во сне. Красиво. Чисто. Никаких следов насилия.

Но как?

Прийти в гости? С бутылкой? Они ж не знают его. Увидят чужого старика – насторожатся. Или, наоборот, обрадуются? Алкоголики обрадуются любому, кто принесет выпивку. Особенно если бесплатно. Но пить с ними придется. А если он выпьет – всё, конец. Он же не выдержит, свалится. Значит, надо делать вид, что пьешь. Или взять с собой что-то безалкогольное, сказаться больным. Сказать, что язва, например.

Он вдруг поймал себя на том, что всерьез прорабатывает детали. Холодок пробежал по спине, но остановиться уже не получалось.

Мотив.

Вот тут загвоздка. Зачем тихому, интеллигентному старику, писателю, убивать двух алкашей с верхнего этажа? Полиция, если и не будет копать глубоко, все равно спросит: кому это выгодно? Надо дать им ответ. Самый простой, самый убедительный, чтобы даже не возникло желания проверять.

Баранов откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. И вдруг – осенило. Так просто, что он даже усмехнулся.

Жалобы. Бесконечные жалобы соседей. На шум, на грязь, на затопления, на дебоши. Он, Баранов, тихий, пожилой человек, с больным сердцем, замученный их оргиями. Он писал заявления участковому, но толку ноль. Он ходил в ЖЭК, но там только разводили руками. Он был на грани нервного срыва, у него подскакивало давление, врачи говорили, что еще немного – и инфаркт. И однажды он не выдержал. Пришел к ним с бутылкой, чтобы поговорить по-хорошему. А они его… ну, например, ударили. Или пригрозили. Или просто нахамили так, что в нем что-то перещелкнуло.

Защита. Самооборона. Аффект. Пожилой, больной, доведенный до отчаяния человек. Кто его осудит?

Баранов открыл глаза и посмотрел на свои записи. Два листа, исписанных мелким, убористым почерком. План. Детальный, продуманный, почти идеальный. Осталось только дождаться подходящего момента.

И тут он поймал себя на спасительной мысли.

Он ведь не убийца. Он писатель. Он просто… придумывает. Для романа. Чтобы понять психологию. Чтобы написать убедительно. Он же не пойдет на самом деле. Это же глупо, страшно, немыслимо. Он просто играет. Тренируется.

Он повторил это про себя три раза. На четвертый перестал верить.

Сверху снова грохнуло – видимо, упал стул. Потом зазвенели ключи, хлопнула дверь, и тяжелые шаги загрохотали вниз по лестнице. Кто-то ушел. Кто-то остался.

Баранов сидел неподвижно, глядя на исписанные листы. Потом медленно, очень медленно сложил их в стопку, убрал в верхний ящик стола и запер на ключ.

В кабинете было тихо. Только часы стучали, отсчитывая секунды до того момента, когда игра перестанет быть игрой.

Иван Филифоныч встал, подошел к окну, прижался лбом к холодному стеклу. За окном занимался серый, безнадежный петербургский рассвет. Где-то внизу уже заурчала мусороуборочная машина, зачирикали воробьи, жизнь просыпалась, обычная, скучная, безопасная.

А наверху, в пятьдесят седьмой квартире, лежала пьяная женщина, одна, беззащитная, и даже не подозревала, что этажом ниже, в тихой квартире старого писателя, только что родился человек, который собирался ее убить.

Пока что – на бумаге. Пока что – в мыслях. Но кто знает, где кончается бумага и начинается жизнь. Особенно если бумага уже три дня стоит чистая и не прощает.

Глава 4: Рефлекс левой руки

Через полчаса после того, как он запер в ящике стола листки с планом идеального убийства, Иван Филифоныч Баранов все еще сидел за столом и смотрел на стопку чистой бумаги. Мысли ворочались тяжело, как камни.

Он придумал убийство. Холодное, расчетливое, почти идеальное. Теперь ему нужно было другое. Нужно было увидеть.

Как они живут? Чем пахнет в их берлоге? Какие у них лица, когда они не орут, а просто сидят на кухне, пьют свою дешевую водку, закусывают огурцом? Потому что без этого нельзя писать. Нельзя врать. Алина права: читатель чувствует фальшь каждой клеткой. И чтобы написать правду, нужно эту правду вдохнуть, потрогать, впустить в себя.

Он не собирался никого убивать. Он просто хотел посмотреть. Подсмотреть. Как натуралист, который изучает повадки зверей, прежде чем описать их в книге. Это не любопытство праздного зеваки. Это работа. Так он себе объяснил. Так он заглушил голос, который все еще шептал что-то про ящик стола и про исписанные листки.

Надо идти сейчас. Пока там тихо. Пока есть шанс застать кого-то одного. Сверху, с пятого этажа, уже давно не доносилось ни звука – ни криков, ни топота, ни падающих стульев. Только глубокая, подозрительная тишина. Кто-то ушел час назад, громко хлопнув дверью. Кто-то остался.

Баранов встал, надел пальто. На пороге задержался, посмотрел на сахарницу. Полная. Рафинад, аккуратными кубиками. Он усмехнулся про себя. Предлог дурацкий, стариковский, но сработает. Кто откажет соседу, если он просит ложечку сахара? Только совсем уж пропащие. А эти – пропащие, но не злые. Так, во всяком случае, кажется.

Он вышел на лестницу и стал подниматься. Медленно, тяжело дыша – не для вида, сердце и правда колотилось где-то в горле. Пятый этаж. Дверь с облезлым дерматином, обитой по краям ржавыми гвоздиками. Запах – дешевый табак, кислые щи, кошачья моча, въевшаяся в стены.

Баранов поднял руку, чтобы постучать, и замер.

Дверь была приоткрыта. На щелку, сантиметра на два. Язычок замка не зашел в паз – видимо, тот, кто уходил, просто захлопнул, а замок не сработал. Или уходили в спешке. Или были настолько пьяны, что им было все равно.

Надо постучать. Он постучал – костяшками по облезлому дерматину, глухо, негромко. Тишина. Нажал кнопку звонка – в глубине квартиры что-то звякнуло, но никто не отозвался.

Баранов прислушался. Телевизор. Где-то в комнате бубнил телевизор – монотонный гул голосов, перемежаемый рекламными джинглами. И больше ничего.

Он взялся за ручку. Потянул на себя. Дверь открылась легко, без скрипа.

– Есть кто? – спросил Баранов, перешагнув порог. Голос прозвучал сипло, он прокашлялся и повторил громче: – Хозяева! Сосед снизу. Сахар кончился, одолжите до завтра?

Тишина. Только телевизор бубнит свое.

Баранов шагнул в прихожую. Темно, пахнет еще хуже, чем на лестнице. На вешалке – грязная куртка, под ногами – скомканные газеты, окурок, растоптанный чьим-то каблуком. В конце коридора – дверь на кухню. Свет там горит, тусклый, желтоватый.

И на полу, в проеме этой двери, лежит тапок. Один. Мужской, растоптанный, с завернутым набок задником.

Что-то внутри сжалось. Не разум – разум говорил: уходи, звони, не лезь. А другое, древнее, любопытное, уже тащило вперед.

– Эй, – позвал Баранов, проходя по коридору. – Я зайду? Дверь открыта была…

Никто не ответил. Он заглянул на кухню.

И остановился.

На полу, на грязном линолеуме в желто-коричневый цветочек, лежала женщина. Та самая, из пятьдесят седьмой. Он узнал ее по редким встречам на лестнице – опухшая, неопрятная, в грязном халате, который давно уже потерял цвет и форму. Сейчас она была особенно страшна: рот приоткрыт, волосы спутаны, одна нога вытянута, другая подогнута под себя. Руки раскинуты в стороны, как распятая.

На столе – пустая бутылка из-под водки, надкусанный огурец, хлебные крошки, лужица разлитого. Рядом с телом, на полу, еще одна бутылка. Валяется на боку, пустая.

Первая мысль: мертва. Вторая: надо бежать. Третья: а если жива? Нельзя уйти, если жива. Не по-человечески.

Баранов стоял в дверях, вцепившись в косяк, и смотрел на распростертое тело. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всей квартире. Он должен был проверить. Обязан.

Он сделал шаг на кухню. Подошел ближе. Обошел тело, стараясь не наступить на рассыпанные крошки и окурки. Присел на корточки рядом.

Запах перегара ударил в нос так, что глаза защипало. Баранов задержал дыхание, протянул руку, чтобы нащупать пульс на шее. Пальцы коснулись дряблой, теплой кожи.

Теплой. Жива.

Он надавил, пытаясь найти артерию. И в этот момент женщина открыла глаза.

Это не было пробуждением. Это был спазм, животный, пьяный ужас существа, которое не понимает, где находится и кто к нему прикасается. Глаза – мутные, красные, бешеные – вытаращились на Баранова. Из горла вырвался звук. Не крик – страшный, хриплый вой, похожий на сирену воздушной тревоги.

– А-а-а-а-а-а! – заорала она, дернувшись всем телом, пытаясь вскочить, отползти, ударить, царапнуть.

Баранов отшатнулся, потерял равновесие, завалился назад. Спина ударилась об пол, руки в панике заметались по сторонам в поисках опоры, защиты, оружия. Пальцы наткнулись на что-то твердое, стеклянное. Бутылка. Та самая, что валялась рядом с телом. Пустая, но тяжелая.

Он не думал. Мозг отключился, остались только рефлексы: опасность – защищайся. Он схватил бутылку и, не глядя, со всего маха ударил.

Удар пришелся куда-то в голову. Звук был глухой, страшный – мокрый хруст, смешанный со звоном стекла. Бутылка разлетелась, оставив в руке острый осколок горлышка с зубчатыми краями.

Женщина дернулась еще раз – и затихла.

Баранов отполз, вжался спиной в стену, глядя на тело. Кровь – темная, почти черная – растекалась по линолеуму, смешиваясь с разлитой водкой. Женщина не дышала. Это было видно сразу – по безжизненно запрокинутой голове, по остановившимся глазам.

В наступившей тишине телевизор в комнате вещал особенно отчетливо: «…а завтра в столичном регионе ожидается до плюс пятнадцати, возможны небольшие осадки…»

Баранов сидел на полу, сжимая в руке окровавленное горлышко, и смотрел. Мысли исчезли. Остался только ужас, холодный, липкий, заполняющий каждую клетку.

Прошла секунда. Две. Десять.

Потом пришли слова Алины. Те самые, из кабинета в издательстве, сказанные скучающим тоном всезнающей девчонки: «Такие преступления раскрываются за день».

Он посмотрел на свою руку. Левую. Он держал горлышко в левой руке. Он ударил левой.

Бутылка лежала слева. Он схватил ее левой. Он левша? Нет, он правша. Всю жизнь правша. Пишет правой, ест правой, открывает дверь правой. Но сейчас, в панике, когда тело завалилось назад, а рука метнулась в сторону, – сработала та, что была ближе. Левая.

Он посмотрел на свою правую руку. Чистая. Ни крови, ни отпечатков. Левая – вся в крови, в пальцах зажато горлышко с его отпечатками.

И вдруг, сквозь ужас, сквозь ватную пустоту в голове, пробилась мысль. Тонкая, холодная, расчетливая. Та самая, которая полчаса назад писала план идеального убийства.

Он правша. Ударил левой. Для эксперта это знак: либо убийца левша, либо бил в неестественном положении, либо… либо он не хотел убивать, а просто защищался, и рука подвернулась случайно.

Но ДНК. Отпечатки. Они везде. На горлышке, на осколках, на ее шее – он же трогал пульс. Если он сотрет – это будет явка с повинной. Если оставит – можно объяснить.

Он заставил себя дышать. Медленно. Раз-два-три. Мысли потекли, лихорадочные, цепляющиеся друг за друга.

Он скажет правду. Почти правду. Ту, которую можно проверить и которая не развалится.

Главное – крик.

Соседи могли слышать. Стены здесь – картон, он сам не раз просыпался от их пьяных разборок. Если кто-то был дома, если кто-то прислушивался – могли слышать. И когда придет полиция, когда начнут опрашивать, кто-нибудь обязательно скажет: «Да, я слышал крик, примерно в такое-то время».

И этот крик должен быть его криком.

Потому что, если кричала она – значит, она была жива. Значит, он пришел при живом человеке. Значит, он ее убил. Простая цепочка, которую любой следователь выстроит за минуту.

Если кричал он – все иначе. Он пришел, увидел тело, испугался, закричал. По-стариковски, тонко, страшно. А она уже молчала. Она уже была мертва. Или умирала. Но не от его руки.

Так. Теперь бутылка.

Он увидел женщину на полу. Увидел на груди у нее разбитое горлышко. Острый осколок, страшный, в крови. Первая мысль – убрать. Чтобы не поранилась, если вдруг жива. Чтобы самому не порезаться, когда будет проверять пульс. Он протянул руку. Левую. Почему левую? А черт его знает. Просто так вышло. Левая была ближе, или правой он держался за косяк, или просто не думал в тот момент – он вообще ничего не думал, он испугался. Он взял горлышко, отложил в сторону. Подальше, на чистое место.

На горлышке – отпечатки левой руки. Это хорошо. Это естественно. Это не противоречит ничему.

Потом пульс.

Он убрал бутылку, перевел дух, наклонился. Правой рукой – правой, потому что правша, потому что привык, потому что так удобнее – прикоснулся к шее. Холодная. Пульса нет. Кожа уже прохладная, липкая. Он убрал руку, посмотрел на пальцы. Чистые. Крови нет – только на левой, от бутылки.

На шее – отпечатки правой руки. Тоже объяснимо. Тоже естественно. Никакого противоречия.

И только потом – звонок.

Он достал телефон. Пальцы дрожат, экран прыгает перед глазами. Он набирает 112. Голос срывается, сипит – это хорошо, это правильно, так и должен звучать испуганный старик.

– Сто двенадцать, слушаю вас.

– Скорая. Полиция. Женщина… без сознания. Кажется, не дышит. Я не уверен. Я не медик.

– Представьтесь.

– Сосед. Снизу. Я зашел… дверь открыта была. Увидел – она на полу. Я… я закричал. Испугался. Потом подошел, проверил… не дышит. Приезжайте скорее.

– Адрес?

Он назвал. Пятьдесят седьмая. Пятый этаж. Свою лестницу. Свой подъезд.

– Ждите.

Он убрал телефон в карман. Посмотрел на свои руки. Левую – в крови. Правую – чистую. Он вытер левую о штанину, торопливо, размашисто. Кровь размазалась по ткани темным пятном. Потом понял, что сделал глупость, но было уже поздно.

Ладно. Подумает об этом потом.

Он встал, на ватных ногах подошел к двери, выглянул в коридор. Тихо. Только телевизор бубнит в комнате – все про ту же погоду, про завтрашний день, который для этой женщины уже не наступит.

Потом вернулся, сел на табуретку у стола. Подальше от тела. Чтобы не смотреть. Но смотрел.

Женщина лежала все так же – раскинув руки, запрокинув голову. Кровь натекла уже целую лужу, темную, почти черную в тусклом свете кухонной лампочки. Водка из разлитой бутылки смешалась с кровью, и теперь по линолеуму расползалось что-то розоватое, тошнотворное.

Надкусанный огурец на столе уже подсох по краям. Хлебные крошки. Грязная кружка. Жизнь, которая оборвалась в одну секунду, потому что он испугался.

И вдруг, сквозь ужас, сквозь ватную пустоту, сквозь стук сердца, который никак не хотел успокаиваться, пробилась мысль. Странная, почти кощунственная, но от этого не менее ясная.

Он напишет это.

Не тот план, который лежит в ящике стола. Не идеальное убийство, придуманное холодной головой. Это. То, что случилось сейчас. Про то, как правша бьет левой, потому что так вышло. Про то, как старик, пришедший за сахаром, убивает пьяную бабу бутылкой, потому что она заорала и он испугался. Про то, как потом сидит на чужой кухне, в крови, и придумывает, что сказать полиции, чтобы не сесть в тюрьму.

Это будет честно. Это будет правда. Та самая правда, про которую говорила Алина. Не вылизанная, не причесанная, не построенная по законам жанра. А живая, корявая, страшная.

Он вдохнул. Выдохнул.

Где-то внизу, в подъезде, хлопнула дверь. Послышались шаги – тяжелые, быстрые, не соседские. Поднимались на пятый этаж.

Баранов выпрямился на табуретке, положил руки на колени. Ладони – левую, в крови, и правую, чистую – замерли.

Глава 5: Соцпомощь от МВД

Шаги в подъезде становились всё громче. Баранов сидел на табуретке, сжимая колени руками, и смотрел на надкусанный огурец. Края его уже подсохли, сморщились – Баранов отметил это машинально, как отмечал всегда детали, нужные для книги. Огурец умирал на глазах, как всё на этой кухне.

Дверь распахнулась, грохнув о стену.

– Скорая! Где?

В коридор вбежали двое – парень с чемоданчиком и девушка. Парень сразу нырнул в кухню, но на пороге замер, потому что кухня была размером с чулан: плита, стол, табуретка, тело на полу – и уже никого не втиснуть.

– Мужика выведи! – бросил он через плечо, падая на колени рядом с женщиной.

Девушка шагнула к Баранову. Взгляд быстрый, цепкий – по лицу, по рукам, по пятнам крови на пальто.

– Здравствуйте. Что случилось?

Баранов открыл рот, но слова застряли где-то в горле. Он только поднял левую руку – ту, в крови – и посмотрел на неё, как будто видел впервые.

– Руку дайте, – сказала девушка.

Она взяла его кисть, поворачивая к свету из прихожей. Кровь запеклась на пальцах, на ладони, забилась под ногти.

– Где порез? Больно?

– Нет, – выдавил Баранов. – Это не моя. Я… я бутылку убирал. Она на груди лежала, разбитая. Я испугался, что порежется…

Девушка молча достала из чемоданчика перекись, смочила ватку, провела по его ладони. Перекись зашипела, пошла розовой пеной, смывая чужую кровь.

Она внимательно осмотрела каждый палец, складки кожи, подушечки. Нигде ни царапины. Только чужая кровь, которая таяла на глазах, стекая розовыми разводами.

– Чисто, – сказала она, бросив ватку в пакет. – Нет порезов.

Она вытерла его руку сухой салфеткой, убрала остатки влаги.

– У вас всё хорошо, – сказала она. – Сейчас приедет полиция, они разберутся. Вы здесь сидите, ладно? Никуда не уходите.

Коснулась плеча – жест, которым успокаивают испуганных стариков, – и шагнула на кухню, к напарнику.

Из кухни доносились приглушённые голоса. Баранов не вслушивался – звуки долетали обрывками, теряясь в гуле собственной крови в ушах.

– …да, готова.

– Вызывай кого надо.

– Наряд?

– Ну. Голова пробита.

Пауза. Шорох одежды, щелчок чемоданчика.

– Мужика этого видел?

– Ага. Говорит, за сахаром пришёл.

– Пусть сидит. Разберутся.

Баранов сидел, не шевелясь, и смотрел на свою чистую руку. Голова пробита. Они увидели. Значит, не спишут на несчастный случай. Значит, будет экспертиза.

Он сглотнул.

– Слышь, дед, – вдруг позвали из кухни. – Ты как там?

– Нормально, – сказал Баранов сипло.

– Сиди давай. Сейчас приедут, поговорят.

И снова тишина, только рация потрескивает где-то в коридоре.

В прихожую вошли двое в форме. Старший – лет сорока, с усталым лицом и кобурой на поясе, второй – молодой, почти мальчишка, с блокнотом наготове.

– Здравствуйте, – сказал старший в пространство. – Где здесь?

Из кухни высунулась девушка-фельдшер.

– На кухне. Женщина, примерно пятьдесят, без признаков жизни. Травма головы, скорее всего черепно-мозговая. Мы закончили, можете заходить.

– Понял. – Старший повернулся к напарнику: – Посмотри пока.

Молодой шагнул к кухне, заглянул, тут же отвернулся – лицо чуть дрогнуло, но он справился, достал телефон, начал фотографировать дверной проем, коридор, вход.

Старший тем временем оглядел прихожую и увидел Баранова. Подошел, присел перед ним на корточки – точно так же, как недавно фельдшер.

– Здравствуйте. Вы звонили?

– Я, – сказал Баранов.

– Давайте документы.

Баранов полез во внутренний карман пальто, долго, трясущимися пальцами, достал паспорт. Старший взял, пролистал, сверил фотографию, вернул.

– Иван Филифоныч, рассказывайте, что здесь случилось. Только коротко, своими словами.

– Я… я за сахаром пришел, – начал Баранов. – Свой кончился, а в магазин тяжело, сердце. Дверь открыта была. Я постучал, позвал – никто. Зашел. В коридоре тапок увидел на полу, испугался, думал, может, человеку плохо… Пошел на кухню, а она… лежит.

Он запнулся, сглотнул. Старший молчал, ждал.

– Я как увидел – закричал. Испугался очень. Она так лежала, руки раскинуты, кровь… Я и закричал. А потом вижу – на груди у нее горлышко разбитое, острое. Я думал, вдруг она жива, пошевелится – порежется. Я убрал. Отложил в сторону, чтобы не мешало.

– Убрали, – повторил старший. Без вопроса, просто отметил.

– Да. А потом уже наклонился, пульс проверил. Не знаю зачем, наверное, думал, может, жива еще… Нет уже. Холодная. Я тогда позвонил.

– Понял. Сидите пока.

Старший кивнул и отошел к напарнику. Они пошептались, потом старший вернулся.

– Иван Филифоныч, вы домой сейчас пойдете? Мы тут еще долго. Если хотите – идите, отдыхайте. Следователь приедет, он к вам сам зайдет, попозже. Вы же этажом ниже?

– Да, – сказал Баранов. – Четвертый, пятьдесят третья.

– Идите. Отдохните. Если что – мы позвоним.

Баранов встал. Ноги не слушались, пришлось ухватиться за стену. Молоденький ППС-ник шагнул было помочь, но Баранов махнул рукой – сам.

Он вышел на лестничную клетку. Дверь за ним закрылась, отрезая шум, голоса, чужую смерть. В подъезде было тихо. Один этаж вниз. Один пролет. Десять ступенек, которые он проходил тысячи раз. Сейчас каждая давалась с трудом, ноги будто чужие.

Своя дверь. Свой замок. Своя прихожая, пахнущая пылью и одиночеством. Баранов закрыл за собой дверь, прислонился к ней спиной и закрыл глаза.

Он стоял так минуту, две, слушая, как колотится сердце. Потом заставил себя пройти на кухню.

Свет. Стол. Стул. Чайник. И сахарница.

Полная. Рафинад, аккуратными кубиками, доверху.

Баранов смотрел на нее и чувствовал, как внутри холодеет. Когда он шел наверх, это было неважно. Ну ошибся старик, ну показалось, что сахар кончился, – с кем не бывает. Кто бы проверял?

Теперь проверят.

Теперь придет следователь, сядет на этот стул, увидит эту сахарницу и спросит: «Иван Филифоныч, а зачем вы пошли сахар одалживать, если у вас вон полная стоит?»

Он схватил сахарницу, рванул в туалет. Осторожно, стараясь не шуметь, высыпал кубики в унитаз. Нажал слив – вода заворчала, смывая белые кусочки в никуда. Он подождал, пока уйдет вся вода, сполоснул сахарницу, поставил сушиться на край ванны.

Пустая. Теперь пустая.

Вернулся на кухню, сел за стол. Руки тряслись. Перед ним лежала стопка чистой бумаги – та самая, которую он смотрел перед тем, как пойти наверх. Белая, нетронутая, ждущая.

Он взял ручку. Перо коснулось первого листа.

И вдруг слова потекли сами. Без плана, без замысла, без той выверенной логики, которой он гордился всю жизнь. Просто – писать. Потому что если не писать сейчас, это сожрет его изнутри.

Он пришел за сахаром. Дверь была открыта. В коридоре валялся тапок – один, мужской, растоптанный. Он прошел на кухню и увидел ее.

Баранов остановился, перечитал. Сухо. Как протокол. Не то.

Он зачеркнул и начал снова.

Кухня пахла водкой и чем-то сладковатым, тошнотворным. На столе – надкусанный огурец, хлебные крошки, грязная кружка. Обычная жизнь, которая оборвалась в одну секунду. Он стоял в дверях и смотрел на нее, не в силах пошевелиться. А потом она открыла глаза.

Ручка замерла.

Открыла глаза. Этого не было в его легенде. В его рассказе полиции она была мертва с самого начала. Он нашел тело, закричал, убрал бутылку, проверил пульс – все. Никаких открытых глаз. Никакого крика с ее стороны.

Но в книге можно. В книге она откроет глаза. В книге читатель увидит этот ужас – пьяную бабу, которая очнулась и заорала. И увидит, как старик, испугавшись, хватает бутылку…

Стоп. Нельзя. Если он напишет это – он признается. Даже если сменит имена, даже если перенесет действие в другой город. Алина говорила: читатель чувствует правду. Особенно такую.

Он вычеркнул последнюю фразу и написал иначе.

Он стоял в дверях и смотрел на нее, не в силах пошевелиться. А потом закричал. Крик вырвался сам, чужой, страшный, не его голосом. Он кричал и не мог остановиться.

Это было правдой. Почти. Он действительно кричал. Только не тогда, когда увидел тело, а потом, когда понял, что натворил.

В дверь позвонили.

Ручка выпала из пальцев, оставив на бумаге жирную кляксу. Баранов посмотрел на дверь, потом на лист, потом снова на дверь.

Звонок повторился – коротко, настойчиво.

Он встал, прошел в прихожую, открыл.

На пороге стоял молодой человек в штатском. Лицо уставшее, глаза внимательные. За ним – знакомый уже ППС-ник.

– Иван Филифоныч? Я следователь Следственного комитета, Сиротин. Можно войти? Надо пару вопросов задать. Формальность.

Баранов отступил, пропуская. Сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыло. Следователь прошел в прихожую, огляделся. ППС-ник остался на пороге, но Баранов не глядел на него – он смотрел на папку в руках у Сиротина, на его лицо, на губы, которые сейчас начнут задавать вопросы.

Вопросы начались сразу. Простые, быстрые, почти скучные.

– Во сколько поднялись?

– Квартиру хорошо помните?

– Дверь точно открыта была?

– Кричали? Соседи подтверждают.

– Бутылку трогали? Зачем?

– Пульс проверяли?

– Во сколько позвонили?

Баранов отвечал. Губы двигались сами, слова вылетали раньше, чем он успевал подумать. Да, поднялся около одиннадцати. Да, дверь открыта. Да, кричал – испугался очень. Бутылку убрал, потому что боялся, что порежется. Пульс проверил – холодная уже. Позвонил сразу.

Следователь кивал, писал. Иногда переспрашивал, но без нажима, без того самого "а ну-ка повтори", про который Баранов читал в книгах. Просто уточнял, как уточняют адрес или дату рождения.

Через пять минут Сиротин протянул ему лист.

– Прочитайте. Если всё верно – подпишите.

Баранов взял бумагу. Руки тряслись, буквы прыгали перед глазами. Он пробежал текст – сухой, казенный, но его слова. Те самые, что он только что говорил. Никаких ловушек, никаких "не учтено". Просто протокол.

Он подписал. Вернул.

Сиротин убрал бумаги в папку, посмотрел на Баранова – и взгляд его вдруг изменился. Из официального стал человеческим.

– Иван Филифоныч, вы как вообще? – спросил он негромко. – Пережили такое… Может, помочь чем? Врача вызвать? Успокоительное?

Баранов замотал головой. Слишком быстро, слишком испуганно – спохватился, но поздно.

– Нет-нет, спасибо. Ничего не надо. Я в порядке.

– Смотрите, – Сиротин кивнул. – Если что – звоните.

Он повернулся к ППС-нику, который всё это время стоял у двери, и сказал буднично, почти между прочим:

– Слушай, Гош. Сгоняй, не в службу, а в дружбу, в магазин. Сахар купи.

У Баранова подкосились ноги. Он схватился за косяк.

Сахар. Он спросил про сахар. Значит, проверит. Значит, заметил пустую сахарницу на подоконнике? Или просто так?

ППС-ник – молодой, с простым лицом, без тени подозрения – повернулся к Баранову:

– Иван Филифоныч, может, еще что взять? Хлеба там, чая? Или картошки? Я быстро.

Баранов смотрел на него, открыв рот. Они что… они серьезно?

– Да что вы, – выдавил он наконец. – Не надо. Спасибо большое, но не надо.

– Ладно, сахар так сахар, – Гоша кивнул и вышел.

Сиротин тоже попрощался – коротко, кивком – и вышел следом. Дверь закрылась.

Баранов стоял в прихожей, глядя на дверь. Потом медленно, будто во сне, прошел на кухню, сел за стол. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как муха о стекло: зачем сахар? Зачем?

Минут через двадцать – или показалось, что двадцать, часы остановились – снова звонок.

Баранов открыл. На пороге стоял Гоша, один, без следователя. В руках – пакет.

– Вот, – сказал он, протягивая пакет. – Сахар. И хлеба взял, и колбасы немного, и чай. Чтоб не бегали. Вы ж теперь долго не захотите из дома выходить, я понимаю.

Баранов смотрел на пакет, не в силах пошевелиться.

– Сколько я должен? – спросил он механически и потянулся за кошельком.

– Да бросьте, – Гоша махнул рукой. – Ничего не надо. Соцпомощь от МВД. – И усмехнулся своей шутке. – Вы это… держитесь, Иван Филифоныч. Бывает.

Он кивнул и ушел, прикрыв за собой дверь.

Баранов стоял с пакетом в руках. Потом ноги подкосились окончательно, и он сполз по стене прямо на пол в прихожей.

Сидя на холодном линолеуме, прижимая к груди пакет с сахаром, хлебом и колбасой, он выдохнул.

Он готовился к допросу. К давлению, к ловушкам, к тому, что его будут раскладывать по косточкам. А ему купили хлеб и пожалели.

И это было страшнее любого допроса.

Глава 6: Когда вымысел становится явью

Он не помнил, как добрался до стола. Кажется, пакет с продуктами так и остался лежать в прихожей, на полу. Кажется, он даже не разулся. Просто сел, взял ручку и начал писать.

Слова лились. Не так, как раньше – выверенно, по миллиметру, с оглядкой на каждую запятую. Они лились потоком, грязным, мутным, но живым. Он не правил, не возвращался, не зачеркивал. Он просто успевал записывать.

Следователь Сироткин вошел в квартиру и сразу понял: здесь не просто бытовуха. Здесь что-то другое. Женщина лежала на полу, раскинув руки, и в том, как она лежала, было что-то неправильное. Слишком театральное. Слишком постановочное. Он подошел ближе, присел на корточки и увидел бутылку.

Баранов писал, и герои оживали. Следователь. Он написал «Сироткин», зачеркнул, исправил на «Сиротин». Постепенно превращался из уставшего мужика с папкой в человека с нюхом на ложь. Он замечал детали, которые другие пропускали. Он чувствовал фальшь.

Муж погибшей исчез в тот же вечер. Соседи видели, как он выбегал из подъезда, шатаясь, с бутылкой в руке. Следователь Сиротин поехал по следу, но след вел в никуда. Муж скрылся, растворился, ушел в тень.

Страницы ложились стопкой справа. Десять, двадцать, пятьдесят. Баранов не считал. Он видел только погоню – следователь шел по следу мужа, а муж уходил, путал следы, заметал улики. Это была игра в кошки-мышки, напряженная, лихая, совсем не похожая на ту вялую возню, которую он наблюдал сегодня наверху.

Сиротин стоял на вокзале, глядя на табло отправлений. Муж ушел. Ушел буквально на пять минут. Если бы он приехал раньше, если бы не задержался на том дурацком допросе…

Баранов остановился. Ручка замерла над бумагой.

А если поймают? Если в его романе следователь догонит мужа? Что тогда? Признание? Слезы? Казнь?

Он перечитал последние страницы. Погоня была хороша. Напряжение держало. Читатель бы не оторвался. Но… но это была неправда. В реальности никакого мужа не было. Был только он, старик, и женщина, которая закричала не вовремя.

А если бы муж был? Если бы он существовал? Как бы повернулось дело?

Баранов откинулся на спинку стула. Впервые в жизни он не знал, что писать дальше. Впервые в жизни ему нужно было не решение, а взгляд со стороны. Чужой взгляд.

Он посмотрел на часы. Половина седьмого утра. Алина приходит на работу к десяти.

У него было время.

В издательство «Северный луч» он вошел без четверти десять. Рукопись – полсотни страниц, исписанных убористым почерком, без единой помарки (он сам удивился, когда перечитал: ни одной правки, будто писал не он, а кто-то другой), – лежала в папке, прижатой к груди.

Секретарь в приемной подняла голову, узнала, кивнула:

– Иван Филифоныч? А вы к Алине? Она на месте, проходите.

Он прошел по коридору, постучал в знакомую дверь, вошел.

Алина сидела за столом, всё такая же – с короткой стрижкой, с серьгой-кольцом, с кожаным браслетом на запястье. Увидела Баранова, удивилась, но вида не подала.

– Иван Филифоныч? Вы так рано. Случилось что?

– Я… – Баранов запнулся. – Я написал. Новое. Почитайте.

Она посмотрела на папку, на его лицо, на руки, которые мелко тряслись.

– Садитесь. – Она указала на стул. – Давайте сюда.

Он протянул папку. Алина открыла, пробежала глазами первую страницу, вторую, третью. Баранов сидел напротив и смотрел, как меняется ее лицо.

Сначала – обычное рабочее выражение. Потом – легкое удивление. Потом – что-то другое. Она перестала листать, вчиталась, замерла. Перевернула страницу, еще одну, еще.

– Это вы сейчас написали? – спросила она, не поднимая глаз.

– Ночью.

– Всю ночь?

– Да.

Она дочитала до конца десятой страницы, подняла голову. В глазах было то, чего Баранов не ожидал увидеть. Восторг.

– Иван Филифоныч, – сказала она медленно. – Это… это гениально. Это совсем другое. Это живое. Здесь есть этот… этот воздух. Здесь правда.

Он молчал, боясь спугнуть.

– Я хочу это издать, – сказала Алина просто. – Сейчас. Прямо сейчас.

Она открыла ящик стола, достала бланк, быстро заполнила. Баранов не успел опомниться, как она протянула ему лист.

– Вот. Это договор. Аванс. Сходите в бухгалтерию, подпишите там, и деньги переведут на карту. Или наличными, если хотите. Но обычно на карту.

Баранов взял лист, прочитал. Сумма была… приличная. Очень приличная.

– Я… – начал он.

– Иван Филифоныч, – перебила Алина. – Я серьезно. Это лучшая ваша вещь. И вы это знаете. Просто идите в бухгалтерию, подпишите, и завтра утром деньги будут у вас.

Он кивнул, встал, пошел к двери. У порога остановился.

– Алина… – сказал он, не оборачиваясь. – Спасибо.

– Не за что, – ответила она. – Это вы спасибо скажете, когда книгу увидят.

Он вышел. Прошел по коридору, спустился на первый этаж, нашел дверь с табличкой «Бухгалтерия». Вошел. Женщина в очках подняла голову, взяла бумагу, поставила подпись, печать, протянула обратно.

– Всё, – сказала она. – Деньги придут в течение суток.

Баранов вышел на улицу. Солнце било в глаза, непривычно яркое после бессонной ночи. Он стоял на крыльце издательства, сжимая в руке договор, и думал только об одном.

Ему заплатили. За правду. За ту самую правду, которую он украл у мертвой женщины, переплавил в слова и отдал читателю.

Или не украл? Или это была его правда? Его страх, его ужас, его крик посреди ночи?

Он не знал. Но знал другое: он должен дописать. И пусть муж в романе пока убегает, пусть следователь идет по следу – финал должен быть правильным. Таким, чтобы ни один читатель не догадался, кто убийца на самом деле.

Потому что убийца – это он. И никто не должен узнать.

До дома он добрался пешком. Солнце уже поднялось, грело по-весеннему, хотя весна ещё не началась. Баранов шёл медленно, чувствуя каждую кость, каждый сустав. Бессонная ночь давала о себе знать – глаза слипались, мысли путались, но в груди горело странное, незнакомое тепло.

Ему заплатили. За правду.

Он свернул во двор, подошёл к подъезду и увидел их. Соседки. Те самые, что вечно сидят на лавочке у первой парадной, обсуждают всех и вся, знают всё про всех. Две старушки, закутанные в платки, с клюшками и бессменными сумками-тележками.

– Во, молодеешь пошла! – сказала одна.

– Собака пробежала, – добавила вторая, по привычке.

Баранов остановился, поздоровался. Бабушки закивали, заулыбались беззубыми ртами. С ним они всегда были приветливы – свой, тихий, интеллигентный, не то что эта шантрапа с пятого.

– А вы слышали? – тут же затараторила первая, та, что помоложе, на вид под семьдесят. – Убивество-то у нас! На пятом этаже! Женщину убили, слышали?

– Слышал, – осторожно сказал Баранов.

– А мужика её ищут, – подключилась вторая. – Соседка с третьего видела, как он вечером выбегал, пьяный в стельку, с бутылкой. С тех пор и нет его.

– Не нашли? – спросил Баранов, чувствуя, как внутри холодеет.

– Где там! – махнула рукой первая. – Говорят, следователь приходил, спрашивал. А он как в воду канул. Может, уехал куда, может, спился где-нибудь в подворотне. Искать таких – себе дороже.

Баранов кивнул, попрощался, вошёл в подъезд. Ноги несли его наверх сами, хотя он не помнил, как нажимал кнопку лифта, как открывал дверь.

Дома он сел за стол, не снимая пальто. Посмотрел на рукопись, на стопку исписанных страниц.

Муж в бегах. Не нашли. Он написал это ночью, не зная, не думая, просто придумал сюжетный ход. А оказалось – правда. Жизнь скопировала его вымысел.

Или вымысел угадал жизнь?

Баранов сидел неподвижно, глядя в одну точку. Потом встал, подошёл к шкафу, достал старую карту района. Развернул на столе. Рядом – коробку с шашками. Он давно не играл, лет двадцать, наверное. Шашки пылились на верхней полке, напоминая о жене, которая любила эту игру.

Он высыпал шашки на стол. Чёрные и белые, деревянные, тёплые на ощупь. Взял одну, повертел в пальцах.

Если бы он был следователем, если бы он искал этого мужа – куда бы пошёл? Где искать алкаша, который скрывается?

Он начал ставить шашки на карту. Вот рынок – там всегда есть где выпить и где спрятаться. Вот вокзал – там ночуют бомжи. Вот пустыри за гаражами, где собираются компании. Вот заброшенный дом на окраине, про который все знают, но никто не ходит.

Пять шашек. Потом ещё три. Потом ещё.

Баранов смотрел на карту и видел маршрут. Места, где нужно спросить, где можно напасть на след. Он перевернул одну шашку вверх ногами – там, где рынок. Значит, уже был. Спрашивал. Никто не видел.

Перевернул вторую – вокзал. Тоже пусто.

Третью.

Четвёртую.

Он играл в следователя, как ребёнок играет в войнушку. Но внутри горело что-то другое, недетское. Если он найдёт этого мужа, если увидит его своими глазами, если поймёт, что тот действительно существует, а не просто выдуман – тогда его книга станет правдой. Тогда всё встанет на свои места.

А если не найдёт? Если муж – просто тень, совпадение, игра воображения?

Тогда он останется один на один с тем, что сделал.

Баранов перевернул пятую шашку. Заброшенный дом на окраине.

Завтра он пойдёт туда.

Глава 7: Великие жертвы искусства

Утро встретило его серым небом за окном и стопкой исписанных листов на столе. Баранов сидел в пальто – он так и не разделся, задремал за столом, уронив голову на руки. Шея затекла, спина ныла, но не это было главным.

Он посмотрел на рукопись. Последние строки обрывались на полуслове: «Следователь Сиротин вышел на след. Ему оставалось только…»

Только что? Только догнать? Только увидеть? Только понять, что он ищет не того?

Баранов понял вдруг, с холодной ясностью: он не сможет писать дальше, пока не узнает. Пока не увидит этого мужа своими глазами. Пока не убедится, что тот существует, что его можно найти, что погоня в романе – не выдумка, а отражение реальности.

Или что реальность – отражение его выдумки.

Он встал, налил воды из-под крана, выпил залпом. Посмотрел на карту, всё ещё разложенную на столе. Пять шашек стояли перевёрнутыми. Пять мест, где он мысленно уже побывал. Оставалось шестое, последнее – заброшенный дом на окраине.

Шашка лежала чёрной стороной вверх. Он не перевернул её вчера. Решил, что пойдёт сам.

Он пошёл.

Дом стоял в конце улицы, за гаражами, куда даже собаки забегали редко. Трёхэтажная коробка с выбитыми окнами, облупившейся штукатуркой и дырой вместо двери. Когда-то здесь было общежитие, потом – притон, потом просто руина.

Баранов остановился у входа, вглядываясь в тёмный проём. Пахло гарью, мочой и ещё чем-то сладковатым, тошнотворным. Он перешагнул порог.

Внутри было сумрачно, свет пробивался сквозь щели в стенах, рисовал полосы на мусоре, на битом кирпиче, на чём-то, что когда-то было мебелью. Баранов пошёл по коридору, стараясь не наступать в лужи и не дышать слишком глубоко.

В углу, у груды тряпья, кто-то копошился. Баранов подошёл ближе и увидел человека. Тот сидел на корточках, перебирая какие-то пакеты, и что-то бормотал себе под нос. Бомж. Грязный, обросший, в ватнике, подпоясанном верёвкой.

Баранов достал из кармана сторублёвку – единственную, что была с собой. Подошёл.

– Извините, – сказал он, чувствуя, как глупо это звучит. – Вы не видели тут кого-нибудь? Не местного? Мужчина, средних лет, может, выпивает…

Бомж поднял голову. Глаза у него были мутные, но не безумные. Он посмотрел на Баранова, потом на сторублёвку, потом снова на Баранова.

– Видел, – сказал он хрипло.

Баранов протянул деньги. Бомж взял, повертел в пальцах, спрятал за пазуху. И вдруг ухмыльнулся.

– Тебя видел, – сказал он. – Ты не местный. Тоже, значит, по делам?

Он захохотал – сипло, каркающе, довольно.

Баранов вздохнул, развернулся и пошёл к выходу. Дурак. Старый дурак. Чего он ждал? Что бомж укажет ему путь к истине?

– Слышь, дед! – окликнули сзади.

Баранов обернулся. Бомж уже не смеялся. Смотрел серьёзно, даже странно для такого места.

– Вообще, – сказал он негромко. – На чердаке какой-то мудень тусовался ночью. Лазил там, шуршал. Если чё.

Баранов замер.

– Где?

– Да там лестница с торца. Только осторожно, она разваленная.

Баранов кивнул и почти побежал к торцу здания.

Лестница и правда была разваленная. Ступени отсутствовали через одну, перила висели на честном слове, а местами не было и их. Баранов полез наверх, вжимаясь в стену, хватаясь за скобы, за выступы, за что придётся. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет. Ноги дрожали. Один раз он чуть не сорвался – нога соскользнула с мокрой ступени, и только чудом он удержался, вцепившись в ржавую трубу.

Но он лез. Потому что там, наверху, может быть ответ.

Последний пролёт. Дверь на чердак – приоткрытая, тёмная. Баранов толкнул её, шагнул внутрь.

Свет сюда почти не проникал. Пыль, паутина, груды какого-то хлама. И запах. Тот самый, который он уже знал. Тошнотворно-сладкий.

Он сделал несколько шагов, привыкая к темноте. И увидел.

В углу, у стены, скорчившись, лежало тело. Мужчина. В грязной одежде, с бутылкой в руке. Лица не разобрать – он лежал лицом вниз.

Баранов подошёл ближе. Остановился. Потом наклонился, тронул за плечо.

Тело качнулось, завалилось набок. И Баранов увидел лицо.

Это был Игорь. Муж убитой. Тот самый, про которого судачили бабки на лавочке. Тот самый, который в его романе убегал от погони. Он был здесь. Живой. Смотрел мутными глазами, моргал, не понимая, где находится и кто перед ним.

– Чё на? – сипло выдавил Игорь, приподнимаясь на локтях.

Баранов отшатнулся. Сердце рухнуло куда-то в живот, забилось там, глухо и больно. Сказать правду? Что его ищет полиция? Что он убийца? Что всё, конец?

Нельзя.

Слова пришли сами, будто кто-то другой говорил его ртом:

– Меня ваша жена отправила. Сказала, что вы наверно здесь.

Игорь сел, вытаращив глаза. Лицо его, грязное, опухшее, с запёкшейся ссадиной на скуле, дёрнулось.

– Как? Людка? – переспросил он недоверчиво. – Людка?

Баранов кивнул. Внутри всё оборвалось. Сейчас. Сейчас он поймёт.

Игорь вскочил на ноги, попятился к стене, замотал головой.

– Да я же её вчера… – голос сорвался. – Я же её вчера собственными руками за горло душил! Я думал – задушил! Что она, сука, водку разлила… Я думал – всё, конец!

Баранов смотрел на него и не верил. В голове щёлкало, складывалось, как пазл.

Она лежала на полу не мёртвая. Она была в отключке. Муж душил её, думал, что убил, сбежал. А она пришла в себя, очнулась, может быть, через час, может, позже. Лежала, не в силах пошевелиться. А потом пришёл он, Баранов, прикоснулся к ней, и она заорала тем самым хриплым, страшным криком. Не от испуга перед ним – от ужаса, который ещё жил в ней, от рук мужа на горле.

Он не убивал. Она была уже мёртвая? Или умирающая? Или просто пьяная, избитая, обезумевшая?

Но удар. Удар бутылкой. Это он сделал.

Баранов стоял, и чувствовал, как земля уходит из-под ног.

– Всё хорошо, – сказал он чужим голосом. – Всё хорошо. Надо домой идти.

Игорь вытер лицо рукой, размазывая грязь и пот.

– Фух на… – выдохнул он. – Я уж думал, всё. Строгач светит. А она живая, значит? Простила?

– Живая, – сказал Баранов. – Пошли.

Они пошли к лестнице. Игорь впереди, шатаясь, хватаясь за стены, бормоча что-то благодарное. Баранов сзади, глядя на его широкую спину, на небритый затылок, на руки, которыми он душил жену.

Лестница. Разбитая, опасная. Ступени провалились, перила висели криво. Игорь ступил на первую ступеньку, покачнулся, ухватился за стену.

Баранов смотрел ему в спину и думал.

Один шаг. Один толчок. Игорь полетит вниз, сломает шею, разобьёт голову. И всё закончится. Два трупа. Два алкоголика, которые не нужны никому. Спишут на несчастный случай. Или на криминальные разборки. Никто не будет копать.

А он, Баранов, сядет за стол и допишет роман. Про следователя, который ищет убийцу. Про мужа, который сбежал и погиб при загадочных обстоятельствах. Про то, как правда жизни переплетается с вымыслом.

Он поднял руку.

Игорь шагнул на следующую ступеньку.

– Игорь, – позвал Баранов.

Тот обернулся.

– Чего?

Баранов смотрел в его мутные, испуганные, благодарные глаза. Рука дрожала.

– Осторожнее там, – сказал он. – Лестница плохая.

– А, – Игорь махнул рукой. – Бывало и хуже.

И полез вниз.

Баранов стоял наверху, глядя, как он спускается. Шаг за шагом. Осторожно, но уверенно. Живой. Потом скрылся в пролёте.

Баранов выдохнул. Вытер пот со лба. И вдруг понял, что не знает, радоваться ему или жалеть, что не толкнул.

И так грустно закончится моя история? – подумал он. – Или это только начало?

Баранов ступил на лестницу. Игорь был уже внизу, на полпути к земле, и вдруг – Баранов не успел даже вскрикнуть – нога Игоря соскользнула. Нелепо, по-дурацки, как в дешёвой комедии. Он взмахнул руками, пытаясь ухватиться за воздух, и полетел вниз.

Удар. Хруст. Тишина.

Баранов замер, вцепившись в перила. Сердце колотилось где-то в горле, не давая дышать. Он смотрел вниз, на неподвижное тело, распластанное на бетонном полу, и не мог пошевелиться.

Минута. Две. Тишина.

Он заставил себя спуститься. Ступени, ступени, ещё ступени. Руки дрожали так, что приходилось держаться за стену. Ноги подкашивались. Но он шёл.

Игорь лежал на спине. Глаза открыты, смотрят в никуда. Изо рта вывалился язык – синий, распухший, страшный. Из уха текла кровь, тоненькая, почти незаметная. Рука – левая – лежала под неестественным углом, кость прорвала кожу, торчала наружу белым, мокрым осколком.

Баранов смотрел на это и не чувствовал ничего. Только пустоту. И вдруг, откуда-то из этой пустоты, всплыла мысль.

Криминальные разборки. Он слышал, так делают. Стукачам, предателям, тем, кто сказал лишнее. Отрезают язык.

Он огляделся. В мусоре, среди битого кирпича и ржавых банок, валялся осколок стекла. Длинный, острый, как лезвие. Баранов поднял его, подошёл к телу. Присел на корточки рядом с головой Игоря.

Язык лежал на щеке, синий, безжизненный. Баранов поднёс стекло.

И не смог.

Рука дрогнула, отпрянула. Внутри всё переворачивалось, кричало, выло. Тошнота подступила к горлу, перед глазами поплыли круги. Он отшатнулся, встал, сделал несколько шагов назад, сжимая в руке осколок.

Великие истории требуют великих жертв, – подумал он вдруг. Чужими словами, не своими. Откуда-то из книг, из фильмов, из тех самых детективов, которые он писал всю жизнь.

Он посмотрел на осколок. На тело. На мёртвый язык, вывалившийся изо рта.

И шагнул обратно.

Опустился на колени. Зажмурился. И резанул.

Сначала было вязко, мерзко, стекло не брало, скользило по влажной плоти. Баранов надавил сильнее, и вдруг пошло – легко, страшно, быстро. Он резал и не мог остановиться, потому что если остановится – сойдёт с ума. Язык отделился, упал на бетон тёмным, бесформенным куском.

Баранов бросил осколок. Вскочил. И побежал.

Он бежал по коридору, спотыкаясь о мусор, хватаясь за стены. Вылетел на улицу, вдохнул холодный воздух, и только тогда понял, что бежать нельзя. Нельзя привлекать внимание.

Он перешёл на шаг. Дрожащий, мокрый от пота, с пустотой в голове и в груди.

И вдруг ударило.

Отпечатки. На стекле. Его пальцы. Вся рука в крови.

Он развернулся и побежал обратно.

В заброшке было так же темно, так же страшно. Он нашёл осколок – валялся там же, где бросил, рядом с телом, рядом с языком. Достал носовой платок, тщательно протёр стекло со всех сторон, стараясь не смотреть на то, что осталось на полу. Потом размахнулся и кинул осколок далеко в угол, в груду кирпичей, подальше от тела.

Выдохнул.

И пошёл домой. Медленно, ровно, стараясь не думать.

Но мысли всё равно лезли. Одна, главная, билась в висках:

Теперь это точно не раскроют. Никто. Никогда. Потому что теперь это похоже на криминальные разборки. На месть. На бандитские игры.

Глава 8: Свидетель больше одного раза

Дверь захлопнулась за спиной, отрезая внешний мир. Баранов прислонился к ней спиной, закрыл глаза и стоял так минуту, две, пять. Сердце колотилось где-то в горле, руки тряслись мелкой противной дрожью, в носу всё ещё стоял тот запах – сладковатый, тошнотворный, с привкусом крови.

Он открыл глаза. Прихожая. Пальто на вешалке. Пыль на полу. Всё как всегда.

Но ничего не было как всегда.

Он прошёл на кухню, сел за стол. Рукопись лежала там же, где он её оставил – стопка исписанных листов, последняя фраза обрывалась на полуслове. Баранов взял ручку, обмакнул перо в чернила и замер.

Перед глазами стояло другое. Игорь на полу. Язык, вывалившийся изо рта. Белая кость, прорвавшая кожу. И осколок стекла в собственной руке.

Он тряхнул головой, отгоняя видение, и начал писать. Слова потекли сами, будто кто-то диктовал их изнутри.

Следователь Сиротин стоял над телом и смотрел на то, что осталось от языка. Он видел многое в своей практике – бытовуху, пьяные драки, ножевые, даже расчленёнку однажды. Но это было другое.

Язык был отрезан. Не откушен, не оторван, а именно отрезан – аккуратно, почти профессионально. Тот, кто это сделал, знал, что делает. Или учился по ходу.

Сиротин отошёл на шаг, посмотрел на тело целиком. Мужчина лет пятидесяти, алкоголик, судя по одежде и состоянию кожи. Следы ушибов, падение с высоты, открытый перелом. Всё указывало на несчастный случай. Но язык…

Язык говорил о другом.

– Товарищ майор, – подошёл эксперт, – смотрите.

Он показал на руку погибшего. Пальцы были в крови, но не его. Чужая кровь, старая, въевшаяся в складки кожи.

Сиротин нахмурился. Это меняло всё.

– Значит, он кого-то убил перед смертью, – сказал он вслух. – Или пытался убить. А те, на кого он работал, не простили.

Он посмотрел на отрезанный язык и понял. Это не несчастный случай. Это разборки. Криминальные, жестокие, демонстративные. В мире бандитов так делали со стукачами, с теми, кто сказал лишнее, с теми, кто предал.

– Ищите связи, – приказал Сиротин. – С кем он пил, с кем торговал, кому задолжал. Тут не обошлось без «шестёрок».

Баранов откинулся на спинку стула. Десять страниц легли одна за другой, будто не он писал, а кто-то водил его рукой. Он перечитал последние строки и вдруг поймал себя на мысли, странной, неуместной:

Это хорошо. Это очень хорошо. Следователь связал всё правильно. Язык – это ключ. Бандиты – это мотив. Муж не убийца, он жертва обстоятельств, он скрывался от тех, кто страшнее полиции.

Он посмотрел в окно. За окном серел вечер, фонари уже зажглись, бросая жёлтые круги на мокрый асфальт.

И вдруг его ударило.

А если это правда? Если у Игоря действительно были дела с бандитами? Если он кому-то задолжал, кого-то заложил, что-то сказал не то? Тогда его смерть – не случайность. Тогда те, кто отрезал язык, существуют на самом деле.

И они где-то рядом.

Баранов встал, подошёл к окну, вглядываясь в темноту. Двор был пуст. Только редкие прохожие торопились по своим делам. Никто не смотрел на его окна. Никто не стоял под фонарём.

Но мысль уже засела, уже пустила корни.

Где же эти бандиты? Кому он перешёл дорогу? И главное – не ищут ли они того, кто нашёл тело? Не придут ли они к нему?

Он сел обратно за стол, взял ручку. Надо писать дальше. Надо придумать, куда это заведёт. Потому что если не придумать – реальность придумает сама.

А реальность, как он уже понял, бывает страшнее любого вымысла.

Сиротин вышел из подъезда и закурил. Дело разрасталось, как снежный ком. Муж погибшей, язык, бандитские разборки – всё это тянуло на целый роман. Но где искать этих людей? Кто они?

Он посмотрел на тёмные окна дома напротив и вдруг поймал себя на мысли, что кто-то смотрит на него в ответ.

Баранов остановился.

Ручка замерла над бумагой.

Он боялся повернуться к окну.

Баранов сидел неподвижно, боясь повернуть голову. В затылке сверлило – там, за окном, кто-то есть. Кто-то смотрит. Кто-то знает.

Он заставил себя обернуться.

Пусто. Только жёлтый свет фонаря качается на ветру, только тени от веток скользят по стене. Никого.

Он выдохнул. И вдруг – сам не ожидал – улыбнулся.

Ну конечно. Никого нет. Это просто нервы. Это просто ночь. Это просто он, старый писатель, который написал слишком много страниц за последние сутки и теперь видит бандитов в каждом углу.

Мысль пришла сама. Легкая, ясная, как рассвет после долгой ночи.

Пять лет назад. В соседнем доме, через дорогу, освободился один. Сидел за что-то – то ли кража, то ли разбой, Баранов не вникал, но бабки на лавочке обсуждали, провожали взглядами, крестились украдкой. Сейчас он работает в гаражах, на шиномонтажке. Частник, своё дело. К нему ездят все кому не лень – дешево, качественно, без вопросов.

Вот кто может знать.

Баранов встал из-за стола, прошёлся по кухне. Мысли бежали, обгоняя друг друга. Предлог? Простой, как всё гениальное. Он хочет купить машину. Старую, дешёвую, какую-нибудь «шестёрку» или «Москвич». Откладывал на похороны – смешно, но правдоподобно, старик копит на чёрный день, а потом решает: да ну их, эти похороны, лучше на колёсах. Придёт, спросит совета, разговорится. А там – кто знает? – может, и развяжет язык.

С этой мыслью он лёг. Не раздеваясь, прямо в пальто, на кровать в маленькой комнате, где не работал, только спал иногда. Глаза закрылись сами, утягивая в темноту.

Он проснулся оттого, что кто-то смотрел.

В комнате было темно, только слабый свет из окна падал на пол полосой. Баранов лежал на спине, не в силах пошевелиться, и смотрел в угол.

Они стояли там. Оба.

Она – в грязном халате, с раскинутыми руками, с лицом, которое он видел на кухне. Он – Игорь, с вывалившимся языком, с переломанной рукой, с пустыми глазами. Они стояли в углу, сливаясь с темнотой, и просто смотрели. Не двигались. Не дышали. Смотрели.

Баранов хотел закричать, но голос пропал. Хотел закрыть глаза – веки не слушались. Хотел проснуться – но уже проснулся.

Они стояли и смотрели.

Минуту. Две. Вечность.

Потом растворились. Просто исчезли, как будто их не было.

Баранов сел на кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас выпрыгнет. Он огляделся – пусто. Только тени, только свет фонаря, только его собственное дыхание.

Сон. Просто сон.

Но они смотрели. Они знали.

За окном серел рассвет. Пора идти в шиномонтаж.

Гаражи стояли за железнодорожной насыпью, длинные ряды ржавых коробок, вросших в землю по самую крышу. Баранов шёл между ними, читая номера, нацарапанные краской, выжженные паяльником, выбитые на жести. Где-то здесь, в сорок втором ряду, обещали шиномонтаж.

Он нашёл его по запаху – резина, солярка, металл. И по звуку – дрель выла, вгрызаясь в покрышку. Из приоткрытых ворот тянуло теплом, падал жёлтый свет.

Баранов заглянул внутрь.

Мужик стоял спиной, склонившись над колесом. Лысый затылок, широкая спина в чёрной фуфайке, руки в мазуте. Рядом на верстаке – груда покрышек, домкрат, баллонный ключ, и тут же, в углу, чайник и кружка.

Баранов кашлянул.

Мужик обернулся. Лет сорока пяти, лицо простое, грубое, но не злое. Глаза быстрые, цепкие – сразу с ног до головы оглядели, оценили, запомнили.

– Здрасьте, – сказал мужик, вытирая руки о ветошь. – Чего хотели?

– Здравствуйте, – Баранов шагнул внутрь, оглядываясь, будто впервые в жизни видел шиномонтаж. – Я тут по делу. Посоветоваться.

Мужик молчал, ждал.

– Машину хочу купить, – выпалил Баранов и сам удивился, как легко легла ложь. – Старую, недорогую. «Жигули» там или «Москвич». Думал, вы подскажете. Вы ж в этом деле…

Он развёл руками, изображая беспомощность.

Мужик усмехнулся. Не зло, скорее понимающе.

– А чего ко мне? Я шины меняю, а не машины продаю.

– Так люди говорят, – Баранов пожал плечами. – Вы тут всех знаете. Кто продаёт, кто обманывает… Я одинокий, пенсия маленькая, на похороны копил, а потом думаю – да ну их, похороны. Пока жив, надо ездить.

Мужик слушал, не перебивая. Потом кивнул.

– Резонно. А сколько копили?

– Тысяч сто, – соврал Баранов, хотя на самом деле у него было раза в три больше.

– Сто тысяч, – мужик почесал затылок. – Ну, можно что-то найти. Только на авторынок не суйтесь. Там вас разведут за минуту. Купите ведро с болтами, а через неделю оно рассыплется.

– А куда ж тогда?

– Я поспрашаю, – мужик отложил ветошь, достал папиросу, закурил. – У меня знакомые есть. Толковые. Если кто продаёт – скажут. Вы заходите через пару дней, я узнаю.

Баранов закивал, изображая благодарность. А сам лихорадочно соображал, как подобраться к главному.

– А вы давно этим занимаетесь? – спросил он, кивая на шины. – Шиномонтажом?

– Давно, – мужик выпустил дым в потолок. – Как вышел, так и занялся.

– Вышли? – Баранов сделал удивлённое лицо. – А откуда, если не секрет?

– Секрет, – мужик усмехнулся, но без злости. – Сидел немного. Лет пять назад освободился.

– За что, если не тайна?

– А вам зачем? – мужик посмотрел прямо, в упор.

Баранов внутренне сжался, но вида не подал.

– Да так, – сказал он небрежно. – Я просто… никогда не общался с теми, кто сидел. Интересно, как там люди живут. Вы не подумайте, я без осуждения. Просто любопытно.

Мужик смотрел на него ещё секунду, потом хмыкнул и отвернулся к колесу.

– Любопытство до добра не доводит, дед. Но ладно. За разбой сидел. Молодой был, дурной. Сейчас – всё, завязал.

– А это… – Баранов показал глазами на руку мужика, на пальцы, где темнели наколки. – Это что значит? Вот эта, на указательном?

Мужик глянул на свою руку, потом на Баранова. Усмехнулся шире.

– Вы прям детектив, дед. Это значит, что я вор в законе. Шучу. Это ещё с молодости, глупости. Не берите в голову.

Он докурил, бросил бычок в жестянку из-под гвоздей.

– А почему зимой колёса менять надо? – вдруг спросил Баранов, меняя тему. – Я слышал, летние на морозе дубеют?

– Дубеют, – кивнул мужик. – И сцепление с дорогой хуже. Зимой надо шипы или липучку. Летние – это смерть, если в гололёд.

– А у вас какие?

– Сейчас летние. – мужик кивнул.

Баранов смотрел на шины, но видел другое. Как подойти? Как спросить про бандитов, про языки, про тех, кто мог убрать Игоря?

– Слушайте, – сказал он, доверительно понижая голос. – А правда, что в вашей среде… ну, среди тех, кто сидел, есть такие, кто языки режет? Предателям там, стукачам?

Мужик замер. Повернулся медленно, очень медленно. Глаза стали другими – холодными, тяжёлыми.

– Дед, – сказал он тихо. – Ты чего хотел-то на самом деле?

Баранов понял, что пережал.

– Да так, – замахал он руками. – В книжке прочитал. Интересно просто. Вы не думайте…

– Ладно, – мужик вдруг расслабился, махнул рукой. – Садись, в ногах правды нет. Вон табуретка. Хочешь самогона? Я сам гоню, хороший.

Он кивнул в глубину гаража, где за стеллажом угадывалась дверь во вторую половину. Баранов замер. Идти? Не идти? Там, за этой дверью, может быть всё. И ответы, и смерть.

– Наливай, – сказал он и шагнул следом.

За дверью оказалась маленькая комнатка – вернее, закуток, отгороженный фанерой от остального гаража. Топчан, покрытый старым одеялом, табуретка, ящик вместо стола. На ящике – два гранёных стакана, початая бутылка мутноватой жидкости и кусок чёрного хлеба, присыпанный солью.

Семён разлил. Жидкость пахла хлебом и чем-то ещё, травяным, незнакомым.

– Будем, – сказал он и махнул стакан одним глотком.

Баранов отпил половину. Обожгло горло, растеклось теплом по груди. Хороший самогон. Крепкий, но чистый.

– А вы не боитесь так? – спросил он, кивая на бутылку. – Вдруг проверка?

– Кого бояться? – Семён усмехнулся. – Я ж не продаю, для себя. А проверки… да кому я нужен, дед. Шины меняю, налоги плачу, никого не трогаю.

Он закусил хлебом, захрустел солью.

Баранов сидел, грел в ладонях стакан и прикидывал, как снова подойти к теме. Самогон помогал – мысли текли легче, страх отступал.

– А всё-таки, – начал он осторожно. – Про языки. Вы говорили, что в вашей среде…

– А, – Семён махнул рукой. – Было дело. В девяносто втором ещё. Один знакомый решил ментам всё рассказать. Про общак, про дела, про всех. Так братва его нашла.

– И что? – Баранов замер.

– Язык и отрезали, – Семён посмотрел на него серьёзно. – Чтоб неповадно было.

У Баранова внутри всё оборвалось. Значит, правда. Значит, он не ошибся. Значит, его сюжет…

– Да ты чего? – вдруг захохотал Семён в голос. – Я же шучу! Ты прям поверил, дед?

Баранов смотрел на него, не понимая.

– Языки отрезают в американских фильмах про мексиканцев, – Семён утирал слёзы, выступившие от смеха. – У нас такого не бывает. Это стереотипы, киношные выдумки. Нет у нас такой традиции, понял? Никто никому языки не режет. Это же дикость.

Баранов сидел, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Шутка. Это была шутка. А он поверил. Он построил на этом целую главу, целый сюжетный поворот – на выдумке, на мифе, на том, чего не бывает.

И вдруг вспомнил Алину. Её слова: «Читатель не идиот». Читатель не идиот. И следователь в его романе – тоже не идиот. И тем не менее он, Баранов, хотел заставить их поверить в то, во что поверил сам. В то, чего нет.

– Но откуда же тогда пошло? – спросил он растерянно. – Про языки?

Семён перестал смеяться, посерьёзнел.

– А вообще, если серьёзно, – сказал он, наливая ещё. – Это с девяностых пошло. Когда киллеров нанимали. Нормальный киллер стрелял в сердце и контрольный в голову. Чтобы наверняка. А стукачам, бывало, ещё и третью пулю в рот. В назидание. Вот оттуда, наверно, и пошла байка про отрезанные языки. Перепутали люди, насочиняли.

Баранов слушал и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Третья пуля в рот. Это было реально. Это было страшно. И это было не то, что он написал.

Он потянулся к бутылке, чтобы налить ещё, но рука замерла на полпути.

А как же теперь сюжет? Что писать дальше?

В его книге всё уже сложилось. Следователь Сиротин шёл по следу неуловимого убийцы. Каждый раз, когда он приближался к подозреваемому, тот погибал при загадочных обстоятельствах. Читатель должен был думать, что убийца убирает свидетелей. А на самом деле…

На самом деле Баранов не знал, что на самом деле.

– Ты чего, дед? – спросил Семён, глядя на его остановившийся взгляд. – Плохо?

– Нет, – Баранов тряхнул головой. – Всё хорошо. Просто задумался.

– О чём?

– О жизни, – сказал Баранов. – О том, как легко поверить в красивую ложь. И как трудно потом писать правду.

Семён посмотрел на него странно, но ничего не сказал. Только разлил остатки самогона по стаканам.

– Ну, за правду, – сказал Семён и поднял стакан.

Баранов поднес свой, чокнулся, выпил. Самогон обжёг горло, растёкся теплом, но внутри было холодно. Холодно и пусто.

Мысль пришла сама. Не поозвавшись, не спросив. Просто возникла в голове, готовая, как будто ждала своего часа.

Муж и жена стали свидетелями. Не тех дел, что наверху, а других, настоящих, криминальных. Семён в его романе будет не просто бывшим зеком, а курьером. Курьером органов. Тех самых, что решают вопросы без суда и следствия. И муж с женой случайно узнали то, что не должны были. Увидели, услышали, поняли. А Семён узнал, что они узнали.

Когда следователь Сиротин выйдет на след Семёна, он найдёт его мёртвым. Застреленным в собственной шиномонтажке. Читатель подумает: убрали свои, чтобы не выдал. А на самом деле…

Баранов замер.

Застреленным. Но у него нет пистолета.

Он поднял глаза и увидел Семёна. Тот сидел на корточках спиной к нему, копался в ящике под верстаком. Что-то искал. Что-то доставал.

Банка. Обычная стеклянная банка с закатанной крышкой. Внутри – мутная жидкость, огурцы или помидоры, не разобрать. Семён поставил её на пол, потянулся за следующей.

Мгновение.

Баранов не думал. Совсем. Рука сама метнулась к стене, где на гвозде висел буксировочный трос. Пальцы сжали жёсткую, скользкую ткань. Он встал. Шагнул. Трос сам нашёл шею, обвился, затянулся.

Семён дёрнулся. Банка вылетела из рук, разлетелась вдребезги, осколки брызнули в стороны, рассол залил бетонный пол. Семён захрипел, вцепился пальцами в трос, пытаясь просунуть руку, ослабить петлю. Баранов тянул. Тянул изо всех сил, чувствуя, как впиваются в ладони жёсткие волокна, как хрустит что-то под пальцами – может, трос, может, шея.

Семён бился. Долго. Страшно. Потом дёрнулся в последний раз и затих.

Баранов стоял над ним, сжимая трос, и не мог разжать пальцы. Минута. Две. Пять.

Потом отпустил. Тело осело на пол, лицом в рассол и битое стекло.

Баранов отступил на шаг. Посмотрел на свои руки. На трос. На мёртвого Семёна, лежащего лицом в луже рассола и битого стекла. На осколки, в которых тускло отражался свет одинокой лампочки.

И понял.

Он совершил ошибку. Сам не знал, зачем только что задушил этого человека. Мыслей не было – только страх, только холод, только пустота. Но теперь, оглядывая гараж, он видел одно: его отпечатки. Везде. На тросе. На верстаке. На ящике, где стояла банка. На бутылке с самогоном, из которой они пили.

Он убьёт Семёна снова, если придётся. Но сначала надо замести следы.

Трос. Он снял его с шеи, вытер тряпкой, висевшей тут же, и повесил обратно на гвоздь. Чисто.

Канистра. Пластиковая, с бензином, стояла в углу. Баранов подтащил её к телу, поставил рядом. Горелка – там же, на верстаке, для пайки. Он достал её, повертел в руках. Простая мысль пришла и ушла, оставив после себя холодную ясность: включить горелку, направить на канистру. Когда бак расплавится, бензин вспыхнет. Гараж взорвётся. А он успеет уйти.

Он включил горелку. Синее пламя ударило в пластик. Канистра зашипела, начала плавиться, по белому боку потекла чёрная копоть.

Баранов бросил горелку и выбежал.

На улице было темно. Он сделал несколько шагов к выходу из гаражного кооператива и замер.

Машина. Чёрная, то ли «Жигули», то ли что-то иномарное, стояла прямо у ворот, перегораживая выезд. Из неё вышли двое. Молодые, крепкие, в куртках, с нехорошими лицами. Увидели Баранова, остановились.

Баранов закричал. Голос вырвался сам, чужой, страшный, не его:

– Ребятки! Там человеку плохо! Помогите! Скорую вызовите!

Он махал рукой в сторону гаража, из которого только что выбежал. Двое переглянулись, рванули внутрь.

Баранов метнулся к воротам. На створке висел ангарный замок – большой, ржавый, открытый. Он сдёрнул его с петли, захлопнул дверь, просунул дужку.

Щёлк.

Замок защёлкнулся.

Баранов попятился. Шаг, второй, третий. Смотрел на закрытую дверь и не мог отвести взгляд.

Мгновение длилось вечность.

А потом – хлопок. Глухой, тяжёлый, удар изнутри. Из всех щелей рванул огонь, дым, ударная волна толкнула в грудь, сбила с ног. Баранов упал, зажимая голову руками, чувствуя, как над ним проносится что-то горячее, страшное, живое.

Потом стихло.

Он поднялся. Посмотрел на догорающий гараж, из которого уже не мог никто выйти. На машину, стоящую у ворот. На свои руки, чёрные от копоти.

И одна мысль билась в висках, выстукивая ритм:

Нельзя быть свидетелем смерти больше одного раза. Нельзя. Нельзя. Нельзя.

Он побежал. Просто побежал, как не бегал никогда в жизни. Через гаражи, через пустырь, через дорогу, к своему дому.

Не оглядываясь. Не думая. Не чувствуя.

Только одна мысль: успеть. Спрятаться. Стать невидимым.

Потому что теперь он убил не одного и не двух. Теперь их было четверо. Или пятеро? Он сбился со счёта.

Главное – нельзя быть свидетелем. А он был. И теперь ему нужно было исчезнуть.

Глава 9: Дед, ты светишься

Он не помнил, как добежал до дома. Ноги несли сами, сердце колотилось где-то в горле, перед глазами всё плыло. Только захлопнув за собой дверь, прижавшись к ней спиной и сползши на пол в прихожей, он позволил себе выдохнуть.

Четверо. Или пятеро. Он сбился со счёта.

Долго сидел так, глядя в одну точку. Потом встал, прошёл в ванную, посмотрел на себя в зеркало. Оттуда смотрел старик. Просто старик. Чужие смерти не оставляют следов на лице.

Он умылся, переоделся, сел за стол. Рукопись лежала там же, где он её оставил. Недописанная, несчастная, ждущая.

И вдруг понял: надо к Алине. Только она может сказать, что делать дальше. Только она видит то, чего не видит он.

В издательство «Северный луч» он вошёл через час. Алина была на месте, пила кофе, листала какие-то бумаги. Увидела Баранова, улыбнулась.

– Иван Филифоныч! А я вас ждала. Прочитала. Всё, что вы принесли.

Он замер у двери, боясь спросить.

– Садитесь, – она кивнула на стул. – Я серьёзно. Это гениально.

Он сел. Алина отложила бумаги, посмотрела на него внимательно.

– Это совсем другое, чем было раньше. Здесь есть жизнь. Здесь есть страх. Я верю каждому слову. Но…

Она замолчала, подбирая слова.

– Но что? – спросил Баранов.

– Но читателю нужен хотя бы намёк. Понимаете? Сейчас это похоже на бег по кругу. Следователь идёт по следу, подозреваемые умирают один за другим, а читатель не понимает – куда это всё ведёт? Кто за этим стоит? Дайте ниточку. Хотя бы тоненькую.

Баранов кивнул. Он знал. Он сам это чувствовал, когда писал последние главы. Но не знал, как это сделать.

– У меня есть идея, – сказал он осторожно. – Двое алкашей стали свидетелями торговли органами. Это выводит на Семёна – курьера. Но когда следователь выходит на след, Семён уже мёртв. И снова допросить некого. Будто кто-то идёт на шаг впереди.

Алина слушала, не перебивая.

– И что дальше? – спросила она.

– Я не знаю, – признался Баранов. – Я упёрся.

Алина помолчала, потом вдруг подалась вперёд, глаза её загорелись.

– Слушайте, – сказала она быстро. – А сделайте проще. Пусть у следователя будет лучший друг. Самый близкий человек. Они вместе начинали, вместе пили, вместе мечтали. И этот друг – завязан в этой истории. С самого начала. Но следователь не видит. У него перед носом, а он не видит. Понимаете? Читатель будет думать: «Ага, вот оно! Ещё одна ниточка!» И ждать, когда следователь прозреет.

Баранов смотрел на неё и чувствовал, как внутри разливается тепло. Как ребёнок, которому показали, где спрятан подарок.

– Это гениально, – сказал он. – Это же так просто!

– Всё гениальное просто, – улыбнулась Алина. – Идите пишите.

Он встал, хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Только кивнул и вышел.

На улице моросил дождь, но Баранов не замечал. Он летел домой, обгоняя прохожих, обгоняя мысли, обгоняя страх. Потому что теперь он знал, что делать.

Лучший друг. Тот, кто рядом. Тот, кому доверяешь. Тот, кто убивает у тебя за спиной.

И следователь не видит.

А читатель будет ждать. И бояться. И надеяться, что тот прозреет раньше, чем станет поздно.

Дома Баранов сел за стол, взял ручку и написал:

Следователь Сиротин сидел в своём кабинете и смотрел на фотографии. Четыре трупа. Одна ниточка. И лучший друг, который только что зашёл без стука и спросил, не хочет ли он выпить.

– Слушай, – сказал друг, ставя на стол бутылку. – Ты выглядишь хреново. Отдохни.

Сиротин посмотрел на него и вдруг поймал себя на мысли, что впервые за долгие годы не знает, что у друга в голове.

Баранов откинулся на спинку стула. Лист был исписан до половины. Впереди была ночь. Впереди были новые главы. Впереди была правда, которую он должен был написать.

Или придумать.

Или пережить снова.

Баранов сидел над рукописью, но слова не шли. Мысль билась в висках, не давая покоя: ему нужен настоящий следователь. Не придуманный Сиротин, а живой, с папкой и усталыми глазами, с вопросами и сомнениями. Чтобы поговорить, чтобы понять, как они думают, чтобы проверить, насколько его вымысел похож на правду.

Или наоборот.

Он посмотрел на визитку, оставленную на столе. Сиротин. Следователь Следственного комитета. Телефон.

Баранов взял трубку и набрал.

– Слушаю, – раздался знакомый голос.

– Здравствуйте, это Иван Филифоныч, сосед снизу, – сказал Баранов, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Вы заходили вчера, протокол подписывали.

– Помню, – в голосе следователя мелькнуло удивление. – Что-то случилось?

– Я… я не знаю, важно ли это, – замялся Баранов. – Но сегодня видел двоих подозрительных у дома. Стояли, курили, разговаривали. Я случайно услышал… Они про органы говорили. Про торговлю. И про какого-то курьера с шиномонтажки.

Пауза. Короткая, но Баранов успел насчитат три удара сердца.

– Вы уверены? – голос следователя изменился, стал собранным, жёстким.

– Я не глухой, – обиделся Баранов. – Сказали: «Курьера с шиномонтажки убрали, теперь искать будут». И ещё про органы. Я не всё понял, но слово в слово запомнил.

– Где вы сейчас? – быстро спросил Сиротин.

– Дома.

– Я буду через час.

В трубке запищали гудки.

Баранов положил телефон и посмотрел на свои руки. Они дрожали. Но не от страха – от возбуждения. Сейчас начнётся. Сейчас он увидит, как работает настоящий следователь с настоящей информацией.

Сиротин приехал через полтора часа. Не один, с молодым помощником, который остался в машине. Поднялся, постучал, вошёл. Оглядел прихожую, кухню, остановил взгляд на стопке бумаг на столе, но ничего не спросил.

– Рассказывайте, – сказал он, садясь напротив.

Баранов рассказал. Про двоих у подъезда, про разговор, про органы, про курьера. Говорил сбивчиво, по-стариковски путано, но детали вставлял те, что были нужны. Сиротин слушал, не перебивая, только изредка кивал и записывал в блокнот.

– Во сколько это было?

– Часов в пять. Уже темнело.

– Лица запомнили?

– Какие там лица, – Баранов развёл руками. – Темно, капюшоны. Один высокий, второй пониже. Курили, разговаривали. Я мимо проходил, услышал край уха. А когда понял, про что говорят, уже поздно было – ушли.

Сиротин кивнул, спрятал блокнот.

– Хорошо, Иван Филифоныч. Спасибо. Если ещё что услышите – сразу звоните.

Он встал, уже собрался уходить, но у двери обернулся.

– А вы чего не спите в такое время? Пять утра – сами говорите.

Баранов внутренне сжался, но нашёлся сразу:

– Не спится. После того, что случилось… Всё кажется, что кто-то ходит.

Сиротин посмотрел на него внимательно, но ничего не сказал. Кивнул и вышел.

Баранов стоял у окна и смотрел, как следователь садится в машину, как они с помощником о чём-то переговариваются, как машина уезжает в темноту.

Уехал.

И даже в мыслях не держит, что этот старик, этот «свидетель», мог быть связан со взрывом на шиномонтажке. Для него Баранов – просто источник информации. Ещё одна ниточка. Ещё один свидетель, который видел что-то краем глаза.

А ниточка ведёт туда, куда Баранов сам решил.

Он усмехнулся и сел за стол. Рукопись ждала. Сиротин в его романе только что получил новый след. А настоящий Сиротин уехал проверять информацию, которую ему дал убийца.

И это было смешно. И страшно. И гениально.

Следователь Сиротин сидел в машине и смотрел на блокнот. Информация от старика была неожиданной. Курьер с шиномонтажки… Он вспомнил, что неделю назад в соседнем районе взорвался гараж. Погибли трое. Тогда списали на неисправность газового оборудования. А если…

Утро пятницы началось с телефонного звонка. Баранов вздрогнул, оторвался от рукописи, посмотрел на экран – и вдруг улыбнулся. Впервые за последние дни.

– Катя! – сказал он в трубку. – Ты где?

– Деда, я на вокзале, – голос внучки, молодой, звонкий, пробивался сквозь шум поездов. – Через час буду. Ты как? Не занят?

– Я? – Баранов оглядел стол, заваленный исписанными листами, горы бумаг, недопитую кружку с остывшим чаем. – Да так, пишу понемногу. Приезжай, конечно!

– Я с подругой, можно? Она в соседнем районе живет, мы вместе приехали, я ее провожу и к тебе.

– Конечно, конечно, – закивал Баранов, хотя она его не видела. – Жду!

Он положил трубку и вдруг понял, что улыбается. Катя. Двадцать два года, студентка, приезжает раз в месяц, иногда реже. Родители развелись, мать уехала на север, отец – сын Баранова – спился и пропал где-то лет пять назад. Катя осталась одна, но держалась молодцом. Училась, работала, звонила деду каждую неделю. И приезжала, когда могла.

Баранов заметался по квартире. Надо убрать! Надо привести себя в порядок! Рукопись… рукопись надо спрятать? Нет, зачем прятать. Она знает, что он писатель. Но не знает, о чем он пишет сейчас. И не должна узнать.

Он собрал листы в стопку, сунул в ящик стола. Сверху прикрыл чистой бумагой. Задвинул ящик. Потом открыл снова, переложил, закрыл плотнее.

Кухня. Горы грязной посуды. Он схватил чашки, тарелки, сунул в раковину, включил воду. Потом понял, что мыть некогда – просто залил водой, чтоб отмокали.

В прихожей на полу валялась обувь. Он запинал её под вешалку.

Зеркало. Он посмотрел на себя – страшно. Бледный, небритый, с кругами под глазами. Побриться? Некогда. Умыться хотя бы.

Через час, когда в дверь позвонили, Баранов был почти готов. Умыт, причесан, в чистой рубашке. Но под глазами всё равно синело, и руки дрожали.

Он открыл.

Катя стояла на пороге – рыжая, веснушчатая, в ярком пуховике, с огромным рюкзаком за плечами. Увидела деда, улыбнулась, шагнула обниматься.

– Деда! Соскучилась!

Баранов прижал её к себе и вдруг почувствовал, как отступает тьма. Как перестаёт стучать в висках. Как внутри разливается тепло.

– Проходи, проходи, – засуетился он. – Замёрзла? Голодная? Я сейчас чай поставлю.

– Деда, ты чего такой… – Катя заглянула ему в лицо, сняла рюкзак, повесила пуховик. – Ты спал вообще? На писателя похож – бледный, замученный.

– Работаю много, – отмахнулся Баранов. – Новый роман.

– О чём?

– Детектив.

Катя присвистнула.

– Дед, ты же всегда говорил, что детективы – это низкий жанр.

– Говорил, – кивнул Баранов. – А потом понял, что низких жанров не бывает. Бывает плохое исполнение.

– Умный стал, – Катя чмокнула его в щёку и протопала на кухню. – Ой, а чего у тебя тут… посуда грязная?

– Замочил, – соврал Баранов. – Сейчас вымою.

– Сиди, – Катя засучила рукава. – Я сама. Ты лучше рассказывай.

Она включила воду, загремела чашками, а Баранов сел за стол и смотрел на неё. На её рыжие волосы, собранные в хвост, на веснушки, на быстрые руки, которые ловко управлялись с губкой и средством для мытья. И думал о том, что в последние дни видел слишком много смерти. А здесь – жизнь. Простая, обычная, тёплая.

– Деда, – сказала Катя, не оборачиваясь. – Ты чего молчишь? Рассказывай про роман. Там убийства? Погони? Следователь красивый?

– Следователь как раз обычный, – улыбнулся Баранов. – Уставший. С мешками под глазами.

– Как ты?

– Как я.

Катя обернулась, посмотрела на него внимательно.

– Дед, ты точно в порядке? Ты какой-то… другой. Более спокойный, что ли. Раньше ты всегда нервничал из-за книг. А сейчас прямо светишься.

Баранов задумался. А ведь правда. Раньше он вылизывал каждую страницу, каждую запятую, каждое слово. А сейчас… сейчас слова лились сами. И даже страх, и даже ужас, и даже то, что он натворил, – всё это уходило куда-то, когда он писал. Или когда Катя стояла у плиты и гремела чашками.

– Я просто нашёл тему, – сказал он. – Которая меня зацепила.

– Про что она?

– Про правду, – Баранов помолчал. – Про то, как легко поверить в ложь. И как трудно потом разобраться, где правда, а где вымысел.

Катя поставила перед ним чашку с чаем, села напротив.

– Это ты про сюжет или про жизнь?

– А есть разница? – усмехнулся Баранов.

– Для писателя – нет, наверное, – Катя отхлебнула из своей кружки. – Дай почитать.

Баранов замер.

– Не сейчас, – сказал он осторожно. – Рано. Черновик.

– Ну ладно, – Катя не настаивала. – Но потом покажешь. Обещаешь?

– Обещаю, – сказал Баранов и сам удивился, что не соврал.

Они сидели на кухне, пили чай с бутербродами, которые Катя соорудила из того, что нашла в холодильнике. Говорили о её учёбе, о её планах, о её новом парне, который, кажется, «нормальный, деда, не переживай». Баранов слушал, кивал, вставлял редкие вопросы, но главное – просто был рядом. С ней. В этом мире, где ещё не случилось ничего страшного.

Вечером Катя ушла к подруге, но обещала вернуться завтра. Баранов закрыл за ней дверь и долго стоял в прихожей, прислушиваясь к тишине. Тишина была другой. Не пустой, а наполненной.

Глава 10: Так правильнее для истории

Субботнее утро тянулось медленно. Баранов сварил кофе, сел за стол, открыл рукопись. Но слова не шли. Он ловил себя на том, что прислушивается к каждому шороху в подъезде, к каждому шагу за окном.

Катя обещала вернуться к обеду.

Обед прошёл. Начался вечер.

Баранов позвонил – телефон был недоступен. Написал – сообщение не доставилось. Подождал ещё час. Потом ещё.

К ночи он начал звонить каждые полчаса. Трубка молчала.

Он не знал адреса подруги. Не знал телефона. Только имя – Лена, кажется. Или Люда? Катя говорила, но он не запомнил. Тогда, в пятницу, это казалось неважным. Она же взрослая. Она же вернётся.

Не вернулась.

К утру воскресенья Баранов сидел на кухне, сжимая в руках телефон, и смотрел в одну точку. В голове билось одно: что делать? Что он может сказать? «Пропала внучка» – это слишком мало. Полиция начнёт искать, но пройдёт время, пока оформят заявление, пока начнут проверять… А если с ней уже что-то случилось?

И вдруг – щёлкнуло.

Он же видел. Он же может сказать, что видел.

Мысли закрутились, наматываясь на одну ось, как трос на шею Семёна. Те двое. Которых он придумал для следователя. Они были у дома. Они могли. Они всё могли.

Баранов схватил телефон и набрал номер.

– Слушаю, – голос Сиротина был сонным, но мгновенно стал собранным, когда он услышал, кто звонит. – Иван Филифоныч? Что случилось?

– Моя внучка пропала, – выпалил Баранов. Голос дрожал, и ему не нужно было притворяться. – Она вчера ушла к подруге и не вернулась. Я не знаю ни адреса, ни телефона. Сутки уже!

– Спокойно, – сказал Сиротин. – Вы заявление писали?

– Нет, я… я сначала вам звоню. Я думал… – Баранов запнулся, потом выпалил на одном дыхании: – Я видел их! Вчера вечером. Тех двоих, про которых говорил. Они стояли у дома, а потом я в окно увидел – они запихивали кого-то в машину! Я не понял сразу, думал, может, показалось… А сегодня Катя не вернулась!

Пауза. Короткая, но Баранов успел насчитать пять ударов сердца.

– Что за машина? – голос Сиротина стал жёстким.

– Чёрный «Мерседес». Номера не разглядел, темно было. Но они… они её туда заталкивали! Она сопротивлялась, я видел!

– Почему сразу не позвонили?

– Я думал, показалось! – закричал Баранов. – Я старик, мне везде мерещится! А сегодня её нет, и телефон отключён, и…

Он замолчал, переводя дыхание. В трубке было тихо.

– Иван Филифоныч, – сказал Сиротин медленно. – Вы уверены, что это была ваша внучка?

– Я не знаю! Я лица не видел, но кто ещё? Кого ещё могли? Она молодая, красивая, одна в чужом районе… А эти двое, они же там отирались, вы сами говорили, что информация про них может быть важной!

Новая пауза. Потом Сиротин вздохнул.

– Хорошо. Я приеду. Никуда не уходите.

– Подождите! – Баранов вдруг вспомнил то, что придумал ночью, и выпалил, пока не забыл: – А может, у вас в отделе кто-то сливает информацию? А? Я всё думаю, откуда они знали про курьера? Про то, что его убрали? Может, у вас свои бандитам звонят? И теперь моя внучка…

– Иван Филифоныч! – перебил Сиротин. – Не надо теорий. Я сейчас приеду.

Гудки.

Баранов положил телефон и посмотрел на свои руки. Они тряслись. Но не от страха. От того, что он только что сделал.

Он пустил поиски внучки по ложному следу. Он заставил полицию искать чёрный «Мерседес» и двоих бандитов, которых не существует. А Катя, может быть, просто задержалась у подруги, или телефон разрядился, или они пошли гулять и забыли позвонить.

Сирена затихла у подъезда. Баранов стоял посреди комнаты, глядя на дверь, и чувствовал, как внутри всё сжимается. Сейчас начнётся. Сейчас он должен будет сказать это снова. И сделать так, чтобы поверили.

Но главное – чтобы поверил он сам.

В дверь постучали – коротко, требовательно. Баранов открыл.

Сиротин стоял на пороге один. Без помощника, без формы, в обычной куртке, но глаза были такие, что сразу ясно – это не дружеский визит.

– Иван Филифоныч, – сказал он, переступая порог. – Рассказывайте ещё раз. С самого начала. И подробно.

Они прошли на кухню. Сиротин сел напротив, достал блокнот, ручку. Баранов сел, сцепил руки в замок, чтобы не дрожали, и начал.

– Она приехала в пятницу. Внучка. Катя. Мы чай пили, разговаривали. Она сказала, что пойдёт к подруге, переночует у неё, а в субботу вернётся.

– Адрес подруги?

– Я не знаю. – Баранов развёл руками. – Она говорила, но я не запомнил. Лена, кажется. Или Люда. Молодые всё время куда-то бегут, разве упомнишь?

Сиротин кивнул, записал.

– Дальше.

– В субботу я ждал. Обед прошёл – нет. Вечер – нет. Я звонить начал, а телефон недоступен. Сначала думал, разрядился. А ночью уже не спал, всё смотрел в окно.

Он замолчал, собираясь с мыслями. И вдруг понял, что видит это. Прямо сейчас, перед глазами. Как там, в темноте, у подъезда, мелькают тени.

– Я в окно смотрел, – сказал он медленно, вглядываясь в пустоту перед собой. – Уже поздно было, часа два ночи. И увидел их. Тех двоих. Они стояли у чёрной машины, курили. А потом… потом они кого-то тащили. Девушку. Она упиралась, но они её заталкивали в машину.

– Вы видели лицо?

– Нет. – Баранов покачал головой. – Далеко было, темно. Но она молодая, светлые волосы… У Кати светлые. Я сначала не понял, думал, может, показалось. А утром её нет.

Он посмотрел на Сиротина, и в глазах у него стояло такое, чему нельзя было не поверить. Отчаяние. Настоящее, живое, потому что внутри действительно разрывалось сердце. Катя не вернулась. Это была правда. Всё остальное…

– Машину запомнили?

– «Мерседес». Чёрный. Номер не разглядел, далеко было. Но они… они её туда пихали. Она кричала, наверное, но я не слышал, окна закрыты.

Сиротин записывал быстро, чётко, не поднимая глаз.

– Почему сразу не позвонили?

– А что бы я сказал? – в голосе Баранова прорвалось раздражение. – Я старик, мне всё время мерещится. Вы бы сами поверили? Я думал, утром разберусь. А утром её нет.

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки.

– И ещё, – добавил он тихо. – Я всё думал про тех двоих. Про курьера. Про то, что вы говорили. А если это они? Если они её… – голос сорвался. – А может, у вас в отделе кто-то сливает? Может, они знали, что я вам про них рассказал? И теперь…

– Иван Филифоныч! – Сиротин поднял руку, останавливая этот поток. – Не надо. Давайте по фактам.

Но Баранов уже не мог остановиться. Он верил в то, что говорил. Каждая клетка, каждая жилка, каждая морщина на лице – всё кричало о правде. Потому что Катя действительно пропала. Потому что страх за неё был настоящий. Потому что в этом мире, который он сам создал, эти двое уже существовали. И они могли. Они всё могли.

– Вы найдите её, – сказал он, глядя Сиротину прямо в глаза. – Вы обязаны. Она у меня одна. Больше никого нет.

Сиротин смотрел на него долго, очень долго. Потом убрал блокнот, встал.

– Я займусь, – сказал он коротко. – Дайте фотографию. И номер телефона. И всё, что знаете про подругу. Хотя бы район.

Баранов засуетился, полез в телефон, в альбомы, нашёл свежее фото Кати – смеётся, щурится на солнце, рыжие волосы разлетаются на ветру. Перекинул Сиротину.

– Район… она говорила про какие-то новостройки за мостом. Там, где новые дома. Я больше не знаю.

– Хорошо, – Сиротин спрятал телефон. – Я объявлю в розыск. И по вашим двоим тоже проверю. Если что-то вспомните – звоните сразу.

Он уже взялся за ручку двери, но остановился, обернулся.

– Иван Филифоныч, – сказал он негромко. – Вы держитесь. Найдём.

Дверь закрылась. Шаги стихли на лестнице.

Баранов стоял в прихожей, глядя на дверь, и чувствовал, как внутри всё дрожит. Он только что сделал это. Он заставил следователя искать бандитов, которых не существует. Он пустил поиски внучки по ложному следу.

Но если Катя действительно в беде – если с ней правда что-то случилось, не по его выдумке, а по-настоящему, – тогда этот ложный след может стать единственным шансом.

А если она просто загуляла с подругой и забыла позвонить?

Тогда он – старый дурак, который придумал преступление там, где его нет.

Баранов вернулся на кухню, сел за стол, уронил голову на руки.

И вдруг вспомнил, как Катя смеялась в пятницу, когда они пили чай. Как чмокнула его в щёку на прощание. Как сказала: «Дед, ты у меня самый лучший».

– Катя, – прошептал он в пустоту. – Где ты?

Ответа не было. Только тиканье часов на стене, отсчитывающих время, которое уходило, уходило, уходило.

Баранов не заметил, как уснул. Просто уронил голову на руки за кухонным столом и провалился в темноту без снов, без мыслей, без времени.

Сколько прошло – час, два, пять – он не знал. Разбудил его звонок в дверь. Настойчивый, долгий, с паузами и снова.

Он вскочил, чуть не упав, схватился за стену, побрёл открывать.

На пороге стояла Катя.

Пьяная. Еле держалась на ногах, покачивалась, цеплялась за косяк. Куртка нараспашку, шарф волочится по полу, глаза блестят, улыбка до ушей.

– Ой, дедуля! – выдохнула она и повисла у него на шее. – Дедуля, ты не представляешь… Я так сто лет не отдыхала! Мы с Ленкой… Там такие ребята… Ой, мамочки…

Баранов обнял её, прижал к себе, вдохнул запах перегара, чужих духов, сигаретного дыма и вдруг почувствовал, как к горлу подступает ком. Живая. Живая. Просто пьяная, просто гуляла, просто забыла позвонить.

– Пойдём, пойдём, – сказал он, подхватывая её под руку, таща в комнату. – Сейчас спать ляжешь.

– Я не хочу спать! – Катя попыталась вырваться, но ноги не слушались, и она повисла на нём ещё сильнее. – Я хочу рассказывать! Деда, там такой Алёша… Он в театральном учится, представляешь? Стихи читал… Я ему твои книги обещала дать…

– Потом, потом, – Баранов уложил её на диван, стянул сапоги, накрыл пледом. – Лежи.

– Ты классный, деда, – пробормотала Катя, уже закрывая глаза. – Самый классный.

Она затихла, дыхание стало ровным. Спала.

Баранов стоял над ней и смотрел. Живая. Целая. Просто пьяная дурочка, которая нагулялась с подругой. А он за эти сутки похоронил её, придумал похитителей, вызвал полицию, пустил следствие по ложному следу. И всё это – правда. Для него это была правда. Потому что он в неё поверил.

Он пошёл на кухню, открыл аптечку. Активированный уголь. Самое простое, самое правильное. Утром она проснётся, выпьет, головная боль пройдёт. Всё будет хорошо.

Он взял упаковку в руки, повертел, посмотрел на белые таблетки.

И замер.

Мысль пришла неожиданно, холодная и ясная, как удар грома в ясном небе.

Нет. Это всё испортит.

Он положил уголь обратно. Достал другой пузырёк. Феназепам. Тот самый, что прописал врач для редких бессонных ночей. Тот самый, про который он думал когда-то, когда придумывал идеальное убийство.

Две таблетки. Со сном смешаются. И утром она не проснётся.

Баранов вернулся в комнату, сел на край дивана. Катя спала, раскинув руки, чуть улыбаясь во сне. Молодая, красивая, живая.

Он разбудил её.

– Кать, – позвал тихо. – Катенька, выпей водички.

Она приоткрыла глаза, мутные, сонные.

– А?

– Выпей, – он поднёс стакан к её губам. – Чтобы завтра голова не болела.

Она послушно открыла рот, проглотила таблетки, запила. Улыбнулась.

– Деда, ты чего… у меня ещё нет похмелья…

– Чтобы не было, – сказал Баранов. – Спи.

Она закрыла глаза и через минуту уже дышала ровно и глубоко.

Баранов сидел рядом, гладил её по голове, по рыжим волосам, по тёплой щеке. И слёзы текли по его лицу сами, без спроса, без разрешения.

– Так правильнее, – прошептал он одними губами. – Так будет лучше для истории.

Он встал, поправил плед, выключил свет и вышел в коридор. Долго стоял там, прислонившись к стене, глядя в темноту.

Через час Баранов вернулся в комнату.

Он не решался зайти всё это время – стоял в прихожей, прислонившись к стене, слушал тишину. Потом на цыпочках прошёл к двери, заглянул.

Катя лежала так же, как он её оставил. Руки раскинуты, волосы разметались по подушке, лицо спокойное, безмятежное. Только грудь не вздымалась. Только тишина была слишком полной.

Он подошёл, сел на край дивана, взял её руку. Холодная. Пульса нет.

Баранов посмотрел на неё долгим, странным взглядом. И вдруг губы его тронула улыбка. Тонкая, печальная, почти незаметная.

– Царская смерть, – сказал он тихо. – Во сне. Без боли.

Он погладил её по голове, поправил одеяло, как делал когда-то в детстве, когда она приезжала к нему на каникулы маленькой девчонкой с косичками.

– Так лучше, – прошептал он. – Для истории.

Он встал, вышел в прихожую, открыл ящик с инструментами. Пила, молоток, стамеска, несколько старых ножей, которые точил когда-то для дачи. Перебрал, выбрал то, что нужно. Сложил в пакет.

Потом прошёл в ванную, включил свет, открыл краны. Вода зашумела, наполняя ванну, пар поплыл к потолку, застилая зеркало.

Баранов вернулся в комнату. Посмотрел на Катю в последний раз. На её рыжие волосы, на веснушки, которые уже начинали бледнеть, на губы, застывшие в лёгкой улыбке.

– Прости, – сказал он. – Но так надо.

И взялся за работу.

Глава 11: Утром – рукопись, днём – мясо

Утро было обычным. Солнце пробивалось сквозь занавески, на кухне тикали часы, из крана капала вода – всё как всегда. Баранов заварил чай, достал хлеб, нарезал колбасу тонкими ломтиками, разложил на тарелке. Завтрак.

Он сел за стол, отхлебнул чай, зажевал бутербродом. Вкусно. Обычно. Жизнь продолжалась.

Потом вспомнил: масло. Надо бы с маслом. Он встал, открыл холодильник, заглянул на полку – пусто. Масло кончилось. Или нет? Он полез в морозилку – нижний ящик, где лежали пакеты с овощами, пельмени, всякая заморозка.

Рука нащупала что-то твёрдое, скользкое. Он подцепил пальцами, потянул. Пакет выскользнул, упал на пол, глухо шлёпнувшись.

Баранов наклонился, поднял. Из пакета торчала кисть руки. Тонкие пальцы, заледеневшие, с остатками лака на ногтях. Рыжие волоски на запястье.

– Извини, внучка, – сказал он буднично и засунул пакет обратно в морозилку.

Рука исчезла среди замороженных овощей. Баранов закрыл дверцу, достал масло с верхней полки – оно всё-таки было, просто стояло с краю, – и вернулся за стол.

Чай остыл, но это ничего. Он допил, заел бутербродом, вытер губы салфеткой.

Пора работать.

В комнате было светло. Рукопись лежала на столе, исписанные страницы стопкой, свежие листы ждали. Баранов сел, взял ручку, обмакнул перо.

И потекло.

Следователь Сиротин сидел в машине и смотрел на дом, где жил его лучший друг. Друг, который последние дни вёл себя странно. Друг, который знал слишком много. Друг, который был рядом, когда умирали свидетели.

Сиротин не хотел верить. Но улики складывались, как пазл. Отпечатки на тросе. Следы обуви у взорванного гаража. Показания соседей, которые видели знакомую машину.

Он вышел из машины и медленно пошёл к подъезду. Сердце колотилось где-то в горле. Сейчас он узнает правду. Сейчас всё кончится.

Баранов откинулся на спинку стула, перечитал написанное. Хорошо. Очень хорошо. Напряжение нарастает, читатель замер в ожидании. Ещё пара страниц – и развязка.

Он улыбнулся. Впервые за долгое время – искренне, довольно. Сюжет закрутился так, как он и мечтал. Лучший друг оказался предателем. Следователь идёт по следу, не зная, что убийца – тот, кому он доверял больше всех. Это работало. Это было гениально.

Он встал, потянулся, прошёлся по комнате. Мысли работали чётко, ясно, как хорошо отлаженный механизм. Ещё пара глав – и можно нести Алине. Она будет в восторге.

В животе заурчало. Обед.

На кухне Баранов открыл холодильник, задумался. Что бы такое приготовить? Вкусное, сытное. Он заглянул в морозилку, отодвинул пакеты с овощами, достал тот самый пакет. Рука – уже чуть подтаявшая, но всё ещё холодная – лежала внутри.

Он развернул пакет на столе, достал большой нож для рубки мяса. Тяжёлый, острый, с широким лезвием. Примерился.

Мясо срезалось легко. Тонкие полоски, почти прозрачные, ложились на разделочную доску. Баранов работал споро, привычно, как делал это сотни раз с курицей или свининой. Только здесь было другое мясо – нежнее, с тонкой кожицей, с остатками веснушек, которые он так любил когда-то.

Когда всё было готово, он достал мясорубку. Старую, советскую, ещё от жены осталась. Собрал, прикрутил к столу, начал крутить ручку.

Фарш выходил ровный, аккуратный, без прожилок. Баранов собрал его в миску, посмотрел на свет. Хороший фарш. Свежий.

Он подошёл к унитазу, опрокинул миску. Фарш плюхнулся в воду, пошёл розовыми разводами. Баранов нажал слив – вода заворчала, унося всё в никуда.

Кость – голень, аккуратно обрезанная, без мяса – отправилась обратно в пакет. Баранов завязал его покрепче и засунул в самый низ морозилки, под пельмени и замороженную клубнику.

Потом вымыл руки, вытер доску, сполоснул нож и мясорубку. Всё блестело чистотой.

Он вернулся в комнату, сел за стол. Ручка сама легла в пальцы.

Сиротин вошёл в подъезд. Лифт не работал, пришлось идти пешком. Пятый этаж. Дверь, которую он открывал сотни раз. Сейчас за ней была правда.

Он позвонил.

Баранов улыбнулся и продолжил писать.

Так потекли дни.

Каждое утро начиналось одинаково. Чай, бутерброд, пара страниц рукописи. Потом – морозилка.

Баранов открывал дверцу, отодвигал пакеты с овощами, доставал то, что осталось от внучки. Рука, нога, часть спины – он не разбирал, просто брал следующее. Нож привычно скользил по замёрзшей плоти, мясо ложилось на доску, мясорубка крутилась, фарш уходил в унитаз.

Смывал всегда тщательно. Два раза, а то и три, пока вода не становилась чистой.

Кости он складывал отдельно. В духовку – на медленный огонь, чтобы не пахло. Часа три, иногда четыре, пока они не становились хрупкими, ломкими, как старая глина. Потом заворачивал в тряпку и бил молотком. Тонко, методично, пока не оставалась мелкая белая крошка.

Эту крошку он смешивал с мусором. Картофельные очистки, яичная скорлупа, спитой чай – и кости внучки уходили в мусорное ведро, а оттуда в мусоропровод, в общую кучу, в никуда.

Сначала было страшно. Первые три дня он вздрагивал от каждого звука, боялся, что в дверь постучат, что Сиротин вернётся с вопросами, что Катя вдруг оживёт и спросит, зачем он это сделал.

Но никто не стучал. Сиротин молчал. Катя молчала.

К концу первой недели страх ушёл. Осталась привычка. Рутина. Утром – рукопись, днём – мясо, вечером – кости. Как работа. Как долг. Как ритуал.

Иногда, прокручивая фарш, он думал о том, что Катя всегда любила котлеты. Его котлеты, с чесноком и зеленью. Она говорила: «Деда, у тебя самые вкусные». Он улыбался этим мыслям и продолжал крутить ручку.

Иногда, разбивая молотком очередную кость, он вспоминал, как она смеялась. Тот смех, звонкий, заливистый, который когда-то заполнял всю квартиру. Теперь квартира молчала. Только стук молотка нарушал тишину.

На двенадцатый день осталась голова и полруки.

Баранов открыл морозилку, отодвинул пакеты с замороженной клубникой, пельмени, пачку зелёного горошка. Они лежали в самом низу – голова и то, что когда-то было рукой. Рука уже пошла в дело, осталась только кисть с тонкими пальцами и облупившимся лаком. Голова – целая, нетронутая, с рыжими спутанными волосами и заиндевевшими ресницами.

Он достал голову. Положил на разделочную доску. Взял нож.

И замер.

Нож дрожал в руке. Он смотрел на это лицо – спокойное, застывшее, почти живое в своём ледяном сне. Веснушки на щеках. Родинка над губой. Длинные ресницы, которые Катя всегда красила тушью, чтобы казаться взрослее.

Он опустил нож.

Не смог.

Баранов стоял над ней долго, очень долго. Потом вытер нож, убрал в ящик. Взял голову обеими руками – осторожно, как хрупкую вазу, – и перенёс на письменный стол.

Посреди рукописи, среди исписанных страниц, среди черновиков и набросков, он поставил её. Прямо перед собой. Лицом к себе.

Сел на стул. Сложил руки на коленях. Посмотрел в эти закрытые глаза.

– Я обещал тебе, – сказал он тихо. – Помнишь? В пятницу. Ты просила почитать. Я сказал – потом.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

– Вот теперь потом.

Он взял рукопись – всю, от первой до последней страницы – и начал читать вслух.

«Следователь Сиротин сидел в машине и смотрел на дом, где жил его лучший друг…»

Голос его звучал ровно, спокойно. Он читал не спеша, с расстановкой, как читают детям на ночь. Страница за страницей, глава за главой. Про следователя, который ищет убийцу. Про лучшего друга, который оказался предателем. Про то, как правда ускользает, как ложь становится явью, как смерть ходит по пятам.

Она слушала. Молчала. Её ледяное лицо не меняло выражения, но Баранову казалось – она слышит.

Он читал несколько часов. Солнце переместилось по небу, тени выросли и снова съёжились. На улице стемнело. А он всё читал.

Когда дошёл до последней страницы, голос сел почти совсем. Он закрыл рукопись, положил сверху ладонь.

– Вот, – сказал он. – Всё.

Тишина. Только часы тикают на стене.

Баранов посмотрел на голову внучки. На её веснушки, на рыжие волосы, на застывшее лицо.

– Тебе понравилось? – спросил он.

Она молчала.

Он кивнул сам себе, встал, взял голову и понёс обратно в морозилку. Завернул в пакет, убрал на место, прикрыл клубникой.

Рука с пальцами и облупившимся лаком осталась на столе. Её он тоже не тронул.

Завтра. Завтра он что-нибудь придумает. А сегодня – сегодня он сдержал обещание.

Баранов выключил свет и лёг спать. Впервые за двенадцать дней – спокойно.

Утро началось как обычно. Чай, бутерброд, пара страниц рукописи. Потом – морозилка.

Баранов открыл дверцу, отодвинул пакеты с замороженными овощами, достал руку. Ту самую, с тонкими пальцами и облупившимся лаком. Положил на разделочную доску, взял нож. Мясо срезалось легко – привычно, буднично, как чистка картошки.

Мясорубка зажужжала, закрутилась. Фарш выходил ровный, аккуратный. Баранов собрал его в миску, чтобы потом смыть в унитаз. Рука потянулась к пакету с костями – их надо было истолочь в ступке, смешать с мусором…

В дверь позвонили.

Он вытер руки о тряпку, висевшую на крючке, бросил взгляд на миску с фаршем – стоит, ждёт. Никуда не денется. Пошёл открывать.

На пороге стоял Сиротин. Уставший, небритый, с мешками под глазами, но с каким-то странным возбуждением во взгляде.

– Иван Филифоныч, – сказал он, переступая порог. – Проходил мимо, решил зайти. Поговорить надо.

– Проходите, проходите, – Баранов посторонился. – Я тут… хозяйничаю понемногу.

Сиротин прошёл на кухню, сел на табурет. Глянул на разделочную доску, на миску с фаршем, на нож – ничего не спросил. Мало ли что старик готовит.

– Я по делу, – сказал он. – Хорошие новости. Ваши показания помогли.

Баранов замер у стола, сел напротив.

– Нашли?

– Камеры засняли «Мерседес» без номеров в соседнем районе. Чёрный, как вы и говорили. Мы пробили, отследили. Сейчас работаем.

Баранов кивнул, стараясь, чтобы лицо оставалось спокойным. Мерседес. Которого не было. Которого он придумал. А теперь он есть на камерах. Где-то в соседнем районе какой-то дурак катается на чёрной машине, сам не зная, что стал частью его легенды.

– Дальше не могу рассказывать, – Сиротин развёл руками. – Тайна следствия. Но я верю, что найдём.

Он помолчал, потом добавил мягче:

– Вы как сами? Держитесь?

– Держусь, – сказал Баранов. – Работаю. Пишу.

– Это хорошо. Отвлекает.

Сиротин посмотрел на него внимательно.

– Если вам помощь нужна, – сказал он. – Я могу принести фото. Тех двоих, похожих на описание. Вы посмотрите, вдруг кого узнаете. Хотя бы примерно. Это очень поможет.

– Конечно, – кивнул Баранов. – Приносите. Я посмотрю.

Руки его тем временем сами потянулись к миске с фаршем. Он размешал его пальцами, машинально, как делал тысячи раз в своей жизни. Потом встал, достал лук из холодильника, начал чистить. Нож сам заходил по доске – лук крошился мелкими кубиками.

Сиротин смотрел, как ловко старик управляется с готовкой.

– Вы это… не отвлекайтесь, – сказал он. – Я ж так, поболтать зашёл. Вы работайте.

Баранов кивнул, добавил лук в фарш. Яйцо – откуда-то из холодильника. Соль, перец. Всё машинально, не думая, не останавливаясь. Руки помнили то, что голова забыла.

– А может, – вдруг сказал он, – угоститесь? Всё равно жарю. Не одному же мне.

Сиротин замялся.

– Да неудобно как-то…

– Садитесь, – Баранов уже лепил котлеты, руки месили фарш, в котором минуту назад были пальцы с облупившимся лаком. – С пылу с жару. Я быстро.

Сковорода зашипела, запахло луком и чесноком, и ещё чем-то, чему нет названия. Сиротин сглотнул – видно было, что голоден.

– Ну, разве что, – сказал он. – Спасибо большое.

Котлеты жарились, Баранов переворачивал их лопаткой, а сам краем глаза следил за гостем. Сиротин сидел, смотрел, молчал. Потом не выдержал:

– Вкусно пахнет. Прям как в детстве у бабушки.

Баранов кивнул, пододвинул тарелку, положил две румяные котлеты.

– Угощайтесь.

Сиротин откусил, зажмурился от удовольствия.

– Вкуснотища! – выдохнул он с набитым ртом. – Это что, свинина?

– Да, – кивнул Баранов спокойно.

– А я вообще свинину не очень, – Сиротин откусил ещё. – Но тут… Тут прямо тает во рту. Вы знаете, голод – он не тётка.

Он доел первую, потянулся за второй. Баранов смотрел, как следователь жуёт, причмокивает, вытирает губы салфеткой. И чувствовал странное спокойствие. Всё правильно. Так и должно быть.

– Вам с собой положить? – спросил он. – У меня контейнер есть.

– Не надо, спасибо, – Сиротин доедал вторую котлету, с явным сожалением глядя на пустую тарелку. – Мне ещё бежать. Летучка через час. Спасибо вам огромное, Иван Филифоныч. За всё.

Он встал, пожал руку старику.

– Я завтра зайду, если можно. С фотографиями.

– Заходите, – кивнул Баранов. – Я всегда дома.

Сиротин ушёл. Дверь закрылась. Баранов вернулся на кухню, посмотрел на сковороду, на оставшиеся котлеты, на миску, где ещё лежало немного фарша.

И вдруг мысль – острая, холодная, гениальная – пронзила его.

Органы. Он думал про торговлю органами для пересадки. Но это слишком мелко. А если… если есть люди, которым мало просто денег? Которые попробовали человечину однажды – и не могут остановиться?

Миллионеры. Те, у кого есть всё. Кому надоела обычная еда. Кто ищет новых ощущений. Они платят бешеные деньги за возможность… за возможность попробовать.

Он посмотрел на котлеты на сковороде. На те, что остались. И улыбнулся.

– Вот это поворот, – сказал он тихо. – Вот это сюжет.

Он сел за стол, отодвинул пустую тарелку Сиротина, достал чистый лист и написал:

Следователь Сиротин не знал, что только что съел. Не знал, что его лучший друг – не просто убийца. Он поставщик деликатесов для тех, у кого нет совести, но есть деньги. И теперь Сиротин сам стал частью этого мира. Сам того не ведая.

Баранов перечитал, довольно кивнул и продолжил писать. За окном темнело. В морозилке ждала голова внучки. А на столе остывали котлеты, которые больше никто не съест.

Глава 12: Паранойя

Утро началось с последней страницы.

Баранов поставил точку, отложил ручку и долго смотрел на исписанные листы. Стопка получилась внушительная – страниц триста, не меньше. Роман. Его новый роман. Лучший, что он написал за всю жизнь.

Он аккуратно сложил листы в папку, перетянул резинкой, надел пальто и вышел. В издательство «Северный луч» он шёл пешком, не спеша, вдыхая холодный весенний воздух. На душе было странно – пусто и полновременно.

Алина была на месте. Сидела за столом, пила кофе, листала какие-то бумаги. Увидела Баранова, улыбнулась.

– Иван Филифоныч! Сдали?

– Сдал, – сказал Баранов и положил папку на стол.

Алина взяла её, взвесила на руке.

– Ого. Много.

– Триста страниц примерно.

– Я поняла. – Она отложила папку в сторону. – Я почитаю. Вы идите домой, отдыхайте. Я позвоню, как прочту.

Баранов замялся.

– Может, я подожду? Хотя бы пару глав?

– Да что вы! – Алина рассмеялась. – Тут работы на пару дней. Вы же не пару глав принесли. Я сейчас откопирую листы, как обычно, и вам наберу.

Она встала, взяла папку, направилась к копиру.

– Идите-идите. Отдыхайте. Заслужили.

Баранов кивнул, попрощался и вышел.

Дома он разулся, прошёл на кухню, сел за стол. Посмотрел на пустую тарелку, на чайник, на сахарницу. Всё как всегда.

И вдруг его накрыло.

Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Воздуха не хватало. Перед глазами поплыли круги. Он схватился за край стола, пытаясь вдохнуть, но грудь сдавило, как железным обручем.

Катя. Голова в морозилке. Кости в мусоре. Следователь, который ел котлеты. Алина, которая сейчас читает про это. Читает и не знает, что это не выдумка.

Баранов зажмурился, заставил себя дышать медленно. Раз-два-три. Раз-два-три.

Паника отступила так же внезапно, как нахлынула. Он открыл глаза, вытер пот со лба. Руки дрожали.

Он посмотрел на морозилку. Там, среди пакетов с овощами, лежало то, что осталось от внучки.

– Так надо, – сказал он себе. – Для истории.

Удивительно, но это подействовало. Дрожь унялась, сердце забилось ровнее. Он повторил ещё раз, уже увереннее:

– Так правильно.

В дверь позвонили.

Сиротин стоял на пороге с толстой папкой в руках.

– Иван Филифоныч, принёс фотографии. Извините, что много. Надо посмотреть.

– Проходите, – Баранов посторонился.

Они прошли на кухню. Сиротин выложил на стол папку, раскрыл. Внутри были листы с фотографиями – мелкие, нечёткие, с камер наблюдения. Лица, лица, лица. Сотни лиц.

– Смотрите, – сказал следователь. – Если кто-то покажется знакомым. Хотя бы примерно.

Баранов начал листать. Страница за страницей. Мужчины, женщины, молодые, старые, разные. Никого похожего на тех двоих, которых он придумал.

Листал, листал, листал. Глаза устали, пальцы устали. Надоело.

– Вот, – сказал он, ткнув пальцем в первую попавшуюся фотографию. – На этого похож. Примерно.

Сиротин пододвинулся, посмотрел, кивнул, записал номер страницы.

Баранов листал дальше. Ещё десяток страниц – и снова ткнул наугад.

– И вот этот. Второй.

Сиротин снова записал.

– Спасибо, Иван Филифоныч. Это очень поможет.

Он достал бланк протокола, быстро заполнил, дал подписать. Баранов расписался, не глядя.

– Если что-то ещё вспомните – звоните, – сказал Сиротин, собирая бумаги. – До свидания.

– До свидания.

Дверь закрылась. Зазвонил телефон.

– Иван Филифоныч! – голос Алины был взволнованным, почти кричащим. – Я прочла!

– И как? – спросил Баранов осторожно.

– Как? Это гениально! Откуда вы это знаете?

– Что знаю?

– Про общество! – Алина говорила быстро, захлёбываясь словами. – Про богатых, которые едят людей! Про полицию, которая куплена! Это же такой поворот! Читатель думает, что расследуют простое убийство алкаша, а там – целая сеть! Каннибалы-миллионеры! Я в восторге!

Баранов молчал, слушая.

– Иван Филифоныч, вы гений! – продолжала Алина. – Это лучший финал, который я читала за последние пять лет. Когда сможете приехать? Надо правки обсудить.

Баранов открыл рот и сказал то, чего сам от себя не ожидал:

– Да зачем приезжать? Вам виднее, что править. Я доверяю.

На том конце повисла пауза.

– Вы… серьёзно? – осторожно спросила Алина.

– Серьёзно.

Ещё одна пауза. Потом Алина выдохнула:

– Ну… хорошо. Тогда я поработаю с текстом. Позвоню, когда всё будет готово.

– Спасибо, – сказал Баранов и положил трубку.

Он сидел на кухне, смотрел на телефон и думал. Ещё два месяца назад он сражался с редактором за каждую запятую. Вылизывал каждую страницу, доказывал, объяснял, спорил до хрипоты.

А теперь – доверил. Просто взял и доверил.

Потому что это была не его книга. Это была их книга. Кати, Игоря, Семёна, тех двоих из гаража, следователя, который ел котлеты. Он просто записал. А теперь Алина сделает из этого конфетку.

Он встал, подошёл к морозилке, открыл дверцу. Голова внучки лежала на месте, прикрытая пакетом с клубникой.

– Скоро выйдет книга, – сказал он тихо. – Твоя книга.

Голова молчала.

Чай остывал в кружке. Баранов сидел за столом, смотрел в одну точку, и вдруг – как молния среди ясного неба – его пронзило.

Бомж.

Тот самый, в заброшке. Которому он дал сто рублей. Который сказал про «мудня на чердаке». Который видел его. Запомнил. Наверняка запомнил. Такие люди запоминают лица, особенно тех, кто даёт деньги. И если когда-нибудь начнут копать, если найдут тело Игоря, если спросят…

Баранов замер. А потом вспомнил дальше.

Машина. Чёрная машина, из которой вышли те двое. Та, что стояла у гаража, когда он выбежал. Та, на которой они приехали. У неё есть видеорегистратор. Сейчас у каждой второй машины есть камера, которая пишет всё подряд. И если регистратор работал, если он включился от удара или просто писал в парковочном режиме – на плёнке есть он. Баранов. Который закрывает дверь. Который защёлкивает замок. А потом взрыв. И они внутри.

Он закрыл глаза и увидел это так ясно, будто смотрел со стороны. Чёрная машина, камера на лобовом стекле, красная лампочка мигает. Пишет. Всё пишет.

А телефон внучки? Если будет обыск, если найдут телефон… Он засмеялся вдруг – в голос, громко, неестественно.

– Какой телефон, идиот? – сказал он вслух. – У меня её голова в морозилке.

Смех оборвался так же внезапно, как начался. Тишина. Только часы тикают.

Баранов встал, подошёл к морозилке, открыл дверцу. Голова лежала на месте, прикрытая пакетом с замороженной клубникой. Рыжие волосы, заиндевевшие ресницы, спокойное лицо.

– Ты же не расскажешь, – сказал он ей. – Ты молодец, молчишь.

Он закрыл морозилку, вернулся за стол.

Бомж. Камера. Свидетели. Улики.

Надо было думать. Надо было что-то делать. Но мысли путались, разбегались, как тараканы от света.

Он начал метаться по квартире.

Бомж. Камера. Свидетели. Всё плыло перед глазами, смешивалось в одну липкую массу. Надо придумать оправдание. Надо что-то сказать. Надо…

– Наркоторговля, – бормотал он вслух. – Нет, не то. Бандиты заставили… Глупо. Не сходится.

Он схватился за голову, сжал виски.

– Белая горячка! – выкрикнул он в пустоту. – Я старик, у меня крыша поехала, мне показалось…

И сам понял: не туда. Он же здоров. Психически здоров. Это сразу увидят, проверят, докажут. А если начнут копать – найдут всё.

Бежать?

Он подошёл к шкафу, достал заначку. Деньги были – гонорар от Алины, плюс старые сбережения. Пересчитал трясущимися руками. Хватит на другой город. А дальше? Что делать старику в чужом городе без жилья, без связей, без будущего?

Сознаться?

Он представил себя в тюремной камере. Холод, вонь, чужие лица. Годы, годы, годы. И никакой книги. Никакой Алины. Ничего.

– Нет, – сказал он твёрдо. – Только не это.

Он заметался снова. Заглянул в ящик стола, выхватил старые газеты. Пальцы рвали бумагу, вырезали буквы – криво, торопливо, не глядя. Клей. Где клей? Нашёл. Намазал, приклеил на лист.

«Иди на старый мост в полночь. Один. Тогда внучка будет жива».

Он смотрел на эти корявые буквы, вырезанные из разных газет, и понимал – это не для других. Это для себя. Инструкция, которой нет. Приказ от несуществующих бандитов. Чтобы было на что сослаться, если спросят. Чтобы сказать: «Мне велели, я выполнял».

Голова. Голова внучки в морозилке.

– Сварить, – прошептал он. – Сварить и выкинуть. В кастрюлю, на плиту, а потом в мусорку. Никто не найдёт.

Он уже шагнул к холодильнику, но в этот момент в дверь позвонили.

Баранов замер. Посмотрел на листок с корявыми буквами, на клей, на ножницы, на газетные обрывки.

Звонок повторился. Дольше. Настойчивее. А потом добавился стук – глухой, тяжёлый, от которого вздрагивали стены.

И Баранов увидел.

Там, за дверью, стоял не сосед. Там был собор. Высокие своды, каменный пол, ряды скамей, на которых сидели они все. Катя – с рыжими волосами, с веснушками, с застывшим лицом. Игорь – с вывалившимся языком, с переломанной рукой. Семён – с удавкой на шее. Те двое из гаража – обгоревшие, чёрные, страшные. И судья в центре, в чёрной мантии, с молотком в руке.

Собор ждал. Собор требовал приговора.

– Рукописи не горят, – прошептал Баранов. Громче. Ещё громче. – РУКОПИСИ НЕ ГОРЯТ!

Он рванул на кухню. Схватил пачку исписанных листов – всю, от первой до последней страницы – и прижал к груди, как ребёнка. Свободной рукой открыл все конфорки на плите. До упора. До шипения.

Газ пополз вниз, тяжёлый, невидимый, заполняя кухню от пола к потолку.

Баранов отошёл к стене. Подальше от плиты, подальше от смерти, но в самый её центр. Сел на пол, обложившись рукописями. Листы шуршали, скользили по линолеуму, пахли его жизнью.

Звонки и стуки не прекращались. Сосед долбил в дверь, матерясь, требуя открыть. Грохот разносился по всему подъезду. А Баранову казалось, что это стучат молотки судей, требуя тишины перед приговором.

Газ всё шёл. Пахло сладко, тошнотворно, тяжело.

Баранов достал спички. Коробок. Одна спичка.

– За Мастера, – сказал он тихо. – За книгу. За правду, которую никто не узнает.

Чиркнул.

Машина Следственного комитета тормознула так резко, что визг покрышек перекрыл даже шум вечернего города. Сиротин выскочил, не захлопнув дверцу, и замер, глядя вверх.

Окна вылетели одним ударом – стёкла брызнули в разные стороны, сверкая в свете уличных фонарей. Огонь рванул наружу, лизнул стены, осветил двор оранжевым заревом. Ударная волна толкнула в грудь, хотя стоял он далеко.

– Твою мать, – выдохнул Сиротин.

Он стоял, не в силах пошевелиться, глядя, как горит квартира старика, который кормил его котлетами, который опознал тех двоих, который ждал новостей о внучке. В голове не укладывалось. Зачем? Почему?

Ветер кружил над двором обрывки бумаги – лёгкие, чёрные, догорающие на лету. Один лист опустился прямо к ногам следователя.

Сиротин нагнулся, поднял.

Обгоревший по краям, с чёрными пятнами копоти, с корявыми буквами, вырезанными из газет и наклеенными вкривь и вкось:

«Иди на старый мост в полночь. Один. Тогда внучка будет…»

Дальше обгорело. Только пепел.

Сиротин смотрел на листок. Потом поднял глаза на выбитые окна, на огонь, на чёрный дым, уходящий в ночное небо. Буквы плясали перед глазами, складывались в слова, которых не было.

Внучка. Мост. Полночь.

Он сжал листок в кулаке и пошёл к подъезду. Медленно. Тяжело. Как человек, который только что понял, что всё это время искал не там.

Или искал того, кто был прямо перед ним.