Читать книгу: «Генезис.»

ПРОЛОГ.

Оно было здесь ещё до того, как у мира появилось имя.

Не пришло — просто случилось. Как первый холод в ещё тёплой воде. Как трещина на ещё гладкой коре. Ты не видишь, как она появляется, ты замечаешь её, только когда под ней уже проросла гниль.

В те времена, когда жизнь была лишь тихим шёпотом в первичном бульоне, оно питалось этим шёпотом. Слепым, крошечным, безымянным страхом первых существ. Они трепетали в студенистых толщах океана, сжимались вокруг пустоты внутри себя — и этот трепет, этот сжатый ком нервной дрожи становился едой. Оно впитывало его, как губка впитывает влагу, — медленно, жадно, без остатка.

Потом пришли гиганты. Чудовищные ящеры, чьи шаги оставляли воронки в мягкой земле, а тени накрывали долины, как грозовые тучи, — тяжёлые, плотные, почти осязаемые. Их страх был крупным и простым: страх быть раздавленным, страх огня из небесных трещин, страх сорваться в пропасть, где воздух становится жидким и холодным. Оно стало этим страхом. Оно не имело формы, но могло стать трещиной в земле под тяжёлой лапой, клубом угарного газа в низине, внезапной тенью крылатого хищника, упавшей на спину травоядного в тот самый миг, когда тот поднимал голову от воды.

А потом небо вспыхнуло — и мир умер.

Пахло озоном и горелым камнем. Сначала жарко, потом — промозгло, тысячи лет подряд. Гиганты пали. Их агония была слишком быстрой, слишком всепоглощающей, чтобы кормиться ею долго: они горели, как сухая трава, и оставляли после себя только жирный, чёрный пепел. Источник громкого, сочного страха иссяк. Оно впало в спячку — каменный, беззвёздный сон на миллионы лет, под толщей осадочных пород, под равнодушным гнётом тектонических плит.

Пробудил его новый звук.

Не рёв ящера, не треск ледника. Тихий, нервный лепет, похожий на шелест сухих листьев под ветром. Но это были не листья. Это были мысли. Страх, сотканный не из инстинктов, а из образов. Из догадок о будущем, которого ещё не наступило. Из воспоминаний о прошлом, которое уже не вернуть.

Это были люди.

Оно научилось новому: страх, посеянный однажды, растёт сам. Он становится легендой, обрастает плотью слов. А легенда — это пища, которая не портится. Её можно есть веками. Она теплится в детских сказках, в шёпоте у костра, в тревожном молчании перед грозой.

Шли тысячелетия. Ледники наступали и отступали. Цивилизации поднимались из грязи и рассыпались в прах. На месте древних охот выросла деревня. Деревня раздалась вширь, обросла мощёными улицами, фонарями и церковным шпилем, получила имя Брукфилд. И однажды в деревню приехал цирк.

Он появился на закате, когда оранжевый свет растёкся по крышам и заставил стёкла домов гореть медным блеском. Тяжелые фургоны с облупившейся краской, полосатый шатёр, запах опилок и конского пота, смешанный с приторным ароматом сладкой ваты. Дети бежали за ними, как мухи за лошадьми. И среди пёстрых артистов, жонглёров и шпагоглотателей, был один — с набелённым лицом и искусственной улыбкой, нарисованной алой краской. Толстые, неровные линии, будто ребёнок рисовал, стоя на цыпочках.

Человек, чьей работой было быть смешным.

Звали его Карл. Карл Олсен. Шестой клоун в труппе, тот, кто выходит между силовым номером и выступлением дрессировщицы. Тот, кого не запоминают. Его боялись дети, потому что слишком яркий грим и слишком широкая улыбка пугают. Взрослые не боялись — они просто отводили глаза. Но Оно почуяло в нём странный, притягательный страх — страх быть непринятым, страх пустоты за гримом, страх, который копился годами под гром аплодисментов. Каждый взрыв смеха звучал для Карла как фанфара триумфа и одновременно — как погребальный звон. Потому что смех заканчивался. Всегда.

Клоун боялся не зрителей. Он боялся тишины после номера. Той секунды, когда смех обрывается, и ты остаёшься один на сцене — накрашенный, никому не нужный, как мусор, который забыли вынести.

Оно поманило его.

Шёпотом из чащи. Тенью, скользнувшей между деревьями на окраине городка. Карл стоял у выхода из шатра, дрожащими пальцами сжимал флягу с дешёвым виски. Пахло от него потом, гримом и спиртным — кислым, резким, почти медицинским. Он выпил полбутылки перед выходом, чтобы унять дрожь в пальцах. Это помогло, но лишь на время. Теперь дрожь вернулась, сильнее — крупная, как от холода, хотя ночь стояла тёплая.

— А что там, за деревьями? — спросил он у проходившей мимо продавщицы сладкой ваты. Девушка пожала плечами, не глядя на него.

— Лес. Дорога. Ничего.

Но там было что-то. Карл знал это, чувствовал кожей — странное, притягательное тепло, исходящее из чащи, будто там горел костёр, которого не было видно. Он пошёл.

Трава под ногами была влажной. Камни скользкими. Он отошёл от огней шатра метров на сорок, и звуки цирка — музыка, крики, смех — вдруг стали глухими, будто он натянул на голову шерстяное одеяло. Тишина была вязкой, тёплой, как парное молоко.

— Эй? — позвал он. Голос сорвался, сел.

Никто не ответил. Но он услышал свой собственный страх — он звучал как гул в ушах.

Оно вошло в него не через рот и не через уши. Оно просто стало им — сначала мыслью: «Ты не нужен здесь. Ты даже не смешон по-настоящему. Ты жалок». Карл хотел возразить, но язык во рту стал тяжёлым, чужеродным, как кусок сырого мяса. Потом оно разлилось по телу — холодное, жидкое, проникающее в каждую клетку, в каждый нерв. Он почувствовал, как его пальцы перестают ему подчиняться, как ноги становятся чужими, как суставы ломит, будто их выворачивают наизнанку. Он хрипел, пытаясь выдохнуть, но воздух не шёл — только входил, всасывался, наполнял лёгкие чем-то плотным и горьким. На языке — привкус старой бумаги и металлической стружки. Он упал на колени, вцепился пальцами в мокрую землю, ногти сломались, впиваясь в грязь.

А потом — тишина. Внутри него.

Человеческая суть исчезла в мгновение, как капля в море. Не была съедена, не была вырвана — просто перестала существовать, растворилась, как сахар в тёплой воде. Но оболочка осталась. Теперь у неё была идеальная маска — та, что создана вызывать улыбку. А под ней можно было скрыть что угодно. Бездну. Голод. Вековую тоску по живому, трепещущему мясу.

Он поднялся. Отряхнул колени. Улыбнулся — шире, чем обычно, так, что накрашенный рот треснул у уголков.

Запах изменился. Вместо кисловатого страха, который исходил от него самого, теперь он чувствовал запахи со всего городка: жареное мясо из таверны, парное молоко из коровника за окраиной, духи жены мэра, смешанные с пылью и потом. И — самое сладкое, самое острое, то, от чего сводило скулы, — запах страха.

Сотни людей. Детей, взрослых. Страх как предчувствие, как тень, только-только коснувшаяся сознания.

Он вышел к людям.

Цирк гремел. Внутри шатра горели газовые лампы, освещая публику жёлтым, неверным светом. На арене уже выступали акробаты, но Карл — существо в оболочке Карла — не смотрел на них. Он стоял у входа, привалившись плечом к шесту, и медленно сканировал лица. Взрослые смотрели сквозь него, дети — пялились, тараща глаза. Но Оно искало не просто взгляды. Оно искало тот особый, электрический трепет, когда ребёнок видит не клоуна, а что-то, что не должно быть человеком.

Вот он. Мальчик лет семи. Светлые волосы, грязные коленки. Смотрит на клоуна широко раскрытыми глазами, и в них — не восхищение, не любопытство, а ровно то, что нужно.

Страх. Старый, добрый, первобытный. Кисловатый, как свежая кровь, только что выпущенная из вены. Солоноватый на вкус. Оно облизнулось — внутри, там, где раньше был Карл, сейчас зияла пустота, и в ней ворочался голод.

Клоун наклонился к мальчику. Красный рот растянулся в улыбке, белая краска на скулах треснула, обнажая тонкую, грязную кожу.

— Привет, — сказал он. Голос был мягким, почти нежным. — Как тебя зовут?

Мальчик молчал. Его руки вцепились в скамейку, маленькие пальцы побелели у суставов.

— Не бойся, — сказал клоун и положил руку на спинку скамьи, рядом с мальчиком, не касаясь. — Я просто хочу показать тебе фокус.

— Д-да? — выдавил мальчик. Голос дрожал.

— Да. Иди за мной. Это секрет.

Мальчик оглянулся на взрослых — отец курил в стороне, мать разговаривала с соседкой. Никто не смотрел.

— Ну же, — сказал клоун. — Я не кусаюсь. Только смеюсь.

И он улыбнулся. Улыбка была доброй. Но в глубине белых зрачков, под серой радужкой, плескалась темнота, которую мальчик уже не мог не заметить.

Он встал.

Они вышли из шатра. Клоун взял его за руку — маленькую, тёплую, с влажной ладонью. Мальчик не сопротивлялся. Он был как кролик, который замирает перед удавом, когда тот уже раскрыл пасть и качает головой, гипнотизируя.

За шатром — тишина. Слышно только, как где-то вдалеке лает собака. Пахнет мокрой травой и лошадиным навозом.

— Смотри, — сказал клоун и поднёс свободную руку к лицу, изобразив, что что-то прячет. Пальцы сухие, шершавые, пахнут гримом и табаком. — Сейчас я покажу тебе, как исчезают люди.

И он разжал пальцы. В ладони — ничего.

Мальчик сделал шаг назад.

— Я хочу к маме.

— Твоя мама придёт, — сказал клоун и наклонился ниже, почти касаясь носом его щеки. — Но сначала я покажу тебе мой настоящий дом. Хочешь?

Мальчик мотнул головой. Но ноги уже не двигались. Колени дрожали. Он чувствовал, что должен бежать, но тело не слушалось.

Клоун обхватил его за плечи — крепко, сухо, пальцы впились в мягкую детскую плоть через тонкую рубашку. И мальчик, наконец, закричал. Коротко, тихо — как выдох. Потому что клоун вдруг перестал быть человеком. Его лицо — белое, с красным ртом — начало меняться, расплываться, как воск на свече. Глаза стали чёрными, без зрачков. Рот открылся шире, чем мог открыться человеческий рот, и из него пахнуло сырой землёй и гнилым мясом.

Он забрал трофей. Всего лишь одну душу, одну маленькую жизнь. Но этого оказалось достаточно, чтобы насытиться на годы.

Пещера, в которую Оно прятало свою добычу, со временем обрушилась — земля осела, камни съехали вниз, заполнив вход. Пришлось искать новый дом. Оно нашло его в центре растущего города Брукфилд — заброшенный особняк на холме, старый, облупившийся, с битыми окнами и скрипучими половицами. Люди видели странного клоуна, бредущего по улицам с пустыми глазами, и отводили взгляды. «Городской сумасшедший», — думали они. «Бродяга». Они не знали, что под особняком зиял подвал — не уступающий размерами той древней пещере, где Оно спало миллионы лет. Идеальное место. Для коллекции. Для ожидания.

Особняк «Генезис» всё ещё стоит. В его подвале пахнет землёй, старой кровью и гримёрной краской — сладковатой, приторной, той, что используют в дешёвых цирках, чтобы скрыть запах пота и страха.

И если ночью вы услышите тихий, скрипучий смех со стороны холма — не смотрите. Не оглядывайтесь. Не останавливайтесь.

Оно уже выбрало следующую игру.

А она всегда начинается со страха.

ГЛАВА 1.

25 мая 1985 года. Среда. 3 часа дня.

Дом Волкеров стоял на тихой улице Брукфилда — большой, двухэтажный, с облупившейся белой краской на ставнях и покосившимся почтовым ящиком, который отец всё обещал починить, но так и не собрался. Дом казался вымершим, как корабль, брошенный экипажем в открытом море.

Родители ушли на работу ещё утром. Отец хлопнул дверью в семь — тяжело, с хрустом старого замка, оставив в прихожей запах кофе и табака. Мать задержалась на пять минут: поправила шторы в гостиной, чтобы мебель не выгорала, вытерла раковину на кухне, глянула на часы и ушла, оставив детей вдвоём. Солнце било в окна, но в гостиной стоял холодок — лучи пробивались сквозь ткань бледными, больными полосами и ложились на паркет, как линейки, как решётка.

Артур сидел на подоконнике в своей комнате на втором этаже, прижавшись спиной к холодному стеклу. Смотреть на улицу было невыносимо скучно — тоска разъедала изнутри, медленно и въедливо, без надежды на противоядие. Глаза скользили по знакомому пейзажу: соседский забор, старая «Тойота» напротив, серый асфальт, по которому никто не ходил. Четырнадцать лет. Высокий, под метр восемьдесят, худой, с широкими плечами, которые только-только начали проступать под старой серой футболкой, в которую он влез ещё в прошлом году, а теперь она сидела на нём как на вешалке. Чёрные волосы торчали в разные стороны — он не притрагивался к расчёске с утра. Глаза зелёные, как те изумруды, что отец привёз из командировки и прятал в сейфе за картиной с оленями. Артур иногда подглядывал: в темноте приоткрытого сейфа камни пульсировали холодным, живым огнём. Но сегодня ему было плевать на камни. Хотелось что-нибудь разбить.

Внизу, у себя, возилась Лиза. Тринадцать лет. Метр пятьдесят два, худенькая, с длинными волнистыми волосами — то распустит, то стянет в тугой хвост, по настроению. Глаза цвета океана, говорила мать. Лиза любила это сравнение, хоть и не видела океана ни разу — только на картинках в журналах, которые мать покупала в ларьке и потом выбрасывала, когда они надоедали. Сегодня она была в настроении и возилась с макияжем перед зеркалом в ванной. Густо, с девичьим усердием, не жалея туши и теней. Пахло от неё фруктовым шампунем — тем, что продавали в универмаге в больших зелёных бутылках. Периодически отвлекалась на куклу с оторванной рукой — мать так и не пришила, забыла, замоталась. Лиза не играла. Просто держала. Для тепла. Пластмассовое тельце в её ладонях грелось, как живое.

— Артур! — крикнула она снизу. Голос звонкий, колючий, как осколки. — Ты не видел мою тушь?

— Не трогаю я твою тушь! — голос сорвался на петушиный фальцет. Ломка. Артур ненавидел это чувство, когда слова вылетают совсем не такими, как задумал. Он стиснул челюсти и уставился в потолок, разглядывая трещину, похожую на карту материков.

Он спрыгнул с подоконника. Надо было что-то делать. Сидеть дома с сестрой, которая только и умеет, что краситься да таскать облезлую куклу, — не самое весёлое занятие. Артур считал себя взрослым. Вполне взрослым, чтобы решать, как убить день без родительского присмотра. Он вышел в коридор, и под ногами заскрипели половицы — дом старый, с характером. Артур знал каждую: третья от лестницы стонала, как раненый зверь, предпоследняя у дальней стены издавала сухой треск — будто ломается кость. Мать сто раз просила отца починить. Отец обещал. Три года.

Телефон — чёрный, дисковый, на тумбочке с кружевной салфеткой, которую мать вышивала ещё до замужества. Артур снял трубку, покрутил диск. Длинные гудки, гулкие, как пустота в колодце. Потом щелчок.

— Приходи, — выдохнул Артур, прижимая трубку к уху. Пахло от неё пластиком и пылью. — Скучно.

— Через десять минут, — отозвался Макс и бросил трубку. Коротко, без лишних слов, как всегда.

Артур вернулся в комнату, сел на кровать. Пружины скрипнули, вспоминая, как он прыгал на них в детстве — до того, как отец запретил, сказав, что мебель не для акробатов. Часы показывали три десять. Время ползло, как улитка по стеклу, оставляя за собой мокрый, липкий след скуки.

Макс явился ровно через десять минут. Пунктуальность — это в нём бесило и восхищало одновременно. Ниже Артура — метр шестьдесят, худой, с узкими плечами и короткими кудрявыми русыми волосами, вечно взъерошенными, будто он только что встал с кровати. Глаза янтарно-карие, с вечным авантюрным блеском — как у человека, который всегда что-то замышляет. Обычно он одевался, как маленький старичок — рубашки, брюки, — но сегодня нацепил толстовку с логотипом рок-группы, которую не слушал, и джинсы с потёртостями на коленях. На ногах — старые кеды, шнурки развязаны.

— А кто ещё будет? — Макс стянул кеды в прихожей, поставил их носком к носку, аккуратно, как солдатиков.

— Джек, — Артур уже стоял у двери, опершись плечом о косяк. — Сейчас подойдёт.

— А Лиза?

— Красится. Не лезь.

Макс пожал плечами, прошёл на кухню. Налил воды из-под крана — мать Волкеров не разрешала пить некипячёную, но её же не было дома. Глотнул, поморщился. Вода пахла хлоркой и ржавчиной, оставляла на языке металлический привкус. Он поставил кружку на стол и оглядел кухню: чистый, вымытый до блеска стол, салфетки в плетёной корзинке, на подоконнике — герань, которую София поливала каждое утро. Пахло хлебом и лёгкой сладостью, как в доме, где любят и не ссорятся. У Макса дома было по-другому.

Джек ввалился через пять минут — запыхавшийся, с рюкзаком, из которого торчал угол скейтборда. Метр семьдесят, худой, широкие плечи, короткие светлые волосы, прилизанные на прямой пробор, как у мальчика с обложки учебника. Но самое удивительное — глаза. Правый зелёный, как летний лес после дождя. Левый голубой, как льдинка, в которой застыло небо. В школе над ним смеялись. «Циклоп», «мутант», «фотошоп». Джек привык. Не отвечал. Просто сжимал зубы и молчал, уходя в себя.

— Есть что новенькое? — Джек скинул кеды и швырнул их в общую кучу. Макс покосился на беспорядок, но промолчал — только дёрнул бровью.

— Приставка, — Артур уже шагал к лестнице, перепрыгивая через ступеньку. — Отец из города привёз.

В комнате Артура приставка оказалась старой, японской, с облезлым корпусом и потёртыми кнопками. Джойстики заедали, если давить слишком сильно, но работали исправно, стоило дунуть в щели — там скапливалась пыль, и контакты окислялись. Артур вставил картридж — пластиковую коробочку с потёртой наклейкой, на которой почти не разобрать рисунок. Экран телевизора замигал, и на нём возникли пиксельные человечки под примитивную, монотонную, гипнотическую музыку. Для них — лучшую в мире.

Макс с Джеком схватились за джойстики. Артур уселся на край кровати и орал, подбадривая Макса, который сливал уже третью партию.

— Левее! Левее! Ты куда прёшь, осёл?!

— Да вижу я! — Макс вдавливал кнопку так, что пластик скрипел, жалуясь. Его персонаж разбежался, споткнулся и врезался в стену. Пиксельный герой замер, мигнул и растворился в воздухе.

— Ничего ты не видишь! — Артур захохотал, запрокинув голову.

Джек молчал. Нажимал на кнопки плавно, размеренно, уклонялся от препятствий, собирал бонусы, перепрыгивал пропасти с точностью, которая не снилась ни Максу, ни Артуру. Он всегда выигрывал. Может, из-за глаз — болтали, что гетерохромия даёт особое чувство движения. А может, просто не отвлекался. Не обращал внимания на вопли Макса, на подсказки Артура, на скрип кровати и гул холодильника внизу. Играл так, будто от этого зависела его жизнь.

— Ты жулик, — выдохнул Макс, отбрасывая джойстик. — Я с тобой больше не играю.

— Не умеешь — не ной, — Джек усмехнулся — коротко, уголками губ.

Внизу, у себя, Лиза красила ресницы и слушала радио. Старый «Панасоник» на тумбочке шипел, пробиваясь сквозь помехи, и голос диктора то появлялся, то исчезал, как свет маяка в тумане. Диктор рассказывал про погоду: солнечно, до двадцати, ветер юго-западный, дождей не ожидается. Лиза не слушала. Она думала об Эрике Прескоте из восьмого класса, который нравился всем девочкам. Высокий, светловолосый, с ямочками на щеках, когда улыбался. Шансов у неё не было — она понимала. Слишком младшая, слишком простая. Не из его лиги. Но мечтать-то никто не запрещал. Мечты не пахнут, не красятся, их не отнять.

Она подвела глаза, глянула в зеркало. Красиво. Тени легли ровно, тушь не осыпалась. Может, завтра в школе он заметит. Помашет. Скажет «привет». Она улыбнулась своему отражению, наклонила голову, разглядывая себя с разных ракурсов, и в этот момент кто-то постучал в дверь.

Три удара. Громких, уверенных. Бум-бум-бум — кулаком по дереву, с оттяжкой. Лиза замерла. Рука с тушью застыла в воздухе. Радио играло весёлую песенку — старый хит, который крутили по всем станциям. Сверху доносились крики Артура и Макса — они что-то орали друг на друга, заливаясь смехом. Не слышат. Или не хотят слышать.

Она встала, подошла к двери ванной, приоткрыла её, вслушиваясь. Тишина в коридоре — густая, тягучая, как патока. Может, показалось? Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках глухим, ритмичным стуком.

Стук повторился. Громче. С нажимом — так стучат, когда уже не ждут и теряют терпение.

Мамины слова всплыли сами собой, холодные и чёткие: «Никому не открывай, если нас нет. Слышишь, Лиза? Даже если звонят — не открывай. Мы всегда звоним дважды, помнишь?». Лиза на цыпочках, стараясь не дышать, миновала предательскую половицу — вторую от лестницы, которая стонала как живая, — скользнула к себе, закрыла дверь на замок и залезла под одеяло. Натянула его до глаз, до самого носа. В комнате пахло её дешёвыми фруктовыми духами — приторными, сладкими, как конфета, — и сейчас этот запах казался единственной нормальной, живой, настоящей вещью в мире.

Она лежала и слушала. Стук больше не повторялся. Только радио внизу — песня закончилась, и теперь диктор что-то говорил про новые поступления в универмаге. И крики сверху: кажется, Артур снова обзывал Макса ослом, а тот в ответ кидал подушку.

Через десять минут в дверь комнаты постучали. Тихо, осторожно — костяшками, без нажима. Не так, как в дверь дома.

Лиза вздрогнула, сжалась в комок под одеялом, но узнала шаги.

— Лиза, открой, пожалуйста, — голос Артура звучал приглушённо, через дверь. Он нажал на ручку — замок не поддался. — Лиза, ты там?

Она отперла замок. Артур стоял на пороге нахмуренный, с джойстиком в руке — пластиковым, замызганным, с потёртой резиновой насадкой. Позади маячили Макс и Джек с одинаково встревоженными лицами — даже Джек, который вообще-то ничего не боялся, стоял с напряжёнными плечами и сжатыми губами.

— Что стряслось? Ты чего напуганная?

— Там кто-то стучал в дверь, — голос Лизы чуть дрогнул, на глаза навернулись слёзы, но она сглотнула, прогоняя их. — Вы не спускались, и я хотела глянуть, но вспомнила, что мама говорила, и закрылась.

Артур помрачнел ещё сильнее. Он глянул на Макса, потом на Джека.

— Слушай, — сказал он, опускаясь перед ней на корточки, чтобы оказаться на одном уровне. От его футболки пахло потом и стиральным порошком — запах старшего брата, который она знала с пелёнок. — Если что-то такое опять будет — сразу меня зови. Неважно, чем я занят. Неважно, что я делаю. Это наша с тобой безопасность, особенно когда родителей нет. Поняла?

— Да, Артур, поняла.

Он обнял её — коротко, порывисто, как делал, когда не знал, что ещё сказать. Пахнул ей в макушку. От его рубашки пахло жарой и тем старым домом, и этот запах был как спасательный круг.

— Пошли чай пить? — спросил он и чуть улыбнулся.

— Конечно, пошли!

На кухне было светло и безопасно. Солнце уже клонилось к закату, и оранжевый свет заливал стол, делая кожу тёплой, как у поджарившихся на пляже. Макс с Джеком уже сидели за столом, пили чай и хрустели «Юбилейным» печеньем, которое мать Волкеров прятала в верхнем ящике, чтобы дети не смели всё за раз. Не помогло. Ящик был нараспашку.

— Привет, Лиза! — Макс вытянул ладонь.

— Привет, ребят. — Лиза шлёпнула по его ладони — громко, почти хлопком. Телесный разговор, который заменял слова.

Все расселись. Парни пили зелёный чай — Артур настаивал, что он полезнее, хотя на вкус тот напоминал скошенную траву, горьковатый и странный. Лиза взяла чёрный, с двумя ложками сахара, как любила мать. На столе стояли тарелки с печеньем, конфетами «Красная шапочка», твёрдыми, как камушки, и зачерствевшими мармеладными мишками, которых всё равно можно было есть. Лиза откусила печенье. Хрустнуло. Вкусно. Почти как в детстве, когда они с Артуром сидели на кухне и слушали дождь за окном, а мать гладила бельё и напевала что-то старое, забытое.

Артур пододвинул к ней кружку. Чёрный чай пах мёдом и лимоном.

— Слушайте, — Джек хрустнул печеньем и замер, глядя в стол, — а вы слышали про случай с Эриком Прескотом?

Все замерли. Артур поставил чашку на стол — дерево глухо отозвалось на удар. Макс перестал жевать, застыл с открытым ртом.

— Что с ним? — Лиза почувствовала, как внутри сжалось что-то холодное и липкое, похожее на тот страх у двери. Она прижала кружку к груди, согревая ладони.

— В прошлую пятницу, после школы, все ушли, а он остался доклад дописывать. — Джек перевёл дыхание, и голос его стал тише. — Говорят, услышал шорох в коридоре, вышел — и кто-то набросился на него из темноты. Он побежал в мужской туалет, но тот тип нашёл его. От Эрика только кроссовки и остались. А на полу кровью была выведена цифра один.

Лиза прижала ладони ко рту, сдерживая крик. Глаза защипало, и она заморгала быстро-быстро, чтобы не разреветься при них. Пахло от кружки мятой и лимоном, и этот запах казался сейчас единственной реальностью.

— Что за чёрт... — выдохнул Артур и откинулся на спинку стула.

— Я сам в шоке, когда мне рассказали. — Джек потёр лицо. Ладони у него стали влажными, не то от пота, не то от страха.

— Да ладно, — фыркнул Макс, но голос дрогнул. — Может, это просто страшилка? Где доказательства? Полиция?

— Полиция не нашла ничего, — Джек глянул на Макса. Взгляд левого голубого глаза был холодным и тяжёлым. — Но Эрика нет. Его родители уже три дня ищут, объявления расклеили. И никто не знает, что за цифра.

— Цифра один, — повторила Лиза шёпотом. Это было похоже на начало счёта. Один — кто-то пропал. Если это счёт — то следующий будет.

Вдруг зазвонил домашний телефон. Пронзительно, требовательно, разрывая тишину как ножом. Все вздрогнули. Артур подошёл, снял трубку. Чёрный пластик в его руке блестел в лучах заката.

— Алло, Артур Волкер слушает.

— Артур, будь добр, скажи Джеку, чтобы шёл домой, — голос в трубке был женским, усталым, с хрипотцой.

— А кто это?

— Мама Джека. Пожалуйста, скажи ему, уже поздно. И пусть не задерживается.

— Хорошо, миссис Харрис.

Артур положил трубку. Металлический щелчок прозвучал в тишине.

— Джек, твоя мама звонила. Пора домой.

— Уже? Блин.

Джек глянул на часы. Без четверти пять. За окном уже начали сгущаться тени, и солнце опускалось за крыши, окрашивая небо в лиловый и розовый. Он залпом допил чай, не чувствуя вкуса, поднялся, сбегал наверх за сумкой, спустился, обулся — на этот раз завязал шнурки, медленно, аккуратно, а не просто впихнул ноги в кеды — и надел старую отцовскую куртку с оторванным карманом. Мать обещала зашить. Не зашила.

— Пока, Лиза!

— Пока, Джек! — она помахала ему с крыльца. Вечерний воздух пах травой и бензином с ближайшей заправки.

Артур с Максом вышли проводить друга до калитки. Трава под ногами была мокрой — кто-то из соседей переборщил с поливом, и струя воды оставила на листьях мелкие капли, сверкающие в закатном свете. Пахло влажной землёй и сыростью.

— Хорошо посидели, парни! — Джек пожал руки Артуру и Максу. Крепко, почти до боли, с хрустом костяшек. — Бывайте.

Он зашагал в сторону дома. Дорога проходила мимо старого особняка на холме — «Генезис», как его называли в городе. Говорили, там никто не живёт. Говорили, лучше не соваться. Говорили, по ночам в окнах виден свет, хотя электричества нет уже полвека, и провода давно срезали на металлолом.

Джек шёл по тротуару, стараясь не смотреть в сторону особняка. Но глаза сами скользнули туда — к массивным кованым воротам, к облупившимся колоннам, к чёрным пустым окнам, похожим на глазницы черепа. Когда поравнялся с оградой, услышал шорох. Сзади. Отчётливый, как шаги по гравию — сухой, звенящий звук, от которого мурашки побежали по спине.

Он обернулся.

На тропинке, ведущей к особняку, стоял клоун. Пёстрый костюм, когда-то яркий, а теперь выцветший до грязно-жёлтого и бурого. На рукавах — старые, бурые потёки, въевшиеся в ткань, похожие на засохшую кровь. В руке он держал цирковой билет — жёлтый, истлевший по краям, почти рассыпающийся, с нечитаемым текстом. Лицо было залито белилами, густо, неровно, как у дешёвого клоуна, а улыбка, нарисованная красным, была слишком широкой, слишком яркой — она не умещалась на лице и растягивалась куда-то за уши, как трещина на старом покрытии. Глаза — две чёрные дыры, в которых не отражался закатный свет. Там была пустота. Там, за пустотой, ворочалось что-то голодное.

— Привет, Джек! — голос тихий, вкрадчивый, каким привыкли шептать на ухо. — Я клоун по имени Кроули. Будем знакомы.

Он поклонился — медленно, неестественно, с громким хрустом в позвоночнике, будто ломались позвонки, — и резко выпрямился. Билет в его пальцах вспыхнул синим на секунду — ярко, беззвучно, — и погас, оставив на коже копоть и обугленные края. От пальцев пахло озоном и старой бумагой.

— Пошли со мной? Я покажу тебе представление, которое ты никогда не забудешь!

Клоун засмеялся. Смех был скрипучим, демоническим — как несмазанные качели на детской площадке или ржавая дверь, которую открывают раз в столетие. Он эхом разнёсся по пустынной улице и замер, оставив после себя только тишину и холод.

Джек закричал. Крик вырвался из него сам собой, грубый, рваный, как раздираемая ткань. Развернулся и побежал так быстро, как никогда в жизни. Ноги скользили по мокрому асфальту, сердце колотилось где-то в горле, воздух кончился через десять метров, но он бежал, не чувствуя ни жжения в лёгких, ни боли в боку. Он не оглядывался. Боялся снова увидеть эту улыбку. Боялся, что клоун уже рядом, уже дышит в затылок.

Влетел в калитку своего дома, захлопнул её и привалился спиной к холодному металлу. Железо звякнуло, принимая его вес. Дышал тяжело, с хрипом, как загнанная лошадь после долгой скачки. Пот заливал глаза, и он вытер их рукавом — куртка пахла потом и страхом, кислым, резким.

В доме горел жёлтый уютный свет, из окон тянуло жареной картошкой и луком. Мать вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук — выцветший, в мелкий цветочек, который она носила уже лет пять.

— Ты чего такой? — она обняла его, прижала к себе. В объятиях пахло луком и стиральным порошком. — Бледный как смерть.

— Ничего, мам. Устал.

Он долго тёр руки в ванной, смотря в запотевшее зеркало. Собственное лицо — бледное, с разноцветными глазами — казалось чужим, незнакомым. Он смотрел на отражение и не узнавал себя. Переоделся и лёг в кровать. От ужина отказался. Мать удивилась, но настаивать не стала — только оставила тарелку с картошкой на плите, накрыв полотенцем, чтобы остывала медленнее.

Джек лежал в темноте и глядел в потолок. Шторы были задёрнуты плотно, до пола, но ему казалось, что за окном кто-то стоит. Он не проверял. Боялся. В комнате пахло пылью и старыми книгами, и этот запах казался единственной защитой. Он лежал, сжавшись, считая удары собственного сердца. Засыпал под утро, когда за окном начало светлеть и запели птицы — их голоса пробивались сквозь утренний туман.

А в доме Волкеров тем временем Артур, Макс и Лиза смотрели фильм ужасов. Телевизор гудел, картинка рябила — антенна на крыше ловила паршиво, и полосы мелькали поверх лиц актёров. В гостиной было темно, только экран освещал лица, делая их похожими на восковые маски. Ребята вздрагивали от каждого резкого звука, кричали, когда монстр выпрыгивал из темноты. Даже Макс, который клялся, что его не напугать, пару раз вцепился в подлокотник так, что побелели костяшки.

В самый напряжённый момент — герой заходил в подвал, и скрип двери заглушал зловещая музыка, нарастающая, как пульс — в дверь громко постучали.

Все трое замерли.

Ручка начала опускаться. Медленно, плавно, как в кино. Замок щёлкнул. Дверь открылась.

В проёме стояли два силуэта — высокий и пониже, размытые светом уличного фонаря, падающим в щель.

Ребята закричали. Лиза вцепилась в Артура, Макс уронил подушку.

— Да тихо вы! — рявкнул знакомый голос.

Щёлкнул выключатель. Свет залил коридор, ударил по глазам, заставив щуриться. На пороге стояли Марк и София Волкер. Марк в пальто, с кожаным портфелем, раскрасневшийся от ветра — щёки горели красными пятнами. София в плаще, с авоськой, из которой торчала буханка хлеба и зелёный пучок петрушки.

— Миссис и мистер Волкер? — голос Макса сел от неожиданности. — Это вы?!

— А кто ещё? — проворчал Марк, снимая пальто и вешая его на крючок. Позвоночник у него хрустнул, когда он потянулся, разминая плечи после долгого дня. — Нам уже и домой нельзя?

— Макс? — София улыбнулась, и глаза её засветились. — Здравствуй. Ты как?

— Отлично. А вы?

— Тоже неплохо. У нас с ночёвкой или как?

— Если вы не против, то да.

— Конечно, не против! Оставайся.

Макс обнял её — порывисто, по-детски, уткнувшись носом в её плечо. София засмеялась, взъерошила ему кудри, и от её рук пахло мятным мылом.

Лиза уже стояла у лестницы. Спать хотелось, но глаза после фильма ещё горели — сухие, как после долгого плача.

— Доброй ночи всем! — крикнула она и убежала наверх, по пути щёлкая выключателем — мать не любила, когда в темноте шлёпают.

София ушла в спальню, скинула туфли, тяжело вздохнула, снимая колготки. Марк задержался в гостиной, глянул на экран, где уже шли титры фильма ужасов — чёрные буквы на белом фоне, как надгробные плиты. Покачал головой, но смолчал. Просто выключил телевизор, нажав кнопку с твёрдым щелчком, и ушёл следом.

Макс заглянул к Артуру, который на кухне ел виноград прямо с грозди — отщипывал по ягоде и выплёвывал косточки в пустую кружку, с хлюпающим звуком. Виноград был кислым, но освежал.

— Твоя мама разрешила остаться.

— Отлично! — Артур проглотил ягоду, облизал губы. — Переночуешь у меня. Я себе на полу постелю.

Он достал чистую простыню, пахнущую лавандой — мать вечно совала саше между бельём, — одеяло и подушку. На полу расстелил старый армейский спальник, который отец привёз из командировки и ни разу не использовал. От спальника пахло кожаным салоном и бензином, как от новой машины.

Макс долго плескался в душе — вода была горячей, с сильным напором, здесь не экономили воду, в отличие от его дома, где мать орала про счётчик и требовала выключать кран, когда намыливаешься. Вытерся полотенцем с вышитой буквой «В» и надел пижамные штаны, которые дала София. Они были велики на два размера, но мягкие, как облако, из тонкого хлопка.

Вернувшись, он увидел, что на кровати его ждали простыня и одеяло, аккуратно заправленные, а на полу в спальнике уже лежал Артур, подложив под голову свёрнутую куртку вместо подушки.

— Доброй ночи, — зевнул Макс, падая на подушку. Подушка пахла мятой — София прыскала на неё каким-то спреем от бессонницы, и запах был свежим, успокаивающим.

— Доброй, — отозвался Артур.

В доме настала тишина. Только часы на кухне тикали — старые, с маятником, доставшиеся от бабушки. Ровное, успокаивающее тиканье, как пульс большого спящего зверя. Где-то наверху скрипнула половица — Лиза ворочалась во сне. Потом всё стихло.

А где-то в центре города, в старом особняке, горел одинокий огонёк.

Кроули сидел в глубоком бархатном кресле, продавленном чужими телами, — красный бархат выцвел до бурого, и в некоторых местах ткань протёрлась до дыр, обнажая пожелтевший поролон. Перед ним на низком столике лежала фотография Джека, вырезанная из школьной газеты — чёрно-белая, с неровными краями. Он взял её, провёл пальцем по лицу, стирая пыль. Разноцветные глаза мальчика глядели с бумаги без всякого выражения. В комнате пахло пылью, старым деревом и сладковатым запахом гримёрной краски.

— Игра началась, — прошептал Кроули.

В пальцах он всё ещё сжимал старый цирковой билет. Жёлтый, истлевший, с нечитаемым текстом, обгоревший по краям. Клоун поднёс его к губам, поцеловал — и билет вспыхнул синим пламенем, обжигая пальцы, оставляя на коже кровяные разводы, пульсирующие в такт сердцебиению старого дома.

Он улыбнулся. Улыбка была красной в темноте.

За окном спал Брукфилд. Никто не знал, что на холме проснулся голод.

ГЛАВА 2.

26 мая 1985 года. Четверг. 6 часов утра.

Дом Волкеров.

Утро началось с запаха жареного бекона и оглушительных басов. Артур открыл глаза и застонал — подушка, натянутая на голову, не спасала. Низкие частоты пробивали вату и перья, заставляли зубы вибрировать, отдавались где-то в челюстях тупой, пульсирующей болью. Снизу, из ванной, сквозь шум воды рвался пронзительный, визгливый голос Мадонны — «Like a Virgin», которую Лиза слушала на повторе третье утро подряд. Радио орало так, что половицы дрожали, а на кухне позвякивала посуда в буфете — тонко, тревожно, как предупреждение.

На соседней раскладушке завозился Макс. Он сел, сонно моргая — светлые кудри торчали в разные стороны, как солома после бури. Поежился. Мать Артура всегда проветривала спальню перед сном, и к утру воздух выстывал градусов до пятнадцати. Он зябко обхватил себя за плечи, потирая предплечья, на которых уже выступили мурашки.

— Она издевается, — пробормотал Артур, отбрасывая одеяло. В комнате пахло мятой от спрея на подушках и лёгкой затхлостью старого дома.

Он спустился на первый этаж. Ступени скрипели под его тяжестью — третья снизу особенно выламывалась, издавая тот самый сухой, дробный треск, который мать ненавидела. В коридоре уже стоял запах кофе и ванили: мать включила кофеварку, и горячий пар с шипением рвался из носика. Артур с силой стукнул кулаком в дверь ванной — костяшки заныли от удара о крашеное дерево.

— Лиза, выруби! Мы вообще-то спим!

Вместо ответа щёлкнул тумблер громкости. Мадонна заорала вдвое громче, басы загудели так, что задрожали стены. Из-за двери донёсся ехидный смешок и ритмичный стук каблуков — сестра явно танцевала прямо на кафеле, отбивая чечётку своими новыми туфлями.

Артур сжал кулаки, пнул косяк. Ногу заломило до колена, толку — ноль. Он выругался сквозь зубы, поплёлся на кухню. Макс, понимая, что в гостях права качать не принято, тихо спустился следом — ступал осторожно, стараясь не скрипеть, чтобы не добавлять шума.

На кухне царила идиллия, совершенно не вязавшаяся с грохотом из коридора. София Волкер ловко переворачивала яичницу на чугунной сковородке — масло шипело, пузырилось, разлеталось мелкими каплями, оставляя на руках матери следы от ожогов, которые она не замечала. Марк, не отрываясь от кроссворда («Брукфилдский вестник», страница семь), цедил чёрный кофе из любимой кружки с надписью «World's Best Dad». К чашке на блюдце прилипла крошка вчерашнего печенья — жёлтая, маслянистая.

— Доброе утро, сонь, — бросила София, не оборачиваясь. В голосе звенела привычная бодрость, будто она не спала уже полдня. — Лиза уже встала.

— Слышно, — буркнул Артур, плюхаясь на стул. Дерево глухо отозвалось на его вес. Он потёр глаза, стараясь прогнать остатки сна.

Через десять минут явилась Лиза — при полном параде. Яркие розовые тени на веках — такие густые, что казалось, она наносила их шпателем. Подведённые глаза, ресницы в таком количестве туши, что они слиплись в паучьи лапки. Новое пышное платье — синее, с белыми горошками, — которое она получила на прошлый день рождения и берегла «для особого случая». Случай, похоже, настал.

Она плюхнулась на стул, сияя так, будто выиграла в лотерею. София тут же поставила перед ней самую большую тарелку с двойной порцией бекона — хрустящего, поджаристого, с золотистой корочкой, жирно поблёскивающей в утреннем свете. От тарелки поднимался пар, смешанный с ароматом копчёного мяса.

Артур скрестил руки на груди. Косточки на запястьях выпирали от напряжения.

— Мам, это нормально вообще? Она перебудила весь дом, специально выкрутила радио, а ты ей лучший кусок кладёшь?

София замерла с лопаткой в руке — масло стекало с металла на пол каплями, с шипением. Она посмотрела на сына с искренним недоумением, подняв бровь.

— Артур Волкер. Ты что, забыл, какой сегодня день?

Артур нахмурился, переводя взгляд с матери на сестру. Лиза демонстративно хрустнула беконом, не переставая улыбаться. Во рту у неё что-то хрустело и скворчало, пахло жареным и счастьем. Она прикрыла глаза от удовольствия, облизнула жирные губы.

— Блин… — Артур потёр переносицу двумя пальцами, чувствуя, как загорелись уши, наливаясь краской. — Лиз, прости. С днём рождения.

— То-то же, — проговорила она с набитым ртом, и голос прозвучал сдавленно, как у хомяка.

Остаток завтрака прошёл спокойно. София подложила Артуру ещё яичницы — молча, без комментариев, просто пододвинула тарелку ближе к его локтю. Марк поднял голову от кроссворда, хрустнул шеей.

— Слово из пяти букв, «большая вода».

— Океан, — ответил Артур, не глядя.

Отец кивнул, вписал буквы карандашом — твёрдым, с отточенным грифелем. В семь утра родители уехали на работу — Марк завёз Софию к её офису, а сам двинул на стройку. Хлопнула входная дверь, щёлкнул замок, и в доме повисла та особенная тишина, которая бывает только когда взрослые уходят.

В половине восьмого ребята вышли из дома.

Утро выдалось зябким. Над мокрым асфальтом висел лёгкий туман, такой плотный, что фонарные столбы на углу казались призраками, плавающими в молоке. Запах мокрых листьев мешался с выхлопами редких машин и сыростью, проникающей сквозь одежду. Возле старого дуба, у которого кора была вся в глубоких трещинах, как морщины на лице старика, их уже ждал Джек.

Он стоял ссутулившись, вцепившись побелевшими пальцами в лямки рюкзака. Рюкзак был расстёгнут — молния зияла на двадцать сантиметров, и оттуда торчал угол тетради — так и шёл, не замечая. Один глаз зелёный, другой голубой, взгляд нервно бегал по кустам и теням между домами. Он облизывал пересохшие губы, и на нижней уже выступила тонкая розовая полоска — трещина от холода и напряжения.

— Джек, ты чего трясёшься? — спросил Макс, протягивая руку. Ладонь его была раскрыта, готовая к рукопожатию.

Джек вздрогнул, будто его ударили током, и резко обернулся. Руку не пожал — просто уставился на неё, как на незнакомый предмет, потом перевёл взгляд на лицо Макса.

— А? Нет. Ничего. Всё нормально.

Он быстро пожал ладонь Макса — сухо, торопливо, будто хотел поскорее закончить, — но Артур заметил, как влажно блестит у него лоб. Волосы на висках слиплись от пота, хотя утро было холодным, и изо рта шёл пар при каждом выдохе.

Никто не стал допытываться. До школы дошли в напряжённом молчании. Только Лиза раз сказала: «Смотри, жёлтые листья уже падают», — но никто не ответил. Джек смотрел под ноги, пересчитывая трещины на асфальте. Артур — в спину Джека, изучая, как напряжены его лопатки под курткой. Макс кусал губу, прикусывая кожу до белого следа.

26 мая 1985 года. Четверг. 8 часов утра.

Школа Брукфилда.

В холле пахло хлоркой и старым паркетом — уборщица мыла полы слишком усердно, и запах отбеливателя щипал глаза, заставляя их слезиться. У шкафчиков, как всегда, дежурила местная «элита». Три совершенно разные девушки, объединённые лишь популярностью и презрением к остальным.

Дженни Брукс, рыжая, высокая, затянутая в дорогое платье с чужого плеча (но никто не знал, что с чужого — она купила его на распродаже в комиссионке и перешила на свой размер, идеально подобрав). От неё за метр несло приторно-сладкими духами «Эйфель» — они оседали на волосах липким облаком, от которого першило в горле. Рядом — Эмма Свон в потёртых джинсах и чёрном топе с глубоким вырезом. Она жевала жвачку, безуспешно пытаясь перебить запах дешёвых сигарет, который въелся в кожу и волосы — пачка «Мальборо» лежала в кармане, выпирая прямоугольником. Третьей стояла Эмбер Чейз, альбиноска. Белые волосы, белая кожа, белые кроссовки — она казалась выцветшим призраком на фоне подруг, почти невидимой в ярком свете ламп. Водянисто-голубые глаза смотрели на мир с ленивым презрением, как у кошки, которая знает, что её покормят.

Ребята попытались пройти мимо, глядя в пол. Лиза сжала лямку рюкзака до хруста пальцев. Макс сунул руки в карманы так глубоко, что локти вывернулись. Артур выпрямил спину, насколько позволяла подростковая сутулость, и попытался придать лицу безразличное выражение.

— О, цирк приехал, — громко хмыкнула Дженни, поправляя волосы. Она провела пальцами по рыжим прядям, и те рассыпались по плечам с тихим шелестом.

— Смотри, разноглазый сегодня вообще на грани обморока, — Эмма выдула пузырь из жвачки и лопнула его с сухим, громким хлопком. — Что, Джек, клоуны ночью снились?

Эмбер просто тихо засмеялась — коротко, как звон разбитой чашки, с металлическим оттенком. Её белое лицо не дрогнуло, только глаза чуть сузились.

Джек сжался, втянул голову в плечи, будто ожидая удара, и ускорил шаг. Артур дёрнулся в их сторону, но Макс потянул его за рукав — за серую, выцветшую ткань куртки.

— Не связывайся.

— Почему? — Артур развернулся к нему, и в голосе зазвенела злость.

— Потому что нас выгонят, а им только пятёрку за поведение исправят. Они этого ждут. Не дай им повода.

Артур выдохнул сквозь зубы — горячий воздух обжёг губы — и пошёл дальше. В спину летел смех — высокий, визгливый, как звон колокольчиков на похоронной процессии.

Уроки начались отвратительно. На алгебре их поджидали Дерек и Брайс — главные кошмары восьмого класса. Дерек сидел на последней парте, закинув ноги на стул впередистоящего, нагло, с вызовом. Брайс, коренастый, с квадратной челюстью, ковырял в носу и смотрел на дверь в ожидании добычи — его глаза блестели скучающим хищным блеском.

— Эй, мутант! — крикнул Дерек, когда Джек проходил мимо. — Ты каким глазом сегодня списывать будешь? Правым или левым?

Класс грохнул от смеха. Кто-то заржал в голос, кто-то хихикал в кулак, прикрывая рот. Учительница алгебры миссис Флеминг даже не подняла головы от журнала — она давно сдала этот класс, устав от его неуправляемости, и теперь просто ставила тройки всем подряд, лишь бы отстали.

Джек рухнул за свою парту и уронил голову на руки. Парта пахла старыми чернилами и жвачкой, приклеенной снизу — вязкой, сладковато-мятной. Он закрыл глаза, но сквозь веки всё равно видел смеющиеся лица и пальцы, указывающие на него, как оружие.

Когда прозвенел звонок, вошедший учитель — мистер Харрис, история, он вёл и алгебру по совместительству — остановился у его стола.

— Харрис, тебе плохо? — спросил он, и в голосе проскользнула лёгкая тревога. — Может, в медкабинет?

Джек резко вскинул голову. Глаза его покраснели от сдерживаемых слёз, которые так и не вылились — застряли где-то в горле комком, жгли изнутри.

— Нормально всё! Отстаньте уже от меня!

Голос прозвучал громче, чем он хотел, сорвался на хрип. Слова ударились в потолок, отразились от стен, повисли в воздухе. Класс затих — даже Дерек перестал ухмыляться. Миссис Флеминг подняла голову, удивлённо моргнув за толстыми стёклами очков. Мистер Харрис поджал губы в тонкую нитку, но промолчал и вернулся к доске, где начал выводить уравнение мелом — мел скрипел так, что сводило зубы, оставляя белую пыль на пальцах.

Джек снова уронил голову. Рядом кто-то прошептал: «псих», — и это слово впилось в спину иглой.

После уроков, в столовой, день окончательно покатился в пропасть.

Лиза взяла поднос с макаронами — пластмассовый, серый, с выщербленными краями и трещиной на углу — и подошла к столику, где уже сидели Артур, Макс и Джек. Макароны плавали в бледно-жёлтом соусе, пахли картоном и тоской по домашней еде, по маминому борщу и горячим пирожкам.

— Свободно? — спросила она, кивая на пустой стул.

— Садись, — буркнул Артур, не поднимая головы от тарелки.

Он жевал куриную ножку — сухую, серую, с синими прожилками в местах, где жилы не проварились. Мясо отставало от кости с трудом, рвалось волокнами, и в нём хрустели мелкие косточки. Макс ковырял пюре вилкой, накручивая его на металл, как пасту, и глядя на бледную массу без всякого аппетита. Джек не ел вовсе. Сидел, сжимая стакан с компотом — компот был тёплым, кислым, с мутным осадком на дне — и смотрел в одну точку на стене, где кто-то когда-то написал чёрным маркером «ЗДЕСЬ БЫЛ ВАСЯ».

Лиза только начала наматывать макароны на вилку, как мимо пронеслась Дженни Брукс с подносом, переполненным салатами и пирожными — целая башня из трёх тарелок. Артур, возвращая свой поднос на раздачу, засмотрелся на Джека и случайно задел плечом Дженни. Она пошатнулась, поднос накренился, но она устояла, вцепившись в край стола.

— Смотри, куда прёшь, придурок! — выплюнула она, стряхивая невидимую пылинку с рукава, будто прикосновение Артура оставило грязь.

— Да там глаза только для того, чтобы в комиксы пялиться, — скривилась Эмма, проходя мимо с пачкой сигарет, спрятанной под учебником биологии. От неё пахло табаком и дешёвым лаком для волос.

Эмбер молча показала Артуру средний палец и отвернулась. Жест вышел грациозным, почти театральным — рука описала плавную дугу, как у дирижёра. Пальцы у неё были тонкие, бледные, как у пианистки, с коротко стриженными ногтями, покрытыми бесцветным лаком.

Артур хотел что-то сказать — резкое, обидное, взрослое, — но слова застряли в горле, застряли где-то там же, где у Джека застревали слёзы. Рядом тяжело дышал Макс, его дыхание было шумным, с присвистом. Джек отвернулся к стене, зажмурился.

— Они просто дуры, — тихо сказал Джек, когда троица ушла в конец столовой. — Не слушай.

Артур глубоко выдохнул. Воздух в столовой пах жиром, подгоревшим маслом и дешёвыми духами Дженни — сладковато-ядовитыми, от которых першило в горле. Он кивнул, сглотнув.

Сели за свой столик. Лиза отодвинула макароны — аппетит пропал, и в животе заворочалось что-то холодное. Макс умял пюре за две минуты, как обычно, когда нервничал, — ложка мелькала, соус разлетался в стороны. Джек так и не притронулся к еде. Только компот глотнул — кислый, с мутным осадком, оставивший на языке металлический привкус.

— Артур, — сказала Лиза, — у тебя соус на футболке.

— Плевать.

26 мая 1985 года. Четверг. 4 часа дня.

Дом Макса Робинсона.

Макс возвращался домой один. Артур и Лиза пошли за хлебом — мать дала им деньги на полкило батона и булку с отрубями. Джек сказал, что ему на почту, к тёте, которая работала в отделении с восьми до восьми. Макс не проверял. Он устал от школы, от алгебры, от смеха Дерека, от белых кроссовок Эмбер. Ноги гудели от долгого сидения за партой, шея затекла.

После обеда воздух стал душным, тяжёлым — влажным, как перед грозой, которая никак не могла разразиться. Небо затянула серая пелена, плотная и низкая, как ватное одеяло, придавившее город. Подходя к своему крыльцу, Макс краем глаза заметил что-то яркое на старом каштане у забора — пятно красного на сером фоне. Кора дерева блестела после утренней росы, ещё влажная, тёмная.

Он остановился. Сердце пропустило удар.

На нижней ветке, на высоте его лица, слегка покачиваясь от ветра, висела толстая красная нить. Она была завязана в аккуратный, почти подарочный бант — две идеальные петельки и ровные концы, свисающие вниз, как маленькие языки. Макс нахмурился, шагнул ближе. От нити исходил странный запах — жжёный сахар и старая театральная пудра, смешанные с чем-то сладковато-тошнотворным, как в дешёвой кондитерской, где кондитер забыл проветрить помещение и сахар подгорел на сковороде.

Он протянул руку, хотел сорвать — нить оказалась липкой, прилипла к пальцам, как патока, оставляя красный след на коже. Он отдёрнул руку, вытер о джинсы. Красное пятно осталось на ткани — не смывалось, не оттиралось, въелось в волокна. Нить всё так же висела, покачиваясь.

— Ерунда, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо, осипло. — Кто-то пошутил.

Макс вошёл в дом, отмахнувшись от неприятного предчувствия, которое сжало грудь холодными пальцами. Родители были на работе — мать в парикмахерской, отмывала чужие головы от перхоти и седины, отец на заводе, где пахло маслом и горячим металлом. В прихожей пахло старыми вещами и пылью, оседающей на поверхностях тонким серым слоем. Он бросил рюкзак прямо на пол — раз никого нет, можно не соблюдать порядок. Налил ледяной воды из-под крана. Вода пахла ржавчиной и хлоркой — старые трубы давали о себе знать, — но пить хотелось, в горле пересохло.

Глоток. Горло обожгло холодом, и он закашлялся, приходя в себя.

Он пошёл в гостиную, по пути включил телевизор для фона — старый «Рубин», с выпуклым экраном и вращающимися колёсиками настройки. На экране мелькали помехи, потом появился диктор с причёской-шлемом, который рассказывал о безработице, о новых заводах, о планах на пятилетку.

Сделав ещё глоток воды, Макс посмотрел в большое окно, выходящее на задний двор. Там был сад: старые яблони, ветки которых тянулись к небу, как скрюченные пальцы. Кусты смородины, уже зелёные, с мелкими ягодами, наливающимися соком. Качели, которые отец сколотил из досок ещё в прошлом году — он тогда обещал, что будет качать Макса, но так и не покачал, забыл, замотался на работе.

Стакан выскользнул из пальцев — пальцы вдруг перестали слушаться, — и со звоном разбился о паркет. Осколки разлетелись веером, вода растеклась по дереву тёмным пятном, впитываясь в старые доски.

По ту сторону стекла, на расстоянии вытянутой руки, стоял человек в грязном, выцветшем цирковом костюме. Когда-то он был красным и золотым, но теперь краска облезла, открывая серую пропотевшую ткань, въевшуюся в нитки грязь. На рукавах — бурые пятна, похожие на старую кровь, засохшую и почерневшую по краям. Лицо покрывал толстый слой белого грима, пошедший трещинами, как сухая земля в засуху. Глаза — не глаза, а две жёлтые лампы, горящие нечеловеческим, желчным светом, как у волка в темноте. Улыбка — широкая, красная, нарисованная далеко за пределами губ, — казалась высеченной на лице, как на деревянной маске. Она не двигалась. Просто была. Всегда.

Макс не мог пошевелиться. Ноги вросли в пол, будто приросли к паркету. Пальцы онемели. В голове билась только одна мысль, повторяясь, как заезженная пластинка: «Зачем он смотрит на меня? Зачем он здесь? Я не хочу этого видеть».

Клоун медленно поднял руку. Пальцы в белой перчатке были измазаны чем-то тёмным и густым — чернилами, смолой, чем-то, что пахло гнилью даже сквозь стекло, проникая в дом сквозь щель в раме. Не сводя горящих глаз с Макса, он прижал палец к стеклу и с мокрым, противным скрипом — звук был слышен даже через двойные рамы, — начал выводить буквы.

Э.

Первый штрих. Чёрная, вязкая жидкость расплылась на стекле.

М.

Макс слышал, как скрипит палец по стеклу, как жидкость чавкает под нажимом.

Б.

Е.

Р.

Последняя буква — «Р» — вышла с длинным хвостиком, который растёкся вниз, как чёрная слеза.

Из-за нарисованной улыбки, из-под слоя грима, показался ряд мелких, острых зубов — не человеческих, а как у рыбы: частые, треугольные, в несколько рядов, как у акулы. С губ капнула тёмная жидкость — густая, маслянистая — и разбилась о подоконник с той стороны, оставив чёрное, маслянистое пятно.

Дикий, животный крик прорвал оцепенение. Макс развернулся, поскользнулся на луже от разбитого стакана — подошва кеды скользнула по мокрому паркету, и он упал, ударившись коленом об угол тумбочки. Боль обожгла ногу, но страх был сильнее. Он вскочил, хромая, кинулся на второй этаж, перепрыгивая через три ступеньки. Сердце стучало так, что темнело в глазах, пульс отдавался в горле, в висках, в кончиках пальцев.

Захлопнув дверь комнаты на замок, он забился под кровать, натянул на голову сброшенное одеяло. Под кроватью пахло пылью и старой обувью — затхлым, плотным запахом, который когда-то казался безобидным, а теперь душил. Его трясло крупной дрожью, стучали зубы — не от холода, а от ужаса, залившего всё нутро, как холодная смола, как та чёрная жидкость на стекле.

Он пролежал в пыльной темноте целый час. Слушал каждый шорох в пустом доме: скрип половиц на первом этаже, гул холодильника внизу, далёкий лай собаки где-то на соседней улице. Сердце постепенно успокаивалось, но руки всё ещё дрожали, и одеяло дрожало вместе с ними.

Когда тишина стала невыносимой — когда он перестал слышать шаги и дыхание кого-то чужого в доме, — Макс медленно вылез из-под кровати. Он чувствовал, как пыль осела на волосах, на лице, на губах. В комнате было светло — солнце клонилось к закату, и через занавески пробивался оранжевый, тёплый свет. Он подошёл к окну, выглянул. На заднем дворе никого. Только ветка каштана качалась на ветру, и красная нить всё ещё висела на ней, тускло блестя в закатном свете, как нитка крови на сером фоне.

Макс спустился вниз. На полу кухни по-прежнему лежали осколки стакана и лужа воды, уже впитавшаяся в доски, оставившая тёмное пятно. Он обошёл их, подошёл к окну.

На стекле, с внутренней стороны, подсыхала чёрная надпись: «ЭМБЕР». Буквы неровные, кое-где стёкшие, но читаемые — искажённые отражением, как зеркальное письмо. Макс смотрел на них, и внутри что-то ломалось. Не страх. Последняя опора, на которой держалась вера в нормальный мир. Мир, в котором не бывает клоунов за стеклом, не бывает пишущих на окнах пальцами, не бывает рыбыих зубов в человеческом рту.

Он провёл пальцем по буквам. Они были сухими. Как старая краска. Как чернила, которые высохли уже давно.

26 мая 1985 года. Четверг. 5 часов вечера.

Школа Брукфилда. Раздевалка после физкультуры.

Дерек Мартин не торопился домой. Родители на работе, сестра с няней, дома только тишина и запах борща, что мать оставила на плите, накрыв кастрюлю крышкой. Здесь, в раздевалке, пахло потом, дезодорантом и сыростью — смесь запахов, которая казалась ему приятной, мужской. Он скинул спортивную форму, бросил в сумку, не заботясь, помнётся ли. Пошёл в душ. Вода — тёплая, почти горячая, с сильным напором. Дерек стоял под струёй, закрыв глаза, и думал о завтрашней субботе. Вечеринка у Дженни. Надо будет принести выпить — Брайс обещал раздобыть пиво, у его старшего брата есть связи. Хорошо.

Он выключил воду, взял чужое полотенце — плевать, всё равно своё забыл дома, — вытерся, накинул на пояс, вышел из душевой. Босиком по холодному кафелю, оставляя мокрые следы.

И тут — грохот. Где-то в глубине раздевалки. Будто упал тяжёлый металлический ящик — глухой, тяжёлый звук, который эхом разнёсся по помещению. Или кто-то спрыгнул с верхней полки шкафчика, приземлившись на бетонный пол.

— Кто здесь? — спросил Дерек, направляясь на звук. Голос хрипловатый — вода попала в горло, и он прокашлялся, прочищая горло.

Он завернул за угол, где стояли старые скамейки, и замер.

Из угла вышла женщина. Лет пятидесяти, в синем халате уборщицы, с ведром и шваброй в руках. Ведро новое, ярко-красное, с выцветшей наклейкой «Сделано в Китае», уже начавшей отслаиваться. Швабра старая, с разлохмаченными серыми концами, из которых торчала проволока.

— О господи, Дерек, чего так пугаешь? — она поправила косынку на голове — ситцевую, в мелкий белый горошек. — Я думала, спокойно уберусь. А ты вон как орёшь.

— Извините, — он покраснел, чувствуя, как щёки заливает жаром. — Я не знал, что вы здесь.

— А кто же ещё? Привидения? — женщина усмехнулась, показав щербатые зубы — один из передних был сломан, и на его месте темнела дырка. — Одевайся да иди домой. Поздно уже.

— Угу.

Дерек быстро оделся: джинсы, футболка, кроссовки на липучках. На пороге обернулся. Женщина уже возилась в углу, доставая тряпку из ведра — синюю, мокрую, с капающей водой. Ведро стояло на том самом месте, откуда она вышла, и на его красном боку белела надпись мелом: «ПРИВЕТ».

Дерек моргнул. Надпись исчезла. Или её не было. Или показалось. Он пожал плечами и вышел в коридор, где пахло хлоркой и дешёвым освежителем — запах, который преследовал его весь день.

Он не знал, что через три дня его имя появится на запотевшем стекле в библиотеке. Пока не знал.

А в доме Робинсонов Макс сидел на полу, прислонившись спиной к кровати. Он смотрел на красную нитку, привязанную к запястью. Когда это случилось — не помнил. Может, когда забивался под кровать, зацепившись за что-то острое. Может, когда смотрел в окно и клоун написал имя. А может, нитка была всегда, с самого начала.

Он потянул за неё. Нитка не поддалась, лишь туже затянулась, врезаясь в кожу, оставляя красный след. Он попытался развязать узел — пальцы дрожали, ногти ломались, зацепляясь за тонкую ворсинку. Бесполезно.

Макс закрыл глаза. Перед внутренним взором стояла надпись на стекле: «ЭМБЕР». Чёрные, неровные буквы, выведенные скрипучим пальцем в перчатке.

— Эмбер Чейз, — прошептал он. Голос прозвучал сухо, как шорох сухих листьев. — Альбиноска. Белые волосы, белые кроссовки.

Он не знал, зачем повторяет её имя. Просто чувствовал, что должен запомнить. Что завтра оно может исчезнуть из всех новостей, из памяти школы, из голов родителей. Но из его памяти — нет. Он будет помнить. Он должен.

За окном стемнело. В доме было тихо — только гудел старый холодильник на кухне, перебирая шестерёнками, и где-то вдалеке лаяла собака — надрывно, тревожно, как будто чуяла что-то невидимое. Макс не вставал. Он сидел на холодном полу, прислонившись спиной к кровати, и смотрел на нитку на запястье.

Он ждал.

Чего — сам не знал. Но чувствовал, что тишина перед бурей уже закончилась. Буря начиналась.

ГЛАВА 3.

27 мая 1985 года. Пятница. 6 часов утра.

Дом Чейзов.

Эмбер лежала на кровати и листала журналы с моделями. В комнате пахло духами «Анаис-Анаис» — мать купила их на распродаже в универмаге, и запах был приторным, цветочным, чуть удушливым, — и старой бумагой, которая отдавала типографской краской и пылью. Журналы потрёпанные, с загнутыми углами, некоторые страницы выпадали и лежали отдельными листами на тумбочке. Эмбер перелистывала их медленно, задерживаясь на рекламе духов и помад, на фотографиях длинноногих женщин в купальниках, на улыбках, которые никогда не предназначались ей. До школы оставалось два часа. Можно было не спешить, примерять на себя чужие улыбки, чужие платья, чужую жизнь — ту, где её белые волосы не вызывали бы шёпота за спиной, где её бледная кожа не светилась бы в темноте, как маяк.

Рядом, на старой подушке в ситцевой наволочке с мелкими голубыми цветочками, спал Снежок — маленький белый пудель. Эмбер взяла его ещё щенком: клубок шерсти с мокрым носом, помещавшийся на ладони, с дрожащими лапками и огромными чёрными глазами. С тех пор они не расставались. Снежок спал с ней каждую ночь, грел ноги тёплым боком, иногда посапывал во сне, дёргая лапами, будто бежал за чем-то невидимым. Сегодня он свернулся калачиком, белая шерсть вздымалась в такт дыханию — ровно, спокойно. Тёплый, живой комок шерсти, в котором билось крошечное сердце.

— Сегодня в школу, — шепнула Эмбер, почёсывая пуделя за ухом. Шерсть была мягкой, тонкой, как пух. — Присмотри за домом.

Собака лизнула её в щёку, задев уголок губ. Язык тёплый, шершавый, как влажная наждачная бумага. Пахло от Снежка сухим кормом и сном.

В окно постучали.

Эмбер подняла голову. Стекло вибрировало — три удара, тихих, но настойчивых, будто кто-то костяшками пальцев выстукивал ритм. Она отложила журнал, встала, подошла к окну, выглянула во двор. Трава мокрая от росы, на листьях блестят капли, старые качели неподвижны — цепь ржавая, с каплями влаги, — и никого. Никого. Только утренняя серость и запах вчерашнего дождя, смешанный с сыростью и прелыми листьями. Внизу, у самого крыльца, стоял клоун.

Он махал ей рукой — медленно, широко, как заводная игрушка с заведённым механизмом, как марионетка, чьи нити дёргает кто-то невидимый. На лице застыла широкая нарисованная улыбка: красная, яркая, слишком большая для человеческого лица, она растягивалась от уха до уха, даже дальше — уходила куда-то за скулы, за пределы кожи. В другой руке он держал старый цирковой билет — жёлтый, истлевший по краям, почти рассыпающийся, с выцветшими буквами, которые невозможно прочитать. Эмбер замерла. Сердце ёкнуло, пропустило удар, и в груди стало пусто, будто оттуда вырвали что-то важное. Она не узнала его — в городе никогда не было клоунов. Никогда.

Отошла от окна. В груди стучало так, что заболели рёбра. В ушах шумело — то ли кровь, то ли ветер за стеной, то ли тот самый голос, который она никогда не хотела слышать. Она прижала ладонь к груди, чувствуя, как колотится сердце под рёбрами.

— Показалось, — выдохнула она. Голос прозвучал тонко, чуждо, будто принадлежал не ей, а другой девочке, стоящей где-то за спиной. — Просто показалось. Он показался. Его нет.

Она перевела дыхание, сделала несколько шагов по комнате — босиком по ковру, ворс щекотал ступни. Посмотрела на свои руки — они дрожали, тонкие пальцы подрагивали в воздухе. Сжала их в кулаки, ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Боль отрезвила, страх отступил на шаг, сжался в комок где-то в животе.

— Показалось, — повторила она твёрже. — Крови не бойся, Эмбер. Девочки не боятся.

Спустилась на первый этаж. Ступени скрипели под ногами — она знала каждую, знала, где наступать, чтобы не разбудить родителей, которые спали на втором этаже. Решила проверить задний двор через кухонное окно — если там кто-то есть, она вызовет полицию. Нет, сначала посмотрит, потом вызовет. Мать учила: сначала убедишься — потом действуешь. Полицейские в Брукфилде не любят, когда их дёргают по пустякам, а извиняться за ложный вызов она не хотела.

Подошла к окну, выглянула. Никого. Трава мокрая от росы, качели неподвижны, старый клён шевелил ветвями, и листья шуршали, как шёпот — как сотни голосов, говорящих что-то на непонятном языке. Ни клоуна, ни билета. Только утренняя серость, запах вчерашнего дождя и далёкий лай соседской овчарки.

Эмбер выдохнула — дыхание вышло дрожащим, неровным, как у человека, который только что избежал опасности. Развернулась, пошла в ванную. Нужно умыться, собраться, привести лицо в порядок. Тени под глазами наверняка заметны — ночь была бессонной, хотя она не хотела себе в этом признаваться. Она ворочалась до трёх, считала овец, думала о школе, о Дженни, о том, что скажет завтра Эмма. Спать не хотелось, но и бодрствовать было тяжело.

Она успела сделать несколько шагов по коридору, когда краем глаза заметила что-то красное на полу кухни.

Остановилась. Сердце снова пропустило удар. Подумала: показалось. Утро, невыспавшиеся глаза, тени от солнца, которые падают на пол и искажают цвета. Сделала ещё шаг — ноги были ватными, чужими, будто принадлежали не ей.

Потом всё же обернулась.

На полу кухни были следы. Кровавые, размазанные, с длинными пальцами-разводами — кто-то прошёлся по кафелю, оставляя за собой кровавую дорожку. Они вели от входной двери к столу, от стола к углу, от угла к плите. Следы были свежими — красными, блестящими, с капельками, которые ещё не засохли.

Эмбер замерла. Она не могла этого видеть минуту назад. Не могла. Следов не было. Она бы заметила. Она всегда всё замечает: где стоит молоко, где лежит мамина книга, в каком месте скрипит половица. Она бы заметила.

Но следы были здесь. Они всегда были здесь.

Запах ударил в нос — железный, густой, знакомый с прошлого года, когда она разбила коленку на велосипеде и кровь текла по ноге, оставляя красные ручейки на коже. В ушах снова зашумело, и в груди стало тесно. Эмбер пошла на кухню, обходя лужи крови. Ноги не слушались — ватные, чужие, — но она шла. Потому что должна была увидеть. Нельзя не посмотреть, когда знаешь, что там что-то есть.

В углу, у плиты, лежал труп Снежка.

Горло перерезано. Глубоко, до позвоночника. Глаза открыты — стеклянные, пустые, как у сломанной куклы, как у игрушки, из которой вынули батарейки. Белая шерсть стала красной. Красной везде: на полу, на стене, на фасаде плиты, где мать каждое утро жарила яичницу. Красное пятно расползалось по кафелю, как масло по горячей сковороде, медленно, впитываясь в швы между плитками. Собака не дышала. Не вздрагивала. Не посапывала во сне. Только кровь продолжала течь из перерезанного горла, собираясь в лужицу под головой.

Рядом, на корточках, сидел клоун.

Он поднял голову. Улыбка была не нарисованной — живой. Она росла, растягивалась, превращалась в бездонную чудовищную пропасть. Ряды зубов — острых, как бритва, как осколки стекла, как иглы дикобраза, как клыки, которые не должны существовать в человеческом рту, — мерцали в утреннем свете, пробивавшемся сквозь занавески. Из пасти тянуло гнилью и чем-то сладковатым, отчего у Эмбер заслезились глаза и к горлу подступила тошнота.

— Привет, — произнёс клоун. Голос был мягким, вкрадчивым, как шёпот в темноте. — Я ждал тебя.

Эмбер закричала. Крик вырвался из неё сам — высокий, пронзительный, как у птицы, попавшей в капкан.

Она побежала к лестнице. Ступени скрипели под босыми ногами — она не успела надеть тапки, и ступни скользили по холодному дереву. Каждая ступенька казалась выше, чем на самом деле, а расстояние до верха — бесконечным. Клоун бросился за ней. Ступени скрипели под его тяжестью, хотя он был лёгким — как пух, как тень, как дым, как что-то, что не имеет веса, но всё равно оставляет следы. Он догнал её на третьей ступеньке, схватил за шею двумя руками и поднял в воздух.

Пальцы на её горле были холодными, как лёд, как мрамор, как зимняя вода. Эмбер дёргалась, царапала его руки, но ногти скользили по гладкой, неестественно гладкой коже — как по стеклу, как по льду, как по чему-то, что не должно быть человеческим. Клоун раскрыл пасть шире, чем это было возможно. Шире, чем позволяло человеческое лицо. Шире, чем позволяла анатомия, физика, здравый смысл. Челюсти разошлись так, что голова его треснула по швам — по гримёрной маске побежали трещины, из-под которых показалась чёрная, блестящая плоть.

Челюсти сомкнулись.

Мир Эмбер погас. Она почувствовала, как её тело ломается, как рвётся плоть, как кости хрустят, превращаясь в крошку. Сознание схлопнулось в одну точку, и там, в этой точке, был только звук — хлюпающий, мокрый звук, который она слышала всего раз в жизни, когда мать разделывала курицу.

Хлюпающий звук заполнил комнату. Кровь брызнула на стены, на потолок, на белые шторы — мать повесила их только на прошлой неделе, из икеевского каталога, с мелким цветочным узором. Узор стал красным. Цветы утонули в крови. Кровь капала с потолка, как дождь — кап-кап-кап, — оставляя на полу мелкие тёмные пятна.

Клоун опустил то, что осталось от Эмбер, на пол. Ноги — только ноги, от пояса и ниже, — лежали на ступеньках, обутые в белые кроссовки, которые она получила на день рождения месяц назад. Кроссовки новые, чистые, ни царапинки — белая кожа, белые шнурки, белая подошва. Клоун поднял их, прижал к груди, как драгоценность. Белые кроссовки болтались в его руке, как две маленькие лодки, оставленные на волнах.

Потом нагнулся, поднял билет, выпавший из его руки — жёлтый, истлевший, с нечитаемым текстом, обгоревший по краям, с одной цифрой на обороте. Он макнул билет в лужу крови, которая всё ещё растекалась по кафелю, и перевернул его. На билете проступила цифра: 2.

Вторая жертва.

Он улыбнулся своей настоящей улыбкой — той, что пряталась под гримом, той, что помнила вкус человечины с древних времён, той, которая была старше цивилизаций и глубже морей, — и исчез. Не вышел в дверь, не вылез в окно. Просто перестал быть. Растворился в утреннем свете, как сахар в чае, как дым в открытое окно.

В доме остались только следы, запах гнили, ноги в белых кроссовках и старый цирковой билет с цифрой два. На белой подошве кроссовки — капля крови, засохшая, тёмная, как чернила.

Тишина. Только капает вода из крана на кухне — кап-кап-кап. Потом зазвонил будильник в спальне Эмбер. Он прозвенел пять раз, потом стих.

Никто не пришёл.

27 мая 1985 года. Пятница. 8 часов утра.

Школа Брукфилда. Столовая.

Джек, Артур, Лиза и Макс сидели в столовой совсем одни. Остальные толпились у раздачи, шумели, стучали подносами, смеялись, перекрикивались. Этот столик в дальнем углу, у окна, за которым рос старый клён, — его ветви царапали стекло, когда ветер дул с востока, — был их убежищем. Местом, где можно говорить тихо, не боясь чужих ушей.

Макс ковырял вилкой кашу. Серая, жидкая, с комками — овсянка, которую никто не хотел есть, но которую давали всем, потому что она была дешёвой. Он не ел — смотрел в тарелку и вспоминал вчерашний день. Клоун у окна. Кровавая надпись. Красная нитка, которую он так и не смог снять с запястья, сколько ни пытался — пальцы скользили, ногти не цепляли, узел был затянут так туго, что кожа под ним покраснела и начала шелушиться.

— Эй, ребят, я тут кое-что рассказать вам хотел, — голос Макса прозвучал глухо, с хрипотцой, будто он говорил с заложенным носом. Он не поднимал головы, смотрел в кашу, как в гадальный шар.

Ребята насторожились. Лиза положила вилку на край тарелки — она звякнула о фаянс. Артур отодвинул стакан с компотом, в котором плавали разбухшие сухофрукты.

— В общем, вчера, когда я пришёл домой, ко мне пришёл какой-то странный клоун. — Макс затараторил, сбиваясь, будто боялся, что не успеет, что слова вылетят и растворятся в воздухе. — Я думал, показалось. Но потом он выскочил у окна. Я упал на пол. А он посмотрел на меня и начал на стекле писать имя. Эмбер. Написал «Эмбер». Я убежал в комнату и зарылся под одеяло.

— Что за бред, Макс? — Артур усмехнулся, но усмешка вышла натянутой — уголки губ дрогнули и не поднялись. Ему хотелось, чтобы это оказалось бредом. Чтобы Макс просто пересмотрел ужастиков и перепутал сон с явью. Чтобы всё было нормально.

— Это не бред, Артур! Я его лично видел! — Макс ударил ладонью по столу. Ложка подпрыгнула и со звоном упала на пол, покатилась по кафельному полу, закатившись под соседний столик. — Он стоял у моего окна и смотрел на меня! А потом написал её имя. Эмбер Чейз!

— Какие в жопу клоуны? — Артур наклонился, поднял ложку, положил на край тарелки. Его лицо было напряжённым, скулы заострились.

— Не веришь?

— Не верю! — выкрикнул Артур, и голос его сорвался, ударившись о стены столовой. Несколько голов повернулись в их сторону, но быстро отвернулись.

— Ну иди тогда нахер. — Макс резко отвернулся, вжав подбородок в грудь.

Джек вспомнил клоуна у особняка — скрипучий смех, который был похож на несмазанные качели, билет в руке, белые перчатки, измазанные чем-то тёмным и густым, отвратительный запах старой бумаги и гнили. Его затрясло. Слёзы брызнули из глаз, потекли по щекам горячими дорожками.

— Его нет! — закричал он, срываясь на хрип. — Всё выдумка! Его не существует!

Он зажал уши ладонями, зажмурился, но слёзы текли по щекам, капали на школьную форму, оставляя на ткани тёмные пятна. Джек начал бить себя по голове — не сильно, машинально, будто вытряхивал песок из кроссовок. Кулаки стучали по вискам, по макушке, глухо, ритмично.

Лиза подошла, положила руку ему на плечо. Ладонь её была тёплой и сухой.

— Джек, что с тобой?

— Его нет! Выдумка! Не существует! — повторял он снова и снова, как мантру, как заклинание, которое должно было защитить. Глаза красные, нос распух, дыхание сбилось, грудь ходила ходуном.

Артур обнял его за плечи, прижал к себе крепко, почти сжав. От его футболки пахло потом, стиральным порошком и чем-то кисловатым — запах мальчика, который бегал и нервничал. Макс неловко погладил Джека по спине, касаясь лопаток через рубашку. Лиза взяла его за руку, сжала тонкие пальцы, переплела с ними свои.

— Он здесь, — сквозь слёзы выдавил Джек. — Я видел его. Он звал меня в особняк.

— Джек, успокойся, тут никого нет, — голос Лизы прозвучал твёрдо, как у матери, когда та разнимает драку. — Ты в школе. Мы рядом. Никого нет.

— Мы с тобой, дружище! — Артур сжал его плечи, встряхнул легонько. — Слышишь? Мы здесь.

— Мы тебя защитим от всяких тварей, — Макс сам не верил в свои слова, но они лились сами, как вода из прорванной трубы. — Что бы это ни было, мы вместе.

Джек начал затихать. Всхлипы стали реже, плечи перестали трястись. Он глубоко вздохнул, выдохнул — и снова вздохнул, как учили в школе на дыхательной гимнастике. Все подбадривали его — кто шуткой, кто молчаливым присутствием, кто просто держал за руку.

— Спасибо вам, ребят. — Джек вытер лицо рукавом. Рукав промок насквозь, стал тёмным от слёз. — Я тоже видел этого клоуна, как и Макс. Возле особняка «Генезис». Он пытался меня туда завести, но я убежал.

Артур удивлённо посмотрел на Макса.

— Извини, что не поверил, — сказал он виновато. — Я, конечно, до сих пор не верю, но раз уже двое видели — придётся.

— Да ничего, — Макс пожал плечами. — Я бы тоже не поверил в такой бред.

Прозвенел звонок. Пронзительно, требовательно, как сирена. Все подскочили, задвигались.

— У меня рисование, — Лиза схватила рюкзак, закинула на плечо. — Мне пора.

— А у нас физра, — Артур глянул на спортивную форму в сумке. — Пошли.

Разошлись в разные стороны, но каждый чувствовал, что разговор не закончен. Что-то висело в воздухе — тяжёлое, тёмное, невидимое.

27 мая 1985 года. Пятница. 9 часов утра.

Школьная спортплощадка.

Лето только начиналось, но солнце уже припекало — воздух был сухой и горячий. Асфальт площадки нагрелся, пошёл мелкими трещинами, кое-где виднелась выцветшая разметка, почти стёртая детскими ногами. Артур, Макс, Джек и двое тихих одноклассников — Джаред и Крис, близнецы, которых никто не мог различить: оба с одинаковыми стрижками, одинаковыми веснушками и одинаковыми бледными лицами, — встали на одной стороне. На другой собрались Дерек, Брайс и трое их приятелей: коренастые, злые, с лицами, которые хотелось ударить.

Ребята договорились сыграть, чтобы выветрить страх. Макс надеялся, что беготня и мяч сотрут из памяти красную нитку, которая жгла запястье. Джек надеялся, что его ударят — тогда боль перекроет страх, и он перестанет бояться, хотя бы на время. Артур просто хотел выиграть.

Первый тайм превратился в избиение. Команда Дерека играла грубо, без правил — локтями, корпусами, подножками. Дерек легко обошёл Макса, толкнул плечом в грудь — сильно, с оттяжкой, — Макс споткнулся, едва устоял на ногах, пошатнувшись. Дерек забросил мяч с глумливым поклоном, склонив голову. Брайс перехватил пас Артура и крикнул: «Эй, Волкер, это тебе не сестру защищать!». Джек терялся — боялся получить мяч, делал нелепые передачи, а один раз и вовсе отдал его Брайсу, потому что тот заорал «пасуй», и он испугался, растерявшись.

Счёт стал 12:2.

— Слышали, Эмбер-то пропала? — продолжал Брайс, ведя мяч. Он не спешил бросать, дразнил, играл на нервах, перекатывая мяч с руки на руку. — Наверное, свалила от таких зануд, как вы.

Имя Эмбер резануло всех, как ножом. Артур посмотрел на друзей. Макс, красный от злости и бега, вытирал пот рукавом футболки — лицо блестело, волосы слиплись, на лбу выступили капли. Джек смотрел в землю, будто хотел провалиться сквозь асфальт, исчезнуть, раствориться.

— Всё, хватит, — тихо сказал Артур. Голос его был ровным, но в нём звенела сталь. — Играем по-настоящему. Джек, ты на подаче. Макс, закрой Брайса.

— А вы? — спросил Джаред, переводя взгляд с Артура на брата.

— А я буду делать то, что умею.

Второй тайм пошёл иначе. Артур отдал точный пас Джеку — мяч пролетел через всю площадку, лёг в руки. Тот, не целясь, просто закрыл глаза и выбросил руку вперёд — на автомате, инстинктивно — бросил. Мяч чисто прошёл через сетку, даже кольца не коснулся. Свист.

Макс выскочил из-за спины Брайса, перехватил передачу, выбил мяч из рук и отдал Артуру. Джек сделал два дальних паса — один за другим, застав команду Дерека врасплох. Счёт пополз вверх: 12:9, потом 12:10, потом 12:11. Дерек взбесился. Его игра превратилась в грубую силу — он толкался, замахивался локтями, один раз чуть не сбил Лизу, стоявшую на обочине с рюкзаком. Лиза показала ему язык, скорчив гримасу.

За десять секунд до конца матча счёт стал 14:14. Мяч у Джека. Дерек нёсся на него с рычанием — лицо красное, глаза выпучены, на лбу вздулись вены. Джек сделал вид, что бросает, заставил Дерека выпрыгнуть, раскинув руки в стороны, и резким пасом отдал мяч вырвавшемуся на свободное место Артуру. Тот в прыжке, не целясь, просто поднял руку и отправил мяч в кольцо.

Свист. Чисто.

Друзья столкнулись в ликующей свалке — хлопали друг друга по спинам, орали, обнимались. Джаред чуть не плакал от счастья, размазывая слёзы по веснушчатым щекам. Крис просто улыбался и повторял: «Мы выиграли, мы выиграли».

Радость тут же сдулась, когда Артур, тяжело дыша — лёгкие горели, воздух кончался, — поднял глаза на школьные окна. В груди колотилось, воздуха не хватало, но он задрал голову. На втором этаже, в пустом классе, у стекла стоял человек в пёстром костюме. Он медленно хлопал в ладоши — раз, два, три, без улыбки, без эмоций. Улыбка была красной, нарисованной далеко за пределами губ, тянулась к ушам, к вискам, к шее. Глаз не видно — только чёрные провалы, в которых не отражался солнечный свет.

Артур моргнул — никого. Стекло было чистым. Только отражение облаков и ветка клёна, которая царапала подоконник.

Дерек, багровый от ярости, швырнул мяч об асфальт с такой силой, что тот отскочил, ударился о стену и укатился в кусты, исчезнув в зелени.

— Везучие кретины! Идём, ребята.

Задиры ушли. Площадка опустела. Эйфория угасла, сменившись тяжестью — свинцовой, вязкой, как грязь после дождя. Артур стоял, глядя на пустое окно, и чувствовал, как по спине бегут мурашки.

— Ничего себе вы их... — один из близнецов с уважением посмотрел на них.

— Мы просто играли вместе, — хрипло выдохнул Джек. Голос сорвался, будто он долго кричал где-то в пустоте.

Макс обнял его за плечи — крепко, по-братски.

— Так же, как и тогда. Против него.

Все поняли, о ком речь. О том, кто хлопал в ладоши в пустом классе. О том, кто оставлял надписи на стекле. О том, кто стоял у особняка «Генезис».

27 мая 1985 года. Пятница. 10 часов утра.

Школа. Душевая после физкультуры.

Ребята ушли на уроки. Дерек направился в душ, оставив приятелей — Брайс двинул в столовую, остальные разбрелись по коридорам. Ему хотелось смыть пот, злость от проигрыша, унижение от того, что эти неудачники, эти забитые и жалкие выиграли у него, у Дерека Мартина, самого крутого в классе.

Он переоделся — скинул мокрую форму в кучу на скамейку, не глядя, не заботясь, помнётся ли, — встал под душ. Вода была тёплой, с сильным напором, била по плечам, смывая пот. Дерек закрыл глаза, пытался успокоиться. Не получалось. Перед глазами всё ещё стоял этот бросок — Артур в прыжке, его зелёные глаза, мяч, входящий в кольцо, свист судьи.

Сквозь шум воды ему почудился скрежет — резкий, словно гвоздём по жести. Дерек замер, прислушался. В раздевалке стояла тишина, только капала вода из душевых леек — кап-кап-кап. Он выключил душ, выглянул из-за пластиковой занавески — мокрой, прозрачной, с липнущей к телу плёнкой. Никого. Ряды мокрых скамеек, чьи-то забытые носки на полу, пар в воздухе, оседающий на кафеле каплями.

— Эй! — крикнул он для уверенности. Голос прозвучал громко, но эхо тут же заметалось между кафельными стенами, вернулось искажённым, чужим.

Никто не ответил. Дерек, всё ещё хмурясь, обмотал полотенце — чужое, взятое с вешалки, — и вышел в раздевалку. Подошёл к своему шкафчику, начал одеваться: натянул джинсы, футболку. И тут заметил: на внутренней стороне металлической дверцы, там, где ещё пять минут назад было чисто и гладко, теперь тянулись кривые, глубокие борозды. Кто-то выцарапал его имя. «ДЕРЕК». Буквы неровные, словно их выдавливали тупым гвоздём, с крошками голубой краски по краям — краска с дверцы осыпалась, обнажая ржавый металл.

Он провёл пальцем по царапине. Холодный металл. Свежее. Очень свежее. Острые края, ещё не успевшие заржаветь.

Мысль мелькнула: «Это те придурки после игры. Волкер с дружками. Решили отомстить». Но в груди всё равно повис холодок — липкий, неприятный. Он быстро натянул кроссовки, зашнуровал их, стараясь не глядеть на шкафчик, на своё имя, выцарапанное на металле.

Завтра суббота. Вечеринка у Дженни. Можно расслабиться. Проигрыш забудется.

Он вышел в коридор, где пахло хлоркой и дешёвым освежителем, и толкнул дверь на улицу. В лицо ударил свежий воздух с запахом травы и бензина. Хороший день.

Он не знал, что это его последняя пятница в этом мире. Не знал. И это было к лучшему.

ГЛАВА 4.

28 мая 1985 года. Суббота. 2 часа дня.

Библиотека Брукфилда.

Здание библиотеки стояло в конце улицы Мейпл, зажатое между аптекой с пожелтевшей вывеской и парикмахерской, где в окне крутилась красно-белая спираль. Старое, кирпичное, с выщербленными ступенями — на каждой третьей отбит угол, — и тяжёлой дубовой дверью, которую приходилось толкать плечом, потому что ручка заедала. Над входом висела вывеска с выцветшими буквами: «Брукфилдская публичная библиотека, основана в 1923 году». Буквы облупились, кое-где проглядывал ржавый металл. Старожилы болтали, что в подвале до сих пор хранятся книги, не выдававшиеся с сороковых, — слишком страшные. Но это были просто байки.

Ребята собрались в книжном мире, чтобы побольше узнать историю города и, возможно, наткнуться на что-то о клоуне. Внутри пахло пылью, старыми страницами и воском — библиотекарша, миссис Гроув, пожилая женщина с пучком седых волос, стянутых в тугой узел на затылке, и в очках на цепочке — каждое утро протирала стеллажи специальной мастикой, которая пахла пчелиным воском и лимоном. Сегодня она сидела не в духе — кто-то залил чернилами читательский формуляр, и теперь она вытирала его тряпкой, бормоча что-то под нос. Поджатые губы, взгляд исподлобья. Когда ребята вошли, она даже не подняла головы, только буркнула: «Тихо, у нас читальный зал».

Джек просматривал книги, где хоть немного упоминался Брукфилд. Перед ним выросла стопка в десять томов — местные хроники, краеведческие сборники, пожелтевшие ежегодники, с выцветшими корешками, на которых почти не читались названия. Листал он осторожно, боясь порвать тонкие, как папиросная бумага, страницы. Пальцы его были сухими, и он то и дело облизывал их, чтобы переворачивать листы.

Лиза и Артур рылись в старых газетах, которые лежали в картонных коробках на нижних полках. Деревянные ящики пахли нафталином и временем — кисловатым, затхлым запахом, который оседал на одежде и волосах. Лиза чихнула от пыли, и эхо заметалось между стеллажами. Миссис Гроув шикнула, но не подняла головы.

Макс тем временем расспрашивал библиотекаршу. Он подошёл к стойке, оперся локтями о высокую деревянную стойку, чувствуя, как краска шелушится под пальцами.

— Миссис Гроув, вы не помните, в городе раньше был цирк? Или что-то связанное с клоунами?

Миссис Гроув подняла голову, поправила очки — толстые стёкла увеличили её глаза, сделав их похожими на рыбьи.

— Цирк? — переспросила она. В голосе послышалось что-то неопределённое — то ли удивление, то ли предостережение. Она задержала взгляд на Максе, будто оценивая, стоит ли говорить. — А зачем тебе, мальчик?

— Проект по истории города, — быстро соврал Макс. Он старался, чтобы голос звучал ровно, но в горле пересохло.

Она помолчала, покачала головой — медленно, с осуждением.

— Постоянного цирка у нас не было. А вот… старые люди говорили, в двадцатых годах приезжала какая-то труппа. Представление давали в шатре на пустыре за вокзалом. Но это давно. Меня тогда ещё на свете не было.

Макс хотел спросить про убийства, но передумал. Взял с полки первую попавшуюся книгу — «Флора Брукфилда и окрестностей» — и ушёл к остальным, чувствуя на спине её взгляд.

— Эй, ребят, взгляните! — крикнул Джек. Голос прозвучал чересчур громко в тишине читального зала, отскочил от высоких потолков. Миссис Гроув шикнула громче, но он не обратил внимания.

Все подбежали. Лиза чуть не споткнулась о стул — ножка скрипнула по паркету, — Артур придержал её за локоть, сжав пальцы на ткани её платья.

— Я кое-что нашёл. — Джек развернул пожелтевшую газету с самого дна коробки. Края крошились, буквы местами стёрлись, и он держал её двумя руками, будто взрывчатку. — В 1958 году, в ночь с тридцать первого октября на первое ноября, в Хэллоуин, произошло самое крупное убийство. Убили целую семью из семи человек — четверо взрослых и трое детей. Соседи говорят, видели три красных шара на крыше дома и странный силуэт, гуляющий по двору.

Ребята переглянулись. Свет лампы над столом мигнул — или показалось. Пахло от газеты старой бумагой и чем-то сладковатым, как от давно засохших чернил.

— Скорее всего, он, — предположила Лиза, усаживаясь на край стула и поджимая под себя ноги. Она прикусила губу, и на нижней остался след от зубов.

— Многие детали сходятся. Шары, силуэт, Хэллоуин — отличное время для убийств, особенно детей, — кивнул Макс. Он потёр запястье, где всё ещё чесалась красная нитка — она врезалась в кожу, оставляя тонкую красную полосу.

— Это всё? — спросил Артур.

Джек кивнул. В газете больше ничего не было — короткая заметка, свёрстанная в углу, рядом с объявлением о распродаже велосипедов, с фотографией старого мэра, который улыбался фальшивой улыбкой.

Разошлись дальше искать. Макс, так ничего и не узнав у библиотекарши, пошёл помогать Джеку. Тот уже рылся в новых коробках — из-под пола достал ещё одну, пыльную, с торчащим уголком журнала. Крышка коробки была приклеена старой липкой лентой, которая отходила с хрустом.

— Как ты, Джек? — спросил Макс, перебирая книги. От них пахло плесенью и временем, и он морщился.

— Нормально. А ты? — вежливо отозвался Джек. Он всё ещё был бледным, под глазами залегли тени, будто он не спал несколько ночей, но голос звучал ровно, без дрожи.

— Тоже нормально. Просто думаю об Эмбер и той надписи на моём окне.

— Да… не очень получилось, — с досадой сказал Джек. Он захлопнул коробку, и пыль взметнулась в воздух, осев на его рукаве.

— Эх, надеюсь, мы найдём что-нибудь об этом клоуне и узнаем, как его остановить, — с надеждой на чудо сказал Макс. Голос его дрогнул, и он сжал кулаки, чтобы унять дрожь в пальцах.

— Было бы неплохо, — согласился Джек.

В библиотеке стояла тишина. Только миссис Гроув листала картотеку за стойкой — карточки шуршали, как сухие листья, — да за окном проехала редкая машина, оставив за собой запах бензина. Ребята искали два часа. Солнце медленно ползло по небу, тени на полу перетекали с одного стеллажа на другой, удлиняясь. Артур вспотел — в библиотеке было душно, старые батареи топили даже весной, и воздух был спёртым и тяжёлым.

— Мы тут ничего не найдём! — безнадёжно воскликнул Макс, отодвигая очередной ящик со счетами за свет за 1956 год. Ящик заскрипел, и из него вылетела моль.

— Найдём, надо просто хорошо искать, — уверенно сказал Джек. Он перебирал журналы, задерживаясь на каждом заголовке.

Лиза листала газеты, читая текст мелким шрифтом, пока не заболели глаза — красные, слезящиеся, — и она тёрла их кулаками, размазывая тени. Артур просматривал иллюстрации — старые мэры с усами, городской парк в снегу, пожарная команда на параде в 1948 году. Ничего.

Он устало отодвинул газеты, потянулся, хрустнув позвоночником.

— Сейчас приду, — бросил он Лизе и пошёл в уборную.

Коридор библиотеки был длинным, тускло освещённым, с высокими окнами, в которые било послеобеденное солнце — оно падало на паркет жёлтыми прямоугольниками, в которых кружилась пыль. Под ногами скрипел паркет, и каждый шаг отдавался эхом. Артур толкнул дверь с табличкой «М» — краска на табличке облупилась, и букву «М» почти не было видно, — и зашёл.

В туалете пахло хлоркой и сыростью — запах стоялой воды и старого кафеля. Краны старые, латунные, с потёками ржавчины и белым налётом извести. Артур подошёл к раковине, открыл кран. Вода потекла мутная, с ржавым оттенком, потом стала прозрачной. Он начал мыть руки, машинально намыливая ладони жидким мылом, которое пахло лимоном и хозяйственным магазином, оставляя на коже липкую плёнку.

Из раковины потянуло странным запахом. Сначала он не понял — показалось. Но запах усиливался. Гнилой, сладковатый, как от старых цветов в могильной вазе, — тот самый, что преследовал их у особняка. Артур поднял голову.

В зеркале, тусклом и заляпанном, была надпись.

Кровь — или что-то очень на неё похожее — медленно стекала по стеклу, складываясь в буквы: «ДЕРЕК». Буквы были неровные, с потёками, и одна капля, сорвавшись, упала в раковину, оставляя на белом фаянсе тёмное пятно.

Артур смотрел на своё отражение, и отражение смотрело на него. Лицо бледное, глаза широко раскрыты, зрачки расширены, ноздри раздуваются. Он моргнул. Надпись не исчезла. Она была здесь. Настоящая.

— РЕБЯТА! СРОЧНО ЗА МНОЙ! — заорал он, вылетая из уборной. Голос сорвался на хрип, эхо заметалось по коридору.

Все подорвались. Миссис Гроув вскочила, выронив картотеку — карточки разлетелись веером по полу. Лиза уронила блокнот, и он раскрылся на чистой странице. Макс запутался ногами в стуле и чуть не упал, ухватившись за край стола. Джек перепрыгнул через стопку книг, едва не сбив вазу с сухими цветами.

Артур привёл их в туалет и показал надпись на зеркале.

— О господи! — Макс вцепился в косяк, пальцы побелели, ногти впились в крашеное дерево.

— Это было, когда ты только пришёл? — спросил Джек, стараясь держать голос ровно, но на виске у него вздулась жилка.

— Вроде. Не знаю, не смотрел, — растерянно ответил Артур. Он вытер пот со лба тыльной стороной ладони. — Я просто руки мыл.

— А какая сегодня дата? — спросила Лиза, и голос её дрогнул.

— Двадцать восьмое мая. Суббота, — ответил Макс, не отрывая взгляда от надписи. — А что?

— Сегодня у Дженни день рождения, и она организовала вечеринку. — Лиза побледнела так, что веснушки стали ярче на белой коже. — Дерек будет там.

Голос её дрогнул, и она прикусила губу. Она вспомнила, как Дерек толкал Джека, смеялся над Артуром, называл Макса «шибздиком». Плохой человек. Но не заслужил такого.

— А во сколько начнётся? — тревожно спросил Артур. Он сжимал кулаки так, что ногти впились в ладони.

— В пять, — точно ответила Лиза.

Все помолчали, переглядываясь. В туалете было тихо, только капала вода из крана — кап-кап-кап — и где-то за стеной шуршала метла уборщицы.

— Что делать будем? — спросил Артур, переводя взгляд с каждого на каждого.

Ребята пожали плечами.

— Давайте сходим, — предложил Джек. Голос его был твёрже, чем у остальных.

— Чтобы он и нас сожрал? — возмутилась Лиза, прижав ладонь к груди.

— Нет. Раз клоун убивает по одному и наедине, значит, нужно, чтобы рядом с Дереком была компания.

— А мы тут при чём? Там будут его друзья, он не останется один. А если мы придём — одни насмешки. Зачем нам это? — спросил Артур, и в голосе зазвенела усталость.

Джек повысил голос — впервые за долгое время, и это прозвучало как выстрел:

— Знаете, мне надоело бояться этого тупого клоуна. Мы тут просидели два часа и ничего толком не нашли. Скоро лето, а тут такая вечеринка. Почему бы нам не сходить на неё не как изгоям школы, а как обычным подросткам, радующимся жизни?

Все задумались. Артур посмотрел на Лизу, Лиза — на Макса, Макс — на Джека.

— Почему нет? — серьёзно спросил Макс.

Ребята согласились.

— Тогда пойдёмте собираться и наконец разорвём танцпол! — воскликнула Лиза. В её глазах загорелся азарт — первый за долгое время. Она даже улыбнулась, но улыбка вышла натянутой.

Все вышли из библиотеки. Миссис Гроув проводила их взглядом, ничего не спросила. Только покачала головой и взялась собирать рассыпанные карточки, бормоча что-то о том, что молодёжь совсем обезумела.

Ребята разошлись по домам. Макс, Артур и Лиза — к Волкерам. Джек — к себе. На перекрёстке он шёл быстро, оглядываясь на особняк «Генезис», черневший на холме. Но клоун сегодня не вышел. Только ветер играл в ветвях старого клёна, и листья шуршали, как шёпот.

28 мая 1985 года. Суббота. 4 часа дня.

Дом Волкеров.

В доме было тихо — родители уехали за продуктами на весь день, и пустые комнаты звенели тишиной. Лиза сразу убежала в ванную — краситься, укладываться, наряжаться. Из-за двери доносился шум фена и запах лака — резкий, химический, который смешивался с её фруктовыми духами.

Артур остался в комнате. Открыл шкаф, долго смотрел на вещи — всё казалось одинаковым, серым и мятым. Выбрал чёрную футболку, она делала его старше, узкие джинсы, чёрные кеды. От одежды пахло нафталином, и он поморщился.

— Слушай, Артур, можешь дать что-нибудь надеть? — стеснительно спросил Макс, мусоля край своей старой толстовки. На ней был потёртый логотип группы, которую он не слушал.

— Да конечно! Что хочешь, то и бери, — не жадничая, ответил Артур.

— Спасибо тебе большое! — обрадовался Макс, и глаза его засветились.

Артур взял всё, что нужно, и пошёл одеваться в соседнюю комнату. Макс остался, перебрал вешалки. Выбрал оранжевую майку-поло — она была яркой, почти кричащей, — узкие джинсы и белые кеды. Всё было великовато, рукава свисали, но он подпоясался ремнём, затянув его до последней дырки, — сошло.

Лиза тем временем нанесла макияж: яркие розовые тени — густо, почти до бровей, — подводку, тушь в три слоя, так что ресницы слиплись, красную помаду — мамину, «Рубиновый закат», стащенную с туалетного столика. Она принюхалась к помаде — пахла ванилью и воском. Волосы накрутила на бигуди, расчесала — получились крупные, упругие локоны, которые подпрыгивали при каждом движении.

Спустя двадцать минут нарядные ребята спустились на первый этаж. Макс — в оранжевом поло и белых кедах, которые скрипели на паркете. Артур — в чёрной футболке и чёрных кедах, сливающийся с тенями. Лиза — в ярком мини-платье с пышной юбкой, синем в белый горошек, и туфлях на низком каблуке, которые жали левую ногу, но терпеть можно. Она поставила ногу на ступеньку, затягивая ремешок.

— Пошли! — уверенно сказала Лиза.

Она посмотрела на себя в зеркало в прихожей — красиво. Взросло. Чужая.

28 мая 1985 года. Суббота. 5 часов вечера.

Дом Дженни Брукс.

Дом Дженни стоял в элитном районе — лужайка, подстриженная до сантиметра, фонтан в виде амура с отбитым носом, два гаража с поднятыми воротами, кованый забор с острыми пиками. Изнутри доносилась музыка — громкая, басистая, с визгом синтезаторов, она сотрясала стёкла. На крыльце уже толпились гости: кто-то курил, пуская дым в вечернее небо, кто-то пил из пластиковых стаканчиков, кто-то просто глазел на подъезжающие машины.

Ребята встретились у дома Дженни и уверенно зашли внутрь. Не оглядываясь.

Все уже вовсю веселились. Музыка гремела, свет приглушён, разноцветные лампочки мигали в такт — красные, синие, зелёные, они красили лица в больничные оттенки. В гостиной танцевали, на кухне пили, в коридоре целовались — звук поцелуев смешивался с басами.

Их встретили не очень хорошо.

— Уууууу, кто к нам пожаловал? — протянула Эмма Свон, подходя. Чёрный топ, кожаная юбка, сигарета в зубах — фильтр пожелтел от губной помады. Глаза подведены так густо, что казались угольными ямами, а от неё пахло табаком и дешёвым алкоголем.

— Идите на хер, неудачники! — крикнули из толпы. Кто-то засмеялся, кто-то поддержал.

— Мы пришли к Дженни на день рождения, — спокойно сказал Джек. Голос его был ровным, но он сжал кулаки в карманах.

Музыка притихла — диджей, старшеклассница в огромных наушниках, убавила звук, и все уставились на них. Свет лампочек замелькал медленнее, будто затаился в ожидании.

— С пустыми руками на дни рождения не ходят, — усмехнулась Эмма, выпуская дым в потолок. Дым расплылся серым облаком.

— А мы не с пустыми! — воскликнула Лиза, и голос её прозвенел в тишине.

Толпа замерла в ожидании.

— А где именинница? — спросил Артур у Эммы, переводя взгляд с неё на толпу.

— Сейчас подойдёт, — ухмыльнулась та и затянулась, выпустив дым в потолок.

Через десять минут явилась Дженни. Дорогое платье цвета шампанского, на шее — жемчужное колье, мамино, на ногах — лодочки на шпильке, от которых каждый шаг отдавался цоканьем. Выглядела, как модель из журнала, только глаза колючие, как всегда, и на губах застыла натянутая улыбка.

— Что такое? Почему не отмечаем? — возмутилась она, оглядывая притихшую толпу.

— Там группа неудачников пришла, — пискнула какая-то девочка в розовом платье, указывая пальцем на ребят.

Дженни прошла сквозь толпу, расталкивая гостей локтями.

— Разошлись! — крикнула она, и голос её перекрыл музыку. Люди расступились, и она оказалась перед ребятами. — А они что тут забыли? — высокомерно спросила она у Эммы.

— Пришли к тебе на день рождения. Ещё и с подарками!

Дженни подошла к Лизе, окинула её взглядом с ног до головы, задержавшись на туфлях.

— И что ты мне принесла? — лицемерно спросила она почти шёпотом, наклоняясь к уху Лизы. От неё пахло духами и шампанским.

Лиза протянула красивый серебряный пакет с бантом — лента была атласной, и она развязалась, когда Лиза передавала его. Дженни открыла и достала дорогую французскую сумку из мягкой кожи — ту самую, что вырезала из каталога, с золотой фурнитурой, — и коробочку с жемчужными серьгами.

Дженни с шоком посмотрела на Лизу, приподняв бровь.

— Паль? — усмехнулась она, но в голосе зазвучала неуверенность.

— Нет. В сумке чеки от всего, — уверенно сказала Лиза.

Дженни проверила чеки — подорожные, с названием бутика в городе, с печатями и суммами, — и лицо её дрогнуло. Удостоверившись, она положила подарки на комод и повернулась к парням с лёгкой улыбкой — первой искренней за вечер.

Джек протянул дюжину белых роз. Лепестки свежие, с каплями воды — он держал их в руках так аккуратно, будто это было что-то хрупкое.

— Это от нас с Максом, — улыбнулся он, притягивая друга в объятия, и от роз пахло утром и влажной землёй.

— Приятно пахнут. Спасибо, мальчики, — Дженни понюхала розы, прижав их к лицу, и поставила в вазу на комоде.

Потом подошла к Артуру. Артур протянул коробочку с дорогими французскими духами — «Анаис-Анаис», теми самыми, что пахли цветами и приторной сладостью. Дженни открыла, распылила немного на запястье — аромат разнёсся вокруг, смешиваясь с табачным дымом.

— Вкусные, — сказала она, глядя на Артура. В голосе её было что-то новое — признательность. Она поставила духи на комод рядом с розами.

Повернулась ко всем, подняла руки вверх и крикнула:

— ЗАЖИГАЕМ!

Музыка врубилась снова — всё тот же бас, всё тот же синтезатор, но громче, и пол задрожал. Все бросились танцевать — кто-то кричал, кто-то подпрыгивал.

— Развлекайтесь спокойно, — бросила Дженни ребятам с улыбкой.

Макс посмотрел на Артура и побежал в толпу, размахивая руками. Артур — за ним, чувствуя, как кровь приливает к лицу. Влились в танцующих — неуклюже, но с азартом, стараясь не наступать на ноги.

Джек с Лизой сидели на кухне и пили лимонад. Кухня огромная, с мраморной столешницей, холодной на ощупь, и барной стойкой, за которой стояли бутылки с алкоголем. На столе — канапе с икрой, оливки, сырная тарелка, нарезанная тонкими ломтиками. Лимонад холодный, с пузырьками, приятно щипал язык, и на стакане оседала влага.

Рядом сидела Эмма — уже успевшая выпить что-то покрепче, судя по покрасневшим глазам и запаху, который исходил от неё.

— Ну как вам вечеринка? — нехотя спросила она ради приличия.

— Всё нравится, — Джек вертел стакан, но не пил — смотрел на пузырьки, поднимающиеся со дна.

— Классная! — воскликнула Лиза, хотя голос её прозвучал натянуто.

Эмма достала сигарету и закурила прямо на кухне, хотя Дженни запрещала. Она выдохнула дым в сторону открытого окна.

— Развлекайтесь, — буркнула она недовольно и вышла на улицу, хлопнув дверью так, что звякнуло стекло.

Джек с Лизой присоединились к Артуру и Максу. В гостиной было душно, пахло духами, потом и дешёвым алкоголем, смешанным с потом. Ребята веселились, пили разное — Артур колу, Макс спрайт, Лиза сок, Джек воду — и хорошо проводили время, стараясь не думать о том, зачем они здесь.

В какой-то момент Лиза отвлеклась и в толпе заметила Дерека. Он стоял у выхода в сад, с полным стаканом в руке — в нём плескалась тёмная жидкость, — с кем-то разговаривал, ухмыляясь. Лиза ударила пацанов по плечам и пальцем указала на него. Все переглянулись.

Неожиданно Дерек пропал. Просто исчез — как сквозь землю, будто его проглотила темнота, оставив только пустой стакан на подоконнике.

Ребята двинулись туда, где его видели в последний раз. Обшарили угол у выхода. Никого. Только запах табака и чужого одеколона.

— Чёрт, — шёпотом сказал Джек, и голос его сорвался.

— Значит так. Нам надо разойтись по дому и попытаться его найти, — скомандовал Артур. Голос его был твёрдым, но руки дрожали.

Разбежались. Артур — на второй этаж, перепрыгивая через ступеньки. Лиза — в гостиную, лавируя между танцующими. Макс — в сад, где было темно и сыро. Джек — к подвалу, который был закрыт на засов, но он всё равно проверил дверь, дёрнув ручку.

Обыскали весь дом — каждую комнату, чулан, даже гардеробную Дженни, где пахло нафталином и старой кожей. Дерека нигде не было. Вернулись на место, тяжело дыша.

— Его нигде нет! — возмущённо крикнул Макс. Лицо его было красным, на лбу выступил пот.

— И куда этот говнюк делся?! — с истерикой спросила Лиза. Голос сел от крика, и она закашлялась.

— Плохи дела. Если мы его не найдём, можно спокойно ждать объявление о пропаже на доске почёта, — спокойно сказал Джек, но голос его дрогнул на последнем слове.

— Пошлите ещё раз посмотрим, — с надеждой предложил Макс.

Нехотя согласились и снова разошлись.

28 мая 1985 года. Суббота. 7 часов вечера.

Дом Дженни. Ванная комната.

Через пятнадцать минут поисков Артур зашёл в ванную на первом этаже. Маленькая, с розовыми обоями в цветочек и зеркалом в форме сердца, в котором отражался его уставший, бледный силуэт. Пахло розами и дешёвым освежителем, который раздражал нос.

Он включил холодную воду — она потекла с шумом, — облокотился на раковину и взглянул на своё отражение. Бледное лицо, уставшее, с тёмными кругами под глазами, которые он не замечал раньше.

— Дерек, надеюсь, ты жив, — без надежды прошептал он. Голос прозвучал глухо в маленькой комнате.

Наклонился, умылся. Вода ледяная, обожгла щёки, и на коже выступили мурашки. Он выпрямился, вытирая лицо тыльной стороной ладони, и в этот момент краем глаза заметил, что на зеркале, которое было чистым, когда он зашёл, проступила надпись — кровь, или что-то на неё похожее, стекала по стеклу, складываясь в буквы: «ДЕРЕК». Но теперь буквы были в другом месте, и одна из них, «Р», была длиннее, будто кто-то дописал её прямо сейчас.

— Артур! — раздался откуда-то голос Лизы, и он вздрогнул, чуть не ударившись головой о кран.

Он выключил воду и выбежал к ребятам. Дерека никто не нашёл.

— Пошлите тогда домой, — безнадёжно выдохнул Джек.

Они направились к выходу. У двери догнала Дженни. Она успела переодеться в другое платье — чёрное, с блёстками, — но туфли всё ещё были на шпильке, и она слегка покачивалась, держась за косяк.

— Эй, что вы такие кислые? — спросила она с улыбкой, но в глазах была тревога.

— Ничего такого. Просто устали. Мы, наверное, пойдём домой, — ответила Лиза со слабой улыбкой, чувствуя, как ноги гудят от долгого стояния. — Спасибо тебе большое за эту прекрасную вечеринку.

— Да, я понимаю. Я хотела кое-что вам сказать, — голос Дженни дрогнул, и она отвела взгляд. — Извините меня, пожалуйста, за мои глупые выходки и подколы.

Ребята переглянулись. Артур молчал, сжав челюсти. Макс смотрел в пол, рассматривая рисунок на паркете. Джек — в стену, где висела картина с лошадьми в галопе.

— Прощаете? — спросила Дженни, и голос её был почти умоляющим.

Лиза кивнула первой, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы.

— Конечно, — сказала она, но в голосе не было прежней теплоты. Только усталость.

Артур посмотрел на Дженни долгим взглядом. В зелёных глазах застыло что-то тяжёлое.

— Посмотрим. Время покажет.

Дженни кивнула, опустив глаза, и её плечи поникли.

— Спасибо и на том, — сказала она и ушла к толпе, оставив после себя запах духов.

Ребята вышли из дома и увидели на крыльце Эмму. Она докуривала, пуская дым в багровое закатное небо, в котором уже зажигались первые звёзды.

— Я случайно подслушала ваш разговор с Дженни, — сказала она, не глядя, и раздавила окурок о перила. — И тоже хотела извиниться. Простите меня, ребят. Я дурочка, могу не со зла грубить.

Она протянула руку — тонкую, с обкусанными ногтями, на одном из которых был чёрный лак, уже облупившийся.

Макс не взял.

— Ладно, — сказал он холодно, и голос его был как лёд. — Но это не значит, что мы друзья.

— Я знаю. — Эмма отдёрнула руку, и на её лице мелькнула тень. — Может, когда-нибудь.

Развернулась и ушла в дом, хлопнув дверью.

Ребята двинулись к дому Джека. По пути всё время смотрели в сторону особняка «Генезис». Особняк стоял на холме чёрный, молчаливый, как огромный зверь в засаде. Окна тёмные, но Артуру показалось, что в одном из них вспыхнула спичка — и погасла. Он моргнул. Ничего.

— Пока, ребят, — Джек обнял всех — крепко, по-мужски, — и зашёл на территорию дома. Калитка скрипнула, закрылась за ним.

Остальные решили не проходить мимо особняка и двинулись обходным путём — через парк, мимо старых дубов, под которыми было темно и сыро. Проводили Макса до его дома. У калитки он задержался, глядя на тёмные окна своей комнаты.

— Удачи, Макс, — сказал Артур.

Макс кивнул — молча, одними глазами, — и зашёл внутрь. В окне зажёгся свет: мать ждала с ужином, и оттуда потянуло запахом жареной картошки.

Артур и Лиза пошли к себе. На улице стемнело, зажглись фонари — старые, тусклые, с жёлтым светом, который выхватывал из темноты мокрые листья на тротуаре. Родители уже накрыли стол: суп с фрикадельками, жареная курица, компот. Пахло домашним, уютным, живым.

— Вы где были? — спросила София, ставя тарелки.

— У Дженни на дне рождения, — ответила Лиза, садясь за стол.

— А… той самой? — Марк отложил газету и поднял брови.

— Да, пап, той самой.

— И как?

— Нормально, — сказал Артур. — Они извинились.

Отец хмыкнул, но ничего не сказал. Просто подвинул сыну тарелку, на которой парил суп.

Артур и Лиза сели за стол. Вкусный ужин, горячий, домашний. Артур не чувствовал вкуса. Он механически подносил ложку ко рту, жевал, глотал, но еда была как картон. Потому что надо. Потому что это нормально. Потому что хотелось, чтобы хоть что-то было нормально.

Над Брукфилдом опускалась ночь, и в особняке на холме зажглась свеча. Кроули сидел в своём кресле и смотрел на новую фотографию. Дерек Мартин, улыбающийся, с полным стаканом в руке. Клоун провёл пальцем по его лицу, стирая пыль, и улыбнулся.

— Скоро, — прошептал он. — Скоро.

ГЛАВА 5.

28 мая 1985 года. Суббота. 9 часов утра.

Дом Свон.

Эмму разбудило солнце — оно било сквозь немытое окно, жёлтое и настырное, как софит, забытый на сцене. Она зажмурилась, перевернулась на спину, прикрываясь ладонью, и попыталась вспомнить, закрывала ли вообще шторы вчера. Кажется, нет. Вчерашний вечер возвращался обрывками, как плёнка, которую перематывают слишком быстро: вечеринка, странные ребята Волкеров, Дерек, растворившийся в толпе — она видела, как они носились по дому, выискивали что-то, их лица были напряжёнными, будто они искали не человека, а бомбу. Потом она и Дженни извинялись, и голос её звучал чуждо, не своим. Как она шла домой одна, потому что Дженни осталась разбираться с гостями, — Эмма помнила, как ветер дул в лицо, и как она куталась в тонкую куртку, хотя ночь была тёплой.

В комнате было душно, пахло пылью и остывшим чаем — на тумбочке стояла кружка, на дне которой размокшая заварка осела коричневым осадком, а на стенках засохли чайные разводы. В углу — вчерашняя одежда, скинутая кучей: джинсы, чёрный топ, туфли на низком каблуке, которые она стянула не глядя, даже не расшнуровав. Эмма села на кровати, потёрла лицо — кожа сальная, липкая от вчерашнего макияжа, который она забыла смыть. И тут память подбросила странный кадр: когда она входила в дом, ей почудилось, что кто-то смотрит со стороны улицы. Она обернулась — никого. Только красный шарик, привязанный к почтовому ящику, покачивался на ветру. Она тогда подумала — дурацкая шутка, сняла его, хотела выбросить, но почему-то оставила на крыльце, на ступеньках, прямо у двери. Зачем? Она не помнила, зачем. Просто оставила.

Она встала. Пол под босыми ногами оказался холодным — мать экономила на отоплении, выкручивала батареи на минимум, и даже в конце мая в доме было зябко. Эмма подошла к окну, одёрнула занавеску — выцветшую, с цветочным узором, который уже почти не разобрать. Ни шарика, ни бечёвки. Только мокрая трава, блестящая от утренней росы, и соседский рыжий кот, уставившийся на неё с забора жёлтыми, немигающими глазами.

— Я же его вчера видела, — прошептала она, обращаясь к коту. Голос прозвучал сипло, как после долгого молчания.

Кот моргнул — медленно, как в замедленной съёмке, — и спрыгнул с забора, исчезнув в траве.

Эмма спустилась на первый этаж. Ступени скрипели — третья снизу издавала звук, похожий на мышиный писк, который раздражал мать, но та так и не починила. Дом был пуст. Мать ушла на вторую смену ещё вчера вечером и вернётся только к вечеру сегодня, когда Эмма уже, возможно, будет спать. На кухонном столе — холодная кружка кофе, в которой на поверхности плавала маслянистая плёнка, и записка, придавленная солонкой с отбитым уголком: «Деньги на столе. Не шали. Ужин в холодильнике». Мамин почерк — торопливый, с вылетающими за строки буквами.

Эмма вылила кофе в раковину — коричневая жидкость с шумом ушла в слив, оставив на дне кружки темный след, — налила воды из-под крана. Пахло хлоркой и ржавчиной — старые трубы давали о себе знать. Она сделала глоток и замерла. Стакан в руке дрогнул.

За окном, в центре заднего двора, висел красный шарик. Ровно посередине, на высоте человеческого роста, слегка покачиваясь, хотя ветра не было. Трава под ним была примята — круглой, ровной вмятиной, как если бы кто-то поставил туда ведро. Эмма поставила стакан на стол — он звякнул о деревянную столешницу, — и медленно подошла к задней двери. Ручка была холодной, влажной от утренней сырости. Она повернула её и вышла на крыльцо.

Воздух пах мокрой землёй и прелой листвой. Ступни мгновенно покрылись мурашками, и по коже пробежал холод, который не имел отношения к погоде.

— Есть тут кто? — спросила она. Голос прозвучал громче, чем она хотела, и эхо отскочило от стен дома и забора.

Тишина. Только капли с крыши падали в лужу — кап-кап-кап, как метроном.

Она сделала шаг, другой, босиком по мокрой траве, которая колола ступни. Протянула руку к шарику — и в тот самый миг, когда пальцы почти коснулись латекса, он резко дёрнулся в сторону, как живой, как будто его дёрнули за невидимую нитку. Эмма отдёрнула руку, и сердце забилось где-то в горле, отдаваясь в висках.

— Это не смешно, — сказала она, и голос дрогнул. — Выходи.

Никого. Тишина. Только шарик завис на месте, покачиваясь, но теперь в такт её дыханию — или ей только казалось, и это совпадение заставляло кровь стыть в жилах.

Она быстро вернулась в дом, захлопнула дверь, заперла замок — щелчок прозвучал оглушительно громко в пустом доме. Посмотрела в окно. Шарик всё ещё висел. Неподвижно. Как ждал.

Она убедила себя, что виной всему недосып и те идиотские разговоры про клоуна, подслушанные в школе за обедом: обрывки фраз, которые она пропускала мимо ушей, но они засели в подсознании. Глупость. В реальной жизни дети пропадают, потому что сбегают из дома или попадают под машину, а не потому, что их забирают клоуны из заброшенных особняков. В реальной жизни полиция находит всех рано или поздно. Эмма в это верила. Должна была верить.

Она переоделась во вчерашние джинсы, вытряхнув из карманов скомканную жвачку в серебристой обёртке, и чёрный топ, который она уже носила два дня подряд. Наспех расчесалась — провела расчёской по спутанным волосам раз, другой, третий, — и в зеркале прихожей на неё глянуло бледное, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами. Она взяла со стола деньги — две помятые десятки и мелочь, — вышла через переднюю дверь, даже не глянув на задний двор, но чувствуя его на затылке.

По дороге к Дженни она постоянно оборачивалась. Никого. Только редкие машины — старая «Волга», проехавшая с грохотом, и белый «фольксваген», который она видела уже третий раз, но он просто проехал мимо, не остановился. Старушка с сумкой на колёсиках, скрипевшей на всю улицу, месила тротуар, и колесо застревало в каждой трещине. Рыжий кот на заборе — тот же или другой? Эмма не помнила, и это беспокоило.

28 мая 1985 года. Суббота. 10 часов утра.

Дом Дженни Брукс.

Дом Дженни прятался в конце тихой улицы, за аккуратными, подстриженными кустами и двумя старыми дубами, чьи корни вздыбили тротуар. На лужайке ещё валялись следы вчерашнего — скомканные салфетки, пластиковые стаканчики, чья-то бейсболка с логотипом рок-группы, повисшая на кусте роз, и пустая бутылка из-под колы, наполовину залитая дождевой водой. Эмма нажала звонок. Внутри заиграл мелодичный перезвон — бабушкин подарок из Швейцарии, который Дженни включала только для важных гостей.

Дверь открыла Дженни. Без макияжа, в простой белой футболке и старых джинсах, которые она обычно носила только дома. Волосы собраны в небрежный пучок — несколько прядей выбились и свисали на лицо. Под глазами залегли тени, глаза красные — то ли не спала, то ли плакала. Дженни не выглядела как та гламурная королева школы, которую все знали.

— Ты чего такая? — Эмма шагнула внутрь, в запах кофе и ванильных свечей, которые Дженни всегда зажигала на кухне. Ноги её были босыми, и она наступила на холодный кафель, поёжившись.

— Заходи, — тихо сказала Дженни, и голос её был глухим, будто она говорила сквозь вату. — Мне нужно кое-что показать.

Они прошли на кухню. Дом с высокими потолками и дорогой мебелью сегодня казался пустым, будто все вещи прижались к стенам, сжались, боясь лишнего звука. На столе лежала школьная газета — «Брукфилдский старшеклассник», которую издавал школьный клуб. Дженни развернула её и ткнула пальцем в маленькую заметку на второй странице, рядом с рекламой репетиторов:

«Пропажа без вести: Дерек Мартин, 14 лет, не вернулся домой после школьной вечеринки. Родители обратились в полицию. Если вам что-либо известно, просьба звонить по указанному номеру».

— Это он? — Дженни подняла на неё глаза, и в них плескался страх. — Тот самый Дерек? Который был у меня на вечеринке?

— Да. Но он же просто ушёл. Мы все видели. — Эмма взяла газету, и пальцы её дрожали, бумага шелестела в руках.

— Ты видела? — Дженни посмотрела в упор, и её взгляд был тяжёлым, как камень. — Я — нет. Я помню, он был, а потом исчез. Эти неудачники бегали по дому, искали, а потом ушли, и Дерека всё не было. А я думала, он просто слинял через чёрный ход, чтобы не прощаться.

— Дженни, ты думаешь, тот клоун, о котором они говорили… это правда?

— Я не знаю, что думать. — Дженни села на стул, обхватив себя руками, и Эмма заметила, что её ногти обкусаны до мяса — с ней такое редко, обычно она ходила с идеальным маникюром. — Но Эмбер пропала. Дерек пропал. А они знали. Они не притворялись вчера.

Эмма хотела возразить, сказать, что это совпадение, что ребята просто ищут внимания, но перед глазами стоял красный шарик посреди двора, покачивающийся без ветра. Она промолчала, и молчание было тяжелее слов.

Дженни вдруг подняла голову, и в глазах её мелькнула мольба:

— Ты останешься сегодня? Мама с папой уехали к бабушке. Я одна. В доме так тихо, что слышно, как мыши в стенах шебуршатся.

— Конечно, останусь. Куда я денусь.

28 мая 1985 года. Суббота. 12 часов дня.

Дом Дженни. Гостиная.

День тянулся медленно, как патока, как та самая засохшая заварка на дне кружки. Телевизор не спасал: мыльная опера, которую они смотрели не отрываясь, но не запоминали ни имён, ни сюжета; потом новости — без единого упоминания Дерека, только налоги и новый торговый центр за городом; потом передача про собак, где ведущий с неестественной улыбкой гладил овчарку; потом снова новости. Эмма ловила себя на том, что постоянно смотрит в окно — на лужайку, на дорогу, на дубы, на всё, что могло скрывать чей-то силуэт.

Дженни сидела на полу, перед журнальным столиком, перебирала украшения — кольца, браслеты, серьги, которые она обычно носила с гордостью. Она двигала их механически, без обычного удовольствия, просто перекладывала с места на место, создавая бессмысленные узоры.

— Эмма, — тихо позвала она.

— М? — Эмма не отвела взгляда от окна.

— Ты боишься?

— Чего?

— Того, что они сказали. Про клоуна.

Эмма выключила телевизор — щелчок, и тишина ударила по ушам, такая плотная, что можно было потрогать. Она повернулась к Дженни и села на диван, поджав ноги.

— Я не знаю, чему верить. Но шарик я видела. Красный. Висел у меня во дворе утром.

Дженни подняла голову, и её брови поползли вверх:

— Какой шарик?

— Привязанный к почтовому ящику. Я его сняла, оставила на крыльце. А утром он висел посреди двора. Без нитки.

Они замолчали. За окном проехала машина — шум мотора на секунду заполнил комнату, потом стих, оставив после себя только тишину, в которой было слышно, как бьётся собственное сердце.

— Давай поедим, — предложила Эмма, чувствуя, как в желудке засосало от голода, хотя еда не казалась нужной. — Голод не тётка.

На кухне Дженни достала сыр — швейцарский, с дырочками, который она любила, — хлеб, колбасу. Резала аккуратно, как учила мать: сыр тонкими ломтиками, хлеб — ровными квадратами. Эмма заварила чай в двух кружках — «Липтон», бледный, почти прозрачный, потому что заварка кончилась. Ели молча. Сыр был хорошим, с приятным ореховым привкусом, но Эмма не чувствовала вкуса — она жевала и глотала механически, как робот.

Около четырёх раздался звонок в дверь. Дженни вздрогнула, вилка звякнула о тарелку, и сыр упал на стол.

— Ты кого-то ждёшь? — спросила Эмма, прислушиваясь.

— Нет.

Они подошли к двери. Дженни глянула в глазок — маленький, мутный, в котором всё искажалось, как в кривом зеркале.

— Там этот. Друг Волкера.

Эмма отодвинула её, посмотрела сама. На крыльце стоял Макс — кудрявый, в оранжевой майке-поло, которая была ему велика, и в белых кедах, которые он переминал с ноги на ногу. Он нервно оглядывался через плечо, будто ждал, что кто-то появится из-за кустов.

Эмма открыла дверь, и он вздрогнул, когда замок щёлкнул.

— Вы чего? — спросил он, переводя взгляд с одной на другую. — Мы к вам полчаса назад стучались. Думали, нет никого.

— Не слышали, — ответила Дженни из-за плеча Эммы. — Что тебе надо?

— Нам надо поговорить. Это важно. Про клоуна.

У Эммы внутри всё сжалось, будто кто-то сжал её внутренности холодной рукой. Хотелось захлопнуть дверь, отмахнуться, сказать, что он ошибся адресом. Но вместо этого она спросила, и голос её прозвучал ровнее, чем она думала:

— Какого клоуна?

Макс посмотрел на неё. В его глазах стоял настоящий страх — не наигранный, не сценический, а глубокий, засевший где-то в груди и пульсирующий оттуда.

— Того, который убил Эмбер. И который теперь охотится на вас.

28 мая 1985 года. Суббота. 4 часа дня.

Дом Дженни. Гостиная.

Они сидели в гостиной. Дженни на диване, поджав ноги, обхватив себя за плечи. Эмма в кресле напротив, подавшись вперёд, локти на коленях. Макс на пуфике — маленьком, неудобном, — ёрзал, не находил места, то пересаживался, то снова садился. За окном сгущались ранние для мая сумерки — небо затянуло серой пеленой, и свет стал желтее и тусклее.

Макс рассказал всё. Начал с Джека и особняка «Генезис», потом про свою красную нитку, которую он всё ещё не мог снять с запястья, про надпись на окне, про то, как Кроули назвал себя.

— Джек видел клоуна у особняка. Я видел надпись на своём окне. Кроули — так он назвался — вывел кровью имя Эмбер. На следующий день она пропала. Потом в библиотеке на зеркале появилось имя Дерека, и он тоже исчез. — Он помолчал, сглотнул, и кадык его дёрнулся. — А вчера, после вечеринки, я зашёл домой и увидел новые имена на стекле.

— Какие? — спросила Эмма, и голос её был сухим.

Макс перевёл взгляд с неё на Дженни и обратно.

— Ваши. Дженни и Эмма. Он написал их кровью. Следующие — вы.

В комнате повисла звенящая тишина. Дженни побелела как мел — даже веснушки на её лице, которые она обычно скрывала тональным кремом, стали ярче. По спине Эммы пробежал холод от поясницы до затылка, словно чужая ледяная ладонь легла на кожу.

— Это розыгрыш, — выдохнула она, но голос прозвучал слабо, как у ребёнка. — Вы с Волкером решили нам отомстить за все насмешки, да?

— Мне плевать на насмешки, — отрезал Макс. Голос у него стал твёрже, и он перестал ёрзать. — Я видел этого клоуна. Он стоял у моего окна, смотрел на меня и писал ваши имена. Это не шутка. Я бы не стал вам врать, чтобы вы над нами снова посмеялись.

— Где доказательства? — Эмма встала, и кресло отодвинулось с лёгким скрипом. — Где трупы, где полиция? Если бы кого-то убили, об этом кричали бы везде, а не только в школьной газете!

— Потому что их не находят. Он забирает их. Полностью. От Эмбер остались только ноги. Дерека вообще не нашли. Полиция считает, что подростки сбежали из дома.

— Откуда ты знаешь про ноги? — прошептала Дженни, и её голос сорвался на последнем слове.

Макс опустил глаза, провёл пальцем по дорогому персидскому ковру, разглядывая ворс, будто там были ответы.

— Мы были у неё дома. После того, как она пропала. Дверь была открыта. На кухне… кровь. И цифра два. Он оставляет цифры. Эмбер была второй.

— Кто был первым? — спросила Эмма, и голос её дрогнул.

— Эрик Прескот. Из восьмого класса. На прошлой неделе.

Эмма вспомнила разговоры — мол, Эрик уехал к родственникам в другой штат, и никто не удивился, потому что он и так был странным и нелюдимым. Никто не спрашивал подробностей. Никто не хотел знать.

— Почему вы не пошли в полицию? — голос Дженни сорвался на всхлип, и она вытерла глаза тыльной стороной ладони.

Макс горько усмехнулся — уголками губ, без веселья.

— А что мы скажем? «Здравствуйте, нас преследует клоун-убийца, который живёт в заброшенном особняке и пишет имена кровью»? Нас отправят к психологу, а он придёт. Как к Эмбер. Как к Дереку.

Эмма опустилась обратно на диван. В голове гудело, как в пустой комнате, где всё эхо возвращается обратно. Она отчаянно хотела не верить. Но красный шарик во дворе стоял перед глазами как влитой, и она снова чувствовала его покачивание, видела, как трава под ним была примята. И чувство, что за ней следили по дороге сюда — тот кот на заборе, старушка с сумкой, слишком медленная, слишком внимательная, будто она не торопилась, а просто ждала.

— Что нам делать? — тихо спросила Дженни, и голос её был похож на шелест сухой травы.

— Мы собираемся сегодня вечером. Все. Артур, Лиза, Джек, я и вы. Нужно держаться вместе. Он охотится на одиночек. Разойдёмся — умрём.

— Где?

— Артур нашёл место. Он сказал передать адрес. — Макс вытащил из кармана смятую бумажку — серую, с оторванным краем, — и протянул Эмме. Та взяла её, и бумага казалась холодной, будто пролежала на улице. — Приходите. Пожалуйста.

Он встал, и пуфик под ним скрипнул. На пороге обернулся, оставив кедом чёрный след на белом косяке — след от грязи, которую он принёс с улицы.

— Я знаю, мы не друзья. Знаю, вы считаете нас неудачниками. Может, так и есть. Но он не разбирает, кто крутой. Он просто убивает. Не придёте — завтра ваши имена появятся ещё где-нибудь. А послезавтра — уже не появятся, потому что вас не будет.

Дверь тихо закрылась, оставив за собой запах пота и страха.

Дженни и Эмма остались вдвоём. Тишина была такой плотной, что слышно было, как где-то за стеной тикают часы.

— Это безумие, — выдохнула Дженни.

— Знаю.

Эмма развернула бумажку. На ней было написано корявым, торопливым почерком: «Заброшенный гараж на Третьей улице. 8 вечера».

— Ты пойдёшь? — спросила Дженни, и в голосе её слышалась надежда, что Эмма скажет нет.

Эмма подняла глаза на окно. В оконном отражении — на стекле, на фоне сумеречного неба — мелькнуло что-то красное. Она резко обернулась, вглядываясь в пустую улицу, где только ветер шевелил кусты. За окном ничего. Только улица, соседский дом, и фонарь, который только начинал зажигаться, разбрасывая жёлтый круг света. Но она знала: видела. Мелькнул край шарика. Или ей только показалось.

— Пойду. И ты пойдёшь.

28 мая 1985 года. Суббота. 8 часов вечера.

Заброшенный гараж на Третьей улице.

Они вышли в сумерках, когда небо было цвета старого синяка — фиолетово-серое с багровыми подтёками по краям. Дженни хотела взять нож с кухни, но Эмма сказала — не поможет. Она сама не знала, откуда взялась эта уверенность. Просто чувствовала, что железо не остановит того, кто пишет кровью на стёклах.

Гараж стоял заросший плющом, с ржавыми воротами, которые не закрывались до конца, и выбитыми окнами, где вместо стёкол зияли чёрные дыры. Вывеска «ШИНОМОНТАЖ» держалась на одной заклёпке, раскачиваясь на ветру и скрипя, как старая качеля. Внутри горел тусклый свет — кто-то принёс фонари, и они стояли на ящиках, разбрасывая длинные тени по бетонному полу. Пахло сыростью, бензином, старыми тряпками и ещё чем-то сладковато-гнилостным, что заставило Эмму поморщиться.

Все уже собрались. Артур, Лиза, Макс, Джек. При виде девчонок никто не усмехнулся, не отпустил колкость. Артур коротко кивнул, и в этом кивке было что-то серьёзное, взрослое, что Эмма не видела в нём раньше.

— Вы пришли. Садитесь.

Эмма и Дженни сели на ящик из-под инструментов — деревянный, шершавый, с отколотыми щепками, которые кололись через джинсы. Дженни прижалась к Эмме, и Эмма чувствовала, как та дрожит — мелкой, нервной дрожью. Лиза стояла в центре, с блокнотом в руках — она выглядела серьёзной, без следа вчерашнего розового платья и ярких теней. На ней была простая серая футболка и джинсы, а волосы стянуты в хвост.

— Мы должны кое-что обсудить, — начала Лиза, и голос её звучал ровно, без дрожи. — Времени мало.

Дженни дрожала, и её зубы постукивали. Эмма незаметно сжала её запястье — тепло ладони передалось Дженни, и та чуть успокоилась.

— Рассказывайте всё, — сказал Артур, стоя у стены, скрестив руки на груди. — Каждую деталь. Даже если кажется, что не важно.

Эмма глубоко вдохнула спёртый гаражный воздух — он был влажным, с привкусом бензина и металла, — и рассказала про шарик у почтового ящика, про то, как сняла и оставила на крыльце, а наутро он висел посреди двора без нитки. Про то, как он качался без ветра. Дженни, запинаясь, проглатывая концы слов, рассказала про смех под окном, который слышала ночью — тихий, скрипучий, как несмазанные качели, — но выглянуть побоялась. Она не спала до утра, затаившись под одеялом.

Когда они закончили, в гараже стало тихо. Только ветер свистел в разбитом окне, и где-то далеко лаяла собака — тоскливо и надрывно.

— Он приближается, — сказал Джек, и голос его был ровным, но под глазами залегли тени, а руки дрожали. — Выбрал их. Как Эмбер. Как Дерека.

— Но мы не дадим, — твёрдо произнесла Лиза, и её голос прозвучал как приказ. — Будем вместе. Все.

Эмма обвела взглядом этих людей — ещё вчера она считала их никчёмными, изгоями школы, с которыми даже разговаривать не хотелось. Артур сидел с каменным лицом, но его кулаки были сжаты, и на костяшках побелела кожа. Макс стоял у входа, готовый в любой момент выбежать, но он пришёл к ним, хотя мог остаться в стороне. Джек, который боялся больше всех — его глаза бегали по теням, и он вздрагивал от каждого звука, — но он всё равно пришёл. И Лиза, которая говорила так, будто ей не тринадцать, а все тридцать, и её слова были как гвозди, вбиваемые в стену.

— Хорошо, — сказала Эмма. — Мы с вами. Что дальше?

Артур посмотрел на неё. В его зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — тёплое, человеческое, которое она не видела в нём раньше. Или не замечала.

— Дальше — узнаем, как его убить.

Эмма кивнула. Она ещё до конца не верила в клоуна. Ещё надеялась, что это страшный сон, что завтра она проснётся, и всё будет как раньше — насмешки, уроки, обычная жизнь. Но если правда — если за окном действительно стоял клоун, который убивает, — она не станет сидеть и ждать, пока её имя станет следующим.

Она не была жертвой. Никогда ею не была.

28 мая 1985 года. Суббота. 10 часов вечера.

Дорога домой.

Из гаража вышли в темноте. Фонари на Третьей улице не горели — перегорели ещё в прошлом году, и никто не спешил их чинить. Эмма и Дженни шагали плечом к плечу, сжимая друг другу руки, чтобы не разорвать контакт. Артур, Лиза и Макс свернули в другую сторону — к дому Волкеров, но сначала они дошли до перекрёстка вместе.

— Ты как? — спросил Макс через полквартала, когда они свернули на Мейпл.

— Нормально. А ты? — голос Артура был глухим, усталым.

— Руки дрожат.

— У всех дрожат.

Они замолчали. Только шарк-шарк по асфальту, только дыхание, только далёкий звук мотора где-то за городом.

— Артур, — позвала Лиза.

— М?

— Ты веришь, что мы сможем?

— Должны.

— Это не ответ.

— Другого нет.

Завернули за угол, и впереди, вдалеке, на холме чернел особняк «Генезис». Сегодня в его окнах света не было — ни единого огонька, только чёрные провалы, как пустые глазницы. Но это ничего не значило. Они знали, что он там.

А в гараже, когда все ушли, лампочка под потолком мигнула — раз, — и снова зажглась ровным, тусклым светом. Старый цирковой билет, забытый на ящике, дрогнул и перевернулся сам собой, как от сквозняка. На его обороте, где раньше была только цифра «2», проступила новая — чёрная, как уголь, как старые чернила.

3.

Кроули всегда знал и ждал.