Читать книгу: «Демон Ночи»

Глава 1

Ночь дышала сыростью и гнилью.

Лес, раскинувшийся на сотни лиг к северу от сожжённой деревни, был старым. Настолько старым, что корни его деревьев, казалось, прорастали не в землю, а в самую тьму, питаясь не соками, а страхом. Кроны смыкались высоко над головой, образуя чёрный свод, сквозь который не пробивался ни один луч луны. Ветер, пробиравшийся между стволами, был тихим, но настойчивым, как дыхание умирающего зверя, и нёс с собой запахи прелых листьев, мокрой коры и чего-то ещё — едва уловимого, но тошнотворного. Запах пепла.

Тацуми сидел у костра, поджав под себя ноги, и смотрел в огонь. Вернее, не в сам огонь, а сквозь него — в ту точку, где пламя лизало почерневшие камни, которыми он обложил яму. Он смотрел невидящим взглядом, и глаза его — пустые, чёрные, как омуты, в которых не отражается даже свет, — были неподвижны. Он не моргал. Вообще не двигался, если не считать едва заметного покачивания вперёд-назад, в такт какому-то внутреннему ритму, который никто, кроме него, не слышал.

Ему было двенадцать лет.

Хотя, глядя на него сейчас, сказать это мог бы лишь тот, кто знал его раньше. Лицо — бледное, осунувшееся, с заострившимися скулами и провалами щёк — казалось лицом старика, уставшего от жизни. Под глазами залегли тёмные тени, которые не могли появиться от одной бессонной ночи. Губы — сухие, потрескавшиеся — были плотно сжаты, образуя тонкую, почти незаметную линию. Волосы, чёрные как смоль, свалялись в колтуны и падали на лоб, прилипая к испарине.

Он был одет в тёмный плащ, слишком большой для его худых плеч, под которым виднелась простая рубаха, местами порванная и испачканная засохшей кровью. Чужой кровью. Его собственной крови не было видно, но она была там — под одеждой, на рёбрах, на спине, в виде ссадин и гематом, которые он даже не чувствовал. Боль ушла. Вместе со всем остальным.

Огонь потрескивал, выбрасывая вверх снопы искр, и в его свете лицо Тацуми казалось ещё более измождённым. Он медленно поднял руку и протянул ладони к теплу. Пальцы — длинные, худые, с обломанными ногтями — не дрожали. Они были твёрдыми, как у человека, который уже принял решение и больше не колеблется. Но в том-то и дело, что никакого решения не было. В его голове не было ни мыслей, ни планов, ни надежд. Только пустота. Гулкая, глубокая, всепоглощающая пустота, которая выжгла всё, что когда-то делало его человеком.

Он не знал, сколько прошло времени с тех пор, как он ушёл из деревни. Два дня? Три? Он потерял счёт. Дни и ночи смешались в один бесконечный поток серости и боли. Он шёл, пока ноги не отказывались идти, потом падал, потом снова вставал и шёл. Без цели. Без направления. Просто вперёд, потому что остановиться означало умереть, а умирать было нельзя. Не сейчас. Не так.

Грибы, которые он собрал в лесу, варились в небольшом котелке, подвешенном над огнём на корявой палке. Вода уже кипела, и по поляне разносился слабый, неаппетитный запах. Тацуми не чувствовал голода, хотя желудок сводило спазмами, а во рту стоял металлический привкус. Он просто ждал, когда еда будет готова, потому что знал: нужно есть, чтобы жить. А жить нужно, чтобы... Зачем? Этого он не знал. Но что-то глубоко внутри, на уровне инстинктов, заставляло его продолжать.

Он снова поднял взгляд на огонь, и в этот раз его глаза сфокусировались — на один короткий миг. В пламени ему почудился силуэт. Женский? Мужской? Дом? Он не успел разглядеть. Образ исчез так же быстро, как появился, оставив после себя лишь смутное чувство потери. Тацуми моргнул, и пустота снова накрыла его, как одеяло.

Воспоминания приходили не по его воле. Они просто возникали, как вспышки молнии в ночном небе, и так же внезапно гасли, оставляя после себя выжженные образы.

Деревня горела.

Пламя вздымалось до небес, пожирая соломенные крыши, деревянные стены, крики людей. Крики... Они до сих пор звучали у него в ушах, хотя он знал, что это лишь эхо. Люди бежали, падали, их настигали тени. Существо, пришедшее из тьмы, было огромным, бесформенным, сотканным из мрака и злобы. Оно не имело имени — или Тацуми просто не хотел его произносить. Оно пришло извне, из-за границы мира, и принесло с собой лишь одно — абсолютное уничтожение.

Он помнил, как стоял посреди улицы, сжимая в руке старый кухонный нож, и смотрел, как рушится его мир. Вокруг падали дома, и в каждом из них были люди. Соседи, друзья, знакомые. Те, кого он знал с детства. Их лица, искажённые ужасом, мелькали в окнах, за которыми уже бушевало пламя. Кто-то звал на помощь. Кто-то просто кричал. А существо... существо просто шло вперёд, оставляя за собой выжженную землю.

— Тацуми!

Голос отца прозвучал резко, как удар хлыста. Тацуми обернулся и увидел его — высокого, широкоплечего, с лицом, перекошенным от ярости и отчаяния. Отец был в крови, в дыму, в саже. Его правая рука сжимала рукоять меча — того самого чёрного меча, который он всегда держал в кузнице, но никогда не давал сыну.

— Беги, — сказал он, и голос его дрогнул. — Беги в лес. Не оборачивайся.

— Отец...

— Беги! — рявкнул Кенджи, и в его глазах блеснуло что-то, чего Тацуми никогда раньше не видел. Это был не гнев. И не страх. Это было... отчаяние. Глубокое, чёрное, безысходное отчаяние человека, который знает, что умрёт, но хочет, чтобы выжил его сын.

Тацуми хотел что-то сказать — спросить, что происходит, почему они не могут убежать вместе, — но отец уже был рядом. Он схватил сына за плечо, развернул к лесу и толкнул.

— Иди! Возьми сумку, я собрал её. В хижине. И мой меч... возьми мой меч. Он защитит тебя. А я... я должен остаться. Твоя мать...

Он не договорил. Взгляд его метнулся куда-то в сторону, и Тацуми увидел мать. Она стояла на пороге их дома, окружённая языками пламени, и сжимала в руках какой-то амулет. Её серебристые волосы развевались на ветру, а глаза — синие, как зимнее небо, — были устремлены на сына. Она что-то шептала, и Тацуми показалось, что он слышит её голос: "Живи".

— Мама! — закричал он, рванувшись к ней, но отец преградил путь.

— Я сказал — беги! — Кенджи с такой силой оттолкнул его, что Тацуми упал. — Ты нужен им! Нужен! А теперь — прочь!

Слёзы текли по щекам Тацуми, смешиваясь с кровью и сажей. Он поднялся, ещё раз взглянул на отца, на мать, на горящую деревню... и побежал. Побежал так, как никогда раньше не бегал. Сквозь дым, сквозь крики, сквозь ужас. Он бежал, пока не оказался в лесу, пока не упал на колени, задыхаясь и давясь собственным рыданием.

Он не видел, как за его спиной отец встал в боевую стойку и, глядя на приближающееся существо, произнёс слова, которые не должен был произносить. Он не видел, как мать закрыла глаза и растворилась в столбе света. Он слышал только взрыв. А потом — тишину.

Тацуми вздрогнул, возвращаясь в настоящее. Костёр прогорел почти наполовину, и угли уже подёрнулись пеплом. Он снова пошевелился, и на этот раз движение было осознанным. Медленно, как во сне, он полез за пазуху и вытащил оттуда небольшой кожаный мешочек, стянутый шнурком. Пальцы дрогнули, когда он развязывал узел, но он справился.

Внутри лежала фотография.

Старая, выцветшая, с загнутыми краями. На ней были изображены двое: молодой мужчина с чёрными волосами и резкими чертами лица, и женщина с серебристыми волосами и мягкой улыбкой. Они стояли обнявшись, и выглядели... слишком молодыми. Им можно было дать не больше двадцати — двадцати пяти лет. Но Тацуми знал, что это его родители. И что на самом деле им было гораздо больше. Сколько именно — он не знал. Но помнил, как однажды, когда ему было шесть или семь, он случайно подслушал разговор отца с одним старым другом. Тот смеялся и говорил что-то о "трёхстах семидесяти восьми годах". Тацуми тогда не придал этому значения. А теперь... теперь это не имело значения.

Он прижал фотографию к груди, туда, где под рваной рубахой билось сердце. Билось слабо, но ровно. Тацуми закрыл глаза и попытался представить, что родители всё ещё рядом. Что это просто кошмар, и сейчас он проснётся в своей постели, а мама будет петь на кухне, а отец — стучать молотом в кузнице.

Но кошмар был реальностью.

Он открыл глаза и снова посмотрел на снимок. На мать. Её звали Миюки. Она была травницей — лучшей в деревне. Знала сотни рецептов, умела лечить и раны, и души. У неё были мягкие руки и тёплый смех. И она всегда пахла травами — мятой, лавандой, шалфеем. Тацуми помнил, как в детстве зарывался лицом в её волосы, и все тревоги уходили.

На отца. Кенджи. Кузнец. Сильный, суровый, но справедливый. Он редко улыбался, но когда улыбался — вокруг становилось светлее. Он учил Тацуми всему: держать молот, разводить огонь, отличать хорошую сталь от плохой. Он рассказывал истории о далёких странах, о войнах и героях. И никогда — о себе. Тацуми знал о своём отце меньше, чем о любом из соседей. Знал только, что тот пришёл в деревню давно, что построил кузницу и женился на маме. Что у него был шрам на спине — длинный, уродливый, от левой лопатки до поясницы. И что он никогда не снимал перчатки, даже за едой.

Теперь Тацуми понимал: в отце было что-то большее. Что-то, чего он не успел узнать. Что-то, что могло бы спасти их всех.

Он резко убрал фотографию обратно в мешочек и затянул шнурок. Хватит. Хватит воспоминаний. Они рвут его на части, а ему нужны силы. Он потянулся к котелку, снял его с огня и поставил на землю. Внутри булькало варево — тёмно-коричневая жижа, в которой плавали разваренные грибы. Не аппетитно, но есть можно.

Тацуми достал из-за пояса деревянную ложку, которую вырезал ещё вчера, и зачерпнул варево. Поднёс ко рту, подул. Пар обжёг ему губы, но он не поморщился. Просто стал есть. Механически, безвкусно, как будто жевал траву. Он не чувствовал вкуса. Вообще. Как будто язык онемел.

Он ел и думал о том, что сумка, которую собрал отец, лежит у него за спиной, и в ней, помимо прочего, есть одежда. Новая. Сшитая точно по его мерке. Откуда отец знал, что она понадобится? Почему собрал вещи заранее? Эти вопросы всплыли в голове и тут же потонули в пустоте. Не важно. Потом. Всё потом.

Ложка скребнула по дну. Тацуми доел похлёбку, не заметив, как она закончилась. Он облизнул губы — по привычке, потому что вкуса всё равно не чувствовал — и отставил котелок в сторону. Ветер снова усилился, пронизывая до костей, и Тацуми поёжился. Надо было подбросить дров.

Он потянулся к куче хвороста, которую набрал ещё днём, и в этот момент услышал крик.

Женский. Высокий, пронзительный, полный ужаса. Он разорвал тишину леса, как нож разрывает плоть, и эхом прокатился между деревьями. Тацуми замер. Рука его, державшая ветку, остановилась на полпути к огню. Сердце — то самое, которое только что билось ровно, — пропустило удар.

Крик повторился. Или это был уже другой крик? Тацуми не понял. Но он был ближе. Определённо ближе.

Он медленно повернул голову в сторону звука, и пламя костра, взметнувшись в последнем порыве, осветило его лицо. Оно было всё тем же — пустым, лишённым эмоций. Но в глазах, в самой глубине, мелькнуло что-то. Искра? Отблеск? Или просто отражение огня?

Не важно.

Тацуми смотрел во тьму, туда, откуда донёсся крик, и рука его сама собой потянулась к рукояти меча, лежавшего рядом на земле. Чёрное лезвие, казалось, впитало в себя весь окружающий мрак и теперь было невидимым, как клинок из самой ночи.

Он не знал, что там. Зверь? Разбойники? Или нечто худшее? Это не имело значения.

Имело значение только одно: кто-то звал на помощь. А он, Тацуми Ренджи, ещё не разучился откликаться на зов.

Он встал — медленно, беззвучно, как тень, отделившаяся от ствола дерева. Плащ упал с его плеч, оставшись лежать у костра. Меч скользнул в ладонь, и рукоять привычно легла в обхват, словно была выкована именно для него. Что, впрочем, так и было.

Тацуми шагнул во тьму.Лес сомкнулся за его спиной, поглотив свет костра, как голодная пасть поглощает крошку. Темнота здесь была не просто отсутствием света — она была живой, вязкой, дышащей. Она липла к лицу, забиралась под одежду, шептала что-то на ухо. Тацуми не слушал. Он двигался вперёд, и каждый его шаг был тише предыдущего. Не потому, что он так хотел. Просто ноги сами знали, как ходить бесшумно. Уроки отца въелись в плоть, как соль въедается в рану.

Крик повторился. Теперь он был ближе и отчётливее. В нём слышалась не просто боль — в нём был ужас. Тот самый ужас, который испытывает человек, понимающий, что помощи ждать неоткуда. Тацуми знал этот звук. Он слышал его два дня назад, когда горела деревня. Тогда он тоже был близко. Слишком близко.

Он ускорил шаг, но не побежал. Бег в ночном лесу — это шум. Шум — это смерть. Вместо этого он скользил между деревьями, как призрак, огибая корни и провалы, невидимый для тех, кто привык полагаться на глаза. Ветки цеплялись за его волосы, колючие кусты рвали штанины, но он не замечал. Всё его внимание было сосредоточено на звуке. На голосе.

Он прошёл сквозь заросли папоротника, мокрые листья хлестали по ногам, оставляя на коже холодные полосы. За ними начинался крутой склон, заросший ежевикой и молодым орешником. Тацуми пригнулся и стал пробираться вниз, хватаясь за стволы, за корни, за камни. Шипы впивались в ладони, раздирали кожу на предплечьях, но он не разжимал пальцев. Боль — это просто сигнал. Сигнал можно игнорировать.

У подножия склона он остановился.

Внизу, в неглубокой ложбине, освещённой неровным светом факела, воткнутого в землю, происходило то, что он уже видел когда-то. Или не видел, но знал. Знал по рассказам отца. По обрывкам разговоров взрослых. По собственным кошмарам.

Два человека. Двое мужчин, огромных, как медведи, в грубой одежде, пропахшей потом и перегаром. Один держал женщину за волосы — длинные, светлые, когда-то красивые, а теперь спутанные и мокрые от слёз. Он намотал их на кулак и тащил её по земле, как мешок с мукой. Женщина сопротивлялась, била руками, ногами, пыталась кричать, но из горла её вырывался только хрип. Платье на ней было порвано, и в свете факела блестела белая кожа бедра.

Второй стоял на коленях рядом с девочкой.

Тацуми не сразу понял, что это девочка. Она была маленькой, хрупкой, с тонкими руками и ногами, как у кузнечика. Ей было лет двенадцать. Может, тринадцать. Не больше, чем ему. Она лежала на спине, придавленная к земле тяжестью мужского тела, и плакала. Плакала беззвучно, как плачут дети, у которых уже нет сил кричать. Её платье было задрано до пояса, а мужчина — коренастый, с красным лицом и грязной бородой — шарил по её ногам, слюняво ухмыляясь.

— Потерпи, куколка, — услышал Тацуми его голос. — Дядя будет нежен. Ну, почти.

Второй, тот, что держал женщину, загоготал:

— Ты там побыстрее! Я свою уже кончил, теперь твоя очередь. А эту... — он встряхнул женщину за волосы, — эту ещё разок оприходуем, пока не остыла.

Женщина — мать девочки, понял Тацуми. Мать и дочь. Проезжали по тракту, наткнулись на разбойников. Или разбойники наткнулись на них. Не важно. Важно было другое.

Тацуми смотрел на них, и внутри у него что-то поворачивалось. Медленно, как жёрнов, перемалывающий зерно. Пустота, которая последние дни была его единственным спутником, вдруг начала заполняться. Не чувствами, нет. Чем-то другим. Чем-то холодным и тяжёлым, как слиток сырой стали.

Ярость.

Нет, не ярость. Это было бы слишком по-человечески. Это было что-то более глубокое. Спокойное, расчётливое, неумолимое. Как приговор, который уже вынесен и обжалованию не подлежит.

В голове его, словно из тумана, всплыли слова отца.

— Помни, сын, шакал не достоин жизни. Настоящий мужчина либо будет ухаживать за девушкой, чтобы быть с ней, либо пойдёт в публичный дом и купит услуги. Настоящий мужчина примет отказ и уйдёт спокойно, а тот, кто берёт силой, недостоин жизни.

Тацуми помнил. Помнил тот день, когда отец впервые сказал ему это. Ему было тогда восемь. Он заступился за девочку из соседней деревни, которую обижали старшие мальчишки. Он влез в драку, и его побили. Сильно. До крови, до синяков, до сломанного носа. Он пришёл домой, и мама плакала, обрабатывая его раны. А отец стоял в дверях, скрестив руки на груди, и молчал. Потом, когда мама ушла, он сел рядом и сказал:

— Ты поступил правильно.

Тацуми тогда не понял. Ему было больно, и он злился.

— Они сильнее, — прошептал он разбитыми губами. — Я не смог.

— Не важно, смог или нет, — ответил отец. — Важно, что ты попытался. Запомни, сын: шакал не достоин жизни. Настоящий мужчина либо будет ухаживать за девушкой, чтобы быть с ней, либо пойдёт в публичный дом и купит услуги. Настоящий мужчина примет отказ и уйдёт спокойно, а тот, кто берёт силой, недостоин жизни.

Он замолчал, глядя в окно, и добавил:

— Если увидишь такого — убей. Не раздумывай. Потому что он уже убил. Душу. Чужую и свою.

Тогда Тацуми не понял и этого. Слова отца отложились где-то в памяти, как камень в земле. Но теперь, стоя в темноте, глядя на двух ухмыляющихся зверей, он понял. Понял всё, что хотел сказать отец.

Шакалы должны быть мертвы.

Рука его сама потянулась к мечу. Чёрное лезвие выскользнуло из ножен беззвучно, как смерть. Оно было холодным, но не обжигало. Оно было тяжёлым, но лежало в ладони так, словно было продолжением руки. Отец выковал его не просто для боя. Он выковал его для таких моментов.

Тацуми не стал кричать. Не стал предупреждать. Это было бы глупо. Глупо давать шакалу шанс.

Он начал спускаться по склону. Медленно, бесшумно, перетекая от тени к тени. Его ноги находили опору там, где, казалось, её не было. Ветки не ломались под его весом. Листья не шуршали. Он был тишиной. Пустотой. Ничем.

И это ничто приближалось.

Первый громила — тот, что держал женщину, — стоял к нему спиной. Широченная, как стена амбара, спина, обтянутая грязной рубахой. Волосы, собранные в сальный хвост. На поясе, в ножнах, висел короткий меч. Руки заняты — одна держит женщину за волосы, вторая сжимает её запястье. Идеальная позиция. Идеальный момент.

Тацуми подошёл сзади неслышно, как змея. Ростом он был едва ли до плеча этому бугаю, но это не имело значения. Важно было не это. Важно было бить туда, куда достанешь.

Он знал, куда бить.

Отец учил его: "Сердце слева. Если бьёшь со спины — целься чуть выше поясницы, под лопатку. Там меньше всего мышц. Клинок войдёт, как в масло".

Тацуми сделал шаг. Ещё один. Он был уже в двух метрах, когда громила вдруг напрягся, словно почувствовал что-то. Но было поздно.

Меч вошёл в него, как раскалённый штырь в снег. Тацуми не почувствовал сопротивления — только короткий, влажный хруст, когда лезвие пробило кожу, мышцы, прошло между рёбер и вышло из груди. Громила дёрнулся, захрипел, изо рта его хлынула тёмная кровь. Пальцы, сжимавшие волосы женщины, разжались, и она упала на землю, кашляя и давясь рыданиями.

Тацуми рванул меч на себя. Лезвие вышло с противным чмокающим звуком, и тело грузно осело, рухнув на колени, а затем — лицом вниз, в грязь. Лужа крови расползлась под ним, чёрная в свете факела.

— Что за… — начал второй.

Он уже вскочил на ноги, отпихнув девочку в сторону. Она отлетела к кустам и замерла там, свернувшись клубком, прикрывая руками голые ноги. Громила выхватил из-за пояса тесак — длинный, с зазубренным лезвием, — и уставился на Тацуми.

— Ах ты ж щенок, — процедил он, и в голосе его было больше удивления, чем злости. — Ты знаешь, кто я такой? Ты знаешь, что я с тобой сделаю?

Тацуми ничего не ответил. Он стоял, опустив меч, и смотрел на врага. Смотрел спокойно, без эмоций, как смотрят на таракана перед тем, как раздавить.

Громила был выше его на две головы. Шире в плечах в два раза. Его рука, сжимавшая тесак, была толщиной с ногу Тацуми. Опыт? Да, у него был опыт. Такие, как он, живут не умом, а силой и жестокостью. Они убивают слабых, грабят беззащитных, насилуют женщин. Они трусы по своей природе, но в бою один на один могут быть опасны. Как раненый кабан. Как бешеная собака.

Тацуми поднял меч. Чёрное лезвие блеснуло в свете факела, но не отразило пламени. Оно его поглотило.

— Положи оружие, — сказал он. Голос его был тихим, ровным. Без дрожи. — Тогда умрёшь быстро.

Громила расхохотался. Громко, неестественно, с истерическими нотками.

— Ты? Меня? Да я тебя, щенка, на куски порежу! Я твои кишки на кулак намотаю!

Он бросился вперёд.

Тацуми ждал этого. Он не стал отступать. Вместо этого он сместился в сторону, пропуская удар, и полоснул мечом по боку противника. Лезвие разрезало плоть, но неглубоко — толстая кожа и жир смягчили удар. Громила взревел от боли и развернулся, размахивая тесаком, как косой. Тацуми пригнулся, и лезвие просвистело у него над головой, срезав несколько волосков.

Они кружили по поляне, как два танцора, только танец их был смертельным. Громила наступал, бил, рассекал воздух, выплёскивая наружу всю свою злобу и ярость. Тацуми уворачивался, отступал, изредка контратакуя. Но контратаки его были слабыми, неуверенными. Ему не хватало опыта. Не хватало длины рук. Не хватало силы.

Отец учил его многому. Но одно дело — тренироваться с чучелом, и совсем другое — драться с живым, озлобленным зверем, который хочет тебя убить.

Меч Тацуми описал очередную дугу, целясь в ногу противника, но громила отбил удар своим тесаком с такой силой, что рукоять выскользнула из мокрой от пота ладони. Чёрное лезвие мелькнуло в воздухе, перевернулось и упало в траву, в нескольких шагах от Тацуми.

Время остановилось.

Тацуми стоял безоружный, глядя на врага. Громила, тяжело дыша, но ухмыляясь, поднял тесак над головой. Лезвие, зазубренное, ржавое от старой крови, зависло в воздухе, готовое опуститься вниз.

— Вот и всё, щенок, — прохрипел он. — Молись своим богам.

Тацуми не молился. Он даже не моргнул. Он стоял и смотрел, как сталь замирает в верхней точке, как капли чужой крови стекают по зазубринам. Он видел каждую деталь: трещину на лезвии, грязные ногти на пальцах, красное, распухшее лицо врага, его оскал, его глаза, налитые кровью.

И где-то глубоко внутри, в той самой пустоте, которая должна была быть пустой, что-то шевельнулось. Что-то тёмное. Что-то древнее. Что-то, что не имело имени.Но Тацуми не знал об этом. Он просто стоял и ждал, когда меч опустится.

А меч всё не опускался.

Лезвие начало падать.

Оно рассекало воздух с тихим, почти ласковым свистом, и в этом звуке Тацуми услышал нечто знакомое. Нечто, что он слышал раньше. Когда-то. Где-то. В другой жизни.

Память не спрашивала разрешения. Она просто распахнулась, как дверь, сорванная с петель, и в голове всплыли слова — не отца, нет. Другого человека. Того, кто иногда приезжал в деревню, кто сидел с отцом за бутылкой вина и говорил о вещах, которых Тацуми тогда не понимал. Он был высокий, с рваным шрамом через всё лицо, и от него пахло железом и кожей. Отец называл его «старым другом», но Тацуми всегда чувствовал, что между ними было что-то большее. Что-то, о чём они молчали.

Тот человек однажды взял Тацуми на тренировку. Просто так, мимоходом, пока отец работал в кузнице. Он дал ему деревянный меч и встал напротив.

— Покажи, что умеешь.

Тацуми, которому было тогда девять, неуверенно взмахнул мечом. Он не знал, как правильно. Он просто бил, как бил бы палкой.

— Плохо, — сказал тот человек, даже не моргнув. — Тебя убьют в первом же бою.

Он подошёл ближе, взял свой меч — настоящий, не деревянный, — и медленно поднял его над головой.

— Вот так тебя будут бить чаще всего. Сверху. Грубо, но сильно. От такого удара трудно уйти, если стоишь на месте. Но у него есть слабость.

Он показал. Медленно, так, чтобы Тацуми запомнил каждое движение.

— Когда лезвие идёт вниз, противник вкладывает в удар всё. Его корпус смещается вперёд. Его живот открыт. Его рёбра — как на ладони. Ты не должен блокировать. Ты не должен отступать. Ты должен шагнуть в сторону. Быстро. Резко. И ударить туда, где нет защиты.

Он ткнул пальцем Тацуми в солнечное сплетение. Тацуми согнулся от боли, но запомнил. На всю жизнь запомнил.

— И ещё, — добавил тот человек, когда Тацуми отдышался. — Никогда не жди, пока меч опустится. Действуй на замахе. Когда он только поднимает руку. Это твой момент.

Теперь, в эту ночь, в этом лесу, время замедлилось. Тацуми видел, как зазубренное лезвие ползёт вниз, как капли пота блестят на лбу врага, как мышцы его плеча напрягаются в последнем усилии. И он вспомнил.

Он сделал шаг.

Не назад. Не вправо. А именно в сторону — туда, куда показывал тот человек. Шаг был настолько быстрым, настолько инстинктивным, что Тацуми сам не понял, как его ноги оказались в другой точке. Он просто вдруг оказался сбоку от громилы, вплотную, на расстоянии вытянутой руки.

И тогда он ударил.

Не мечом — меч лежал на земле. Кулаком. Точнее, ребром ладони, сложенной так, как учил отец. Удар пришёлся точно в солнечное сплетение — в тот мягкий, ничем не защищённый участок под рёбрами, где сходились толстые, но дряблые мышцы живота. Громила дёрнулся, как от удара током. Воздух с шумом вышел из его лёгких, глаза выпучились, рот открылся в беззвучном крике. Тесак выпал из его руки и воткнулся в землю, а сам он, схватившись за живот, начал заваливаться вперёд.

Тацуми не дал ему упасть.

Он шагнул вперёд, подхватил с земли свой меч — чёрное лезвие, казалось, само прыгнуло в ладонь, — и, не раздумывая, вонзил его в грудь противника. Снизу вверх. Под рёбра. Туда, где сердце.

Клинок вошёл ровно. Без хруста. Без сопротивления. Как в воду. Громила захрипел, из горла его вырвался булькающий звук, и в глазах, которые смотрели на Тацуми сверху вниз, промелькнуло что-то похожее на удивление. Как будто он всё ещё не мог поверить, что умирает. Что его, огромного, сильного, убил мальчишка.

Тацуми провернул меч. Один короткий поворот кисти. Лезвие рассекло сердечную мышцу, и свет в глазах врага погас. Навсегда.

Он выдернул клинок. Тело громилы грузно осело, завалилось набок и рухнуло рядом с первым. Лужа крови, уже тёмная, маслянистая, расползалась по земле, и в ней отражался свет факела — неровный, дрожащий, как предсмертная судорога.

Тацуми стоял над двумя телами. Грудь его тяжело вздымалась, но не от усталости. От чего-то другого. Он смотрел на мёртвых и не чувствовал ничего. Вернее, чувствовал, но это чувство было таким далёким, таким приглушённым, что его можно было принять за эхо. Он сделал это. Он убил. Двух человек. Шакалов.

Шакалы должны быть мертвы.

Слова отца прозвучали в голове, как приговор, и Тацуми медленно опустил меч. Лезвие, покрытое кровью, блестело в свете пламени. Надо было вытереть его. Отец всегда говорил: «Клинок, оставленный мокрым, ржавеет. А ржавый клинок подводит в бою». Тацуми нагнулся, сорвал пучок травы и тщательно, методично провёл им по чёрной стали. Трава стала красной. Он бросил её на землю и повторил. Потом ещё раз. Пока лезвие не стало чистым.

Только тогда он вложил меч в ножны.

Тишина.

Ночь снова сомкнулась над поляной, и единственным звуком было потрескивание факела да всхлипывания женщины, которая, поднявшись на ноги, прижимала к себе дочь. Тацуми не смотрел на них. Он развернулся, чтобы уйти. Обратно. К костру. К сумке. К дороге.

— Постой!

Голос был тихим, но твёрдым. Тацуми остановился, но не обернулся.

— Ты ранен, — сказала женщина, и шаги её прошелестели по траве. — У тебя кровь.

Тацуми опустил взгляд на свои руки. Да, кровь. Чужая, в основном. Но где-то под рукавом, на предплечье, где шипы ежевики разорвали кожу, сочилась и его собственная. Медленно, капля за каплей. Он не чувствовал боли, но рана была. И ещё одна — на боку, где тесак всё-таки зацепил его, когда он уклонялся. Он не заметил.

— Это не страшно, — сказал он и хотел сделать шаг.

Женщина оказалась перед ним. Невысокая, худенькая, с растрёпанными светлыми волосами, выбившимися из-под капюшона. Лицо у неё было милое, но измученное, с тёмными кругами под глазами и искусанными губами. А глаза... глаза были необычные. Карие, с золотистыми искорками, как у лисы. Она смотрела на Тацуми снизу вверх, и в этом взгляде не было страха. Только тревога.

— Подожди, — она протянула к нему руки. — Я помогу. Я целительница.

Тацуми не двигался. Он просто смотрел, как её ладони — маленькие, с тонкими пальцами — ложатся ему на грудь. Туда, где под рубахой расползался кровоподтёк. Она закрыла глаза и что-то зашептала. Слова были незнакомые, напевные, как молитва. Тацуми почувствовал, как от её ладоней исходит тепло. Но тепло это было странным, чужим, и оно не проникало внутрь. Оно скользило по поверхности, как вода по маслу, и не находило пути.

Женщина нахмурилась. Потом открыла глаза и удивлённо уставилась на свои руки.

— Почему... — прошептала она. — Почему не работает?

Она попыталась ещё раз. Приложила ладони к его ране на боку, и Тацуми увидел, как кончики её пальцев засветились слабым золотистым светом. Но свет тут же погас, рассыпался искрами, как будто встретил невидимую стену. Женщина вскрикнула и отдёрнула руки, будто обожглась.

— Не понимаю... — она смотрела то на свои ладони, то на Тацуми. — Моя магия... она не действует. На тебя не действует.

Тацуми промолчал. Он и сам не понимал, что происходит. Но где-то внутри, в той самой пустоте, которая поглотила его горе, он почувствовал, как нечто тёмное, голодное, шевельнулось. И это нечто было сыто. Сыто её магией.

— Тогда просто перевяжи, — сказал он ровно. — У тебя есть бинты?

Женщина кивнула, всё ещё ошеломлённая, и засуетилась. Она подбежала к своим вещам, которые были разбросаны по поляне — видимо, разбойники сбросили их с повозки, — и вытащила из сумки свёрток. Внутри оказались чистые тряпицы, склянки с мазями и тонкие полоски бинтов. Она вернулась к Тацуми и, опустившись рядом на колени, принялась обрабатывать его раны.

Руки у неё были ловкими, привычными. Она быстро нанесла на порез на боку какую-то пахучую мазь, от которой кожу слегка защипало, и принялась забинтовывать. Тацуми стоял неподвижно, как статуя, и смотрел куда-то поверх её головы. На девочку, которая сидела в стороне, прижимая к груди разорванное платье. Девочка смотрела на него огромными, перепуганными глазами и молчала.

— Готово, — сказала женщина, затягивая последний узел. — Остальное не так страшно. Царапины. Заживут.

Она поднялась и неловко поправила капюшон, который сполз с головы. И Тацуми увидел.

Уши.

Они были маленькие, аккуратные, покрытые короткой рыжеватой шерстью. Лисьи уши. Они дрожали, как будто их обладательница всё ещё была напугана и не могла успокоиться. Женщина заметила его взгляд и быстро натянула капюшон обратно, спрятав уши. Но было поздно.

— Ты зверолюдка, — сказал Тацуми.

Это был не вопрос. Просто констатация факта. В его голосе не было ни удивления, ни отвращения. Вообще ничего.

Женщина вздрогнула, как будто он её ударил.

— Да, — тихо ответила она, опуская глаза. — Лисица. Из клана Серебристого Холма. И моя дочь тоже.

Тацуми перевёл взгляд на девочку. Та, словно почувствовав, что речь о ней, ещё крепче прижала платье к груди и отвернулась. Уши её — такие же рыжие, только поменьше — тоже прятались под капюшоном.

— Прости, — сказала женщина, и голос её дрогнул. — Мы не хотели... Просто... мы бежали. Нас ловили. Люди... они не любят таких, как мы.

— Я не из тех, кто не любит, — сказал Тацуми. — Мне всё равно.

Женщина подняла на него глаза. В них блестели слёзы, но она не плакала.

— Спасибо, — прошептала она. — За всё. Если бы не ты... — она замолчала и судорожно вздохнула. — Меня зовут Мира. А это моя дочь, Айко.

Тацуми кивнул. Просто кивнул. Он не знал, что ещё сказать. Слова были лишними. Он снова развернулся, чтобы уйти.

— Ты куда? — в голосе Миры послышалась паника. — Уже ночь! В лесу опасно!

— Я привык.

— Но... — она сделала шаг за ним. — Ты ведь спас нас. Мы у тебя в долгу. Если тебе нужна помощь, если тебе нужен кров, еда... В Гавани тебе будут рады. Я знаю людей в Гавани. Хороших людей. Они примут тебя.

Тацуми остановился.

Гавань. Он слышал это слово раньше. От отца. От того самого человека со шрамом. Они говорили о Гавани, как о месте, куда можно вернуться. Как о доме, который у них был когда-то. Тогда Тацуми не спрашивал. А теперь...

— Зачем мне Гавань? — спросил он, не оборачиваясь.

— Не знаю, — честно ответила Мира. — Но чувствую, что ты должен туда попасть. Это озеро, порт, крепость. Там безопасно. Особенно для таких... — она замялась. — Для тех, кому нужна защита.

Тацуми молчал. Потом медленно повернул голову и посмотрел на неё. На девочку. На тела, лежащие на земле.

— Я подумаю, — сказал он.

И сделал жест.

Это был жест, который он видел тысячу раз. Отец всегда так делал, когда прощался с кем-то или когда уходил по делам: касался указательным и средним пальцами правой руки виска, а потом резким, отточенным движением выбрасывал руку вперёд и в сторону. Как будто отдавал честь невидимому собеседнику. Как будто говорил: «Я помню. Я вернусь».

Тацуми повторил этот жест. И ушёл.

Он шёл, не оборачиваясь, и звук его шагов постепенно таял в ночи. За спиной остались двое мёртвых, женщина с дочерью и факел, который догорал, бросая на траву последние, дрожащие отсветы.

Мира смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась во тьме. Потом опустилась на колени рядом с дочерью, обняла её, прижала к себе и тихо, почти беззвучно, прошептала:

— Это точно он.

Айко подняла на мать заплаканные глаза.

— Кто?

Мира не ответила. Она только крепче прижала её к себе и уставилась в темноту, туда, где исчез странный мальчик с чёрным мечом и пустыми глазами.

А в это время в кроне старого дуба, возвышавшегося над поляной, кто-то стоял.

Она была невидима для тех, кто остался внизу. Не потому, что использовала магию, нет. Просто сама ночь обнимала её, как сестру, и прятала от посторонних глаз. Лунный свет, пробившийся на миг сквозь облака, скользнул по её фигуре, выхватив из темноты тонкий силуэт.

Молодая женщина? Девушка? Трудно было сказать. Длинные волосы, чёрные, как смола, спадали до пояса и колыхались на ветру, хотя ветра не было. Глаза — тёмные, но с серебристым отливом, как у кошки, вышедшей на охоту, — были устремлены на удаляющегося мальчика. Губы, полные и бледные, тронула лёгкая улыбка. Не злая. Не добрая. Скорее задумчивая. Как у человека, который увидел то, что ожидал, и остался доволен.

Она стояла на ветке так легко, словно весила не больше перышка, и смотрела. Смотрела, как Тацуми пробирается сквозь заросли, как меч его, чёрный, как сама ночь, висит за спиной, как капли чужой крови всё ещё подсыхают на его щеке.

— Вот ты и начал, — прошептала она, и голос её был похож на шелест листвы. — Начал свой путь.

Она подняла руку, и лунный свет, повинуясь какому-то незримому зову, собрался в её ладони, засияв холодным, серебристым огнём.

— Интересно, выдержит ли он, — произнесла она, обращаясь не то к себе, не то к ночи. — Наследник... Его сын...

Она сжала ладонь, и свет погас. На поляне снова стало темно. Только догорающий факел трещал в тишине.

И ни одна ветка не шелохнулась, когда она исчезла. Словно её и не было вовсе. Словно ночь, породив её, забрала обратно.

Лес снова погрузился в тишину. И только ветер, пробирающийся между стволами, нёс с собой запах пепла. Запах, который будет преследовать Тацуми до самого конца его пути.

Глава 2

Граница Эльдора встретила его тишиной.

Не той тишиной, что царила в лесу — глубокой, вязкой, наполненной шорохами и дыханием невидимых тварей, — а иной. Плоской. Звенящей. Как будто сам воздух здесь был разрежен, выжат, лишён жизни. Тацуми стоял на краю леса, там, где деревья расступались, обнажая голую, выжженную солнцем равнину, и смотрел вперёд.

Вдалеке, на горизонте, угадывались очертания города. Эльдор. Столица. Он никогда не был здесь, но знал о нём по рассказам отца. Отец говорил, что Эльдор — это сердце мира, город, в котором сходятся все дороги, все судьбы, все надежды. Он говорил об этом с каким-то странным выражением лица — не то с тоской, не то с горечью. Тацуми тогда не понимал. Теперь — тем более.

Он стоял неподвижно, опираясь на посох, который вырезал из молодого дуба где-то на третий день пути. Ноги его были стёрты в кровь, обмотаны грязными тряпками, которые уже давно перестали быть белыми. Плащ, отцовский плащ, висел на плечах тяжёлой, пропитанной влагой тканью. Волосы — чёрные, спутанные — падали на глаза, и он не убирал их. Не было сил.

Он пришёл.

Мысль эта не принесла ни облегчения, ни радости. Просто констатация факта. Лес закончился. Началась равнина. Где-то там, за серой пеленой утреннего тумана, лежал город. Но Тацуми не знал, что делать дальше. Он вообще не знал, зачем шёл. Просто шёл, потому что остановиться означало умереть. А умирать было нельзя. Почему — он не помнил. Просто нельзя. И всё.

Он сделал ещё несколько шагов, ноги сами вынесли его на открытое пространство, и только тогда он заметил пенёк.

Обычный. Трухлявый. Обросший мхом и какими-то бледными грибами. Он стоял у самой кромки леса, как немой страж, и будто ждал его. Тацуми подошёл к нему, постоял немного, глядя на неровный срез, на котором виднелись годовые кольца — десятки, сотни колец, — и медленно опустился на него. Ноги гудели. Спина ныла. В висках стучало.

Он сидел и смотрел перед собой, на равнину, на далёкий город, на серое небо, и в голове его не было ни одной мысли. Только пустота. Та самая, что стала его постоянным спутником. Она не давила, не мучила, не кричала. Она просто была. Как воздух. Как земля под ногами. Как смерть, которая шла за ним по пятам, но почему-то всё не настигала.

Рука сама потянулась за пазуху. Пальцы нащупали знакомый кожаный мешочек. Он вытащил его, развязал шнурок и достал фотографию.

Она была всё такой же. Выцветшая, потрёпанная, с загнутыми краями. Но лица на ней не изменились. Молодой мужчина с чёрными волосами и резкими чертами. Женщина с серебристыми волосами и мягкой улыбкой. Его родители.

Тацуми смотрел на них, и где-то глубоко внутри, в самой глубине той пустоты, что заполняла его, что-то дрогнуло. Слабо, едва заметно. Как отголосок далёкого грома. Как последний луч солнца перед закатом.

Он вспомнил маму.

Не ту, что на фотографии, а живую. Настоящую. Её тёплые руки, которые обнимали его по вечерам, когда он, уставший после дня, проведённого в кузнице, засыпал у неё на коленях. Её голос, тихий, напевный, когда она пела ему колыбельные. Её запах — травы, мята, лаванда, что-то ещё, неуловимо родное. Он помнил, как она гладила его по голове, перебирала волосы, шептала что-то ласковое, и все тревоги, все детские страхи отступали, таяли, как снег под весенним солнцем.

Он помнил отца.

Не того, каким он был в последний день — перекошенного от ярости, в крови, в саже, с мечом в руке. А другого. Того, что сидел вечерами у камина и читал ему старые книги, написанные на языках, которых Тацуми не знал. Того, что учил его держать молот, разводить огонь, отличать хорошую сталь от плохой. Того, что иногда, в редкие минуты, когда был в хорошем настроении, трепал его по волосам — грубо, по-мужски, но с такой нежностью, что у Тацуми щипало в глазах.

Он помнил эту ладонь. Тяжёлую, мозолистую, пропахшую железом и углём. Она ложилась на его макушку, сжималась, взъерошивала волосы, и отец говорил:

— Расти, сын. Расти большим и сильным.

Тацуми смотрел на фотографию, и пальцы его дрожали. Совсем чуть-чуть. Так, что он сам едва замечал. Но они дрожали. И это было первое чувство, которое он испытал за последние дни. Чувство потери. Острое, как нож, вонзённый под рёбра.

Он закрыл глаза.

— Я стану сильнее, — прошептал он, и голос его был хриплым, как у старика. — Я стану таким сильным, что никто больше не посмеет... никто...

Он не закончил. Что именно «никто не посмеет» — он не знал. Убивать? Жечь деревни? Отнимать у детей родителей? Всё это уже случилось. И он не смог ничего сделать. Ничего.

— Я отомщу, — сказал он, и на этот раз голос прозвучал твёрже. — Если получится. Если выживу. Я найду того, кто это сделал. И убью.

Он не знал, кто это был. Существо, пришедшее из тьмы. Нечто, чему нет имени. Но он верил, что однажды узнает. Однажды поймёт. И тогда...

Что будет «тогда», он не додумал. Вместо этого он снова посмотрел на фотографию, на лица родителей, и почувствовал, как что-то горячее катится по щеке. Слеза. Всего одна. Она сорвалась с подбородка и упала на снимок, оставив на выцветшей бумаге тёмное пятнышко.

Тацуми быстро стёр её рукавом. Хватит. Хватит плакать. Слёзы не вернут мёртвых. Слёзы не сделают его сильнее. Он убрал фотографию обратно в мешочек, затянул шнурок и сунул его за пазуху.

И только тогда заметил конверт.

Он лежал на дне сумки, под сменной одеждой, под мешочком с сушёным мясом, под огнивом и прочими мелочами, которые отец заботливо уложил. Тацуми не замечал его раньше. Может, потому что не искал. А может, потому что не хотел искать. Но теперь рука сама наткнулась на плотную бумагу, и он вытащил конверт наружу.

Обычный. Из грубой, желтоватой бумаги, запечатанный каплей воска. На лицевой стороне — ни имени, ни адреса. Только отпечаток пальца, оставшийся в воске. Отпечаток отца.

Тацуми сломал печать. Внутри оказалось два листа.

Первый был бланком. Строгим, официальным, с гербом — серебряным волком, вставшим на задние лапы, — и тиснёными буквами. Приглашение. В Академию Арканиум. Ту самую, о которой отец говорил с таким уважением. Ту самую, куда мечтал попасть каждый мальчишка в деревне. Ту самую, куда Тацуми, по словам отца, должен был отправиться, когда ему исполнится двенадцать.

— Если доживёшь, — добавил тогда отец, и это прозвучало как шутка. Теперь Тацуми понимал: это была не шутка.

Он пробежал глазами по строкам. Имя, дата, место. Всё было заполнено заранее. Его имя. Его дата рождения. Всё сходилось. Отец подготовил это давно. Очень давно.

Второй лист был исписан от руки. Почерк — твёрдый, угловатый, с наклоном влево. Почерк отца.

«Тацуми.

Если ты читаешь это, значит, меня и твоей матери больше нет. Прости, что не сказал тебе всего раньше. Прости, что не успел. Я надеялся, что время ещё есть. Что я успею подготовить тебя. Научить всему, что знаю сам. Но, видно, судьба решила иначе.

Не ищи виноватых. Не трать на это силы. Тот, кто пришёл за нами, не человек. Он из тех, кого боялись даже боги. И он вернётся. Не сейчас, так потом. И когда он вернётся, ты должен быть готов.

Иди в Эльдор. Найди в Арканиуме инструктора по имени Ларс. Он мой боевой товарищ. Единственный, кому я доверяю больше, чем себе. Скажи ему, что ты сын Кенджи Ренджи. Он всё поймёт. Он позаботится о тебе.

Знай, сын: ты не такой, как все. В тебе течёт сила, о которой ты даже не догадываешься. Сила, способная изменить мир. Или уничтожить его. Выбор за тобой.

Не позволяй тьме поглотить тебя. Держись за свет. За тех, кого любишь. За тех, кто любит тебя. Даже если кажется, что их больше нет, — они рядом. Всегда.

Я горжусь тобой, сын. Просто за то, что ты есть. За то, что выжил. За то, что продолжаешь идти.

Прощай.

Кенджи»

Тацуми читал медленно. Каждое слово. Каждую букву. Он читал и не чувствовал, как слёзы снова текут по щекам, как губы дрожат, как пальцы сжимают бумагу так, что она едва не рвётся. Он читал и слышал голос отца — не тот, что кричал «Беги!», а другой. Спокойный. Усталый. Любящий.

Ларс. Он должен найти Ларса. Инструктора в Арканиуме. Боевого товарища отца.

Тацуми перечитал письмо ещё раз. Потом ещё. А потом сложил его аккуратно, вчетверо, и убрал в тот же мешочек, где лежала фотография. Туда же спрятал и приглашение.

Он посидел ещё немного, глядя на серое небо, на далёкий город, на равнину, простиравшуюся перед ним. Ветер трепал его волосы, холодил лицо, приносил с собой запах пыли и сухой травы. Где-то высоко в небе кружила одинокая птица, и её крик был похож на плач ребёнка.

Тацуми встал.

Ноги не слушались. Тело ломило. Рана на боку, перевязанная той женщиной-лисицей, ныла при каждом движении. Но он встал.

Он поправил сумку на плече, проверил, на месте ли меч, и, бросив последний взгляд на пенёк, на котором только что сидел, двинулся вперёд.

Впереди был город. Академия. Ларс. Новая жизнь, о которой он ничего не знал.

Но сначала — дорога. Долгая, пыльная, бесконечная. И он должен был пройти её до конца.

Тацуми сделал первый шаг. Потом второй. Потом третий.

И лес позади него сомкнулся в сплошную тёмную стену, отрезая прошлое.

Он не оборачивался. Нельзя. Оборачиваться — значит слабость. А слабость — значит смерть.

Он шёл вперёд, и с каждым шагом город становился всё ближе. Или ему так казалось. Может быть, это был мираж. А может, просто усталость играла с ним злую шутку.

Но он шёл.

Один. На границе. Между лесом и равниной. Между прошлым и будущим. Между тем, что было, и тем, что будет.

И пустота внутри него, та самая пустота, что выжгла все чувства, все страхи, все надежды, вдруг начала заполняться чем-то новым. Не болью. Не скорбью. Не радостью.

Чем-то другим. Чем-то похожим на старую, заржавленную пружину, которая медленно, со скрипом, но всё же начинает разжиматься.

Это было не чувство. Это была решимость.

Холодная, железная, безжалостная.

Тацуми Ренджи не знал, куда приведёт его дорога. Но он знал одно: он больше не остановится. Никогда. Пока не выполнит всё, что задумал. Пока не найдёт ответы. Пока не станет тем, кем должен стать.

Или пока смерть не заберёт его, как забрала всех, кого он любил.

Он поднял голову и посмотрел на город, что раскинулся перед ним в серой дымке.

Эльдор ждал его. И он шёл.

Одинокая фигура на пустынной дороге, с сумкой за плечами и чёрным мечом за спиной, уходящая всё дальше и дальше от тёмной стены леса. Ветер поднимал за ней облака пыли, и они таяли в воздухе, как пепел. Как тот самый пепел, что остался от его родной деревни.

Как пепел, из которого, возможно, однажды восстанет нечто новое.

Дорога заняла у него остаток дня и половину следующего утра.

Тацуми не помнил, как шёл. Ноги двигались сами, механически, как у сломанной куклы, которую кто-то завёл и бросил. Он не останавливался, не отдыхал, не ел. Только один раз, уже на рассвете, когда небо на востоке окрасилось в блёклые оттенки розового и серого, он опустился на обочину и выпил немного воды из отцовской фляги. Вода была тёплой, отдавала железом, но он не поморщился. Просто сделал несколько глотков, заткнул пробку и пошёл дальше.

Город приближался медленно, как зверь, который не хочет показываться целиком. Сначала из утреннего тумана выплыли стены — высокие, каменные, покрытые пятнами мха и копоти. Потом — башни, острые, как клыки, пронзающие низкое небо. Затем — ворота, огромные, обитые железом, с гербами, которые Тацуми не мог разглядеть с такого расстояния.

А потом он услышал город.

Это был не звук. Это был гул. Глубокий, многослойный, состоящий из сотен, тысяч отдельных голосов: скрип телег, ржание лошадей, крики торговцев, лай собак, смех, ругань, плач. Всё это сливалось в единый поток, который обрушился на Тацуми, как волна, едва он переступил невидимую границу. Он даже остановился на мгновение, оглушённый, — после нескольких дней лесной тишины этот шум был почти невыносим.

Но он заставил себя идти.

У ворот выстроилась очередь. Крестьяне с корзинами, торговцы с телегами, какие-то люди в тёмных плащах, жавшиеся к краю. Все они ждали, пока стража проверит их. Тацуми встал в самый конец, опустив голову и натянув капюшон поглубже. Ему не хотелось привлекать внимание. Ему вообще ничего не хотелось. Только дойти до цели.

Очередь двигалась медленно, и Тацуми терпеливо ждал. Он смотрел под ноги, на пыльную дорогу, на обломки сена, растоптанные копытами, на следы тележных колёс. Он не поднимал глаз, но чувствовал на себе взгляды. Осторожные, изучающие. Такие взгляды бросают на тех, кто выглядит чужаком.

— Эй, парень.

Тацуми поднял голову. Перед ним стоял стражник — высокий, широкоплечий, в кожаной броне, с коротким мечом на поясе. Лицо его было усталым, небритым, с глубокими складками вокруг рта. Он смотрел на Тацуми сверху вниз, и в его глазах не было ни злобы, ни интереса. Только скука.

— Чего надо? — спросил он. — Если в город, то плати пошлину. Серебряный.

Тацуми молчал.

— Оглох? — стражник нахмурился. — Серебряный, говорю. Или проваливай.

Тацуми медленно полез в сумку. Пальцы нащупали конверт — тот самый, с приглашением. Он вытащил его и протянул стражнику. Тот взял бумагу, повертел в руках, поднёс к глазам.

— Это что? — буркнул он, щурясь. — Грамота?

— Приглашение, — тихо сказал Тацуми. — В Арканиум.

Стражник хмыкнул, но заметно напрягся. Он развернул лист, пробежал глазами по строкам, и лицо его вытянулось.

— Так ты, значит, абитуриент? — он вернул бумагу, но уже без прежней грубости. — Чего сразу не сказал? Иди сюда.

Он махнул рукой кому-то за спиной, и из караулки вышел офицер. Он был старше, в начищенной кирасе, с плащом, перекинутым через плечо. Лицо у него было узкое, с острым подбородком и холодными, как у змеи, глазами. Он подошёл, не глядя на Тацуми, взял приглашение из рук стражника и прочитал.

Потом поднял глаза и впервые посмотрел на Тацуми. Взгляд его был тяжёлым, изучающим. Он словно пытался прочитать что-то, скрытое под капюшоном, под грязью и усталостью.

— Тацуми, значит, — произнёс он негромко. — Ренджи.

Тацуми не ответил. Только чуть заметно напрягся.

Офицер помолчал, потом наклонился ближе и сказал — так тихо, что услышал только Тацуми:

— Мы тебя пропускаем. Но фамилию свою не называй. Никому. Здесь, в Эльдоре, она может стоить тебе головы.

Он выпрямился, вернул приглашение и кивнул стражникам.

— Пропустить.

Тацуми молча кивнул в ответ. Один раз. Коротко. Потом накинул капюшон ещё глубже и шагнул в ворота.

Город встретил его всем сразу.

Узкие улочки, зажатые между каменными домами, уходили вверх, петляли, разветвлялись, как вены на теле неведомого зверя. Пахло дымом, рыбой, нечистотами, свежим хлебом, мокрой шерстью и чем-то сладким, приторным, как гниющая плоть. Толпа текла мимо — люди всех мастей: крестьяне с корзинами, служанки с узлами, мастеровые в промасленных фартуках, нищие с протянутыми руками, уличные мальчишки, снующие между ног. Всё это двигалось, кричало, смеялось, ругалось, жило.

Тацуми шёл сквозь этот хаос, не поднимая головы. Он не знал, куда идти, но ноги сами несли его вперёд, по главной улице, туда, где за крышами домов угадывались шпили Арканиума. Он должен был найти Ларса. Академия. Но сначала — просто идти.

Он свернул в переулок, чтобы срезать путь, и тут же пожалел об этом. Переулок был узким, тёмным, заваленным мусором и какими-то ящиками. Вонь здесь была гуще, концентрированнее, как будто весь город стекал сюда своими нечистотами. Но было поздно поворачивать назад.

Именно здесь, в этой грязи, он увидел кота.

Обычный уличный кот, тощий, с облезлой шерстью неопределённого серого цвета, с обрубленным ухом и жёлтыми, как у совы, глазами. Он сидел у стены, возле опрокинутого ящика, и ел из миски. Вернее, доедал: на дне глиняной плошки оставалось совсем немного — какие-то объедки, рыбьи хвосты, кусок засохшей каши. Кот ел медленно, с достоинством, как умеют только коты, даже голодные и бездомные. Он не обращал внимания на суету вокруг, на крики, на грязь. Он просто ел.

А потом появился человек.

Пьяный. Это было видно сразу — по нетвёрдой походке, по бессмысленной улыбке, растянувшей рот, по мутным глазам, которые смотрели в никуда. Он шёл по переулку, шатаясь из стороны в сторону, и что-то бормотал себе под нос. В руке у него была бутылка, полупустая, с тёмной жидкостью.

Он поравнялся с котом и остановился.

— Ах ты ж тварь, — сказал он заплетающимся языком. — Жрёшь тут... на халяву...

И ударил.

Носком сапога. По миске. Глиняная плошка отлетела к стене и разбилась, остатки еды разлетелись по грязной брусчатке. Кот отпрыгнул, прижался к земле, и из горла его вырвался звук — тонкий, жалобный, похожий на плач. Пьяный засмеялся.

— Вот так-то, — он пнул осколок, — нечего жрать чужое.

Тацуми не помнил, как оказался рядом.

Он не думал. Не размышлял, стоит ли вмешиваться. Просто шагнул вперёд, и тело само сделало всё остальное. Удар в колено — резкий, точный, под углом, как учил отец. Пьяный взвыл, нога его подломилась, и он начал заваливаться вперёд. Тацуми ударил второй раз — в поддых, туда, где рёбра сходятся в мягкую точку. Воздух с шумом вышел из лёгких, и пьяный сложился пополам, хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

— Чем тебе не угодил кот? — спросил Тацуми.

Голос его был тихим, ровным. В нём не было ни ярости, ни злобы. Только холод. И этот холод был страшнее любого крика.

Пьяный попытался что-то сказать, но из горла его вырвался только хрип. Он замахнулся бутылкой — неуклюже, наугад, — и Тацуми легко уклонился. А потом ударил снова.

Локтем. В нос.

Этот приём отец показывал ему десятки раз. «Никогда не бей кулаком в лицо, если не хочешь разбить костяшки. Бей локтем. Локоть — твой молот. Нос — самая хрупкая кость. Один точный удар — и противник готов».

Хруст. Тёплая кровь брызнула Тацуми на рукав. Пьяный отшатнулся, закатил глаза и рухнул навзничь, ударившись затылком о мостовую. Бутылка выпала из его руки и покатилась в сточную канаву.

Тацуми не стал смотреть на него. Он наклонился, подобрал с земли осколки миски, сложил их в кучку, а потом подошёл к коту. Тот всё ещё сидел у стены, прижавшись к камням, и смотрел на Тацуми огромными жёлтыми глазами. Он дрожал, но не убегал.

— Пойдём, — сказал Тацуми.

Кот, разумеется, не ответил. Но когда Тацуми повернулся и пошёл к выходу из переулка, он последовал за ним — осторожно, крадучись, держась на расстоянии, но всё же шёл.

Они вышли на небольшую площадь, где шумел рынок. Тацуми подошёл к мясной лавке, дождался, пока лавочник, толстый мужчина с окровавленным фартуком, обслужит покупателя, и положил на прилавок последнюю медную монету, что нашлась в сумке.

— Кусок мяса. Самый дешёвый.

Лавочник хмыкнул, но спорить не стал. Он швырнул на прилавок обрезок — небольшой, с прожилками, но всё же мясо. Тацуми взял его и отнёс коту.

Тот ждал его у фонтана, в тени старой каменной чаши. Тацуми присел на корточки и положил мясо на чистый камень. Кот сначала недоверчиво покосился на него, потом осторожно приблизился, обнюхал и начал есть. Ел он быстро, жадно, разрывая мясо зубами, и Тацуми смотрел на него, не двигаясь.

Когда мясо закончилось, кот поднял голову, облизнулся и вдруг подошёл к Тацуми. Прижался головой к его колену, потёрся, потом, неожиданно, поднялся на задние лапы, упёрся передними в его грудь и лизнул в щёку. Шершавый язык царапнул кожу, и Тацуми почувствовал что-то странное. Тёплое. Давно забытое.

А потом кот боднул его лбом. Легонько, но так, словно хотел сказать: «Спасибо». Или: «Я тебя запомнил». Или ещё что-то, что Тацуми не мог понять.

Он не улыбнулся. Почти. Уголки губ дрогнули, и в пустых глазах на мгновение мелькнуло что-то, похожее на отблеск. Это не была улыбка в привычном смысле. Скорее тень её. Лёгкая, почти неуловимая.

Тацуми поднялся.

— Береги себя, — сказал он коту.

И пошёл дальше.

Город снова сомкнулся вокруг него — шумный, грязный, равнодушный. Но Тацуми этого не замечал. Он шёл туда, куда вели его ноги, и перед глазами у него стоял образ: тощий серый кот, лижущий ему щёку. Почему-то от этого было чуть легче. Совсем чуть-чуть.

Он поднимался по широкой улице, которая вела на холм. Дома здесь были выше, богаче, с лепниной на фасадах и тяжёлыми дубовыми дверями. Людей стало меньше, зато появились кареты — чёрные, лакированные, с гербами на дверцах. Тацуми держался края дороги, пропуская их, и продолжал идти.

Академия показалась из-за поворота внезапно.

Она была огромной. Не просто зданием — целым комплексом, раскинувшимся на вершине холма, окружённым высокой стеной с башнями. Главный корпус вздымался в небо, как каменный исполин: острые шпили, готические арки, витражные окна, в которых горело утреннее солнце. Врата — чёрные, кованые, с изображением волка, — были распахнуты, и за ними виднелся широкий двор, вымощенный серыми плитами.

Тацуми остановился.

Он стоял перед дверями — точнее, перед воротами, — и смотрел на них, не решаясь сделать последний шаг. Сердце его билось ровно, но внутри, в той самой пустоте, что-то сжалось. Это было не волнение. Не страх. Это было... ожидание. Тяжёлое, как камень на дне реки.

Где-то за этими воротами был Ларс. Человек, которого он никогда не видел, но которому должен был довериться. Человек, который знал его отца. Человек, который, возможно, знал ответы на вопросы, которые Тацуми ещё не успел задать.

Он поднял руку и коснулся чёрной стали ворот. Металл был холодным, но не обжигающим. Как и всё в этом городе.

Тацуми сжал пальцы в кулак.

Он не знал, что ждёт его там, за этими воротами. Не знал, кем станет. Не знал, выживет ли.

Но знал одно: пути назад больше нет.

Он отпустил решётку и выпрямился. Ветер, долетевший с холма, шевельнул его спутанные волосы и принёс запах старого камня, пыли и чего-то ещё. Чего-то, что Тацуми не мог назвать, но что показалось ему смутно знакомым. Так пахнет в кузнице, когда отец заканчивает работу и тушит горн.

Он сделал шаг вперёд.

И ворота, словно почувствовав его присутствие, медленно, с тяжёлым скрипом, начали открываться.Они открывались не сами по себе — за ними стояли двое привратников в тёмно-серых мундирах, которые налегли на створки, едва заметили одинокую фигуру на пороге. Но Тацуми не смотрел на них. Он смотрел только вперёд, туда, где за воротами разворачивался широкий внутренний двор Академии, вымощенный потрескавшимися плитами, по которым, казалось, прошли сотни поколений ног.

Двор был залит бледным утренним светом. По обеим сторонам его тянулись галереи с арочными проходами, а прямо по центру возвышался главный корпус — массивный, сложенный из серого камня, с высокими стрельчатыми окнами и лестницей, ведущей к двойным дверям. Над дверями, высеченный из того же камня, замер в прыжке волк — герб Академии, а может, и всего Эльдора. Его каменные глаза, пустые и бесстрастные, смотрели на каждого входящего, как на путника, которого уже взвесили и оценили.

Тацуми шагнул внутрь.

Странное чувство накрыло его, едва он пересёк невидимую черту, отделявшую город от Академии. Не магия, нет. Скорее, тишина. Шум Эльдора, который ещё мгновение назад давил на уши, словно отступил, приглушённый невидимой завесой. Здесь, внутри, звуки были другими: шаги, отдающиеся эхом от каменных стен, далёкий звон оружия, чьи-то приглушённые голоса. И тишина, та самая, что всегда предшествует чему-то важному.

Он пересёк двор, не глядя по сторонам, хотя краем глаза замечал фигуры: студентов в тёмных мантиях, спешащих куда-то, преподавателей с толстыми книгами под мышкой, пару вооружённых стражников, провожавших его равнодушными взглядами. Никто не остановил его, никто не спросил, кто он и зачем пришёл. То ли приглашение, спрятанное за пазухой, обладало какой-то невидимой силой, то ли здесь просто не интересовались чужаками. А может, чужаков здесь и не было — только те, кто должен был прийти.

Главный корпус встретил его сумраком и прохладой. Свет, проникавший сквозь высокие витражные окна, распадался на цветные пятна, плясавшие по каменному полу. Внутри пахло старой бумагой, воском и холодным камнем — запах, который Тацуми вдруг вспомнил из детства. Так пахло в подвале отца, где он хранил старые книги и свитки.

Он поднялся по лестнице. Ступени были широкими, но стёртыми посередине — казалось, по ним прошла целая армия. Тацуми ступал осторожно, держась за перила, и не знал, куда идти. Он просто шёл вперёд, ведомый смутным чувством, что где-то наверху его ждут.

Второй этаж. Длинный коридор с дверями по обеим сторонам. На стенах — портреты: суровые лица в старинных одеждах, рыцари с мечами, маги с посохами, юные девушки с коронами. Все они смотрели на Тацуми с каким-то одинаковым, неживым выражением, и ему на миг показалось, что он идёт по галерее призраков.

Он сделал ещё несколько шагов, и именно тогда его остановил человек.

Появился он неожиданно — как будто вышел из стены или соткался из теней, сгустившихся под одним из портретов. Впрочем, Тацуми не успел удивиться. Он просто замер, потому что оказался лицом к лицу с тем, кого не мог не узнать.

Ларс.

Нет, он не знал его. Никогда не видел. Но отец описывал его — вскользь, в редких разговорах, словно нехотя. И теперь, глядя на этого человека, Тацуми понял, что описание было точным. Даже слишком.

Он был молод. Это первое, что бросалось в глаза. Лет двадцать, не больше. Высокий, поджарый, с военной выправкой, от которой веяло смертельной опасностью, как от обнажённого клинка. Одет он был не в мантию преподавателя, а в простую тёмную форму, перетянутую ремнями, с коротким мечом на бедре. Лицо — узкое, резкое, с высокими скулами и рваным шрамом, который пересекал левую половину от виска до подбородка, — казалось высеченным из камня. Он был молод, да, но в этом лице было что-то древнее, усталое, пережившее сотни битв и потерь.

И он выглядел так же молодо, как родители Тацуми.

Это сравнение пришло из ниоткуда, но было настолько точным, что у Тацуми перехватило дыхание. Тот же тип внешности. Та же гладкость кожи, которой не должны обладать люди, прожившие долгие годы. Та же несостыковка между внешним обликом и тем, что читалось в глазах.

— Тацуми, — произнёс Ларс.

Это было не вопрос. Даже не приветствие. Просто констатация, как будто он уже давно ждал этого момента и знал, что он наступит именно сейчас, именно здесь.

Тацуми не ответил. Он просто стоял и смотрел. Ларс выдержал его взгляд спокойно, как человек, который привык к тому, что на него смотрят — с удивлением, со страхом, с ненавистью. Потом коротко кивнул, словно подтверждая что-то про себя.

— Похож, — сказал он, и в его голосе мелькнуло что-то, что Тацуми не смог распознать. Тоска? Гордость? Боль? — Очень похож. Иди за мной.

Он развернулся и зашагал по коридору, не оборачиваясь, не проверяя, идёт ли Тацуми следом. Но Тацуми пошёл. Не потому, что доверял. А потому, что больше идти было некуда.

Они миновали несколько дверей, свернули в боковой проход, спустились на один пролёт ниже, потом ещё на один. Ларс шёл быстро, но бесшумно, его сапоги с мягкой подошвой не издавали ни звука. Тацуми старался не отставать, но ноги, натруженные долгой дорогой, слушались всё хуже. Он не жаловался.

Наконец Ларс остановился перед широкой двустворчатой дверью, ведущей, судя по всему, в большой зал. Он положил ладонь на створку, но не стал открывать. Вместо этого обернулся.

— Слушай меня внимательно, — сказал он, и голос его стал жёстким, как сталь, брошенная на камень. — Сейчас ты увидишь новобранцев. Таких же, как ты. Они пришли со всего королевства, чтобы попытаться поступить. Большинство из них — мусор. Пыль. Они не переживут даже первого испытания. Но среди них есть те, кто может стать полезным. Твоя задача — выбрать двоих.

Тацуми молча смотрел на него.

— Двоих, — повторил Ларс, и в его глазах блеснул холодный огонёк. — Это будет твоя команда. Твой отряд. Твоя ответственность. Выбирай с умом, потому что от этого выбора зависит не только твоя жизнь, но и их.

Он толкнул дверь, и та распахнулась, впуская в коридор волну света и шума.

Зал оказался огромным. Высокий потолок терялся в полумраке, но пространство было залито светом десятков масляных ламп, развешанных на стенах. Вдоль стен тянулись деревянные скамьи, и на них сидели, стояли, ходили — жили — десятки, нет, сотни молодых людей. Все они были разными: высокие и низкие, худые и крепкие, в богатой одежде и в обносках. Одни держались уверенно, с вызовом, другие жались к стенам, третьи разговаривали, четвёртые молились. Воздух был густым от запаха пота, металла и тревоги.

Ларс вышел вперёд, и шум постепенно стих. Все взгляды обратились к нему, но он, казалось, не замечал этого. Он поднял руку, и тишина стала полной.

— Это Тацуми, — произнёс он, и голос его, не громкий, но удивительно отчётливый, разнёсся по залу. — Он выберет двоих из вас для формирования команды. Пока он будет смотреть, всем стоять на местах и не шевелиться.

По рядам пронёсся ропот. Кто-то возмутился, кто-то удивлённо охнул, кто-то выругался сквозь зубы. Но никто не двинулся. Все остались на своих местах, только теперь они смотрели на Тацуми — с любопытством, с завистью, с презрением. Некоторые улыбались, но улыбки эти были похожи на оскалы.

Тацуми шагнул в зал.

Он шёл медленно, не глядя по сторонам, но всё же видя всех. Отец учил его смотреть: не на лица, а на позы. Не на одежду, а на руки. Не на слова, а на глаза. Люди говорят много лишнего, но их тела всегда говорят правду. Тацуми вспомнил это сейчас, когда взгляды десятков людей впились в него, как крючья.

Он шёл вдоль первого ряда.

Юноша с надменным лицом, в дорогом камзоле, усыпанном драгоценностями. Рука его лежала на эфесе тонкой шпаги, но пальцы дрожали. Боится. Трус. Не пойдёт.

Девушка с бледным лицом, закутанная в серый плащ. Глаза её бегали, как у загнанного зверя. Не сможет.

Крепыш с короткими светлыми волосами, широкоплечий, с массивными кулаками. Он сидел, развалясь, и лениво жевал какую-то соломинку. В глазах — пустое самодовольство. Сильный, но глупый. Не пойдёт.

Тацуми шёл дальше, и перед ним, как вереница теней, проходили лица. Он не знал их имён, не знал их судеб. Он просто смотрел — и отбрасывал. Одно за другим. Как шелуху.

Он уже почти дошёл до конца зала, когда остановился.

Сначала он заметил его. Парня, сидевшего на скамье чуть в стороне от остальных. Он был огромный — не просто крупный, а именно огромный, как медведь, вставший на задние лапы. Плечи широченные, грудь колесом, руки, способные, казалось, переломить человека пополам. Но не это привлекло внимание Тацуми. А то, как он сидел: собранно, напряжённо, словно в любой момент готов был вскочить и броситься в бой. И в его зелёных глазах, смотревших на Тацуми без страха и без вызова, было что-то... честное. Простое. Как небо после дождя.

А рядом с ним — она.

Небольшая, хрупкая, с тёмными волосами, заплетёнными в длинную косу. Она не сидела — стояла, прижавшись к стене, и сжимала в руках саквояж, потёртый и явно не раз чиненый. Глаза её, карие, тёплые, но полные тревоги, смотрели на Тацуми так, словно она ожидала, что он пройдёт мимо. И в то же время в них было что-то ещё. Надежда? Нет, не надежда. Скорее, мольба — тихая, отчаянная, как у человека, который уже перестал верить, но всё ещё не может перестать ждать.

Тацуми остановился.

Он смотрел на них долго. Молча. И зал замер, ожидая его решения. Даже Ларс, стоявший у двери, склонил голову, наблюдая.

Почему они? Тацуми не мог бы ответить. Но что-то в нём, в той самой пустоте, что была его постоянным спутником, дрогнуло. Он увидел в них не оружие. Не инструменты. А... возможных союзников? Людей? Он не знал. Но он знал, что они другие. Что они, возможно, способны на то, на что не способны остальные.

И ещё он знал, что не должен выбирать сильнейших. Сильнейшие предадут. И не слабейших. Слабейшие погибнут. Нужны те, кто будет стоять рядом, когда всё рухнет. Те, кто не бросит.

Он поднял руку и указал сначала на парня, потом на девушку.

— Эти, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, как удар камня о камень.

Ларс, не меняясь в лице, коротко кивнул.

— Подойдите, — приказал он, и парень с девушкой, вздрогнув, двинулись вперёд. Парень шёл уверенно, расправив плечи, девушка — чуть позади, всё ещё прижимая к груди саквояж.

Ларс перевёл взгляд на Тацуми.

— Хороший выбор, — сказал он тихо, почти беззвучно, но так, что Тацуми услышал. — А теперь все трое — за мной.

Он развернулся и вышел из зала, не оглядываясь, не дожидаясь, пока кто-то что-то скажет. Тацуми пошёл за ним. Парень и девушка — следом.

За их спинами снова поднялся ропот: кто-то засмеялся, кто-то выругался, кто-то выкрикнул оскорбление. Но Тацуми не слушал. Он шёл вперёд, глядя в спину Ларса, и в голове его крутилась одна-единственная мысль: что он только что сделал? И почему ему кажется, что именно сейчас, именно в этот момент, его жизнь изменилась навсегда?

Ответа не было. Только шаги. Только тишина. Только дверь, которая закрылась за ними с глухим, окончательным стуком.

Глава 3

Ларс вёл их через лабиринт коридоров, и Тацуми молча считал повороты. Налево. Направо. Снова налево. Лестница вниз, потом узкий проход, за которым открывался ещё один коридор, тускло освещённый редкими факелами. Здесь, в недрах Академии, воздух был холоднее и тяжелее, словно камень стен вытягивал из него всё тепло. Пахло сыростью, старым железом и чем-то ещё — едва уловимым, но знакомым. Так пахло в кузнице отца, когда он закалял клинки в масле. Запах силы. Запах смерти.

Парень — тот самый, что шёл теперь справа от Тацуми, — время от времени бросал на него быстрые взгляды, но молчал. Девушка, семенившая слева, вообще не поднимала глаз, прижимая к груди свой потрёпанный саквояж, как будто в нём было что-то бесценное. Тацуми не смотрел ни на кого. Он смотрел только в спину Ларса — прямую, напряжённую, как клинок, готовый к удару.

Наконец Ларс остановился перед массивной дверью, обитой железными полосами. Он толкнул её, и та отворилась с тяжёлым стоном, впуская их в огромное помещение.

Это был тренировочный полигон.

Тацуми никогда не видел ничего подобного. Пространство, размерами превосходившее деревенскую площадь, было залито холодным, неестественным светом, исходившим от магических сфер, висевших под потолком. Пол — ровный, из тёмного камня, исчерченный белыми линиями, образующими круги, квадраты и какие-то сложные фигуры. Вдоль стен, на стойках, покоилось оружие: мечи, копья, топоры, булавы, кинжалы — сотни клинков, блестевших в полумраке. Чуть дальше, в углу, стояли деревянные манекены, изрубленные и истыканные, а за ними — мишени для метания, обтянутые выцветшей кожей.

Но больше всего поражала тишина. Она была здесь абсолютной, давящей, как вода на глубине. Казалось, сами стены впитывали каждый звук, каждое движение, каждую мысль.

Ларс вышел на середину зала и развернулся. В неверном свете сфер его лицо выглядело ещё более юным и одновременно ещё более древним. Шрам, пересекавший щёку, казался нарисованным чёрной краской, а глаза — серые, холодные — смотрели на троих новобранцев с каким-то мрачным удовлетворением.

— Слушайте и запоминайте, — начал он, и голос его, негромкий, но удивительно чёткий, отразился от стен. — С этой минуты вы — студенты Академии Арканиум. Формально. На бумагах. Для проверок и докладов. Но на деле вы будете учиться не здесь.

Он сделал паузу, обведя их взглядом.

— В Академии вы будете появляться только тогда, когда это необходимо для галочки. Экзамены, общие собрания, официальные церемонии. Всё остальное время вы будете тренироваться отдельно. По моей программе. По моим правилам. И горе тому, кто решит, что это легче.

Тацуми слушал молча. Девушка — он заметил краем глаза — вцепилась в свой саквояж ещё крепче, а парень, наоборот, расправил плечи, как будто слова Ларса не испугали его, а раззадорили.

— Но это ещё не всё, — продолжил Ларс. Он медленно прошёлся перед ними, как хищник перед добычей. — Вы трое — не просто студенты. И не просто команда. С этой минуты вы — элитный отряд короны. Особое подразделение, которое будет выполнять задания, о которых не пишут в приказах и не докладывают на советах. Разведка. Диверсии. Ликвидация. Всё то, что требует не просто силы, а ума, хладнокровия и готовности идти до конца.

Он остановился.

— Если кто-то из вас думает, что он сюда попал случайно, — забудьте. Случайностей не бывает. Вас выбрали. Из сотен. И теперь вы должны оправдать этот выбор.

Тишина в зале стала ещё гуще. Тацуми чувствовал, как справа напрягся парень, как слева затаила дыхание девушка. Он сам стоял неподвижно, как каменное изваяние, и смотрел на Ларса. В голове его не было ни мыслей, ни вопросов. Только пустота, которая, впрочем, начала заполняться чем-то новым. Чем-то, похожим на холодное, спокойное любопытство.

— Теперь представьтесь, — приказал Ларс.

Первым заговорил парень. Он шагнул вперёд, выпрямился во весь свой огромный рост и ударил себя кулаком в грудь.

— Кайл, — сказал он, и голос его, низкий и раскатистый, эхом разнёсся по залу. — Кайл Варн. Мне четырнадцать. Из семьи военных. Отец служил в королевской гвардии, погиб при осаде Северного форта. Мать... — он запнулся, но лишь на мгновение, — мать умерла два года назад. Я пришёл сюда, чтобы стать сильнее. Чтобы защищать тех, кто не может защитить себя.

Он замолчал, но не опустил взгляда. Зелёные глаза его горели решимостью, и в них не было ни тени сомнения.

Ларс кивнул и перевёл взгляд на девушку.

— Теперь ты.

Она вздрогнула, как будто её ударили. Подняла глаза — огромные, карие, полные тревоги, — и открыла рот. Первое слово застряло у неё в горле, и она судорожно сглотнула.

— Я... — голос её был тихим, дрожащим, как у птенца, выпавшего из гнезда. — Меня зовут Лейла. Лейла Фен. Мне тоже четырнадцать. Я... я из деревни, что на юге, у Зеркального озера. Моя семья... моя мама была целительницей. Она умерла, когда мне было десять. Отец... — она снова запнулась, и глаза её наполнились слезами. — Отец пропал. Полгода назад. Я осталась одна и... и пошла в Эльдор. В Академию. Потому что больше идти некуда.

Она замолчала и опустила голову, пряча лицо за спутанными прядями волос.

Ларс снова кивнул.

— Хорошо, — сказал он, и в его голосе не было ни сочувствия, ни насмешки. — Теперь ты, — он посмотрел на Тацуми.

Тишина. Тацуми стоял и молчал. Он не привык говорить о себе. Ему вообще нечего было сказать. Его деревня сгорела, его родители мертвы, а он сам был просто оболочкой, пустой и холодной, как ножны без клинка.

— Тацуми, — произнёс он наконец. — Мне двенадцать.

И замолчал. Больше он ничего не добавил. Ни о родителях, ни о деревне, ни о том, почему он здесь. Ларс не настаивал. Он просто посмотрел на него долгим, изучающим взглядом и едва заметно усмехнулся.

— Немногословен, — заметил он. — Это хорошо. Слова не спасают. Спасают действия.

Он отступил на шаг и обвёл всех троих взглядом.

— Итак. Кайл, Лейла, Тацуми. С этой минуты вы — команда. Не просто трое людей, которые будут сражаться рядом. Вы — единое целое. Вы должны научиться чувствовать друг друга без слов, доверять друг другу без сомнений, закрывать спины друг друга, не задумываясь. Потому что в бою раздумья стоят жизни. Вашей или ваших товарищей.

Он поднял руку и указал на Тацуми.

— Вам нужен капитан. Тот, кто будет принимать решения. Тот, кто понесёт ответственность. Тот, кто поведёт вас в бой и, если понадобится, вытащит из него. Выбирайте.

Снова тишина. Тацуми не шелохнулся. Он стоял и ждал, потому что не знал, что говорить. Капитан? Он? Или кто-то из них? Ему было всё равно. Он не рвался к власти. Ему вообще ничего не было нужно.

Но Кайл снова шагнул вперёд.

— Так это ж ясно, — сказал он, и в его голосе прозвучала простая, бесхитростная убеждённость. — Тацуми. Раз он нас выбрал, значит, ему и вести. Я не спорю. Пусть будет он.

Он повернулся к Тацуми и кивнул:

— Ты выбрал нас. Мы пойдём за тобой. Веди.

Это прозвучало так просто, так естественно, что Тацуми на мгновение растерялся. Он посмотрел на Кайла — на его открытое, честное лицо, на его зелёные глаза, в которых не было ни зависти, ни сомнения, — и почувствовал что-то странное. Что-то, похожее на тепло. Оно возникло где-то глубоко, в самой глубине пустоты, и тут же погасло, как искра на ветру.

Ларс посмотрел на Лейлу.

— Ты согласна?

Лейла, всё ещё прятавшаяся за своей косой, медленно подняла голову. Она перевела взгляд с Ларса на Кайла, потом на Тацуми. Глаза её были влажными, но она не плакала.

— Да, — тихо сказала она. — Согласна.

— Тогда решено, — Ларс хлопнул в ладоши, и звук этот, резкий, как удар хлыста, разнёсся по залу. — Тацуми — капитан. Кайл, Лейла — его отряд. С завтрашнего дня начнём тренировки. А сейчас...

Он развернулся и зашагал к выходу.

— За мной.

Они снова шли через лабиринты Академии, но теперь Ларс вёл их другим путём — через боковые двери, мимо тёмных лестниц, по узким переходам, где стены были покрыты плесенью и копотью. Потом они вышли через неприметную дверь в задний двор, заросший бурьяном, прошли через калитку в высокой каменной стене и оказались на тихой улочке, мощеной неровным булыжником.

Здесь, вдали от главных улиц, Эльдор выглядел иначе. Дома были ниже, проще, с черепичными крышами и деревянными ставнями. Из труб вился дым, где-то лаяла собака, и пахло свежим хлебом и дождём. Они прошли несколько кварталов, миновали небольшой сквер с чахлыми деревьями и остановились перед двухэтажным домом, стоявшим чуть в стороне, у самой крепостной стены.

Дом был старым, но крепким. Сложенный из тёмного кирпича, с узкими окнами, забранными решётками, и массивной дубовой дверью, он выглядел не как жилище, а как маленькая крепость. Над дверью висел выцветший герб — волк на сером поле, — а по обеим сторонам от входа росли два старых вяза, чьи ветви сплетались над крышей, образуя живой навес.

Ларс отпер дверь ключом, висевшим у него на поясе, и вошёл внутрь. Тацуми, Кайл и Лейла последовали за ним.

Внутри было сумрачно и прохладно. Узкая прихожая вела в просторную гостиную, обставленную просто, но добротно: массивный стол, несколько стульев, старый диван у камина, на стенах — полки с книгами и какое-то оружие. Пахло деревом, воском и чем-то едва уловимым — может быть, травами, которые когда-то сушили в этом доме.

— Здесь вы будете жить, — сказал Ларс, обводя рукой пространство. — Тренироваться. Есть. Спать. Это не казарма. Это дом. Мой дом. Теперь — и ваш.

Он указал на лестницу, ведущую наверх.

— Комнаты на втором этаже. Три спальни. Одна — моя, но я здесь появляюсь редко. Две другие — ваши. Распределите сами.

Он прошёл к столу, выдвинул ящик и достал оттуда три ключа. Бросил их на стол по одному.

— Эти ключи — от входной двери. Потеряете — отвечу, — в его голосе не было угрозы, но прозвучало это так, что Кайл нервно сглотнул.

— Ванная внизу, — продолжил Ларс, — кухня тоже. Вода из колодца во дворе. Дрова для камина — в сарае за домом. Еда — в кладовой, но запасы нужно пополнять самим. Деньги буду выдавать раз в неделю. Тратьте с умом.

Он обернулся и посмотрел на них.

— Пока можете обживаться. Осмотрите дом, выберите комнаты, отдохните. Завтра начнём тренировки. С рассветом. Не опаздывать.

Он уже шагнул к двери, но остановился и бросил через плечо:

— Я вернусь поздно. Нужно закончить отбор в Академии. Если кому-то что-то понадобится — ждите. Не выходите из дома без необходимости. И не суйтесь в мои вещи.

Дверь за ним закрылась с глухим стуком, и в доме повисла тишина.

Тацуми стоял посреди гостиной и смотрел на закрытую дверь. Потом медленно обвёл взглядом комнату, лестницу, ключи на столе. Всё это было чужое, незнакомое, но почему-то не отталкивало. Может, потому, что здесь, в этом старом доме, пахло чем-то, что напоминало ему о прошлом. О доме, которого больше не было.

Кайл первым нарушил молчание.

— Ну что, — он хлопнул себя по бёдрам и улыбнулся, — будем знакомиться? Раз уж нам теперь вместе жить.

Он подошёл к столу, взял один ключ, повертел в пальцах.

— Я, как уже сказал, Кайл. Можно просто Кай. Друзья так зовут. Ну, если у меня будут друзья. — Он ухмыльнулся. — А ты, — он посмотрел на Лейлу, — Лейла, да? Красивое имя.

Лейла, стоявшая у двери, вздрогнула и подняла на него глаза. Она всё ещё прижимала к груди свой саквояж.

— Да, — тихо ответила она. — Лейла. Спасибо.

— Ну, Лейла, — Кайл развёл руками, — располагайся. Выбирай комнату. Мне всё равно, какая достанется. Я в любой усну. Хоть на полу.

Он рассмеялся, и смех его, громкий и искренний, разнёсся по дому, разрушая тишину. Тацуми заметил, как губы Лейлы дрогнули в подобии улыбки.

— А ты что стоишь? — Кайл повернулся к Тацуми. — Капитан, показывай пример. Бери ключ.

Тацуми медленно подошёл к столу. Взял один из оставшихся ключей — холодный, тяжёлый. Сжал его в ладони.

— Моя комната — любая, — сказал он ровно. — Мне всё равно.

— Ну и отлично, — Кайл кивнул. — Тогда давайте так: ты занимаешь ту, что побольше, капитанская. А мы с Лейлой разберёмся.

Тацуми не ответил. Он просто направился к лестнице и начал подниматься. Ступени скрипели под его ногами, и этот звук, привычный и мирный, почему-то успокаивал.

Наверху оказался узкий коридор с тремя дверями. Тацуми открыл первую попавшуюся и вошёл.

Комната была небольшой, но уютной. У стены — кровать, застеленная старым, но чистым одеялом. Окно выходило на задний двор, где в сгущающихся сумерках угадывались очертания сарая и колодца. На столике у кровати стояла свеча. Больше ничего.

Тацуми подошёл к окну и посмотрел на улицу. Свет в домах уже зажигался, и тёплые огоньки мерцали в темноте, как далёкие звёзды. Город жил своей жизнью — чужой, незнакомой, бесконечно далёкой от того, что осталось позади.

Он стоял и смотрел, и где-то в глубине его пустоты снова что-то шевельнулось. Не боль. Не тоска. Просто... ощущение. Смутное, едва уловимое, но оно было. И это ощущение говорило: он больше не один.

Впервые за много дней. Впервые с тех пор, как сгорела деревня. Впервые с тех пор, как он видел отца в последний раз.

Впервые.

Тацуми закрыл глаза и глубоко вздохнул. Потом отвернулся от окна, сбросил сумку на пол, снял плащ и сел на край кровати. В доме было тихо, но не той мёртвой тишиной, что преследовала его в лесу. Это была другая тишина. Живая. Тёплая. С дыханием других людей за стенами.

Завтра начнётся новая жизнь. Завтра он снова возьмёт в руки меч. Завтра он сделает первый шаг на пути, который выбрал за него отец.

Но это будет завтра.

А сегодня... сегодня можно просто сидеть и слушать, как старый дом скрипит под ветром, как где-то внизу Кайл что-то говорит Лейле, как та отвечает ему — тихо, но уже без прежней дрожи в голосе.

Тацуми не умел молиться. Но в эту ночь, сам не зная почему, он прошептал одними губами:

— Спасибо, отец.

И тьма за окном, словно услышав его, на миг отступила, впуская в комнату бледный свет луны.Тацуми сидел на краю кровати, всё ещё сжимая в ладони холодный ключ, когда в дверь постучали. Стук был тихим, неуверенным, как будто тот, кто стоял за дверью, не был до конца уверен, что ему вообще следует входить. Тацуми не ответил — просто поднял голову и стал ждать. Через несколько секунд дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова Кайла.

— Не спишь? — спросил он, хотя ответ был очевиден.

— Нет.

— Мы это... — Кайл замялся, что было ему явно несвойственно. — Можно войти?

Тацуми кивнул. Дверь распахнулась шире, и в комнату вошли оба — Кайл, заполнивший собой половину дверного проёма, и Лейла, скользнувшая за ним, как тень. Она всё ещё прижимала к груди свой саквояж, и в бледном лунном свете её лицо казалось совсем бледным, почти прозрачным.

Они остановились посреди комнаты, не зная, куда себя деть. Кайл почесал затылок, Лейла опустила глаза. Тацуми смотрел на них молча, ожидая.

— Тут такое дело, — наконец начал Кайл, и в его голосе прозвучала несвойственная ему неловкость. — Мы комнаты посмотрели. Вторая — совсем маленькая. Там одна кровать, и та скрипит так, что, наверное, во всём доме слышно. А третья... в общем, она заперта. Наверное, это комната Ларса. И мы не знаем, что делать.

Он замолчал и переглянулся с Лейлой. Та лишь крепче вцепилась в свой саквояж.

Тацуми понял. Две свободные комнаты. Одна — эта, где он сидел. Вторая — та, что поменьше. Значит, им нужно было как-то распределиться, и, судя по всему, они не могли решить.

— Лейла будет спать здесь, — сказал он ровно, без тени сомнения.

Лейла вскинула на него глаза. В них промелькнуло что-то — удивление? Испуг? Благодарность?

— Но... — начала она, и голос её дрогнул. — А как же ты?

— Я пойду в маленькую, — ответил Тацуми. — Мне всё равно.

Он поднялся с кровати, подхватил с пола сумку и плащ и направился к двери. Лейла проводила его растерянным взглядом, но ничего не сказала. Кайл, напротив, широко улыбнулся и хлопнул Тацуми по плечу, когда тот проходил мимо.

— Вот это по-капитански, — одобрил он. — Уступил даме комнату. Не каждый бы так.

— Это не поэтому, — бросил Тацуми, не оборачиваясь.

— А по-моему, поэтому, — не сдавался Кайл. — Ну, или ты просто не хочешь спать в одной комнате с моим храпом. Я, знаешь ли, храплю. Как медведь. Некоторые говорят, что стены дрожат.

Лейла, всё ещё стоявшая посреди комнаты, вдруг тихонько прыснула. Звук этот был таким неожиданным, таким живым, что Тацуми на миг остановился и обернулся. Она тут же прижала ладонь к губам, словно испугавшись собственного смеха, но глаза её — карие, тёплые — всё ещё искрились.

— А ты чего застыл? — Кайл снова улыбнулся. — Иди, располагайся. А мы тут... — он обвёл комнату взглядом, — мы обживёмся.

Тацуми вышел в коридор и направился в маленькую комнату. Он слышал, как за его спиной Кайл что-то говорит Лейле — что-то бодрое, ободряющее, — и та отвечает ему уже не таким испуганным голосом. Дверь за ним закрылась, отсекая звуки.

Маленькая комната действительно была маленькой. Кровать у стены, узкое окно, затянутое паутиной, старый шкаф с покосившейся дверцей. Пахло пылью и сухим деревом. Тацуми бросил сумку на пол, плащ — на спинку стула, и сел на кровать. Та скрипнула под ним, но не развалилась.

Он сидел в темноте, не зажигая свечи, и смотрел на полоску лунного света, падавшую из окна. В доме было тихо, но не так, как в лесу. Здесь тишина была другой — населённой, живой. Где-то далеко, за стенами, лаяла собака. Где-то внизу, на первом этаже, скрипели половицы. Ветер шевелил ветви вязов за окном, и их тени плясали на стене, как диковинные звери.

Он не знал, сколько прошло времени. Может, час. Может, два. Он не спал — сон не приходил, как не приходил уже много ночей. Он просто сидел и смотрел в окно, когда в дверь снова постучали.

На этот раз стук был громче, увереннее.

— Эй, капитан, — раздался голос Кайла. — Ты там живой? Мы тут чай нашли. Или что-то вроде чая. Лейла говорит, это травы какие-то. Но пахнут прилично. Выйдешь?

Тацуми не ответил сразу. Он вообще не собирался выходить. Но потом подумал: почему бы и нет? Есть не хотелось, спать не хотелось, а сидеть в темноте и слушать собственную пустоту было... утомительно. Он поднялся и вышел в коридор.

Внизу, в гостиной, горел камин. Кайл, судя по всему, успел развести огонь, и теперь в очаге потрескивали дрова, отбрасывая на стены тёплые, живые отсветы. Сам Кайл сидел за столом, положив ноги на соседний стул, и держал в руках глиняную кружку, от которой поднимался пар. Лейла сидела напротив, обхватив свою кружку ладонями, и маленькими глотками отпивала из неё.

— О, вот и он, — Кайл поднял кружку в приветственном жесте. — Иди сюда, греться. Ночь сегодня холодная.

Тацуми спустился и сел за стол, не сказав ни слова. Лейла, не глядя на него, подвинула к нему третью кружку — чистую, с исходящим от неё паром. Пахло мятой, шалфеем и чем-то сладковатым, как луговые травы после дождя.

— Спасибо, — сказал Тацуми и обхватил кружку руками. Тепло медленно поползло по пальцам, поднимаясь выше, к запястьям, к локтям. Он не знал, что это за чувство, но оно было почти приятным.

Некоторое время они молчали. Только огонь трещал да ветер завывал за окнами. Потом Кайл, не в силах выносить тишину, заговорил:

— Слушайте, а давайте познакомимся получше. Ну, то есть, мы теперь команда, а друг о друге почти ничего не знаем. Только имена. Это ж неправильно.

Лейла подняла на него взгляд, потом снова опустила.

— Я не знаю, что рассказывать, — тихо сказала она.

— Да что угодно! — Кайл развёл руками. — Откуда ты, чем увлекаешься, о чём мечтаешь. Всё, что в голову придёт.

Лейла помолчала, глядя в свою кружку, будто ища там ответ. Потом, решившись, заговорила:

— Я... я из деревни у Зеркального озера. Это на юге, за холмами. Там красиво. Особенно летом, когда озеро цветёт. Мама учила меня травам. Она была лучшей целительницей в округе. Люди приходили к ней со всех деревень. И она никогда не отказывала. Даже тем, у кого не было денег.

Голос её стал тише, но не дрожал.

— Она умерла, когда мне было десять. Лихорадка. Она не смогла вылечить себя. Так бывает. Целители часто горят на работе. Она отдала всю себя другим, и... — Лейла запнулась, — и её не стало.

Она замолчала, глядя на огонь. Тацуми краем глаза заметил, как в её глазах блеснули слёзы, но она не позволила им пролиться. Только крепче сжала кружку.

— Отец после её смерти изменился, — продолжила она. — Раньше он был весёлым, много смеялся. А потом будто погас. Стал молчаливым, ходил как тень. А полгода назад ушёл. Сказал, что должен найти что-то на севере. И не вернулся.

Она подняла голову и посмотрела сначала на Кайла, потом на Тацуми.

— Поэтому я здесь. Хочу стать сильной целительницей. Не как мама — лучше. Такой, которая сможет вылечить кого угодно. Даже... — она сглотнула, — даже тех, кого уже не вернуть.

Тацуми молчал. Он смотрел на неё и видел не девушку, не будущую целительницу, а ту самую маленькую девочку, которая стояла у тела матери и не знала, что делать дальше. Он видел себя.

Кайл, который до этого сидел необычно тихо, вдруг кашлянул.

— А я, значит, — начал он, и голос его снова стал громким, бодрым, как будто он хотел разогнать тишину, — я, как уже говорил, из семьи военных. Отец был гвардейцем. Мама — из простых, но крепкая была женщина. Когда отец погиб, она меня одна тянула. Работала в поле, стирала, пекла хлеб. Всё для того, чтобы я вырос «настоящим мужчиной». — Он усмехнулся. — Ну, вот. Вырос. Почти.

Он отхлебнул из кружки и поморщился.

— Я в будущем себя вижу... — он задумался, — генералом. Не меньше. А что? Чем я не генерал? Плечи широкие, голос громкий, меч держу крепко. Осталось только научиться стратегии, тактике и всему такому. Но это дело наживное. Главное — сила. Силой можно решить всё.

Лейла вдруг тихо фыркнула.

— Что? — Кайл уставился на неё. — Ты не согласна?

— Нет-нет, — она замахала руками, но в глазах её снова мелькнули искорки. — Просто... генералы не только силой решают. Им ещё нужно думать.

— Думать — это не ко мне, — беззаботно отозвался Кайл. — Для этого у нас капитан есть. — Он кивнул на Тацуми. — Он будет думать, а я — махать мечом. Так и разделимся.

Тацуми ничего не ответил. Он смотрел на огонь, и отблески пламени плясали в его чёрных глазах. Внутри по-прежнему было пусто, но теперь в этой пустоте, где-то на самом дне, что-то тлело. Слабо, как уголёк, засыпанный пеплом.

— А ты, Тацуми? — Кайл вдруг подался вперёд. — Кем ты себя видишь? В будущем?

Тацуми поднял глаза. Вопрос повис в воздухе, как дым от костра. Он смотрел на Кайла, на Лейлу, на их лица, освещённые огнём, и не знал, что ответить. Кем он себя видит? Никем. Или всем. Или чем-то, у чего нет названия.

— Не знаю, — сказал он наконец. Пожал плечами — медленно, тяжело. — Может быть, потом захочу.

— Это как? — Кайл нахмурился.

— Ну... — Тацуми запнулся, подбирая слова. — Сначала я хочу стать сильнее. Это главное. А потом... посмотрим. Если выживу — может, пойму.

— Не, ну так не пойдёт! — Кайл стукнул кружкой по столу. — У каждого должна быть мечта! Ну, хоть какая-то. Хоть маленькая. Вот я мечтаю стать генералом. Лейла — целительницей. А ты?

Тацуми снова пожал плечами.

— Я не умею мечтать, — сказал он. — У меня нет... — он не закончил. Не нашёл слова.

Лейла вдруг подняла голову и посмотрела на него. В её взгляде было что-то, чего он не ожидал. Понимание? Сочувствие? Она смотрела на него так, словно видела нечто, спрятанное глубоко внутри, и это нечто не вызывало у неё страха.

— Это не страшно, — тихо произнесла она. — Не уметь мечтать. Иногда мечты приходят позже. Когда для них появляется место.

Кайл, который явно не ожидал от неё таких слов, удивлённо моргнул. Потом улыбнулся — широко, по-доброму.

— Вот! — он поднял кружку. — Золотые слова! Значит, решено: Тацуми пока просто становится сильнее, а мы ему поможем. А потом у него появятся мечты. Правильно?

Лейла кивнула. Тацуми не ответил, но уголки его губ снова дрогнули. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно. Но Кайл это увидел.

— О! — воскликнул он. — Ты улыбаешься! Я видел! Лейла, ты видела? Он улыбнулся!

— Я не улыбался, — сказал Тацуми.

— Улыбался! Улыбался! — Кайл вскочил со стула и показал на него пальцем. — Лейла, подтверди!

Лейла, сама не ожидавшая, снова прыснула. Она прикрыла рот ладонью, но плечи её подрагивали от смеха. Тацуми смотрел на них — на громогласного Кайла, размахивающего руками, на смеющуюся Лейлу, на огонь в камине, на тёплые тени, пляшущие по стенам, — и что-то внутри него, то самое, что долгое время было ледяной глыбой, начало таять. Медленно. Очень медленно.

Они проговорили до глубокой ночи.

Кайл рассказывал истории из детства — как воровал яблоки у соседа, как подрался с тремя мальчишками разом и победил, как чуть не утонул в реке, пока спасал щенка. Он рассказывал громко, с жестами, с хохотом, и его энергия, как волна, захлёстывала всех. Лейла, которая сначала смущалась, постепенно расслабилась и даже начала смеяться в голос. Её смех, тихий и мелодичный, как звон колокольчика, наполнял дом странным, почти забытым уютом.

Потом Лейла рассказала о том, как училась различать травы, как однажды перепутала сонник с беленой и усыпила соседскую корову на три дня. Кайл ржал так, что стены дрожали. Тацуми слушал, и внутри него, в той самой пустоте, что была его спутницей, начали появляться первые трещины. Не от боли. От чего-то другого. От чего-то, похожего на тепло.

Он почти не говорил. Но это было не потому, что не хотел. Просто не умел. Слова не шли, мысли путались. Но он слушал. И этого, казалось, было достаточно.

Ближе к рассвету, когда разговоры стихли, и в доме снова воцарилась тишина, Тацуми поднялся с кровати. Он подошёл к окну и отодвинул занавеску. Луна уже клонилась к западу, и свет её, бледный, холодный, заливал задний двор, сарай, старые вязы. Всё было спокойно. Всё было... правильно.

Он не знал, что будет завтра. Не знал, что принесёт новый день. Но в эту ночь, в этом старом доме, среди чужих людей, которые вдруг перестали быть чужими, он впервые за долгое время почувствовал нечто, похожее на покой.

А за окном, на крыше соседнего дома, в тени старой трубы, стояла она.

Женский силуэт, сотканный из ночи и лунного света. Длинные чёрные волосы струились по плечам, как вода. Глаза, тёмные, но с серебристым отблеском, смотрели на окно, за которым стоял мальчик. И на губах её — полных, бледных — играла улыбка. Не злая. Не добрая. Загадочная. Как будто она знала то, чего не знал никто.

Она смотрела на Тацуми, и в её взгляде было что-то, похожее на гордость. Или на ожидание. Или на то и другое сразу.

— Спи, — прошептала она одними губами, и ветер подхватил её слова, унося в ночь. — Завтра начнётся твой путь.

И тьма, словно по её велению, сомкнулась над городом, гася последние отблески луны.

Но Тацуми этого не видел. Он уже лёг на кровать и закрыл глаза, и впервые за много ночей сон пришёл к нему — тихий, глубокий, без сновидений.

Глава 4

Рассвет ещё только занимался над Эльдором, когда они втроём уже стояли у ворот Академии. Небо на востоке было подёрнуто серой дымкой, сквозь которую пробивались первые, ещё робкие лучи солнца. Воздух был холодным, по-утреннему колким, и изо рта вырывались облачка пара. Город только просыпался: где-то вдалеке мычала корова, скрипели телеги, перекликались торговцы, спешившие занять лучшие места на рынке. Но здесь, у стен Академии, было тихо и пустынно.

Тацуми стоял чуть впереди, глядя на массивные ворота, за которыми темнел внутренний двор. Кайл, зевая во весь рот, потягивался, разминая затёкшие за ночь плечи. Лейла куталась в свою серую накидку и переминалась с ноги на ногу, пытаясь согреться. Никто не говорил. Слова были лишними — каждый понимал, что начинается что-то новое, серьёзное, и от того, как они пройдут через это, зависело слишком многое.

Ворота со скрипом отворились, и они вошли.

Двор Академии в этот час был почти пуст. Только у дальнего крыла, возле входа в тренировочный корпус, стояла одинокая фигура. Ларс. Он ждал их, скрестив руки на груди, и в утреннем полумраке его худое, изуродованное шрамом лицо казалось высеченным из серого камня. Он не шелохнулся, когда они подошли, только перевёл взгляд с одного на другого, оценивая.

— Не опоздали, — произнёс он наконец, и в голосе его, сухом и резком, можно было уловить нотку удовлетворения. — Уже неплохо. Большинство новобранцев в первый день либо просыпают, либо приходят такими, что их с порога отправляют обратно.

Он отлепился от стены и направился к дверям тренировочного корпуса.

— За мной.

Они снова шли знакомыми коридорами, но на этот раз Ларс не петлял, а вёл их прямо, уверенно, как человек, знающий каждый камень в этих стенах. Через несколько минут они оказались на тренировочном полигоне — том самом огромном зале с магическими сферами, которые сейчас горели ровным, холодным светом.

— Слушайте задачу, — начал Ларс, обернувшись к ним. — Вон там, у стены, лежат мешки с песком. По одному на каждого. Наполните их доверху, взвалите на плечи и — сто кругов по периметру зала.

Он указал на дальний конец, где действительно громоздились какие-то тюки.

— Сто кругов, — повторил Ларс, глядя на Кайла, который при этих словах вытянулся. — В полной загрузке. Время не ограничено. Но тот, кто остановится раньше, отправится собирать вещи. Это ясно?

Кайл открыл рот, чтобы что-то сказать, но передумал. Лейла молча кивнула. Тацуми просто смотрел на мешки, прикидывая их вес.

— Тогда вперёд.

Они подошли к тюкам. Мешки оказались тяжёлыми, грубо сшитыми из плотной мешковины, и от них пахло пылью и прелой соломой. Тацуми взвалил свой на плечо и почувствовал, как песок, перекатываясь внутри, тянет его вниз. Рядом Кайл, крякнув, поднял свой мешок, а Лейла, стиснув зубы, с трудом взвалила ношу на спину, согнувшись под её тяжестью.

— Бегом, — скомандовал Ларс.

И они побежали.

Первый круг дался легко. Точнее, почти легко. Тело, разогретое коротким переходом от дома до Академии, ещё слушалось, и мешок на плече казался терпимой тяжестью. Тацуми бежал ровным, размеренным шагом, стараясь не тратить силы впустую. Кайл пыхтел рядом, но держался. Лейла отставала на несколько шагов, и её ноги, обутые в старые, стоптанные ботинки, шаркали по каменному полу.

Второй круг. Третий. Четвёртый.

Дыхание стало сбиваться. Пот выступил на лбу, стекал по вискам, заливал глаза. Мешок, казалось, стал тяжелее в два раза, и лямки врезались в плечо, как тупые ножи. Тацуми бежал, глядя прямо перед собой, и считал круги про себя. Пять. Шесть. Семь.

Кайл по-прежнему держался рядом, но теперь его дыхание напоминало рычание загнанного зверя. Он бежал, стиснув зубы, и капли пота, стекая по его широкому лицу, падали на пол, оставляя тёмные пятна. Лейла начала отставать сильнее. Её шаги стали неровными, спина согнулась ещё ниже, и мешок, сползая, бил её по бёдрам.

Восемь кругов. Девять. Десять.

На одиннадцатом Лейла споткнулась и чуть не упала. Она удержалась, схватившись за стену, но темп потеряла. Кайл, бежавший впереди, обернулся и замедлил шаг.

— Давай, Лейла! — выдохнул он. — Ты сможешь!

Она кивнула, не в силах ответить, и снова побежала. Но было видно, что каждый шаг даётся ей с огромным трудом. Ноги дрожали, лицо побледнело, и в глазах, и без того испуганных, появилась мука.

Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать.

Тацуми бежал и думал. Вернее, не думал — анализировал. Он видел, что происходит. Кайл, при всей своей силе, не умел распределять силы: он рванул вперёд с самого начала и теперь выдыхался. Лейла, наоборот, не имела физической подготовки вовсе, и сто кругов с мешком могли убить её. А он сам... он бежал, сцепив зубы, но понимал, что надолго его не хватит.

Что-то здесь было неправильно.

Ларс не мог не понимать, что сто кругов в полной загрузке — это испытание не на силу, а на выносливость. Но зачем? Зачем гнать их через боль, через усталость, через отчаяние? В этом должен быть смысл. И вдруг Тацуми понял.

Команда.

Ларс с самого начала говорил: вы — единое целое. Не три отдельных бойца, а один организм. Один механизм. Если они будут бежать порознь, каждый сам за себя, они не добегут. Кто-то сдастся. Кто-то упадёт. Но если они объединятся...

— Стой, — выдохнул Тацуми, замедляясь.

Кайл, бежавший впереди, обернулся.

— Ты чего?

— Мы бежим неправильно. — Тацуми остановился и повернулся к Лейле, которая, пошатываясь, догнала их и теперь согнулась, хватая ртом воздух. — Нужно бежать вместе. В одном темпе.

Кайл уставился на него, не понимая.

— В одном темпе? Мы и так бежим в одном.

— Нет. — Тацуми покачал головой. — Ты бежишь быстро, она — медленно. Ты выдыхаешься, она падает. Нужно выбрать ритм, который подходит всем. И держать его.

Он повернулся к Лейле.

— Ты как?

Она подняла на него глаза. Лицо её было мокрым от пота, волосы прилипли ко лбу, но она нашла в себе силы кивнуть.

— Я... нормально.

— Врёшь. — Тацуми подошёл к ней, взял её мешок и, к её удивлению, отбросил в сторону. — Понесу я. А ты будешь бежать налегке. Кайл, разделим её мешок? Или...

— Нет, — перебил Кайл. — Я сам понесу её мешок. А ты — свой. Ты капитан, тебе нельзя останавливаться.

Он подошёл, поднял мешок Лейлы и взвалил его на свободное плечо. Теперь на нём висело два мешка, и он пошатнулся под их тяжестью, но устоял.

Лейла смотрела на них, и в её глазах блестели слёзы.

— Я... я не хотела быть обузой...

— Ты не обуза, — отрезал Тацуми. — Ты член команды. Поэтому мы бежим вместе. Все. В одном темпе. Понятно?

Она кивнула, не в силах говорить.

— Тогда вперёд.

Они снова побежали. Но теперь это был другой бег. Тацуми задавал темп — ровный, не быстрый, но и не медленный. Кайл, стиснув зубы, бежал рядом, и два мешка на его плечах пригибали его к земле, но он не жаловался. Лейла бежала между ними, и теперь, без ноши, ей было легче. Она всё ещё задыхалась, всё ещё спотыкалась, но держалась.

Пятнадцать. Шестнадцать. Двадцать. Тридцать.

Круги слились в один бесконечный поток. Время потеряло смысл. Остались только шаги, дыхание и тупая, ноющая боль во всём теле. Тацуми уже не чувствовал ног. Мешок на плече, казалось, врос в него, стал частью плоти. Но он бежал. Бежал, потому что не мог остановиться. Потому что остановиться означало проиграть.

Сорок. Пятьдесят. Шестьдесят.

Кайл, который никогда не показывал слабости, теперь дышал с хрипом, и из его горла вырывались сдавленные стоны. Но он бежал. Лейла давно уже не могла говорить, но её ноги, худые и слабые, продолжали двигаться, как будто управляемые не ею, а какой-то высшей силой.

Семьдесят. Восемьдесят. Девяносто.

На последних кругах Тацуми краем глаза заметил, как Ларс, стоявший в углу, слегка подался вперёд. Он наблюдал за ними, и в его холодных серых глазах впервые промелькнуло что-то, похожее на интерес.

Девяносто пять. Девяносто шесть. Девяносто семь.

Тацуми уже не бежал — он плёлся, переставляя ноги, как ходули. Кайл, пошатываясь, шёл рядом, и его лицо было багровым от натуги. Лейла висела на руке Тацуми, и он, сам едва держась, тащил её вперёд.

Девяносто восемь. Девяносто девять.

Сто.

Они остановились.

Вернее, Кайл и Лейла просто рухнули. Кайл упал на колени, мешки свалились с его плеч и глухо ударились о пол. Лейла опустилась на четвереньки, судорожно глотая воздух, и её тело сотрясалось от крупной дрожи. Тацуми остался стоять. Он не упал, хотя ноги его подкашивались, а перед глазами плыли чёрные круги. Он стоял, покачиваясь, как дерево на ветру, и смотрел на Ларса.

Тот подошёл к ним. Медленно, не спеша, как человек, который имеет право не торопиться. Остановился в двух шагах и обвёл их взглядом.

— Молодцы, — сказал он. И это слово, простое и короткое, прозвучало весомее, чем любые похвалы.

Он протянул каждому по фляге. Вода в них была ледяной, и Тацуми, сделав первый глоток, почувствовал, как холод растекается по горлу, по груди, по всему телу, принося странное облегчение.

— Отдыхайте, — сказал Ларс. — Десять минут. Потом продолжим.

Он развернулся и отошёл к стене, где висело оружие, оставив их посреди зала — троих измученных, выжатых, но не сломленных.

Кайл, всё ещё лёжа на полу, с трудом поднял флягу и поднёс к губам. Вода потекла по подбородку, смешиваясь с потом и пылью.

— Ну что, капитан, — прохрипел он, и в голосе его, несмотря на усталость, звучала усмешка, — а ты не так прост.

Тацуми ничего не ответил. Он стоял, прижав флягу ко лбу, и чувствовал, как холодная вода остужает горячую кожу. Перед глазами всё ещё плыло, но сознание было ясным. Он смотрел на Ларса, который возился с оружием у стены, и думал о том, что первый урок он понял. Не до конца. Но понял.

Лейла, поднявшись на колени, отпила из своей фляги и вдруг тихо рассмеялась.

— Что? — Кайл повернул голову.

— Ничего, — она покачала головой, но улыбка не сходила с её губ. — Просто... я думала, что умру. А теперь... теперь мне почему-то хорошо.

— Это эйфория, — отозвался Тацуми, не оборачиваясь. — После сильной нагрузки. Она пройдёт.

— Пусть, — Лейла снова отпила воды. — Мне нравится.

Кайл захохотал, но тут же закашлялся, схватившись за грудь.

— Тише ты, — простонал он. — А то опять сто кругов заставят.

— Тогда встанем и побежим, — сказал Тацуми.

И в его словах не было ни страха, ни бравады. Только тихая, спокойная уверенность. Та самая, что рождается не из силы, а из понимания: пока они вместе — они смогут. Пока они держатся друг за друга — ничто не сломит их.

Ларс, стоявший у стены, едва заметно улыбнулся. Улыбка эта была тонкой, как лезвие ножа, и тут же исчезла, не оставив следа. Он снял со стойки деревянный меч, взвесил его в руке и обернулся.

— Время вышло, — сказал он. — Подъём. Продолжим.Ларс стоял перед ними, и в его позе не было ни капли сочувствия. Он смотрел на трёх измученных, взмокших, едва держащихся на ногах подростков, и взгляд его был холоден, как лезвие клинка, вынесенного на мороз. В этом взгляде не было ни одобрения, ни презрения — только расчёт. Так смотрит кузнец на необработанную сталь, прикидывая, сколько ударов молота потребуется, чтобы выковать из неё нечто достойное.

— Слушайте внимательно, — начал он, и голос его, сухой и резкий, разнёсся по залу, отражаясь от каменных стен. — То, что вы пробежали сто кругов, — это не достижение. Это разминка. Настоящая работа начнётся сейчас. И от того, как вы с ней справитесь, зависит, будете ли вы вообще продолжать обучение.

Он сделал шаг в сторону и указал на дальний конец зала, где в полумраке угадывались очертания каких-то громоздких конструкций.

— Кайл, — произнёс Ларс, и парень, услышав своё имя, вытянулся, несмотря на усталость. — Твоя стихия — сила. Грубая, прямолинейная, сокрушительная. Но сила без контроля — это просто разрушение. А разрушение без цели — это глупость. Поэтому твоя задача — научиться направлять свою мощь туда, куда нужно, а не туда, куда получается.

Он указал на первую полосу препятствий.

— Видишь? Это тракт воина. Десять этапов. Каждый этап — своё оружие. На первом — деревянный меч, и ты должен прорубиться через манекены, не сломав клинок. На втором — щит, и ты должен выдержать удары, которые будут сыпаться на тебя со всех сторон. На третьем — боевой молот, и ты должен разбить каменные глыбы, не задев при этом красные метки. На четвёртом — копьё, и ты должен поразить движущиеся мишени. На пятом — цепь, и ты должен опутать врага, не дав ему коснуться тебя. И так далее, до последнего этапа, где тебя будет ждать не манекен, а живой противник.

Кайл сглотнул, но взгляд его не дрогнул. Он сжал кулаки и кивнул.

— Я пройду.

— Посмотрим, — холодно отозвался Ларс и перевёл взгляд на Лейлу.

Та, всё ещё сидевшая на полу, подняла на него глаза. В них была тревога, но и что-то ещё — упрямство, которого она сама в себе не подозревала.

— Лейла, — сказал Ларс, и голос его стал чуть мягче, но лишь на самую малость, как сталь, нагретая на один градус. — Ты выбрала путь целителя. Это благородно. Но этого мало. Тот, кто не умеет убивать, не сможет защитить ни себя, ни тех, кого лечит. Ты должна научиться не только отнимать боль, но и причинять её. Не только сохранять жизнь, но и забирать её, если потребуется.

Он указал на вторую полосу, расположенную у противоположной стены.

— Это путь жизни и смерти. Пять этапов. На первом — манекены с ранами. Ты должна определить, какая рана смертельна, а какая нет, и оказать помощь тем, кого ещё можно спасти. На втором — движущиеся мишени. Ты должна поразить их из арбалета. На третьем — ловушки. Ты должна распознать их и обезвредить. На четвёртом — лабиринт. Внутри — звери, и они голодны. У тебя будет нож. На пятом — противник. Живой. И он не будет ждать, пока ты решишь, что делать.

Лейла побледнела. Её пальцы, сжимавшие флягу, побелели от напряжения. Но она не отвела взгляда. Напротив — медленно, опираясь на дрожащие руки, поднялась на ноги.

— Я... понимаю, — тихо сказала она.

— Не уверен, что понимаешь, — возразил Ларс. — Но со временем поймёшь. Или сломаешься. Третьего не дано.

Он повернулся к Тацуми.

Их взгляды встретились. Ларс смотрел на него долго, слишком долго, и в его серых глазах, холодных и древних, промелькнуло что-то, чего Тацуми не смог распознать. Это не было ни удивлением, ни жалостью. Скорее — узнаванием. Как будто Ларс видел перед собой не мальчика, а призрака, вставшего из могилы.

— Тацуми, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал тише, чем прежде. — Ты пойдёшь на третью полосу.

Он указал в дальний, самый тёмный угол зала, где не было ни манекенов, ни мишеней, ни препятствий. Только каменный пол, исчерченный какими-то знаками, да стойка с оружием, на которой лежало то, что заставило сердце Тацуми пропустить удар.

Чёрный меч.

Его меч. Точнее, меч отца, который теперь принадлежал ему. Он лежал на деревянной подставке, и клинок его, казалось, поглощал окружающий свет, оставляя лишь пустоту. Рядом, на стене, висело зеркало — большое, в тяжёлой бронзовой раме, тускло отражающее пространство зала.

— Это путь пустоты, — сказал Ларс. — Здесь нет правил. Нет этапов. Нет противников. Есть только ты и твой меч. И то, что ты увидишь, когда останешься наедине с собой.

Тацуми молчал. Он смотрел на меч, на зеркало, на тёмные знаки на полу, и внутри него, в той самой пустоте, что была его постоянным спутником, что-то шевельнулось. Что-то холодное и чужое, но в то же время странно знакомое.

— Ты будешь тренироваться со своим настоящим мечом, — продолжил Ларс. — Не с деревянным, не с тренировочным. С тем, который выбрал тебя. И если ты не справишься с тем, что увидишь, — он помолчал, — то лучше тебе не выходить из этого зала.

Он обвёл всех троих взглядом, и в его голосе, когда он заговорил снова, прозвучала сталь.

— У вас ровно два часа. Ни минутой больше, ни минутой меньше. Кто не уложится — отправляется собирать вещи. Кто попытается схитрить — отправится ещё дальше. Всё понятно?

Тишина. Потом Кайл, стиснув зубы, произнёс:

— Понятно.

Лейла, всё ещё бледная, но с упрямо сжатыми губами, кивнула.

Тацуми ничего не сказал. Он просто смотрел на Ларса, и в его пустых глазах, тёмных, как омуты, не отражалось ничего. Но Ларс, казалось, прочитал в них ответ.

— Тогда вперёд, — сказал он. — И помните: время уже идёт.

Кайл, сжав кулаки, направился к своей полосе. Его поступь была тяжёлой, но решительной, как у человека, который знает, что впереди боль, но готов встретить её лицом к лицу. Лейла, бросив последний взгляд на Тацуми — в нём были страх и надежда, смешанные в странной пропорции, — пошла к своему пути жизни и смерти. Её шаги были тихими, но твёрдыми, как у того, кто уже переступил через свой страх.

Тацуми остался стоять на месте. Потом, не торопясь, подошёл к стойке с оружием и взял в руки чёрный меч.

Рукоять легла в ладонь привычно, как будто клинок ждал его. Холодная сталь, казалось, пульсировала, отзываясь на биение сердца. Тацуми поднял меч и посмотрел на своё отражение в тусклом зеркале.

На него смотрел мальчик. Бледный, измождённый, с чёрными провалами глаз и спутанными волосами. Он был похож на призрака. На тень, которая забыла, как быть человеком.

Где-то позади, на другой стороне зала, раздался первый удар — глухой, тяжёлый, как падение камня. Это Кайл начал свой путь. Ещё через мгновение донёсся тихий звон — Лейла взяла в руки арбалет.

Тацуми опустил меч и перевёл взгляд на тёмные знаки, испещрившие пол. Они были незнакомы ему, но что-то в их очертаниях казалось смутно знакомым. Словно он видел их когда-то. Во сне. Или в другом мире.

Он шагнул вперёд.

Знаки под его ногами начали светиться. Слабо, едва заметно, как угли, раздуваемые ветром. Свет этот был холодным, серебристым, и он растекался по каменным линиям, оживляя их, заставляя плясать.

Тацуми не остановился. Он шёл, и меч в его руке, чёрный как сама ночь, начал вибрировать — едва уловимо, как струна, по которой провели пальцем.

И тогда зеркало ожило.

В его бронзовой раме, за мутной поверхностью, появилось движение. Тени, сотканные из ничего, закружились, заклубились, и из их сгустка выступила фигура. Человек? Зверь? Нечто среднее? Тацуми не мог разглядеть. Он видел только глаза — два горящих угля, впившихся в него с той стороны стекла.

Голос, раздавшийся откуда-то из глубины, был тихим, как шёпот ветра, но каждое слово его отдавалось в костях:

— Докажи, что достоин.

Тацуми поднял меч.

И тьма за зеркалом отступила, впуская его в свой мир.

Глава 5

Шесть месяцев.

Для кого-то это всего лишь половина года — срок, за который едва успевает смениться сезон, распуститься и увянуть цветы, прийти и уйти тепло. Но для тех, кто живёт на пределе, кто каждый день встречает рассвет с болью в мышцах и вкусом крови во рту, шесть месяцев — это целая жизнь. Это время, за которое мальчик может стать мужчиной. Или сломаться. Или умереть.

Они не сломались.

Тренировочный полигон в подземельях Арканиума, когда-то казавшийся им огромным и чужим, стал вторым домом. Стены его, пропитанные потом и кровью, помнили каждый их шаг, каждый удар, каждое падение. Пол, исчерченный белыми линиями и тёмными пятнами, был свидетелем их превращения — медленного, мучительного, но неумолимого, как движение ледника. Они приходили сюда на рассвете и уходили затемно. Они бегали, прыгали, карабкались, ползали. Они сражались друг с другом, с манекенами, с механизмами, с иллюзиями. Они учились убивать. И учились выживать.

Ларс не щадил их. Ни дня, ни часа, ни минуты. Он гонял их до рвоты, до обмороков, до кровавых мозолей и вывихнутых суставов. Он сталкивал их с противниками, которые были быстрее, сильнее, опытнее. Он ломал их тела, чтобы закалить дух. И он не извинялся. Ни разу.

— Боль — это слабость, покидающая тело, — говорил он, когда они, измученные, валялись на полу. — Слабость — это смерть, которая ещё не наступила. А смерть — это то, что ждёт вас за каждым углом. Запомните это.

И они запоминали.

Кайл изменился сильнее всех. Тот неуклюжий, шумный парень с вечной ухмылкой и неумением рассчитывать силы превратился в нечто иное. Он по-прежнему был огромным — даже стал ещё шире в плечах, ещё мощнее в груди, — но теперь его сила была не стихийной, а управляемой. Ларс научил его направлять её, как воду через узкое русло, как пламя через жерло кузнечного горна. Он больше не махал мечом бездумно — каждый его удар был выверен, каждый шаг просчитан. Он научился читать противника, чувствовать его слабости, использовать свою массу не как обузу, а как оружие.

Его лицо, когда-то открытое и бесхитростное, обрело новые черты. Глаза, зелёные, как лесная чаща, стали жёстче, внимательнее. Улыбка появлялась реже, но когда появлялась, то была уже не мальчишеской — в ней сквозила зрелость, помноженная на уверенность. На подбородке пробивалась первая щетина, а руки, натруженные до грубой корки, сжимали рукоять меча так, словно тот был продолжением его тела. Он стал тем, кем его хотел видеть Ларс: стеной, за которой можно укрыться. Несокрушимой и надёжной.

Лейла изменилась иначе, но не менее разительно.

Та робкая, запуганная девочка, что когда-то прижимала к груди потрёпанный саквояж и боялась поднять глаза, осталась где-то в прошлом. Теперь на её месте была молодая женщина, в глазах которой горел холодный, расчётливый огонь. Она по-прежнему была невысокой и хрупкой, но в этой хрупкости теперь таилась опасность, как яд в лепестках прекрасного цветка. Она двигалась с грацией хищника — бесшумно, плавно, смертоносно. Её руки, когда-то умевшие лишь перевязывать раны и заваривать травы, теперь с лёгкостью метали ножи, взводили арбалет и сжимали рукоять короткого клинка.

Но главное её оружие осталось прежним. Целительство. Ларс, вопреки её ожиданиям, не стал ломать в ней этот дар. Напротив, он развил его до уровня, о котором она и мечтать не могла. Он приносил ей старые фолианты, исписанные мёртвыми языками, заставлял учить свойства сотен трав и минералов, тренировал её на раненых, которых доставляли в Академию из окрестных деревень. И она училась. Впитывала знания, как сухая земля впитывает дождь. Она уже могла остановить кровотечение одним прикосновением, снять боль наложением ладоней, ускорить заживление переломов. Но Ларс требовал большего.

— Целитель, который не умеет убивать, — обуза, — повторял он. — Врага не всегда можно вылечить. Иногда его нужно просто убрать.

И Лейла училась убивать. Не так, как Кайл — грубой силой, и не так, как Тацуми — холодной точностью. Она убивала умом. Её оружием были ловушки, яды, точный расчёт. Она могла обезвредить противника, даже не прикоснувшись к нему. Могла отравить, усыпить, парализовать. Могла, если требовалось, вонзить нож в горло — быстро, без колебаний.

И всё же в глубине её карих глаз, теперь часто смотревших с несвойственной им жёсткостью, иногда мелькала прежняя мягкость. Особенно когда она оставалась наедине с Тацуми.

Тацуми.

Он изменился меньше всех — и одновременно больше всех. Внешне он почти не вырос, оставшись всё тем же невысоким, поджарым мальчишкой с чёрными волосами и пустыми глазами. Но тот, кто видел его в бою, уже не мог назвать его мальчишкой. Он двигался, как тень, как дух, как нечто, не подчиняющееся законам человеческого тела. Его удары были стремительны, как молнии, и точны, как удары змеи. Он не тратил лишних движений, не позволял себе ни секунды колебаний. Каждый его бой был закончен за считанные мгновения — быстро, тихо, смертельно.

Но была у него одна особенность, которая выделяла его даже среди самых опасных бойцов Академии.

Он убивал магов.

Не специально. Не потому, что ненавидел их. Просто так выходило, что противники, обладавшие магическим даром, почему-то оказывались перед ним бессильны. Их заклинания гасли, не долетая до цели. Их защитные барьеры рассыпались, как стекло. Их посохи, начинённые силой, трещали и ломались в его руках. Тацуми не понимал, почему так происходит. Он просто дрался — так, как учил отец, так, как учил Ларс. И магия не могла его коснуться.

Слухи об этом поползли по Академии быстро, как зараза. Одни говорили, что он заключил сделку с тёмными силами. Другие — что он родился под проклятой звездой. Третьи и вовсе шептались, что он не человек, а демон, принявший человеческое обличье. Тацуми не обращал внимания. Ему было всё равно, что о нём говорят. Важно было лишь одно: он становился сильнее. С каждым днём, с каждой тренировкой, с каждым боем. И это было главное.

Теперь, спустя шесть месяцев, они сидели на деревянной скамье в актовом зале Академии и ждали начала какого-то официального мероприятия. Зал был забит до отказа: студенты, преподаватели, какие-то чиновники в парадных одеждах. Воздух был густым от запаха воска, пота и дорогих духов. Гул голосов висел под потолком, как рой потревоженных пчёл.

— И зачем нас сюда притащили? — проворчал Кайл, развалившись на скамье. — Могли бы тренироваться.

— Ларс приказал, — тихо ответила Лейла. Она сидела рядом, выпрямившись, и её пальцы машинально перебирали край нарукавника.

— Ларс много чего приказывает, — фыркнул Кайл. — Но это не значит, что мы должны сидеть тут и смотреть на этих... — он обвёл зал взглядом, — на этих павлинов.

— Тише, — шикнула Лейла. — Нас и так все обсуждают.

Она была права. Со всех сторон на них бросали взгляды: любопытные, завистливые, испуганные. Люди перешёптывались, кивали в их сторону, отворачивались, чтобы через секунду снова посмотреть. Слухи о «тройке Ларса» — так их называли за глаза — разрослись до невероятных размеров. Говорили, что они выполняют секретные миссии. Что они убили десятки врагов. Что их готовят к чему-то большому, о чём не знают даже преподаватели.

Тацуми сидел между Кайлом и Лейлой, откинувшись на спинку скамьи, и смотрел перед собой. Его лицо, как всегда, было бесстрастным, как маска. Он слышал шёпоты, но не прислушивался. Мысли его были далеко — где-то там, где остались пепелище, меч отца и обещание, данное самому себе.

— Слышь, капитан, — Кайл ткнул его локтем в бок. — А ты что думаешь? Зачем нас сюда позвали?

— Не знаю, — ответил Тацуми, не оборачиваясь.

— Ну хоть предположи! Ты ж у нас стратег.

— Может, награждать будут, — подала голос Лейла. — За ту операцию на севере. Помните? С рудником.

— Ага, — усмехнулся Кайл. — Как мы там шахтёров освобождали. Я им до сих пор в кошмарах снюсь. Ну, тем, кто выжил.

— Ты их не убивал, — возразила Лейла.

— Не всех, — уточнил Кайл и ухмыльнулся.

Тацуми не участвовал в разговоре. Он вспоминал ту операцию — тёмные штольни, запах серы, крики пленников. Их было пятеро: три мага, охранявших рудник, и два надсмотрщика. Тацуми справился с магами быстрее, чем Кайл добежал до первого надсмотрщика. Их заклинания, способные прожечь камень, разбивались о него, как волны о скалу. Почему? Он не знал. Но это работало.

— Смотри, — вдруг сказал Кайл, понизив голос. — Там, в конце зала. Ларс.

Тацуми перевёл взгляд. Действительно, в дальнем конце зала, у самой стены, стоял Ларс. Он был в своём обычном тёмном мундире, но сегодня на его плечах была перевязь с каким-то новым знаком отличия. Он не смотрел на толпу — он смотрел на кого-то, стоявшего рядом с ним.

Рядом с Ларсом стояла фигура в чёрном плаще.

Это был человек — высокий, статный, — но лица его не было видно. Капюшон был надвинут глубоко, скрывая черты, и лишь изредка, когда фигура слегка поворачивала голову, из-под него блестели глаза — тёмные, проницательные, как у хищной птицы. Он стоял неподвижно, как статуя, и казалось, что сама тьма клубится вокруг него, пряча его от посторонних взглядов.

— Кто это? — прошептала Лейла.

— Понятия не имею, — ответил Кайл. — Но раз он с Ларсом, значит, не из простых.

Тацуми смотрел на фигуру, и что-то внутри него напряглось. Не страх. Не любопытство. Что-то другое, чему он не мог подобрать названия. Ему показалось, что фигура тоже смотрит на него — сквозь толпу, сквозь полумрак, сквозь саму ткань реальности.

— Он похож на своего отца, — произнесла фигура, и голос её был тихим, но удивительно чётким. Каждое слово падало, как капля воды в тишину.

Ларс, стоявший рядом, не повернул головы. Он продолжал смотреть на толпу, на трёх учеников, сидевших на дальней скамье.

— Похож, — согласился он. — Но до отца ему ещё расти и расти.

— Время покажет.

— Да, — Ларс кивнул. — Скоро придёт время.

Фигура в чёрном плаще помолчала, потом медленно, словно нехотя, отступила в тень, под арку, ведущую в боковой коридор.

— Береги его, — донеслось из темноты.

— Берегу, — ответил Ларс.

И фигура исчезла. Не ушла — именно исчезла, растаяла, как дым на ветру. Ларс остался стоять у стены, глядя на зал, на толпу, на троих ребят, которые уже снова о чём-то тихо переговаривались. На его лице, изуродованном шрамом, не было никаких эмоций. Но в глазах, серых, холодных, мелькнуло что-то, похожее на тревогу.

— Да, скоро всё изменится, — прошептал он одними губами, и слова его утонули в гуле голосов. — А пока живи обычной жизнью, Тацуми. Пока ещё можешь.

Он отвернулся и медленно пошёл вдоль стены, к дальнему выходу. Шаги его тонули в шуме, и никто не обратил внимания на человека со шрамом, который только что разговаривал с тем, кого не видел больше никто.

А в зале, на дальней скамье, Тацуми вдруг поднял голову и посмотрел туда, где только что стоял Ларс. Он не видел фигуры в плаще. Не слышал разговора. Но где-то глубоко внутри, в той самой пустоте, что была его спутницей, на мгновение вспыхнул холодный огонёк. И погас.

— Что-то не так? — спросила Лейла, заметив его взгляд.

— Нет, — ответил Тацуми. — Всё в порядке.

Он снова опустил голову и уставился в пол. Но мысли его были далеко. Очень далеко. Там, где начиналась дорога, которую ему ещё предстояло пройти.Но мысли его были далеко. Очень далеко. Там, где начиналась дорога, которую ему ещё предстояло пройти.

Официальное мероприятие закончилось так же внезапно, как и началось. Какой-то седовласый мужчина в расшитом золотом одеянии поднялся на сцену, что-то долго вещал о доблести, чести и будущем королевства, но Тацуми не слушал. Слова пролетали мимо него, как сухие листья, гонимые ветром. Он сидел, глядя в одну точку, и ждал, когда всё это кончится.

Наконец, зал начал пустеть. Студенты, разбившись на группки, потянулись к выходу, и гул голосов постепенно стихал, сменяясь шарканьем шагов и скрипом деревянных скамей. Кайл, потянувшись так, что хрустнули суставы, первым поднялся на ноги.

— Ну наконец-то, — проворчал он. — Я уж думал, помру от скуки. Лучше бы ещё сто кругов пробежать, чем это слушать.

Лейла поднялась следом, поправляя накидку. Она бросила быстрый взгляд на Тацуми, который всё ещё сидел, и тихо спросила:

— Ты идёшь?

Тацуми моргнул, словно очнувшись от сна. Он медленно встал, поправил меч за спиной и кивнул.

— Идём.

Они вышли из актового зала в длинный коридор, залитый тусклым светом масляных ламп. Здесь было прохладно и тихо, и звуки их шагов гулко отдавались от каменных стен. Кайл шагал впереди, широко размахивая руками и что-то ворча о бессмысленных собраниях. Лейла шла рядом с Тацуми, изредка поглядывая на него, но не решаясь заговорить.

— Ты сегодня какой-то странный, — наконец сказала она, не глядя на него. — Даже для тебя.

Тацуми не ответил. Он смотрел перед собой, на тёмные стены, на колеблющиеся тени, и думал о той фигуре в чёрном плаще. Кто это был? Почему он смотрел на него так, словно знал его? И почему от этого взгляда внутри что-то сжималось?

— Да ладно тебе, Лейла, — отозвался Кайл, не оборачиваясь. — Ты же знаешь нашего капитана. Он всегда такой. Холодный, как ледяная сосулька. Привыкай.

— Я не об этом, — возразила Лейла. — Он... он как будто увидел что-то. Или кого-то.

Кайл остановился и обернулся.

— Что? Ты о той тёмной фигуре рядом с Ларсом? — он нахмурился. — Я тоже её видел. И мне это не понравилось.

— Почему? — спросила Лейла.

— Потому что от неё веяло... — Кайл замялся, подбирая слово, — смертью. Нет, не так. Веяло чем-то хуже. Как будто сама тьма приняла человеческий облик.

Лейла вздрогнула и придвинулась ближе к Тацуми. Тот, наконец, подал голос:

— Это не важно.

— Как это не важно? — Кайл вскинул брови. — Если рядом с нашим наставником крутится какая-то тёмная сущность, это, по-моему, очень даже важно.

— Ларс знает, что делает, — ответил Тацуми. — Если бы это была угроза, он бы нас предупредил.

Кайл хмыкнул, но спорить не стал. Они снова пошли вперёд, и вскоре вышли в общий вестибюль, откуда расходились лестницы в разные крылья. Здесь уже было пусто — только два стражника у входа дремали, опершись на алебарды.

— Ну что, домой? — спросил Кайл, потягиваясь. — Я бы чего-нибудь съел. И поспал. И ещё съел.

— Ты всегда хочешь есть, — заметила Лейла.

— А что плохого? Растущий организм. Тем более после таких нагрузок.

Они уже направились к выходу, когда за спиной раздался знакомый голос:

— Стоять.

Все трое замерли. Из тени у боковой лестницы, бесшумно, как всегда, появился Ларс. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на них с выражением, которое не предвещало ничего хорошего.

— Следуйте за мной, — коротко приказал он.

Никто не спросил, куда и зачем. Все трое знали: если Ларс говорит «следуйте», значит, на то есть причина. И эта причина, скорее всего, им не понравится.

Они вышли из Академии через задний двор и направились знакомой дорогой к дому. Ночь уже опустилась на город, и улицы были пусты, если не считать редких прохожих, спешащих по своим делам. Луна, бледная и равнодушная, висела над крышами, заливая всё холодным серебристым светом. Тацуми шёл и смотрел на свою тень, скользящую по брусчатке, и в голове его крутились слова Ларса: «Скоро всё изменится». Что изменится? И почему эта мысль вызывала в нём не страх, а странное, почти болезненное предвкушение?

Дом встретил их тёплым светом камина, который Кайл растопил ещё утром. Ларс снял перевязь, бросил её на стул и указал на скамью.

— Садитесь.

Они сели. Трое учеников, измученных, но собранных, смотрели на своего наставника. Он стоял перед ними, и в свете огня его лицо казалось особенно суровым.

— Шесть месяцев, — начал он. — Вы тренировались. Вы росли. Вы стали сильнее. Но то, что вы делали до сих пор, — это лишь подготовка. Разминка перед настоящим делом.

Он прошёлся перед ними, как зверь в клетке.

— Завтра вы получите первое задание. Настоящее. Не тренировочное. От вас будут зависеть жизни людей. Возможно, не только ваши.

Кайл выпрямился, глаза его загорелись. Лейла, наоборот, побледнела, но взгляд не отвела. Тацуми остался неподвижен.

— Я не буду рассказывать деталей сейчас, — продолжил Ларс. — Всё узнаете утром. Но запомните: от того, как вы выполните это задание, зависит не только ваша судьба. Возможно, судьба всего королевства.

Он остановился и посмотрел на Тацуми.

— Особенно ты, капитан. Ты должен быть готов. Готов к тому, что увидишь. И к тому, что, возможно, придётся сделать.

Тацуми встретил его взгляд и не отвёл глаз.

— Я готов.

Ларс усмехнулся — холодно, без веселья.

— Все так говорят. До того, как столкнутся с реальностью.

Он отвернулся к окну и долго смотрел на ночной город, на тёмные крыши, на луну, заливающую мир своим призрачным светом. Потом, не оборачиваясь, произнёс:

— Живите. Отдыхайте. Завтра в четыре утра у ворот. Не опаздывать.

И вышел из дома, не сказав больше ни слова. Дверь закрылась за ним с тихим стуком, и в комнате воцарилась тишина.

Кайл первым нарушил её.

— Ну что ж, — он хлопнул себя по коленям и встал. — Раз завтра в четыре, значит, нужно выспаться. Я — спать. Лейла, не сиди допоздна. А ты, капитан... — он посмотрел на Тацуми, — тебе бы тоже не помешало.

Тацуми кивнул, но остался сидеть. Кайл, пожав плечами, отправился наверх, и вскоре его тяжёлые шаги затихли. Лейла ещё немного посидела, глядя на огонь, потом поднялась.

— Спокойной ночи, — тихо сказала она.

— Спокойной, — ответил Тацуми.

Она ушла, и он остался один. В пустом доме, в тишине, нарушаемой лишь треском дров. Он сидел, глядя на пламя, и думал о том, что принесёт завтрашний день. И где-то глубоко внутри, в той самой пустоте, что была его вечной спутницей, снова шевельнулось что-то тёмное. Что-то, что ждало. Что-то, что знало.

Он встал, подошёл к окну и посмотрел на улицу. Там, на крыше соседнего дома, на фоне луны, стояла тень. Женский силуэт, сотканный из ночи и света. Она смотрела на него, и на губах её играла та же загадочная улыбка, что и много месяцев назад.

Тацуми не испугался. Он просто смотрел. И ему казалось, что в этой улыбке есть ответ на все его вопросы. Но вопросы он ещё не научился задавать.

Силуэт, словно прочитав его мысли, медленно поднял руку — и луна на мгновение стала ярче, залив мир холодным, неземным светом. А потом всё снова погрузилось в тень.

И Тацуми остался один. На пороге ночи. На пороге судьбы.

Глава 6

Четыре часа утра. Время, когда даже ночные твари, рыскавшие в переулках Эльдора, забиваются в свои щели, чтобы переждать последние часы темноты. Время, когда город, измученный дневной суетой, спит самым глубоким, самым беззащитным сном. Время, когда воздух, холодный и вязкий, как вода из старого колодца, пропитан туманом, поднимающимся от каменных мостовых.

У ворот Академии, в этом белёсом мареве, стояли четверо.

Ларс ждал их, прислонившись спиной к каменному столбу, скрестив руки на груди. Он казался не человеком, а изваянием, высеченным из того же тумана, — такой же серый, такой же неподвижный, такой же холодный. Его глаза, единственное живое в этом лице, блестели из-под капюшона, как осколки стекла.

Трое учеников подошли без опозданий. Никто не произнёс ни слова. Даже Кайл, обычно не способный молчать дольше минуты, сейчас сомкнул губы, и его челюсти были сжаты так, что желваки ходили под кожей. Лейла стояла чуть позади, накинув капюшон, и её дыхание, вырывавшееся облачками пара, было единственным признаком жизни в этой промозглой тишине.

Тацуми, как всегда, был впереди. Ровно на полшага. Его чёрный плащ, отцовский плащ, пропитанный туманом, висел тяжёлыми складками, а рука, лежавшая на рукояти меча, была неподвижна, как у мертвеца.

Ларс перевёл взгляд с одного на другого, оценивая. Медленно. Словно взвешивая каждого на невидимых весах. Потом оттолкнулся от столба и вышел вперёд.

— Кайл, Лейла, — произнёс он, и голос его, приглушённый туманом, прозвучал глухо, как удар в войлочную стену. — Вы идёте со мной. Наша задача требует большинства людей. Толпа, зачистка, прикрытие. Всё то, что вы умеете лучше всего.

Кайл вытянулся, в его зелёных глазах вспыхнуло нетерпение. Лейла чуть заметно вздрогнула, но кивнула.

Ларс повернулся к Тацуми.

— А ты, — он сделал паузу, и слово это повисло в воздухе, как капля, готовая сорваться, — пойдёшь один.

Тацуми не шелохнулся. Он стоял и смотрел на наставника, и в его пустых глазах не отразилось ни удивления, ни протеста. Только ожидание.

Ларс сунул руку за пазуху и вытащил свёрнутый пакет, перетянутый кожаным шнуром. Бумаги. Несколько листов, плотных, исписанных мелким почерком. Он протянул их Тацуми.

— Это документы. Пойдёшь к деревне у старой Гавани. Разберёшься на месте.

Тацуми молча взял пакет. Взвесил в руке — лёгкий, но ощущался так, словно внутри был свинец. Он не развязал шнур, не заглянул внутрь. Просто сунул пакет за пазуху, туда, где уже лежал мешочек с фотографией родителей, и снова поднял взгляд на Ларса.

Тишина. Туман сгущался, закручиваясь вокруг них, как живой. Где-то далеко, у городских стен, крикнула одинокая птица, и крик её, пронзительный и тоскливый, растворился в белизне, не оставив следа.

Ларс смотрел на Тацуми, и в его глазах, в этих холодных серых омутах, промелькнуло что-то, похожее на любопытство. Или на испытание. Или на то и другое сразу.

— Ты не спросил, — сказал он наконец, и голос его прозвучал так, словно он не спрашивал, а утверждал очевидное. — Почему тебя отправляют одного. Почему без команды. Почему в какую-то забытую богами деревню. Почему именно тебя.

Тацуми помолчал. Потом медленно, как будто слова эти были тяжелее камней, произнёс:

— Это проверка на качество тени.

Тишина. Даже туман, казалось, замер, прислушиваясь.

Ларс не ответил сразу. Он смотрел на мальчика, стоявшего перед ним, и в его изуродованном шрамом лице что-то дрогнуло. Не улыбка, нет. Скорее тень её, лёгкая, как отблеск луны на лезвии ножа. Он понял. Оценил.

— Иди, — сказал он. — Ты идёшь первым.

Тацуми кивнул. Один раз. Коротко. Потом развернулся и шагнул в туман.

Он не прощался. Не оглядывался. Просто шёл, и его фигура, закутанная в чёрный плащ, растворялась в белой мгле, как тень, которую поглощает сама ночь. Шаги его были тихими, но в мёртвой тишине они звучали отчётливо, как удары невидимого метронома. Вперёд. Вперёд. Вперёд.

Кайл, провожая его взглядом, вдруг подался вперёд, словно хотел что-то крикнуть, но передумал. Он смотрел, как Тацуми исчезает в тумане, и в его глазах, обычно полных бесшабашной уверенности, читалась тревога.

— И всё же, — произнёс он, не глядя на Ларса, — почему Тацуми уходит один?

Голос его прозвучал хрипло, как будто он долго молчал и теперь слова выходили с трудом.

Ларс не сразу ответил. Он всё ещё смотрел в туман, туда, где последний раз мелькнул край чёрного плаща. Потом медленно повернулся к Кайлу, и лицо его снова стало тем, чем было всегда: холодной, бесстрастной маской.

— Потому что это необходимо, — сказал он, и каждое слово падало, как камень в воду. — Его готовят к самому важному.

Кайл нахмурился.

— К чему?

— К тому, о чём ты пока не должен знать, — отрезал Ларс. — Всему своё время.

Он развернулся и зашагал в противоположную сторону, туда, где сквозь туман уже проступали очертания городских улиц. Кайл и Лейла, переглянувшись, последовали за ним.

Туман снова сомкнулся, поглотив и их, и город, и всё, что было сказано.

А где-то там, за стенами, по пустынной дороге, ведущей к старой Гавани, шёл одинокий путник. Чёрный плащ его развевался на несуществующем ветру, а в голове, в той самой пустоте, что была его вечной спутницей, медленно, как ледяная река, просыпалась мысль.

Это проверка.

И он должен её пройти.

Глава 7

Лес, через который шёл Тацуми, был старым и молчаливым. Деревья, покрытые мхом и лишайником, стояли так плотно, что солнечный свет, пробивавшийся сквозь кроны, казался не светом, а зеленоватой водой, медленно сочащейся сверху. Воздух был влажным, густым, пропитанным запахами прели и сырой земли, и каждый вдох отдавался в лёгких тяжёлой, вязкой сыростью. Тацуми шёл по едва заметной тропе, петлявшей между стволами, и прислушивался к тишине. Но тишина эта была обманчивой — он знал, что лес полон жизни. Просто жизнь эта пряталась, наблюдая за ним из-под корней, из-за стволов, из густых зарослей папоротника.

Он шёл уже несколько часов. Дорога от Эльдора до старой Гавани была неблизкой, и Ларс не дал ему ни лошади, ни карты, ни проводника. Только документы, завёрнутые в промасленную бумагу, да короткое напутствие. Тацуми не жаловался. Он вообще не умел жаловаться. Он просто шёл, размеренно, экономя силы, как учил отец, и мысли его, холодные и ясные, были сосредоточены на предстоящей задаче.

К полудню он вышел на опушку.

Здесь лес расступался, образуя небольшую поляну, заросшую высокой травой и дикими цветами. Посреди поляны, словно приглашая усталого путника, стоял старый пень — огромный, трухлявый, с вывороченными корнями, уходящими в землю, как лапы какого-то доисторического чудовища. Рядом журчал ручей, узкий и мелкий, но с чистой, прозрачной водой. Тацуми остановился, прислушался. Тишина. Только вода звенит да где-то высоко в кронах перекликаются птицы.

Он подошёл к пню, сбросил с плеча сумку и сел. Ноги гудели, но он не обращал на это внимания. Боль была привычной, как дыхание, как биение сердца. Он достал из сумки флягу, сделал несколько глотков, потом снова убрал её и потянулся за документами.

Пакет был перетянут кожаным шнуром, и Тацуми развязал его неторопливо, аккуратно, стараясь не повредить бумагу. Внутри оказалась тонкая папка, сшитая из грубой серой ткани, а в ней — несколько листов, исписанных мелким, убористым почерком. Тацуми разложил их на коленях и начал читать.

Первым шёл приказ.

«Тацуми Ренджи, капитан особого отряда. Задание: ликвидация группы вооружённых существ, представляющих угрозу для королевства. Состав группы: отряд гоблинов численностью до пятнадцати особей, а также трое людей, бывших наёмников, осуждённых за убийства и разбой. Предположительное местонахождение: заброшенная деревня у старой Гавани, квадрат семь-четыре-девять. Особые приметы: у гоблинов — зелёная кожа, рост до полутора метров, вооружены короткими копьями и ножами. У людей — шрамы на лицах, один носит красный шарф, другой — кольчугу, третий — топор с зазубренным лезвием. Все вооружены. Все опасны. Все подлежат ликвидации».

Тацуми читал медленно, вдумываясь в каждое слово. Пятнадцать гоблинов. Трое наёмников. Итого восемнадцать целей. Не так много, но и не мало. Особенно для одного.

Он перевернул лист.

Дальше шло описание местности.

«Деревня расположена в низине, у старого русла реки. Дома частично разрушены, но сохранились несколько строений, пригодных для укрытия. Основные силы противника, предположительно, сосредоточены в бывшем трактире и в здании старой мельницы. Возможны дозорные на окраинах. Подходы к деревне открытые, скрытое приближение затруднено. Рекомендуется действовать ночью или в сумерках. Опасаться: гоблины обладают острым слухом и обонянием, способны учуять человека за несколько десятков шагов. Наёмники обучены бою, возможно наличие у них метательного оружия. Также сообщается о возможном присутствии шамана — гоблина, владеющего примитивной магией. Будь готов к неожиданностям».

Тацуми остановился, поднял глаза и посмотрел на поляну. Солнце уже перевалило за полдень, и тени стали длиннее. Где-то вдалеке, за лесом, угадывался просвет — там, должно быть, и лежала старая Гавань. Он прикинул расстояние, время, возможные маршруты. Гоблины. Шаман. Наёмники. Всё это складывалось в картину, которая не сулила ничего хорошего, но и не пугала.

Он снова опустил взгляд.

На последнем листе, внизу, под официальными печатями и подписями, была приписка. Почерк — другой, неровный, с резкими наклонами. Почерк Ларса.

«Тацуми. Это твоё первое самостоятельное задание. Я знаю, что ты справишься. Не потому, что ты сильнее всех, а потому, что ты умеешь думать. Думай. Наблюдай. Действуй. И возвращайся. Я надеюсь на результат. Я верю в тебя».

Тацуми прочитал эти слова несколько раз. Потом ещё раз. Пальцы его, державшие лист, на мгновение дрогнули, но он не дал им задрожать сильнее. Он аккуратно сложил бумаги обратно в папку, затянул шнур и убрал её в сумку.

Потом он откинулся назад, опершись спиной о шершавый ствол старого пня, и замер.

Вокруг него по-прежнему было тихо. Ручей журчал, птицы перекликались где-то в кронах, ветер шелестел листьями. Но Тацуми не слышал этих звуков. Он смотрел в одну точку — на травинку, что росла у его ног, на муравья, ползущего по ней, на каплю росы, блестевшую в изгибе листа. И мысли его, холодные и ясные, словно выкованные из стали, медленно складывались в план.

Он сидел так долго, не двигаясь, не меняя позы. Тень от пня постепенно удлинялась, солнце клонилось к западу, и лес вокруг начинал наполняться той особенной, предвечерней тишиной, которая предшествует наступлению сумерек. Тацуми знал: скоро пора будет идти. Но пока он сидел и смотрел, и в голове его, как шестерёнки в отлаженном механизме, проворачивались одна за другой детали предстоящей операции.

Восемнадцать целей. Ночь. Деревня. Трактир. Мельница. Дозорные. Шаман.

Он поднял голову и посмотрел на небо. Высоко над лесом, распластав крылья, кружил ястреб. Его тень скользила по земле, исчезая и появляясь между деревьями. Тацуми проводил её взглядом, потом снова опустил глаза.

Он был готов.

Он встал, поправил меч за спиной, закинул сумку на плечо. Постоял немного, глядя на тропу, уходящую в лес, на тёмные стволы, на сгущающиеся тени. Потом, не оглядываясь, шагнул вперёд.

Лес сомкнулся за ним, поглотив его фигуру. И только старый пень остался стоять на поляне, молчаливый свидетель того, как мальчик, ещё недавно сидевший на нём, уходил навстречу своей судьбе.

Тацуми шёл сквозь чащу, и с каждым шагом лес становился гуще, темнее, злее. Ветки цеплялись за плащ, корни выскакивали из-под земли, норовя подставить подножку, а воздух, и без того влажный, теперь был пропитан каким-то гнилостным, сладковатым запахом, от которого к горлу подкатывала тошнота. Он не обращал внимания. Его разум был холоден и сосредоточен, как клинок, вынутый из ножен. Впереди была цель. И он должен был достичь её во что бы то ни стало.

К сумеркам лес начал редеть. Сначала между стволами замаячили просветы, потом, как занавес, раздвинулась стена кустов, и Тацуми вышел на край неглубокого оврага, за которым, в низине, угадывались очертания заброшенной деревни.

Он остановился.

Деревня лежала внизу, как рана на теле земли. Дома — вернее, то, что от них осталось, — чернели на фоне тёмного неба, словно обугленные кости. Крыши провалились, стены осели, окна зияли пустыми глазницами. Узкая дорога, заросшая бурьяном, петляла между развалинами и терялась где-то у старого русла реки. Ветер, пробиравшийся между камней, поднимал в воздух облака пыли и пепла, и они, медленно кружась, оседали на землю, как прах умершего мира.

Тацуми лёг на край оврага и замер.

Он смотрел. Не просто смотрел — изучал. Каждую деталь, каждую тень, каждое движение. Отец учил его этому: «Прежде чем действовать, наблюдай. Врага нужно узнать. Его привычки, его страхи, его слабости. Тот, кто бросается в бой вслепую, мёртв ещё до первого удара».

Гоблины были там.

Они сновали между домами, как крысы, — мелкие, сгорбленные, с зеленоватой кожей, блестевшей в сумеречном свете. Их было много. Больше, чем пятнадцать, — Тацуми насчитал по меньшей мере двадцать, прежде чем сбился. Они перекликались резкими, лающими голосами, таскали какие-то мешки, пинали камни, смеялись. Смех их был похож на скрежет железа по стеклу.

У трактира, что стоял в центре деревни, горел костёр. Вокруг него сидели трое людей. Наёмники. Тацуми разглядел их без труда: один, с красным шарфом на шее, сидел, скрестив ноги, и точил нож. Второй, в кольчуге, что-то жрал, чавкая и вытирая жирные руки о штаны. Третий, с топором, стоял, прислонившись к стене, и смотрел на огонь. На их лицах не было ни тени страха или сомнения. Они были у себя.

Тацуми перевёл взгляд на мельницу. Та стояла на отшибе, у самого русла, полуразрушенная, с покосившимся колесом. Внутри, как ему показалось, тоже кто-то был. И этот кто-то не выходил наружу. Шаман? Возможно.

Он мысленно прикинул дистанцию. Подходы к деревне открытые: овраг, за ним — полоса вытоптанной земли, метров пятьдесят, не меньше. Гоблины, как было сказано в документах, обладают острым слухом и обонянием. Значит, скрытное проникновение в ближний бой — слишком рискованно. Шум поднимется быстро, а противников слишком много для одного.

Ближний бой отпадает. По крайней мере, сейчас.

Тацуми отполз от края оврага, стараясь не шуметь, и углубился обратно в лес. Здесь, под защитой деревьев, он чувствовал себя увереннее. Он сбросил сумку, сел на землю и принялся собирать материал.

Ветки. Нужны крепкие, но гибкие ветки. Он ходил между деревьями, ощупывая каждую, пробуя на изгиб, на прочность. Наконец, у старого орешника, он нашёл то, что искал: ровную, длинную ветку, толщиной в палец, без сучков и трещин. Она гнулась, но не ломалась, пружинила, как натянутый лук. Тацуми срезал её отцовским ножом и стал обрабатывать.

Он работал медленно, но уверенно. Руки сами помнили, что делать. Отец учил его не только мечу. Он учил выживать в лесу, делать оружие из подручных материалов, использовать то, что даёт природа. «Война — это не только сталь, — говорил он. — Война — это умение превратить всё, что под рукой, в инструмент смерти».

Лук получился неказистым, но крепким. Тетиву Тацуми сделал из расплетённого кожаного шнура, что нашёлся в сумке, и натянул её так, что она гудела, как пчела, когда он щипком касался её. Потом он взялся за стрелы.

Прямые ветки. Острые наконечники. Он заточил их ножом до такого состояния, что они могли пробить кожу и мясо. Оперенье сделал из птичьих перьев, найденных в кустах, примотав их тонкими полосками коры. Получилось грубо, но действенно.

А потом он сделал то, что удивило бы даже Ларса.

Прицел.

Он взял две тонкие щепки, связал их крест-накрест и прикрепил к луку с помощью смолы, выступившей на стволе старой сосны. Получилось нечто вроде примитивного визира: если совместить цель с перекрестьем, стрела ложилась точнее. Тацуми поднял лук, прицелился в дерево, проверил. Да, так лучше. Намного лучше.

Он отложил оружие и снова выглянул из-за оврага.

Гоблины всё ещё были там. Они не уходили, не рассредоточивались. Наоборот, казалось, их стало ещё больше: несколько новых выползли из развалин, таща за собой какого-то зверя — то ли собаку, то ли овцу, которая жалобно блеяла. Тацуми смотрел на них, и в его пустых глазах не было ни гнева, ни отвращения. Только холодный расчёт.

Он решил: атакует чуть позже. Когда стемнеет. Когда костёр прогорит наполовину и гоблины, насытившись, начнут засыпать. Тогда у него будет преимущество. А пока... пока можно было подготовиться.

Он отполз обратно, сел, прислонившись к стволу, и вытащил из сумки вторую папку.

Она была тоньше первой, но тяжелее — не по весу, а по содержанию. Тацуми развязал шнур и раскрыл её. Внутри лежал один-единственный лист, исписанный с обеих сторон, и записка.

Почерк Ларса. Резкий, угловатый, но на этот раз в нём было что-то странное. Словно он писал не рукой, а чем-то иным — не то ножом, не то пером, обмакнутым в кровь.

«Тацуми.

То, что написано ниже, — не для твоих глаз. Вернее, для твоих, но не сейчас. Однако я знаю, что ты не утерпишь и откроешь. Ты всегда был таким. Даже когда не знал об этом.

К четырнадцати годам ты должен изучить всё, что в этом списке. Без исключений. Без отговорок. Без вопросов.

Список:— Анатомия человека, с особым упором на женскую анатомию.— Этикет. Придворный, военный, дипломатический.— Политика. Внутренняя и внешняя. История королевств, их правители, их слабости.— Языки. Минимум четыре: эльфийский, гномий, язык Северных Земель, мёртвый язык Древних.— Тактика и стратегия. От малых отрядов до армий.— Основы магии. Ты должен знать, как она работает, даже если сам ею не владеешь.— Медицина. Ты должен уметь не только убивать, но и лечить.— Искусство боя. Все виды оружия. Все стили. Все техники.— Искусство лжи. Ты должен уметь говорить правду так, чтобы она звучала как ложь, и ложь так, чтобы она звучала как правда.— Искусство тени. Ты должен уметь исчезать, когда за тобой охотятся, и находить тех, кто прячется.— И многое другое, что я добавлю позже.

Зачем это всё? Спросишь ты. Отвечу: необходимо. Для одной очень важной миссии. Самой важной в твоей жизни. О которой я пока не буду говорить. Просто знай: готовься. И доверяй мне».

Тацуми прочитал письмо дважды. Потом отложил лист и долго смотрел на тёмный лес, на проплывающие между стволами тени, на далёкие отсветы костра, что дрожали на краю оврага.

Анатомия женщин. Этикет. Политика. Языки. Магия. Медицина. Ложь. Тень.

Он не понимал. Зачем ему всё это? Зачем мальчишке, у которого нет ничего, кроме меча и пустоты внутри, знать, как устроена женская анатомия? Зачем ему учиться танцевать на балах и разговаривать с послами? Зачем ему мёртвые языки и искусство лжи?

Он не знал ответов. Но знал другое: Ларс не стал бы делать это без причины. Если он сказал «надо», значит, надо. Если он сказал «готовься», значит, впереди что-то серьёзное. Что-то, к чему нужно быть готовым настолько, насколько это вообще возможно.

Тацуми сложил лист, убрал его в папку и затянул шнур. Потом посмотрел на небо. Оно уже потемнело, и первые звёзды, бледные и далёкие, проступали на нём, как капли пота на лбу умирающего.

— Ладно, — прошептал он, и голос его, тихий и ровный, растворился в шорохе листвы. — Если это важно, пусть будет велено, как сказал наставник. А вот анатомия женщин пока что пригодится. Всё же у нас есть Лейла.

Он произнёс это без улыбки, без насмешки. Просто как факт. Как ещё один пункт в бесконечном списке того, что нужно сделать. И в этих словах, сухих и бесстрастных, было что-то такое, от чего даже сам Тацуми на мгновение ощутил странное, почти неуловимое чувство. Не то тепло, не то тень его.

Он встряхнул головой, отгоняя ненужные мысли, и поднялся. Лук лёг в руку, как влитой. Пальцы сжали дерево, ощущая его шершавую, ещё живую плоть. Тацуми шагнул к краю оврага, опустился на одно колено и прижался к земле.

Внизу, в деревне, костёр уже догорал. Гоблины, наевшись, рассредоточились: одни легли у огня, другие ушли в развалины, третьи — к мельнице. Наёмники остались у трактира, но и они, судя по всему, готовились ко сну.

Тацуми натянул тетиву.

Она загудела, как струна, как ветер, как голос отца, что-то шепчущий из темноты. Он поднял лук, совместил перекрестье прицела с первым силуэтом и замер.

Вдох.

Выдох.

Тишина.

Ночь опустилась на землю, и Тацуми стал её частью.Он не дышал. Не двигался. Не существовал как человек — только как тень, как продолжение тьмы, как нечто, сотканное из тишины и ожидания. Лук в его руках был натянут до предела, тетива впивалась в пальцы, но он не чувствовал боли. Всё его существо сжалось в одну точку, в одну стрелу, направленную в сердце первого врага.

И он отпустил.

Стрела сорвалась с тетивы с едва уловимым шелестом, похожим на вздох. Она прорезала ночной воздух, невидимая и беззвучная, и вошла в горло ближайшего гоблина, того самого, что сидел у костра, ковыряясь в зубах обломком кости. Гоблин не успел даже вскрикнуть. Он лишь дёрнулся, захрипел, завалился набок, и кровь его, тёмная, почти чёрная, хлынула на землю, смешиваясь с пеплом.

Второй выстрел Тацуми сделал, не дожидаясь, пока тело первого коснётся земли. Стрела ушла вперёд, туда, где у стены трактира, привалившись к гнилым доскам, сидел дозорный. Гоблин, сжимавший в руке короткое копьё, даже не смотрел в сторону леса. Он смотрел на костёр, и глаза его, мутные и сонные, отражали пламя. Стрела вошла ему в глаз. Он умер мгновенно, даже не поняв, что произошло.

Третья стрела нашла свою цель у мельницы. Гоблин, тащивший к реке мешок с какими-то отбросами, остановился, принюхался. Его длинные, заострённые уши дёрнулись, улавливая посторонний звук. Но было поздно. Стрела пробила ему шею сбоку, чуть ниже уха, и он рухнул лицом в грязь, не издав ни звука.

Три выстрела. Три трупа.

А потом Тацуми рванул вперёд.

Он не пошёл по склону — он скатился, скользя на пятках, как тень, оторвавшаяся от хозяина. Меч уже был в руке, и чёрное лезвие, поглотившее лунный свет, казалось не оружием, а продолжением его собственной воли. Гоблины, встрепенувшиеся от шума, ещё не успели понять, что произошло, а он уже был среди них.

Удар. Лезвие вошло в грудь одного, вышло из спины, сверкнуло в воздухе, обрушилось на второго. Кровь брызнула на лицо, на руки, на землю. Тацуми не останавливался. Он двигался, как заведённый механизм, как молния, мечущаяся между туч. Вправо — удар. Влево — удар. Разворот — и снова сталь, рассекающая плоть, дробящая кости, обрывающая жизни.

Он был беспощаден.

Не потому, что ненавидел их. Не потому, что наслаждался убийством. Просто они были врагами. А враг, который ещё дышит, — это угроза. Угроза, которую нужно устранить. Отец учил его: «В бою нет места жалости. Жалость убивает. Убивай первым, убивай быстро, убивай до конца».

И он убивал.

Гоблин с ножом бросился на него слева. Тацуми ушёл в сторону, поймал его запястье, вывернул, и нож, описав короткую дугу, вонзился в его собственное горло. Второй, с копьём, попытался достать его издалека. Тацуми шагнул внутрь атаки, пропустил древко мимо, и меч, описав полукруг, отсёк ему руку. Гоблин закричал, но крик оборвался, когда клинок вошёл ему в рот.

Их было много. Но они были медленными. Неуклюжими. Испуганными. Они привыкли охотиться на слабых, на беззащитных, на тех, кто не может дать отпор. Но сейчас перед ними был не жертва. Перед ними был хищник. И они это поняли слишком поздно.

Тацуми убивал молча. Ни одного крика, ни одного боевого клича. Только свист меча, только влажный хруст, только глухие удары тел, падающих на землю. Он двигался между гоблинами, как призрак, как дыхание смерти, и в его пустых глазах не было ни гнева, ни страха. Только холод. Только расчёт. Только пустота, заполненная одной-единственной целью.

Он не заметил, как закончил.

Просто в какой-то момент вокруг не осталось никого, кто стоял бы на ногах. Только тела, распростёртые на земле, только лужи крови, поблёскивающие в свете умирающего костра, только тишина, внезапно ставшая оглушительной.

Тацуми опустил меч. Лезвие, мокрое от крови, казалось, впитало в себя всю тьму этого места. Он стоял посреди бойни, которую сам же и устроил, и смотрел вперёд.

Там, у трактира, оставались четверо.

Трое наёмников и шаман.

Они не сдвинулись с места. Стояли и смотрели на него, и в их глазах, освещённых отблесками костра, было что-то, чего Тацуми не ожидал. Не страх. Не ярость. Скорее — интерес. Как будто они ждали именно этого. Как будто всё, что произошло, было частью какого-то плана.

Тацуми смотрел на них. Они — на него. Тишина висела в воздухе, как натянутая струна, готовая лопнуть.

Потом один из наёмников — тот, что в кольчуге, — усмехнулся. Грубо, коротко, как будто пробуя смех на вкус.

— А ведь Ларс не ошибся, — произнёс он, и голос его, низкий и хриплый, разнёсся по поляне. — Говорил, что ты справишься. Что ты уже не ребёнок. А я ему не верил.

Тацуми не ответил. Он просто стоял и смотрел.

Второй наёмник — с красным шарфом, — не проронив ни слова, вдруг сделал шаг в сторону. К шаману. Гоблин, стоявший между ними, что-то забормотал, замахал руками, словно пытаясь сотворить заклинание. Но наёмник двигался быстрее.

Меч, короткий и широкий, сверкнул в воздухе.

Голова шамана слетела с плеч и покатилась по земле, оставляя за собой тёмный след. Тело постояло мгновение, как будто не веря в собственную смерть, потом осело и рухнуло на колени, а затем — лицом вниз.

Тацуми перевёл взгляд на наёмника. Тот вытер меч о штанину и спокойно убрал его в ножны, словно не сделал ничего особенного.

— Не люблю, когда кто-то рядом шепчет, — пояснил он, хотя его никто не спрашивал.

Третий наёмник — главарь, с топором за поясом, — сделал шаг вперёд. Он был старше остальных, с седыми висками и глубоким шрамом через левую щёку. В его движениях чувствовалась тяжесть человека, который многое повидал и ещё больше пережил. Он подошёл ближе, но не настолько, чтобы оказаться в пределах досягаемости меча.

— У нас к тебе поручение, парень, — сказал он, и голос его был спокоен, как у человека, который не привык повышать его без нужды. — Ларс передал.

Он сунул руку за пазуху и вытащил папку. Толстую, плотную, перетянутую кожаным ремнём с железной пряжкой. Взвесил её в руке, словно прикидывая, стоит ли отдавать, и бросил Тацуми под ноги.

Папка шлёпнулась в грязь, подняв облачко пыли. Тацуми не шелохнулся. Он смотрел на неё, потом на наёмника, потом снова на неё.

— Это твоё, — продолжал главарь. — Изучи. Там всё, что нужно знать. А пока запомни: туда, куда ты пойдёшь, врагов будет много. Очень много. И не все из них будут такими, как эти, — он кивнул в сторону мёртвых гоблинов. — Там будут люди. И нелюди. И кое-что похуже.

Он помолчал, глядя на Тацуми с каким-то странным выражением. Не то с жалостью, не то с уважением.

— Подумай над ходами отступления. Ларс сказал, что ты умный. Так докажи.

Он развернулся и, не дожидаясь ответа, зашагал прочь. Двое других последовали за ним. Их шаги, тяжёлые и уверенные, постепенно затихали в темноте, пока не растворились в ночи совсем.

Тацуми остался один.

Он стоял посреди мёртвой деревни, среди тел и крови, и смотрел на папку, лежащую у его ног. Она была покрыта пылью и каплями чужой крови, но это не имело значения. Важно было другое: то, что лежало внутри.

Он наклонился, поднял папку. Она была тяжёлой — тяжелее, чем выглядела. Тацуми отряхнул её от грязи и сунул в сумку, туда, где уже лежали две другие.

Потом он поднял голову и посмотрел на дорогу, по которой ушли наёмники. Её уже поглотила тьма, и лишь далёкий отблеск луны серебрил верхушки деревьев.

«Значит, Ларс что-то ждёт от меня», — подумал он.

Но что именно — он не знал. И это незнание было хуже любой боли. Хуже любой раны. Хуже самой смерти.

Он развернулся и пошёл прочь от деревни, в лес, в темноту, в неизвестность. И только старый костёр, догорая, бросал ему вслед последние, дрожащие отсветы.

Глава 8

Дорога, по которой шёл Тацуми, становилась всё уже и мрачнее. Лес, окружавший её, изменился: деревья здесь были не просто старыми — они были мёртвыми, скрюченными, с почерневшей корой и голыми, изломанными ветвями, тянувшимися к небу, как руки утопленников. Земля под ногами была сухой, потрескавшейся, усыпанной каким-то белёсым прахом, хрустевшим при каждом шаге. Воздух стал холоднее, и в нём появился запах — не гнили, не сырости, а чего-то иного. Чего-то, чему Тацуми не мог подобрать названия, но от чего внутри всё сжималось в тугой, болезненный комок.

Он шёл уже несколько часов, сверяясь с картой, которую нашёл в папке. Местность вокруг была пустынной, безжизненной. Ни птиц, ни зверей, ни даже насекомых. Только мёртвые деревья, потрескавшаяся земля и этот вездесущий запах, от которого хотелось зажать нос.

А потом лес расступился.

И Тацуми остановился.

Перед ним, на широкой каменистой равнине, высилась крепость.

Это было не просто укрепление. Это был целый город-цитадель, вырубленный, казалось, прямо из чёрной скалы, поднимавшейся из земли, как клык какого-то доисторического чудовища. Стены — высотой в десятки метров, сложенные из огромных, грубо отёсанных глыб — охватывали пространство, на котором могли бы разместиться несколько деревень, подобных той, где родился Тацуми. Башни, остроконечные и кривые, пронзали низкое небо, теряясь в серой пелене облаков. Ворота — массивные, обитые железом, — были закрыты, но даже с такого расстояния Тацуми чувствовал исходящую от них угрозу.

Он стоял на опушке мёртвого леса и смотрел.

Крепость. Целая крепость.

В документах, которые он прочитал на привале, говорилось, что в этом месте находится логово врага. Гнездо, из которого выползают твари, терроризирующие окрестности. Но то, что он видел сейчас, не было простым логовом. Это была твердыня. Цитадель, способная выдержать многолетнюю осаду. И она кишела жизнью — тёмной, извращённой, но всё же жизнью.

Тацуми смотрел на крепость, и впервые за долгое время в его груди шевельнулось что-то, похожее на сомнение. Как он, двенадцатилетний мальчишка, сможет проникнуть внутрь? Как он сможет уничтожить то, что находится за этими стенами? В документах было сказано, что задача — ликвидация. Но не уточнялось, кого именно и в каких масштабах. И то, что он видел сейчас, заставляло его задавать вопросы, на которые не было ответов.

Он отступил обратно в тень деревьев, сел на корточки и достал папку.

Документы, которые он уже просматривал в пути, были разложены по порядку: цели, задачи, описания. Но то, что он нашёл на самом дне, заставило его замереть.

Письмо.

Он узнал почерк Ларса ещё до того, как прочитал первое слово. Угловатый, резкий, с наклоном влево. Каждое слово, казалось, было вдавлено в бумагу, как клеймо.

«Тацуми.

Если ты читаешь это, значит, ты на месте. Значит, ты дошёл. Хорошо. Теперь слушай внимательно, потому что то, что я скажу, важнее всего, что ты слышал раньше.

У тебя есть дар. Особый. Редкий. Такой, какого не было уже много столетий. Я не буду сейчас объяснять, что это за дар и как им пользоваться. Потому что он должен раскрыться сам, в нужный момент, когда ты будешь готов. Но я скажу тебе другое: без этого дара ты не справишься. Ни с крепостью, ни с тем, что ждёт тебя внутри, ни с тем, что ждёт тебя после. Поэтому перестань бояться. Перестань сомневаться. Просто иди вперёд и делай то, что должен.

И ещё одно. Там, внутри, ты встретишь нечто, что попытается сломать тебя. Не телом — духом. Не дай ему этого сделать. Ты сильнее, чем думаешь. Ты — сын своего отца. А твой отец был...

Впрочем, это не для письма. Увидимся, когда вернёшься.

Ларс»

Тацуми перечитал письмо несколько раз. Потом отложил его и уставился в землю.

Дар. Какой дар? О чём говорит Ларс? Тацуми не знал за собой никаких особых способностей. Он не владел магией, как Лейла. Не обладал невероятной силой, как Кайл. Он был просто мальчиком, который умел драться. Который умел выживать. Который умел убивать. Но разве это дар? Разве это то, о чём пишет наставник?

Он не понимал. И это непонимание, впервые за долгое время, заставило его усомниться в себе.

Он сидел, глядя на крепость, на её тёмные стены, на башни, теряющиеся в тумане, и думал. В голове его, как шестерни, проворачивались мысли: зачем, почему, как. Ларс не мог ошибаться. Ларс не стал бы отправлять его на верную смерть. Но что, если это испытание? Что, если он должен доказать что-то не только наставнику, но и самому себе?

Он не знал ответа. Но знал, что должен действовать.

Тацуми поднялся, сунул папку в сумку и уже хотел было двинуться к крепости, как вдруг почувствовал странный холод.

Он пришёл не извне. Не от ветра, не от земли. Он поднялся изнутри, откуда-то из самой глубины его существа, и растекался по телу, как ледяная вода. Пальцы онемели. Дыхание перехватило. Сердце, до этого бившееся ровно, застучало часто и глухо, как барабан.

Тацуми замер.

Он не понимал, что происходит. Никогда раньше он не чувствовал ничего подобного. Это не было страхом. Это было что-то иное. Что-то, что было сильнее его, сильнее его воли, сильнее всего, что он знал.

А потом он услышал.

Тихий, едва уловимый звук. Не то шорох, не то смешок, не то шёпот. Он раздался за спиной, и Тацуми, не раздумывая, развернулся, одновременно отпрыгивая в сторону и выхватывая меч.

Чёрное лезвие вылетело из ножен, рассекая воздух, и застыло, нацеленное в темноту.

Там кто-то был.

Существо стояло у самого края мёртвого леса, там, где тени сгущались в сплошную стену. Оно было высоким — выше человека, выше любого существа, которое Тацуми видел раньше. Его тело, худое и вытянутое, было облачено в лохмотья, казавшиеся сотканными из самой ночи. Голова, увенчанная двумя изогнутыми рогами, была слегка наклонена, словно существо рассматривало его с любопытством. Глаза — два провала, в которых горели фиолетовые огоньки, — смотрели прямо на Тацуми.

И оно улыбалось.

Улыбка эта была широкой, слишком широкой для человеческого лица, и в ней было что-то древнее, нечеловеческое, чудовищное. Как будто сама тьма решила показать зубы.

Тацуми сжимал меч, и его пальцы, онемевшие от холода, казались чужими. Он не знал, что это за существо. Не знал, насколько оно опасно. Но он знал одно: если оно нападёт, он будет сражаться. До последнего. До конца.

Демон — а это, несомненно, был демон — сделал шаг вперёд. Его движение было плавным, неестественным, как будто он не шёл, а скользил по воздуху. Улыбка его стала шире, и из горла вырвался звук, похожий на смех.

— Вот и ты, — произнёс он, и голос его, низкий и вибрирующий, разнёсся по мёртвому лесу, заставляя деревья дрожать. — Наконец-то.

Тацуми отскочил в сторону, не дожидаясь продолжения. Инстинкт, вбитый в него месяцами тренировок, сработал раньше, чем разум успел осознать опасность. Он приземлился на полусогнутых, выставив меч перед собой, и замер, готовый к любому движению. Лезвие, чёрное, как сама бездна, было нацелено в грудь демона, туда, где у людей бьётся сердце. Но у этого существа, возможно, сердца не было вовсе.

Демон рассмеялся. Смех его был похож на скрежет камней, сталкивающихся в глубине пещеры, — низкий, гулкий, отдающийся в костях. Он не двинулся с места, лишь наклонил голову, и фиолетовые огоньки в его глазницах вспыхнули ярче.

— Ты быстр, — произнёс он, растягивая слова, как будто смакуя их. — Но быстрота не спасёт тебя, дитя. Не здесь. Не от меня.

Он исчез.

Тацуми не видел движения. Не слышал шагов. Демон просто перестал быть на прежнем месте и возник рядом — вплотную, на расстоянии вытянутой руки. Его когтистая лапа, длинная и изломанная, как ветка мёртвого дерева, рассекла воздух, целясь в горло. Тацуми рванулся вбок, ощущая, как острия когтей проходят в волоске от его щеки, оставляя за собой холодный, обжигающий след. Он перекатился по земле, вскочил на ноги и ударил.

Меч просвистел в воздухе, но разрубил лишь пустоту. Демон снова исчез, появившись за его спиной. Тацуми развернулся, вскинул клинок, и их силы столкнулись. Когти ударили по лезвию, высекая сноп искр, и Тацуми отбросило назад, как пушинку. Он пролетел несколько метров, врезался спиной в ствол мёртвого дерева и сполз на землю, хватая ртом воздух.

Боль. Настоящая, острая, разливающаяся по всему телу. В голове гудело, перед глазами плыли тёмные круги. Тацуми с трудом поднялся, опираясь на меч, и посмотрел на демона.

Тот стоял в нескольких шагах, небрежно стряхивая с когтей невидимую пыль. Улыбка его стала ещё шире, если это было возможно.

— Ты разочаровываешь, — произнёс он, и в голосе его прозвучала скука. — Я ждал большего. От тебя. От твоего наследия. А ты... — он сделал шаг вперёд, — ты всего лишь щенок, который едва держит меч.

Тацуми не ответил. Он не мог. Воздух с трудом проходил через сжатое спазмом горло, а ноги дрожали, как у новорождённого жеребёнка. Но он не отступил. Не опустил меч. Он стоял, прижавшись к дереву, и смотрел на приближающуюся смерть.

Демон поднял лапу.

Огромная, когтистая, она нависла над Тацуми, как грозовая туча, и фиолетовый свет, исходивший от неё, осветил его лицо. В этом свете кожа Тацуми казалась мертвенно-бледной, а глаза — бездонными провалами. Время замедлилось. Тацуми видел, как когти начинают опускаться, как воздух содрогается от их движения, как пыль поднимается с земли, закручиваясь в маленькие вихри.

И тогда он ударил.

Не думая. Не рассчитывая. Просто вложив всё, что оставалось, в одно-единственное движение. Меч, чёрный, как ночь, метнулся вперёд, пронзая пространство между ними, и вошёл в грудь демона. Туда, где должно было быть сердце.

На мгновение всё замерло.

Демон застыл, его лапа, готовая обрушиться, замерла в воздухе. Глаза-огоньки вспыхнули, затрепетали, как пламя на ветру. Улыбка исчезла, сменившись выражением, которое Тацуми не смог распознать. Удивление? Или... удовлетворение?

— Вот как, — прошептал демон, и голос его, впервые за всё время, прозвучал почти по-человечески. — Значит, всё-таки...

Он не договорил. Его лапа, всё ещё поднятая, вдруг дёрнулась — последним, предсмертным усилием — и обрушилась вниз.

Когти полоснули по лицу Тацуми.

Он почувствовал не боль — нет, боль пришла позже. Сначала был холод. Ледяной, пронизывающий, раздирающий. Он прошёл через бровь, через веко, через щёку, оставляя за собой огненный след. Тацуми закричал — беззвучно, потому что воздуха не было, — и отшатнулся, вырывая меч из груди демона. Тот, пошатнувшись, сделал шаг назад, и его тело начало рассыпаться.

Сначала пальцы. Потом кисти, предплечья, плечи. Плоть демона, облачённая в лохмотья тьмы, превращалась в пепел, осыпающийся на землю серыми хлопьями. Он смотрел на Тацуми, и в его угасающих глазах-огоньках всё ещё тлела та странная, нечеловеческая улыбка.

— Молодец, — прошелестел он, и голос его был уже не голосом, а ветром, пробирающимся между мёртвых деревьев. — Но это только начало...

И исчез. Осталась лишь куча пепла, дымившаяся в полумраке, да холод, всё ещё сжимавший сердце Тацуми ледяными пальцами.

Тацуми стоял, пошатываясь, и смотрел на то, что осталось от древнего существа. Кровь текла по его лицу, заливала глаз, капала на землю, смешиваясь с пеплом. Он поднял руку, коснулся щеки и нащупал рваную рану — глубокую, горячую, пульсирующую. Шрам. Он останется на всю жизнь.

Он не знал, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час. Боль накатывала волнами, то отступая, то возвращаясь с новой силой. Ноги подкашивались, и Тацуми опустился на колени, не выпуская меча из рук.

И тогда он увидел.

От кучи пепла, от того места, где только что стоял демон, начало подниматься свечение. Фиолетовое, холодное, оно струилось вверх, как дым, но не рассеивалось. Оно клубилось, сгущалось, и в его глубине угадывались какие-то образы — лица, тени, отблески далёких миров. А потом свечение потянулось к Тацуми.

Он не двинулся. Не смог. Да и не захотел. Что-то внутри него, в той самой пустоте, что была его вечной спутницей, вдруг откликнулось. Загудело, запело, забилось в такт этому странному свету. И Тацуми понял: это и есть дар, о котором писал Ларс. Дар, который должен был раскрыться.

Фиолетовые нити коснулись его рук, груди, лица. Они были холодными, но не обжигающими. Они проникали под кожу, растекались по венам, заполняли собой каждую клетку. Тацуми закрыл глаза и позволил этому случиться.

А тьма вокруг, казалось, вздохнула с облегчением.Первым пришло тепло.Оно поднималось откуда-то изнутри, из самой глубины его существа, растекалось по телу, как горячая смола, заполняя каждую трещинку, каждую пору, каждую клетку. Тацуми почувствовал, как мышцы его напрягаются, как кости становятся крепче, как кровь, ещё недавно холодная и вязкая, начинает бежать быстрее, разнося по телу эту странную, чужеродную силу. Он не знал, что это. Не понимал. Но сопротивляться не мог. Да и не хотел.А потом пришла боль.Острая, раздирающая, невыносимая. Она пронзила его насквозь, как раскалённый штырь, вонзённый в позвоночник. Тацуми сжал зубы, запрокинул голову, и из горла его вырвался сдавленный стон. Он не хотел кричать. Не мог позволить себе выдать своё местоположение — враги могли быть рядом. Но боль была сильнее. Она заставляла его содрогаться, выгибаться, впиваться пальцами в землю, оставляя на ней глубокие борозды. Он стискивал челюсти так, что, казалось, зубы вот-вот раскрошатся, и сдерживал крик, который рвался наружу, как дикий зверь из клетки.— Терпи, — раздался голос. Древний, многоголосый, словно сотни существ говорили одновременно. Он звучал не снаружи, а внутри, в самой голове Тацуми, заполняя её собой, вытесняя мысли. — Терпи, наследник. Это твоя плата.Тацуми не мог ответить. Он не мог даже подумать. Голос — нет, голоса — нарастали, множились, сплетались в неразборчивый гул, который мог бы свести с ума любого. Они шептали, кричали, пели, молились, проклинали. Они говорили на языках, которых Тацуми не знал, но смысл их слов каким-то образом проникал в его сознание, оставляя после себя лишь хаос. Он видел образы: лица, тени, битвы, миры, рассыпающиеся в прах. И среди всего этого — одно неизменное: фигура в чёрном плаще, стоящая на краю бездны.А потом всё стихло.Боль отступила так же внезапно, как и пришла. Голоса умолкли. Тишина, глухая и плотная, накрыла Тацуми, как саван. Он стоял на коленях, тяжело дыша, и перед глазами его всё ещё плясали цветные круги. Лук отлетел в сторону, меч лежал рядом, на земле, но он не мог даже поднять руку, чтобы дотянуться до него.И тогда он увидел её.Она появилась из ниоткуда, как будто соткалась из лунного света, пробившегося сквозь тучи. Длинные чёрные волосы струились по плечам, как вода. Глаза, тёмные, но с серебристым отблеском, смотрели на него с выражением, которого он не мог понять. Не то сочувствие, не то радость, не то что-то третье, запредельное, недоступное человеческому разуму. Она была прекрасна. И она была чужой.Тацуми смотрел на неё, тяжело дыша, и в голове его, опустошённой болью, осталась лишь одна мысль.— А ты кто ещё? — выдохнул он, и голос его прозвучал хрипло, как у старика.Она улыбнулась. Улыбка её была мягкой, тёплой, почти материнской, и от этого Тацуми стало ещё более не по себе.— Та, которая наконец-то нашла тебя, наследник, — произнесла она, и голос её был похож на шелест листвы, на звон ручья, на ветер, пробирающийся между могильных плит.Тацуми не успел ответить. Не успел даже осмыслить её слова. Она шагнула к нему — одно плавное, неуловимое движение, — и её фигура начала таять, расплываться, превращаясь в струйку серебристого тумана. Этот туман потянулся к нему, обвил его руки, грудь, шею, а затем, словно вдох, проник внутрь.Тацуми почувствовал, как нечто холодное заполняет его изнутри, как оно устраивается где-то глубоко, в той самой пустоте, что была его вечной спутницей. И эта пустота вдруг перестала быть пустой. Она наполнилась. Но чем — он не знал.Он рухнул на одно колено.Силы оставили его. Тело, измученное боем, болью и этим странным вторжением, отказывалось подчиняться. Тацуми стоял, опираясь на руку, и его дыхание, частое и рваное, вырывалось из груди с хрипом. Он не знал, сколько прошло времени. Может, минута. Может, час. Может, вечность.Он так и простоял — на колене, с опущенной головой, — пока не услышал шаги.Они приближались со всех сторон. Мягкие, крадущиеся, почти неслышные, но Тацуми, даже в своём состоянии, уловил их. Он поднял голову и увидел.Враги.Их было пятеро. Или семеро. Или больше. Они выходили из-за мёртвых деревьев, из-за камней, из-за теней, окружая его, как стая шакалов окружает раненого зверя. Гоблины? Люди? Нечто среднее? Тацуми не мог разглядеть их лиц — только силуэты, тёмные и угловатые, с оружием в руках. Они приближались медленно, осторожно, как будто не верили, что добыча ещё жива.Тацуми смотрел на них, и в его душе, в той самой недавно заполненной пустоте, что-то шевельнулось. Не страх. Не ярость. Что-то иное. Что-то странное, но в то же время знакомое. Похожее на то, что он чувствовал, когда рядом был отец. На то чувство, когда знаешь, что ты не один. Что за твоей спиной стоит нечто большее, чем ты сам.Он не понимал этого. Но он чувствовал.С трудом, превозмогая боль, Тацуми поднялся. Ноги дрожали, но держали. Меч валялся на земле, но он не стал его поднимать. Вместо этого он, сам не зная зачем, вытянул руку вперёд, раскрыв ладонь.Враги остановились. Они смотрели на него, на его протянутую руку, и в их глазах, должно быть, промелькнуло недоумение. Один из них — самый крупный, с ржавым топором, — хрипло рассмеялся и сделал шаг вперёд.И тогда это случилось.Из ладони Тацуми вырвалось нечто.Не свет. Не огонь. Нечто иное, не имеющее названия. Волна, толчок, сгусток пустоты, который, казалось, поглощал сам воздух вокруг. Он ударил в врагов, как невидимый таран, и тех, кто был ближе, отбросило назад, как пушинки. Они влетели в стволы мёртвых деревьев, в камни, в землю, и их тела, переломанные, неестественно вывернутые, замерли в позах, в которых не может находиться живое существо.Тишина.Тацуми стоял с вытянутой рукой и смотрел на трупы. Его ладонь всё ещё дрожала, и от неё поднимался лёгкий, едва заметный дымок. Он не понимал, что произошло. Не понимал, что он сделал. Это было... что-то иное. Что-то, что не поддавалось объяснению.Он опустил руку.И в голове его, откуда-то изнутри, раздался голос — тот самый, серебристый, как лунный свет:— Вот видишь, наследник. Ты сильнее, чем думал.Тацуми не ответил. Он смотрел на мёртвых врагов, на пепел, оставшийся от демона, на свои руки, которые только что сотворили невозможное. И где-то глубоко внутри, в той самой пустоте, что была его вечной спутницей, впервые за долгое время, затеплилась не надежда даже — а её тень.Он не знал, что будет дальше. Но теперь, кажется, у него был шанс.

.Той же ночью, когда Тацуми стоял среди мёртвых врагов, глядя на свою дрожащую ладонь, в далёком Эльдоре, в кабинете Ларса, раздался тихий, но настойчивый стук в дверь. Ларс не спал. Он вообще редко спал в последние месяцы — слишком многое нужно было успеть, слишком многое подготовить. Он сидел за столом, заваленным картами и донесениями, и в свете одинокой масляной лампы его лицо, изрезанное шрамом, казалось высеченным из старого, потрескавшегося камня.

— Войдите, — произнёс он, не поднимая головы.

Дверь приоткрылась, и в кабинет скользнул человек. Один из его агентов — незаметный, серый, как тень в углу. Он приблизился к столу и остановился, ожидая позволения говорить.

— Говори, — коротко бросил Ларс.

— Господин, — начал агент, и голос его был тих, как шелест бумаги, — поступил сигнал. Из квадрата семь-четыре-девять. Юный господин использовал антимагию.

Ларс замер.

Впервые за долгое время его рука, державшая перо, дрогнула. Он медленно поднял голову и посмотрел на агента. В глазах его, серых и холодных, промелькнуло что-то, чего тот, вероятно, никогда раньше не видел. Не гнев. Не радость. Скорее — мрачное удовлетворение, смешанное с тревогой.

— Уверен? — спросил Ларс.

— Абсолютно. Всплеск был зафиксирован тремя независимыми источниками. Это не ошибка.

Ларс помолчал. Потом отложил перо, поднялся из-за стола и снял со спинки стула перевязь с мечом. Движения его были быстрыми, отточенными, но в них чувствовалась какая-то новая, доселе не проявлявшаяся собранность.

— Кайл и Лейла. Немедленно. Сюда.

Агент исчез, не задав ни одного вопроса. Ларс застегнул перевязь, накинул плащ и вышел из кабинета. В коридоре его уже ждали.

Кайл, сонный, но мгновенно проснувшийся, стоял, сжимая в руке меч, который он, видимо, схватил по привычке, даже не успев одеться как следует. Рубаха его была наполовину расстёгнута, волосы всклокочены, но глаза горели решимостью. Лейла, напротив, выглядела собранной: она успела накинуть свою серую накидку, закрепить саквояж на поясе и заколоть волосы. В её карих глазах читалась тревога.

— Что случилось? — спросил Кайл, как только Ларс оказался рядом.

— Тацуми, — ответил Ларс, не замедляя шага. — Он использовал свою силу. Нужно идти.

— Он в порядке? — Лейла догнала его, её голос прозвучал выше обычного.

— Скоро узнаем, — бросил Ларс.

Они вышли из дома в ночь. Воздух был холодным, пронизывающим, и с неба, низкого и тяжёлого, сыпался мелкий, колючий дождь. У ворот уже собрался отряд — десятка два солдат в тёмных плащах, вооружённых до зубов. Они ждали команды.

— Выступаем, — приказал Ларс. — Быстрым маршем.

Дорога до старой Гавани заняла у них несколько часов. Они шли без остановок, молча, и только дождь, барабанивший по капюшонам, нарушал тишину. Ларс шагал впереди, и его фигура, закутанная в плащ, казалась не человеком, а духом, ведущим за собой отряд живых. Кайл и Лейла держались рядом, не отставая ни на шаг.

Когда они вышли к мёртвому лесу, первые лучи рассвета уже пробивались сквозь тучи, окрашивая мир в блёклые, болезненные тона. Ларс остановился и поднял руку. Отряд замер.

Впереди, среди мёртвых деревьев и пепла, виднелись тела. Гоблины, люди, какие-то твари — все они были мертвы, и позы их были неестественными, как будто их отбросило какой-то чудовищной силой. А в центре, на коленях, стоял Тацуми.

Он был один.

Его чёрный плащ, мокрый от дождя, висел на плечах, как крылья раненой птицы. Меч валялся в грязи, в нескольких шагах от него, но он не делал попыток поднять его. Он стоял, опустив голову, и его длинные волосы, слипшиеся от крови и влаги, закрывали лицо.

Ларс двинулся вперёд. Кайл и Лейла — за ним.

— Тацуми! — крикнул Кайл, но Ларс остановил его жестом.

— Тихо.

Они подошли ближе. Тацуми не шевельнулся. Он стоял, покачиваясь, как дерево на ветру, и было видно, что держится он на пределе. Ноги его дрожали, руки висели, как плети, а дыхание было частым и поверхностным.

И тогда Ларс увидел его лицо.

Через левую бровь, через веко, через щёку — рваная, глубокая рана, из которой всё ещё сочилась кровь. Она рассекала лицо, как трещина рассекает старый камень, и придавала ему выражение, которое Ларс слишком хорошо знал. Он видел этот шрам раньше. На другом лице. На лице, которое он помнил лучше, чем своё собственное.

Кенджи.

У Кенджи был такой же шрам. Точно такой же. В том же месте. И теперь его сын, его единственный сын, стоял перед ним, израненный, измученный, но живой. И Ларс почувствовал, как что-то сжимается у него в груди.

Тацуми поднял голову. Глаза его, чёрные, пустые, но всё ещё живые, встретились с глазами Ларса. И губы его, разбитые, окровавленные, прошептали:

— Кто мой отец?

Ларс не ответил. Он не успел.

Тацуми пошатнулся, и его тело, измученное до предела, начало заваливаться вперёд. Кайл, оказавшийся ближе всех, рванулся вперёд и подхватил его, не дав упасть. Он поднял Тацуми на руки, как ребёнка, и прижал к себе, чувствуя, как тот дрожит.

— Я здесь, капитан, — тихо сказал Кайл. — Я здесь.

Лейла уже была рядом. Её руки, привыкшие к ранам и боли, потянулись к лицу Тацуми, к его ране, и с кончиков пальцев начало струиться слабое, золотистое свечение. Она хотела помочь. Она должна была помочь.

— Не нужно, — резко произнёс Ларс.

Лейла замерла, обернувшись к нему. В её глазах было непонимание.

— Но... он ранен! Я могу...

— Не можешь, — отрезал Ларс. — Твоя магия ему не поможет. Только навредит.

— Почему? — голос Лейлы дрогнул.

Ларс помолчал, глядя на Тацуми, лежащего на руках Кайла. Потом медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом, произнёс:

— Потому что он антимаг. Вся магия, которую ты направишь на него, будет погашена. И поглощена. Ты не вылечишь его — ты просто потратишь силы. Возможно, навредишь себе.

Лейла опустила голову. Её руки бессильно повисли. Она смотрела на Тацуми, на его окровавленное лицо, на его закрытые глаза, и в груди у неё росло отчаяние.

— Но что же тогда делать? — прошептала она.

— Срочно возвращаться, — ответил Ларс. — У нас в Эльдоре есть средства. Специальные. Для таких, как он.

Он повернулся к отряду, который всё ещё стоял в отдалении.

— Уничтожить цитадель, — приказал он, указывая на тёмную громаду, возвышавшуюся над мёртвым лесом. — Всё, что найдёте внутри, — сжечь. Всех, кто окажет сопротивление, — убить. Пленных не брать.

Солдаты, повинуясь, двинулись вперёд. Ларс снова посмотрел на Тацуми.

— Нужно идти. Сейчас же.

Кайл кивнул и, прижимая Тацуми к груди, двинулся следом за Ларсом. Лейла шла рядом, и её лицо, бледное и осунувшееся, было полно боли. Она не могла помочь. Впервые в жизни её дар оказался бессилен.

— Он выдержит, — вдруг сказал Кайл, не глядя на неё. — Ты же знаешь нашего капитана. Он не сломается.

Лейла не ответила. Она только сжала кулаки и ускорила шаг.

А Ларс, шагавший впереди, наклонился, поднял с земли меч Тацуми и тщательно вытер его о полу плаща. Чёрное лезвие блеснуло в сером свете рассвета, и Ларс, глядя на него, прошептал одними губами:

— Кенджи, твой сын начал путь.

И рассвет, холодный и безучастный, разлился над мёртвым лесом, над разрушенной цитаделью, над тремя фигурами, уходившими в сторону далёкого Эльдора.

Глава 9

Прошло несколько дней.

Дом Ларса, обычно наполненный звуками тренировок, шагов и приглушённых разговоров, погрузился в непривычную тишину. Даже Кайл, чей голос, казалось, мог разбудить мёртвого, теперь говорил шёпотом, а двигался и вовсе на цыпочках, что при его габаритах выглядело почти комично. Лейла почти не выходила из комнаты на втором этаже, где на узкой кровати, укрытый старым, но чистым одеялом, лежал Тацуми. Он не приходил в себя с того самого момента, как они принесли его из мёртвого леса. Глаза его были закрыты, дыхание — слабым, едва уловимым, а лицо, изуродованное свежим шрамом, казалось лицом человека, застрявшего между жизнью и смертью.

Ларс уходил рано утром и возвращался затемно. Он не говорил, куда ходит, но Кайл и Лейла знали: он решал вопросы, связанные с произошедшим. Уничтожение цитадели, доклады начальству, слухи, которые уже начали расползаться по Эльдору, как круги по воде. Кто-то говорил, что в лесах у старой Гавани видели демона. Кто-то — что там погиб целый отряд. Кто-то и вовсе шептал о мальчишке, который в одиночку вырезал логово тварей и выжил. Тацуми пока не знал об этих слухах. Но скоро узнает.

На пятый день, ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату и за окном сгущались сумерки, Лейла, как обычно, сидела у его кровати. Она меняла повязку на лице, аккуратно, почти невесомо касаясь раны, которая постепенно затягивалась, но всё ещё выглядела пугающе. Её пальцы, привыкшие к работе, двигались точно и уверенно, хотя внутри у неё всё дрожало. Она смотрела на шрам — длинный, рваный, пересекавший левую бровь, веко и щёку — и думала о том, что этот шрам останется с ним навсегда. Что он будет напоминать ему о той ночи. О демоне. О силе, которую он в себе пробудил.

Она уже заканчивала, закрепляя последний слой бинта, когда вдруг заметила, что ресницы Тацуми дрогнули.

Лейла замерла.

Она боялась пошевелиться, боялась даже дышать, чтобы не спугнуть это мгновение. Глаза Тацуми медленно, с видимым усилием, приоткрылись. Сначала он смотрел в потолок, не понимая, где находится, потом взгляд его скользнул в сторону и остановился на Лейле.

— Лейла, — прошептал он, и голос его был сухим, как шорох старой бумаги.

И тогда Лейла сломалась.

Она подалась вперёд, осторожно, но всё же порывисто, и обняла его, уткнувшись лицом ему в грудь. Её плечи затряслись, и из глаз, которые она столько дней держала сухими, хлынули слёзы. Она плакала тихо, беззвучно, только вздрагивала всем телом, и слёзы её, горячие и солёные, пропитывали рубаху Тацуми.

— Ты очнулся, — прошептала она сквозь рыдания. — Ты очнулся...

Тацуми лежал, не зная, что делать. Он чувствовал её тепло, её дрожь, её слёзы, и что-то внутри него, в той самой пустоте, что была его вечной спутницей, дрогнуло. Он не понимал, почему она плачет. Ведь он жив. Он вернулся. Разве этого недостаточно?

Он медленно, неуверенно поднял руку и положил ладонь на её волосы. Они были мягкими, шелковистыми, и Тацуми, сам не зная зачем, начал гладить их — медленно, осторожно, как гладят испуганного зверька.

— Я не умер, — произнёс он, и голос его, ещё слабый, прозвучал с лёгкой хрипотцой. — Так что оплакивать меня пока рановато.

Лейла замерла. Потом подняла голову и посмотрела на него. Глаза её, красные и заплаканные, блестели, но губы дрогнули в слабой, неуверенной улыбке.

— Дурак, — тихо сказала она, и в этом слове было не осуждение, а что-то тёплое, почти нежное.

В этот момент дверь отворилась.

Кайл, услышавший голоса, вошёл в комнату и замер на пороге. Он держал в руках кружку с каким-то отваром, но, увидев Тацуми с открытыми глазами, едва не выронил её. Его лицо, и без того не склонное к хитрости, сейчас выражало все эмоции разом: удивление, радость, облегчение и что-то ещё, что он, возможно, не смог бы выразить словами.

— Капитан, — выдохнул он, и голос его прозвучал неожиданно хрипло. — Ты... ты живой.

— Живой, — подтвердил Тацуми, всё ещё поглаживая Лейлу по голове. — Вроде бы.

Кайл, не сдерживаясь, ухмыльнулся. Он подошёл к кровати, поставил кружку на пол и сел прямо на пол, скрестив ноги. Его огромная фигура, казалось, заполнила собой половину комнаты, но ему было всё равно. Он смотрел на Тацуми, на Лейлу, на их обоих, и улыбка его становилась всё шире.

— Ну ты и напугал нас, — сказал он, качая головой. — Я уж думал, придётся искать нового капитана. А это, знаешь ли, непросто. Не каждый согласится командовать таким, как я.

— Это точно, — отозвался Тацуми, и уголки его губ дрогнули.

Кайл рассмеялся. Громко, искренне, как умел только он. Его смех заполнил комнату, вытесняя из неё остатки тишины и тревоги. Лейла, всё ещё сидевшая рядом, тоже улыбнулась — уже смелее, уже без слёз.

— Ну, — сказал Кайл, отсмеявшись, — раз ты очнулся, значит, самое время кое-что закрепить.

Он протянул вперёд кулак. Тот самый, огромный, как булыжник, покрытый мозолями и шрамами. Тацуми посмотрел на него, потом на свою руку, которая всё ещё лежала на волосах Лейлы. Он осторожно убрал её, сжал пальцы в кулак и, превозмогая слабость, стукнул по кулаку Кайла.

— Мы команда, — произнёс Кайл, и в его голосе не было ни тени шутки. Только серьёзность, которая редко проступала в нём, но которая, как успел понять Тацуми, была его настоящей сутью.

— Команда, — повторил Тацуми, и слово это, произнесённое вслух, ощутилось как-то по-новому. Тяжело. Значимо. Правильно.

Лейла, сидевшая между ними, переводила взгляд с одного на другого. Её глаза ещё блестели от слёз, но теперь в них горело что-то иное. Надежда? Вера? Или просто тепло, которое она так долго прятала внутри?

— Команда, — тихо произнесла она, и её ладонь легла на сплетённые кулаки.

Так они и сидели в сумеречном свете: трое детей, которых судьба столкнула вместе, и которые, сами того не зная, стали чем-то большим, чем просто отрядом. Чем-то, что нельзя было ни разрушить, ни отнять.

А за окном, на крыше соседнего дома, стояла она. Та самая, что следила за Тацуми уже много месяцев. Лунный свет, пробившийся сквозь тучи, осветил её фигуру, и на губах её, полных и бледных, играла улыбка. Не загадочная, как прежде. Не холодная. А тёплая. Почти материнская.

— Ты не один, — прошептала она, и ветер подхватил её слова, унося в ночь. — Ты никогда не был один.

И тьма за окном, словно соглашаясь, мягко сомкнулась над городом, даря ему покой до рассвета.А в маленькой комнате, освещённой лишь огарком свечи, трое всё ещё сидели рядом, не разнимая рук. Тишина, обступившая их, была не гнетущей, а почти уютной — как старое одеяло, пахнущее домом и детством. Где-то внизу, на первом этаже, тикали часы, отсчитывая мгновения, складывавшиеся в минуты, а минуты — в нечто большее. В то, что не имело названия, но что каждый из них чувствовал.Первым заговорил Кайл.Он высвободил кулак, откинулся назад, опершись руками о пол, и уставился в потолок, словно искал там ответы. Его лицо, освещённое дрожащим пламенем, выглядело старше своих лет. В нём проступило что-то новое — не та бесшабашная удаль, что была прежде, а холодная, взвешенная решимость.— Мы должны стать сильнее, — произнёс он, и голос его, обычно громкий, теперь звучал непривычно тихо. — Не просто сильнее, а опаснее. Чтобы никто — ни гоблин, ни наёмник, ни сам демон — не мог нас остановить.Он помолчал, переводя взгляд на свои руки, на шрамы и мозоли, покрывшие их за месяцы тренировок.— У меня есть магия, — продолжил он. — Магия земли и камня. Мой отец владел ею. И дед. И, наверное, все предки до них. Я чувствую её, когда стою на земле. Чувствую, как она тянется ко мне, как хочет подчиняться. Но... — он запнулся, подбирая слова, — я не хочу полагаться только на неё. Магия — это хорошо, но в бою, когда клинок летит тебе в горло, она может подвести. Поэтому я буду развивать её, но главное для меня — меч. И щит. Сталь, которую можно потрогать. Которую можно противопоставить врагу.Он сжал кулак и поднял его перед собой, разглядывая, как свет играет на сбитых костяшках.— Я стану стеной, — сказал он, и в этих словах не было пафоса. Только уверенность. — Стеной, о которую разобьётся любой, кто попытается навредить вам. Клянусь.Лейла, сидевшая рядом, подняла на него взгляд. Её глаза, ещё влажные от недавних слёз, блестели в полумраке. Она не улыбалась, но в лице её появилась та тихая, упрямая решимость, которая всегда удивляла Тацуми.— А я... — начала она, и голос её, поначалу тихий, постепенно набирал силу, — я стану лучшей целительницей, какую только знал этот мир. Я выучу все травы, все зелья, все заклинания исцеления, какие существуют. Я буду лечить ваши раны, ваши болезни, ваши души, если понадобится. И не только лечить. — Она сжала края своего передника, и костяшки её пальцев побелели. — Я научусь защищать вас так, как не сможет ни один маг. Я буду оберегать вас, даже если для этого придётся встать между вами и смертью.Она замолчала, опустив голову, и прядь тёмных волос упала ей на лицо. Кайл смотрел на неё с уважением, смешанным с лёгким удивлением, словно впервые видел в ней не просто тихую девочку, а будущую воительницу.Тацуми переводил взгляд с одного на другого.Он слушал их, и в его груди, в той самой пустоте, которую он так долго считал мёртвой, что-то медленно, но неотвратимо менялось. Это было не тепло. Не радость. Что-то глубже. Что-то, чему он не знал названия, но что заставляло его чувствовать себя... целым.Он посмотрел на Кайла — на его упрямый подбородок, на его сжатый кулак, на огонь, горевший в зелёных глазах. Потом на Лейлу — на её хрупкие плечи, на её изящные руки, на её лицо, в котором красота сплеталась с болью. И он понял, что эти двое — не просто его команда. Не просто соратники. Они — то, что осталось у него в этом мире.— Я не знаю, кто я, — произнёс он, и голос его, тихий и ровный, разорвал тишину, как камень, брошенный в воду. — И что я такое. Ларс говорит, что во мне есть сила, которую я сам до конца не понимаю. Но это не важно.Он сделал паузу, обводя их взглядом.— Важно другое. Я буду прикрывать вас. Всегда. Где бы вы ни были, что бы ни случилось — я встану между вами и опасностью. Потому что вы... — он запнулся, но тут же продолжил, — вы моя семья.Слово повисло в воздухе, наполнив комнату каким-то новым смыслом. Лейла вздрогнула и подняла на него глаза, в которых блеснули слёзы — но теперь это были не слёзы горя. Кайл, сидевший напротив, замер, а потом его губы медленно растянулись в улыбке. Тёплой, широкой, настоящей.— Семья, — повторил он, пробуя слово на вкус. — А что, мне нравится. Звучит гордо.Лейла, не сдержавшись, тихонько рассмеялась. Смех её, лёгкий и мелодичный, разлился по комнате, как весенний ручеёк. Она прижала ладонь к губам, но улыбка всё равно проступала сквозь пальцы.— Ты такой странный, — сказала она, глядя на Тацуми. — Говоришь, что не знаешь, кто ты, а сам... сам только что назвал нас семьёй.— Это не странно, — ответил Тацуми, и в его голосе впервые за долгое время прозвучало что-то, похожее на теплоту. — Это правда.Он протянул руки — сначала к Кайлу, потом к Лейле. Кайл, не раздумывая, подался вперёд и обхватил его за плечи, притягивая к себе. Лейла, поколебавшись мгновение, придвинулась ближе и обняла их обоих, уткнувшись лицом куда-то между плечом Тацуми и грудью Кайла.Они сидели так, втроём, сплетённые в неуклюжий, но искренний клубок, и в этой позе было что-то древнее, изначальное. Что-то, что сильнее любых слов, любых клятв, любых магий. Что-то, что нельзя разрушить.Свеча на столе, догорев до основания, вспыхнула в последний раз и погасла, оставив их в темноте. Но темнота эта не была страшной. Она была тёплой, как объятия, и в ней, как в колыбели, они чувствовали себя в безопасности.Где-то за окном, над спящим Эльдором, медленно плыла луна. Её свет, серебристый и холодный, лился на крыши, на улицы, на старые вязы у дома Ларса. И в этом свете, на коньке соседней крыши, стояла фигура. Женская, тонкая, сотканная из ночи и звёзд. Она смотрела на окно, за которым только что погас свет, и на губах её играла улыбка. Не загадочная, не снисходительная. Тёплая. Почти счастливая.— Вот и всё, — прошептала она, и голос её, как ветер, скользнул над городом. — Теперь ты не один.И, растаяв в лунном свете, она исчезла, оставив после себя лишь лёгкий аромат ночных цветов и тихое обещание грядущих перемен.

Глава 10

Прошло больше полутора лет.

За это время Эльдор успел несколько раз сменить своё лицо, словно большой, уставший от самого себя город, который каждое новое время года пытался хотя бы ненадолго стать другим. Весенние дожди превращали улицы в серые потоки грязи, по которым с трудом проходили телеги, летом камень площадей раскалялся под солнцем так, что от него поднималось дрожащее марево, осенью ветер забивал дворы мокрыми листьями, а зимой город на несколько месяцев становился почти неузнаваемым под снегом.

Снег приходил дважды.

Первой зимой он лёг на крыши почти бесшумно, скрыв под белым покрывалом всё то, что люди предпочитали не замечать: трещины в старых стенах, грязь между булыжниками, копоть возле кузниц и тёмные пятна на тренировочных дворах, которые даже дождям не всегда удавалось смыть. Утром Эльдор казался чище, чем был на самом деле, и лишь следы сапог, появлявшиеся на снегу один за другим, напоминали о том, что город по-прежнему жил своей тяжёлой, беспокойной жизнью.

Ко второй зиме снег уже перестал быть для троих учеников Ларса чем-то особенным. Они научились вставать до рассвета, когда вода в деревянных бочках покрывалась тонкой коркой льда, натягивать на онемевшие пальцы перчатки и выходить на тренировочный двор в тот час, когда большая часть Эльдора ещё спала. Иногда Кайл ворчал всю дорогу, утверждая, что человек не должен начинать день с физических упражнений, если солнце ещё не соизволило показаться над крышами, но Ларс неизменно отвечал, что солнце не обязано подстраиваться под его ленивый характер.

Весна приносила грязь.

Лето — духоту и запах раскалённого камня.

Осень — мокрые листья, дым костров и холодный ветер, проникавший под одежду.

А затем снова наступала весна.

И однажды, глядя на троих подростков, стоявших посреди тренировочного двора, Ларс поймал себя на мысли, что больше не может вспомнить, когда именно они перестали быть детьми.

Время сделало это почти незаметно.

Лейле и Кайлу исполнилось шестнадцать. Тацуми в тот день исполнялось четырнадцать.

Если смотреть со стороны, возраст был всё ещё смешным для людей вроде Ларса, проживших несколько столетий и успевших увидеть не одно поколение, которое сначала считало себя бессмертным, а потом так или иначе исчезало из истории. Четырнадцатилетнего мальчишку в обычной семье могли отправить помогать отцу в мастерскую, шестнадцатилетней девушке могли доверить лавку, хозяйство или заботу о младших братьях и сёстрах, но всё это относилось к мирной жизни, в которой возраст действительно что-то значил.

Для них он значил гораздо меньше.

За последние годы они успели увидеть кровь, смерть и существ, о которых большинство жителей Эльдора даже не подозревало. Они сражались с врагами, которых взрослые солдаты предпочли бы обходить стороной, учились терпеть боль, скрывать страх и подниматься после падения ещё до того, как успевали подумать, стоит ли это делать.

Они стали выше.

Сильнее.

Быстрее.

Опаснее.

Но, к облегчению Ларса, не успели окончательно потерять то немногое детское, что ещё оставалось в них.

Иногда ему казалось, что именно это и удерживает их от того края, к которому он слишком хорошо знал дорогу. Человек мог научиться убивать, мог привыкнуть к боли, мог годами смотреть на смерть и всё равно оставаться человеком, пока в нём сохранялось желание смеяться, спорить из-за пустяков, радоваться хорошей еде или просто сидеть рядом с теми, кого он считал своими.

Ларс слишком хорошо знал, что происходило с теми, кто переставал это делать.

Кайл изменился заметнее всех.

Когда он впервые появился рядом с Ларсом, в нём уже было что-то от будущего воина: крепкое тело, широкие ладони, сильные ноги и привычка говорить так громко, будто любой разговор должен был услышать весь Эльдор. Однако теперь от того четырнадцатилетнего мальчишки остались разве что характер и способность находить повод пожаловаться даже там, где жаловаться было совершенно не на что.

За прошедшее время его плечи заметно раздались, руки стали сильнее, а старые тренировочные доспехи пришлось несколько раз переделывать, потому что они просто переставали на нём сходиться. На ладонях появились плотные мозоли, поверх старых шрамов легли новые тонкие белые полосы, а движения стали тяжёлыми и уверенными.

Но тело было лишь частью перемен.

Гораздо сильнее изменилась его магия.

Когда-то Кайл мог заставить небольшой камень сдвинуться с места. Теперь камень слушался его почти так же легко, как рука слушается человеческой воли. Он научился поднимать землю, создавать из неё защитные стены, укреплять собственный щит камнем и менять направление летящих в него предметов. Иногда, когда он полностью сосредотачивался, под ногами противника начинал дрожать сам грунт.

И всё же Ларс не позволял ему забывать о мече.

— Если твою магию заблокируют, что ты будешь делать? — спрашивал он.

— Возмущаться.

— После этого?

— Ещё сильнее возмущаться.

— А потом?

— Попробую победить.

— Вот теперь правильно.

Кайл продолжал ворчать, но тренировался.

Иногда пытался схитрить, иногда слишком сильно надеялся на свою магию, а иногда просто падал после очередного удара Ларса и заявлял, что больше не чувствует ног.

Обычно это происходило примерно через несколько секунд после начала очередной тренировки.

— Магия закончилась? — спрашивал Ларс.

— Нет.

— Тогда почему лежишь?

— Потому что вы меня убили.

— Вставай.

— Я мёртв.

— Тогда вставай, мёртвый.

И Кайл, тяжело вздыхая и держась за ушибленный бок, всё равно поднимался.

Всегда.

Лейла менялась иначе.

Она никогда не обладала той физической силой, которая позволяла Кайлу выдерживать прямой удар, и её фигура по-прежнему оставалась тонкой, почти хрупкой. Но внешняя хрупкость давно перестала соответствовать тому, что скрывалось за спокойным выражением её лица.

Раньше Лейла двигалась осторожно, словно боялась случайно потревожить окружающий мир. Теперь каждое её движение стало точным и экономным. Она могла пройти по лесу почти бесшумно, могла определить нужное растение по форме листьев и запаху, а иногда — по одному прикосновению к коре дерева понять, насколько давно оно было повреждено.

За эти годы она научилась лечить глубокие порезы, переломы, ожоги, отравления и многие другие ранения, которые ещё совсем недавно казались ей невозможными для самостоятельного лечения.

Она знала сотни трав.

Знала десятки ядов.

Знала, какие растения могут спасти человека, а какие — убить его быстрее любого клинка.

И Ларс научил её ещё одному.

Убивать.

Не потому, что хотел превратить её в безжалостную убийцу. Скорее наоборот — именно потому, что слишком хорошо понимал, каким бывает мир за пределами безопасных стен Эльдора. Бывали ситуации, когда противник не оставлял времени для переговоров, когда раненый враг оставался смертельно опасным, когда промедление стоило жизни кому-то из тех, кого ты защищал.

Лейла ненавидела эту часть обучения.

Долго.

Она возвращалась после тренировок молчаливой, иногда по нескольку часов не разговаривала даже с Кайлом, а однажды прямо сказала Ларсу, что не хочет учиться убивать.

Он не спорил.

Просто ответил:

— Я тоже не хотел.

И этого оказалось достаточно.

Со временем Лейла поняла то, чему Ларс пытался её научить. Умение убить не означало любовь к убийству. Иногда оно означало лишь способность принять решение, от которого хотелось бы отвернуться.

Она не стала жестокой.

Наверное, это и было самым важным.

Тацуми изменился меньше всех — и одновременно больше остальных.

Его лицо по-прежнему сохраняло ту особую неподвижность, которая появилась после смерти родителей. Он редко позволял себе показывать то, что чувствовал, и временами всё ещё мог часами сидеть один возле окна, глядя на огонь так, словно пытался увидеть в нём что-то давно исчезнувшее.

Но теперь эта пустота уже не была такой глубокой, какой казалась когда-то.

В ней появились трещины.

Через них пробивалось раздражение, когда Кайл слишком долго не замолкал. Появлялась усталость после тренировок. Иногда — искренняя улыбка. Иногда даже смех, хотя сам Тацуми, кажется, ещё не до конца привык к тому, что способен смеяться.

Кайл и Лейла стали для него чем-то, чему он долго не мог подобрать названия.

Сначала они были просто людьми, которые оказались рядом.

Потом товарищами.

Потом друзьями.

А однажды Тацуми понял, что уже не представляет своей жизни без них.

Он не говорил об этом часто, потому что подобные вещи всё ещё давались ему тяжело, но они оба знали.

За полтора года они привыкли друг к другу настолько, что научились понимать настроение друг друга по мелочам, на которые посторонний человек никогда бы не обратил внимания.

Кайл видел, когда Тацуми раздражён, даже если тот продолжал молчать.

Лейла понимала, когда Тацуми устал, ещё до того, как он начинал искать место, где можно сесть.

Тацуми, в свою очередь, научился определять момент, когда Кайл собирается сказать какую-нибудь глупость.

Иногда ему даже удавалось уйти до того, как Кайл открывал рот.

Правда, далеко не всегда.

Ларс смотрел на них и видел то, чего они сами ещё не осознавали.

Они стали настоящей командой.

Не просто трое учеников, которых поставили рядом.

Не группа бойцов, выполняющих одинаковые задания.

И даже не дети, которым однажды выдали одинаковые плащи и приказали доверять друг другу.

Они действительно стали семьёй.

И именно поэтому однажды Ларс сделал то, чего не делал уже много десятилетий.

Он открыл старый шкаф в дальней части своей комнаты.

За двойной стенкой, под слоем пыли и несколькими ненужными свёртками ткани, находились книги.

Не обычные.

Некоторые из них были настолько старыми, что кожа переплётов потрескалась и потемнела от времени. На нескольких не было названий вовсе, а на других странные символы были нанесены языком, который в современных академиях давно считался мёртвым.

Это были запрещённые знания.

Ларс положил три книги на стол и несколько секунд молча смотрел на них, словно сам решал, правильно ли поступает.

Кайл подошёл первым.

Он посмотрел на книги, потом на Ларса, потом снова на книги.

— Это что?

— Знания.

— Они выглядят так, будто хотят меня убить.

— Возможно.

Кайл осторожно ткнул пальцем в один из переплётов.

— А если я не буду их читать?

— Останешься слабее.

— А если буду?

Ларс пожал плечами.

— Возможно, станешь опаснее.

Кайл нахмурился, явно пытаясь решить, является ли это хорошей новостью.

Лейла уже рассматривала одну из книг с куда большим интересом.

Тацуми стоял чуть поодаль и молча наблюдал.

В конце концов он протянул руку и взял одну из книг.

После этого их обучение изменилось.

Они начали читать о вещах, о которых в академии предпочитали молчать. Старые способы управления магией, забытые техники, древние войны, описания существ, которые официально считались исчезнувшими, методы разрушения магических барьеров и сведения об артефактах, которые в современных учебниках упоминались лишь как легенды.

Лейла читала быстрее всех.

Кайл — медленнее.

Он мог провести над одной страницей столько времени, что Ларс начинал подозревать: мальчишка не изучает текст, а пытается заставить буквы самостоятельно забраться ему в голову.

Тацуми иногда закрывал книгу глубокой ночью и долго смотрел в темноту.

Некоторые символы вызывали у него странное чувство узнавания.

Он не понимал почему.

Будто когда-то уже видел их.

Будто где-то глубоко внутри него эти знаки существовали задолго до того, как он впервые открыл книгу.

Он никому об этом не рассказывал.

Ларс тоже не спрашивал.

Он понимал, что некоторые ответы нельзя вытянуть из человека силой.

Нужно было позволить им прийти самим.

А потом прошёл ещё один год.

И в один из первых по-настоящему тёплых дней весны они оказались далеко от Эльдора.

Очень далеко.

Настолько, что город давно исчез за горизонтом, а вместе с ним исчезли привычный шум улиц, звон кузниц, крики торговцев и бесконечное ощущение того, что за каждым поворотом их может ждать новое задание.

Озеро, возле которого они остановились, лежало среди старого леса.

Высокие сосны окружали его почти со всех сторон, и их тёмные ветви покачивались над водой, время от времени роняя на гладкую поверхность тяжёлые капли. Вода была удивительно спокойной. Лишь лёгкий ветер время от времени проходил по ней длинными серебристыми полосами, а затем снова исчезал среди деревьев.

Берег был каменистым, но между серыми валунами уже пробивалась молодая трава. Неподалёку росли низкие кусты с мелкими белыми цветами, а чуть дальше начиналась старая лесная тропа, почти скрытая прошлогодней листвой.

Ларс привёл их сюда не ради задания.

На несколько дней у них не было ни тренировок, ни поручений, ни бесконечных книг, которыми он обычно заставлял их заниматься по вечерам.

Это должен был быть отдых.

Правда, Кайл всё равно притащил с собой одну из книг.

Через час он уже лежал на берегу, заложив руки за голову, и явно сожалел о своём решении.

Его щит лежал рядом на траве, меч — чуть дальше, а книга была закрыта и заброшена возле рюкзака.

Кайл смотрел в небо.

Небо смотрело в ответ.

Ничего не происходило.

Через некоторое время Кайл вздохнул, поднял руку и лениво пошевелил пальцами.

Камень размером с кулак, лежавший возле его плеча, медленно оторвался от земли.

Сначала всего на несколько сантиметров.

Потом выше.

Кайл даже не смотрел на него.

Он едва заметно повернул кисть, и камень начал вращаться вокруг него, описывая плавные круги.

Затем в воздух поднялся второй.

Потом третий.

— Если Ларс узнает, что ты тренируешься в день отдыха, он заставит тебя бегать, — сказала Лейла.

Она сидела неподалёку на корточках, перебирая собранные растения.

— Я не тренируюсь, — лениво ответил Кайл.

— А что ты делаешь?

— Развлекаюсь.

Лейла подняла глаза на вращающиеся вокруг него камни.

— Камнями?

— Да.

— У тебя странные развлечения.

— Зато богатый внутренний мир.

Лейла тихо рассмеялась и снова принялась за работу.

Перед ней лежала небольшая тканевая сумка, уже наполовину заполненная травами. Она брала каждый стебель осторожно, осматривала листья, иногда растирала их между пальцами, проверяя запах.

Однако в последние несколько минут её внимание всё чаще ускользало от растений.

Она смотрела в сторону.

Туда, где у самой воды сидел Тацуми.

Он устроился на плоском сером камне, положив рядом чёрный меч.

В его руках был точильный камень, и он медленно проводил им вдоль клинка, каждый раз делая одинаковое движение — от основания к острию.

Шорох металла разносился по берегу почти так же ровно, как плеск воды.

Тацуми заметно изменился за последние годы.

Он вытянулся, плечи стали шире, руки крепче. В нём всё ещё оставалась худощавость, но теперь она казалась не болезненной, а естественной для его возраста. Чёрные волосы отросли и иногда падали на лоб, заставляя его раздражённо отбрасывать их назад.

И всё же первое, что замечал человек, посмотревший на него внимательнее, был шрам.

Линия начиналась у левой брови, проходила через веко и уходила вниз по щеке.

Со временем она побледнела, но никуда не исчезла.

Ларс часто смотрел на этот шрам.

Слишком часто.

Потому что каждый раз видел в нём Кенджи.

Не только внешне.

В Тацуми постепенно проявлялось всё больше черт отца: манера держать оружие, спокойствие перед опасностью, привычка молча выслушивать собеседника, а потом отвечать только тогда, когда действительно считал нужным.

Иногда даже улыбка.

Едва заметное движение уголка рта, которое Ларс помнил слишком хорошо.

И от этого прошлого становилось тесно в груди.

Кенджи ушёл из его жизни много лет назад.

А его сын остался.

И каждый новый год делал это сходство заметнее.

Сегодня Тацуми исполнялось четырнадцать.

Сам он относился к этому совершенно спокойно.

Когда утром Кайл поздравил его, Тацуми только пожал плечами.

— Четырнадцать.

— Да.

— И что?

— Ты стал старше.

Тацуми посмотрел на него так, словно Кайл сообщил что-то совершенно бессмысленное.

— На один год.

— Именно.

— И?

Кайл задумался.

— Теперь ты ещё ближе к старости.

Тацуми немного помолчал.

— Тогда тебе пора готовить могилу.

Кайл сначала обиделся, а через несколько секунд рассмеялся.

Лейла приготовила Тацуми завтрак. Ничего особенного — хлеб, сыр, яблоко и небольшой пирог, который она испекла ещё вечером.

Он съел всё.

Даже пирог.

А потом сказал, что было вкусно.

Для Лейлы этого оказалось достаточно.

Теперь она снова смотрела на него.

Сама не замечая, как долго.

Кайл заметил.

Разумеется, заметил.

Он прекратил вращать камни и повернул голову.

— Лейла.

Она вздрогнула.

— Что?

Кайл прищурился.

— Ты травы собираешь или капитана?

— Травы.

— Тогда почему ты уже который раз смотришь в его сторону?

— Я не смотрю.

— Конечно.

Кайл улыбнулся.

— Ты просто очень внимательно изучаешь пространство возле Тацуми.

— Кайл.

— Что?

— Замолчи.

— Я вообще ничего не сказал.

— Именно поэтому я пока тебя не ударила.

Кайл рассмеялся.

Лейла снова опустила взгляд на травы, стараясь сделать вид, будто разговор её больше не интересует.

На самом деле она прекрасно понимала, что Кайл заметил то, что она сама старалась не замечать.

Ей нравилось смотреть на Тацуми.

Не потому, что в нём было что-то особенное с точки зрения внешности, хотя, если быть честной с собой, она давно считала его красивым. Просто за последние полтора года Тацуми стал настолько привычной частью её жизни, что она сама не замечала, как взгляд искал его среди людей.

Она знала множество его маленьких привычек.

Знала, как он хмурится, когда что-то его раздражает.

Как чуть склоняет голову, когда слышит подозрительный звук.

Как долго может молчать, если задумался.

Как иногда, просыпаясь после тяжёлого дня, несколько секунд просто смотрит перед собой, прежде чем окончательно прийти в себя.

Знала даже то, что он никогда не признавался в усталости, пока уже не начинал засыпать сидя.

Тацуми был странным человеком.

Иногда слишком серьёзным.

Иногда холодным.

Иногда настолько молчаливым, что рядом с ним хотелось специально сказать что-нибудь глупое, лишь бы услышать в ответ хотя бы пару слов.

Но он был их капитаном.

И другом.

Тем человеком, которого Лейла очень боялась однажды потерять.

Наверное, именно поэтому она снова посмотрела.

На этот раз Тацуми заметил.

Их взгляды встретились.

Лейла мгновенно отвернулась, слишком резко, так что чуть не уронила собранные травы.

Тацуми несколько секунд смотрел на неё, а затем вновь перевёл взгляд на меч.

Уголок его губ едва заметно дрогнул.

Кайл всё это время наблюдал за ними и теперь выглядел человеком, который только что обнаружил чрезвычайно интересную тайну.

— Ох...

Лейла закрыла глаза.

— Что «ох»?

— Ничего.

— Кайл.

— Просто подумал.

— О чём?

Он сделал серьёзное лицо.

— Что ты, кажется, уже взглядом пытаешься заставить капитана обратить на тебя внимание.

Лейла мгновенно покраснела.

— Кайл!

Камни над его головой едва не рухнули на землю.

Кайл рассмеялся так громко, что несколько птиц сорвались с ветки неподалёку.

— Я пошутил!

— Дурак!

— Зато весело!

Лейла закрыла лицо руками, пытаясь скрыть смущение.

— Я тебя ненавижу.

— Неправда.

— Правда.

— Если бы правда, ты бы не собирала для меня лечебные травы.

Она опустила руки и посмотрела на него.

— Я собираю их потому, что ты постоянно получаешь по голове.

— Значит, всё-таки заботишься.

— Кайл!

Тацуми всё это время продолжал точить меч.

Он слышал каждое слово.

И, судя по едва заметной улыбке, ему происходящее нравилось куда больше, чем он собирался показывать.

Наконец он поднял глаза.

— Если ты действительно пытаешься ослепить меня своим милым взглядом, Лейла, то должен признать, что почти получилось.

На несколько секунд воцарилась тишина.

Лейла застыла.

Кайл тоже.

А затем Кайл рухнул на спину от смеха.

— Капитан! — выдавил он, пытаясь отдышаться. — Ты тоже решил её добить?!

Тацуми пожал плечами.

— Я просто наблюдаю.

— Ты ещё хуже него!

Лейла указала на Кайла, но сама уже едва сдерживала улыбку.

— Вы оба...

Она не договорила.

Тацуми посмотрел на неё, и на этот раз в его взгляде не было насмешки.

Только спокойная, почти тёплая улыбка.

Лейла окончательно смутилась и резко поднялась.

Если оставаться здесь ещё хотя бы минуту, Кайл обязательно найдёт что-нибудь новое.

Она направилась к воде.

Холод озера обжёг пальцы, когда она набрала воду в ладони.

Кайл, заметив это, сразу насторожился.

— Лейла...

Она обернулась.

— Что?

— Не надо.

— Почему?

— Я тебя знаю.

Лейла улыбнулась.

И плеснула воду ему прямо в лицо.

Кайл замер.

С его волос стекали тонкие струйки, несколько капель задержались на ресницах.

Он несколько секунд просто сидел и смотрел на неё.

Потом медленно поднялся.

— Ты...

Лейла рассмеялась.

— Заслужил.

Кайл посмотрел на неё с выражением глубоко оскорблённого человека.

— Всё.

— Что «всё»?

— Ты объявила войну.

Он перевёл взгляд на Тацуми.

Тот по-прежнему сидел на камне.

— Не вмешивай меня.

— Поздно.

Лейла снова набрала воду.

На этот раз она повернулась к Тацуми.

Он посмотрел на неё.

— Не смей.

— Почему?

— Я именинник.

Лейла улыбнулась.

— Именно поэтому.

Вода полетела ему в лицо.

Тацуми не успел увернуться.

Холодные капли разбились о щёки, намочили волосы и тонкими дорожками побежали по шее.

Он несколько секунд сидел неподвижно, словно пытался осознать произошедшее.

Потом медленно провёл ладонью по лицу.

Посмотрел на Лейлу.

Затем на Кайла.

Кайл уже начал смеяться.

— Я бы на твоём месте бежал.

Тацуми поднялся.

Очень спокойно.

Слишком спокойно.

— Лейла.

— Что?

— Ты только что облила капитана.

— Да.

— В день его рождения.

— Да.

— Это серьёзное преступление.

— И что ты сделаешь?

Тацуми посмотрел на воду, потом снова на неё.

— Пока не решил.

Кайл уже смеялся во весь голос.

— Беги!

Лейла поняла всё слишком поздно.

Она бросилась к лесу.

Кайл вскочил и побежал следом, а Тацуми ещё секунду стоял у воды, после чего наконец позволил себе улыбнуться и двинулся за ними.

Через минуту спокойный берег озера превратился в настоящий хаос.

Кайл поднял перед собой небольшую стену из земли, пытаясь спрятаться за ней от очередной порции воды.

Лейла обошла её сбоку.

Тацуми перепрыгнул через камень и схватил Кайла за плечо.

— Предатель!

— Я ничего не сделал!

— Ты смеялся.

— Это не преступление.

— Теперь преступление.

Лейла хохотала, глядя на них.

Тацуми отпустил Кайла, и тот тут же попытался воспользоваться моментом, чтобы сбежать.

Не получилось.

Через несколько минут все трое оказались мокрыми, взъерошенными и совершенно забывшими о том, что ещё утром собирались спокойно отдыхать.

В какой-то момент они остановились.

Дышали тяжело.

Кайл вытирал лицо рукавом.

Лейла пыталась пригладить волосы, хотя они всё равно снова падали ей на плечи.

Тацуми стоял рядом с озером, мокрый до нитки, и смотрел на них с тем выражением, которое означало, что он уже пожалел о решении позволить себе расслабиться.

— Всё, хватит, — сказала Лейла.

— Согласен, — ответил Тацуми.

Кайл кивнул.

— Мир?

— Мир.

Они пожали друг другу руки.

И на несколько секунд всё снова стало тихим.

Ветер прошёлся по верхушкам сосен, заставив ветви тихо зашуметь. Где-то в лесу перекликались птицы, а солнечный свет, пробивавшийся сквозь кроны, золотыми пятнами ложился на воду.

Лейла улыбнулась.

Ей давно не было так легко.

Она почти забыла, когда в последний раз могла смеяться, не думая о том, что будет через час, завтра или через неделю.

Но Кайл, конечно же, не мог оставить всё как есть.

Он слегка ткнул её пальцем в плечо.

— Кстати, капитана ты всё-таки часто разглядываешь.

Лейла вспыхнула.

— Кайл!

Она несильно ударила его кулаком в плечо.

Кайл тут же отшатнулся.

— Ай!

— Я едва тебя коснулась.

Он схватился за плечо с таким выражением лица, словно получил смертельную рану.

— Убила...

— Ты как гора.

— Горы тоже бывают хрупкими.

Тацуми усмехнулся.

— Очень убедительно.

Лейла повернулась к нему.

— А ты не смейся.

— Я?

— Ты тоже виноват.

— Чем?

— Тем, что поддержал его.

Тацуми поднял руки.

— Я невиновен.

— Невиновен?

— Полностью.

Лейла подошла ближе и несильно ударила его в плечо.

Тацуми сделал шаг назад.

На его лице появилось такое серьёзное выражение, что Лейла сразу поняла: он снова собирается что-нибудь придумать.

Он посмотрел на неё.

Потом медленно прижал ладонь к груди.

— Всё...

Лейла моргнула.

— Что?

Тацуми пошатнулся и опустился на одно колено.

— В самое мурчало...

Кайл замер.

На секунду на берегу стало совершенно тихо.

А потом его смех разнёсся по всему озеру.

— В самое... чего?!

Тацуми, не меняя серьёзного выражения лица, продолжал держаться за грудь.

— В мурчало.

— Что это вообще значит?!

— Не знаю.

— Ты сам это придумал?

— Только что.

Кайл согнулся от смеха, держась за живот.

Лейла сначала пыталась сохранять серьёзность, но не выдержала.

Смех вырвался сам собой — сначала тихий, почти осторожный, а затем стал громче и свободнее.

Тацуми поднял на неё глаза и, увидев её улыбку, тоже улыбнулся.

Кайл уже лежал на траве и безуспешно пытался отдышаться.

— Капитан, — выговорил он наконец, — ты ненормальный.

— Возможно.

Лейла снова рассмеялась.

И в этот момент всё остальное действительно исчезло.

Не было Эльдора с его каменными стенами и бесконечными улицами.

Не было тренировок.

Не было приказов.

Не было древних книг, запрещённых знаний и загадок, которые Ларс годами прятал от них.

Не было демонов, с которыми им однажды снова пришлось бы столкнуться.

Не было прошлого, которое всё ещё тянулось за Тацуми длинной тенью.

На несколько коротких минут существовали только озеро, весеннее солнце, запах нагретой земли, ветер в соснах и смех троих людей, которые успели стать друг другу семьёй.

Тацуми сидел на траве, прислонившись спиной к камню, и впервые за долгое время совершенно никуда не спешил.

Лейла лежала рядом, всё ещё улыбаясь после очередной шутки Кайла.

Кайл растянулся на спине и смотрел в небо, время от времени продолжая лениво поднимать небольшие камни, которые теперь плавали над ним почти без всякого усилия.

Солнце медленно двигалось к западу.

Тени деревьев становились длиннее.

Озеро постепенно темнело, принимая в себя отражения сосен.

Где-то далеко, за лесом и дорогами, оставался Эльдор.

А ещё дальше лежало всё то, что однажды снова должно было войти в их жизнь.

Но пока оно было далеко.

Пока никто не звал их по имени.

Пока Тацуми мог просто сидеть рядом с друзьями в свой четырнадцатый день рождения, Кайл мог жаловаться на скуку, а Лейла — смеяться над их глупостями.

У них оставалось это мгновение.

И, возможно, именно такие мгновения человек потом вспоминает дольше всего — не великие победы, не громкие битвы и даже не слова, которые когда-то казались судьбоносными, а самый обычный день, когда рядом были те, кого ты любил, вода тихо плескалась у берега, солнце грело лицо, а мир хотя бы ненадолго не требовал от тебя быть сильным.

Тацуми посмотрел на озеро.

Потом на Кайла.

Потом на Лейлу.

И едва заметно улыбнулся.

Он ещё не знал, сколько времени им отпущено.

Не знал, что ждёт их дальше.

Не знал, сколько раз им ещё придётся расставаться, встречаться, терять и находить друг друга.

Но сейчас это было неважно.

Потому что сегодня ему исполнилось четырнадцать.

И впервые за много лет этот день не казался ему просто очередной датой.

Сегодня он был жив.

Рядом были люди, которых он считал своей семьёй.

А впереди, несмотря на всё прошлое, всё ещё оставалось будущее.

И пока солнце медленно опускалось за лес, трое друзей продолжали смеяться у тихого озера, совершенно не подозревая, насколько недолго продлится эта тишина.

Тацуми сидел чуть в стороне от Кайла и Лейлы, прислонившись спиной к тёплому за день камню, и наблюдал за ними с той едва заметной улыбкой, которая в последние годы стала появляться на его лице всё чаще. Ветер шевелил волосы, время от времени бросая несколько тёмных прядей ему на лоб, и Тацуми машинально отводил их назад, но одна из них снова падала на глаза. Он уже собирался раздражённо убрать её рукой, когда заметил, что такая же непослушная прядь выбилась из косы Лейлы и легла ей на щёку.

Она сидела рядом, поджав под себя одну ногу, и всё ещё улыбалась после их глупой перепалки. Щёки её слегка порозовели от бега и смеха, несколько тёмных волосков прилипли к виску, а та самая прядь упрямо пересекала лицо, мешая ей смотреть на Кайла, который продолжал что-то эмоционально доказывать, размахивая руками.

Тацуми некоторое время просто смотрел на неё, словно решая, стоит ли вмешиваться.

Потом протянул руку.

Лейла не сразу поняла, что он собирается сделать. Она только почувствовала лёгкое движение воздуха возле лица, а затем пальцы Тацуми осторожно коснулись её волос, убирая непослушную прядь за ухо.

Движение получилось настолько естественным и спокойным, что Лейла даже не успела отреагировать.

А когда поняла, что произошло, замерла.

Её глаза на мгновение расширились, а затем взгляд сам собой опустился куда-то в траву.

Тацуми уже убрал руку.

— Мешала, — просто сказал он.

Лейла несколько секунд молчала.

— Я... поняла.

Голос прозвучал заметно тише, чем она хотела.

Кайл, который ещё секунду назад рассказывал что-то с таким жаром, будто выступал перед целой толпой, медленно замолчал.

Его взгляд переместился с Лейлы на Тацуми, затем снова на Лейлу.

На лице появилась улыбка человека, который только что получил в свои руки новый повод для насмешек и уже мысленно наслаждался будущими последствиями.

— Ну надо же, — протянул он наконец.

Тацуми посмотрел на него.

— Что?

Кайл широко улыбнулся.

— Наш капитан, оказывается, прям романтик.

Лейла мгновенно подняла голову.

— Кайл!

— А что? — совершенно невинно спросил тот, хотя выражение его лица говорило об обратном. — Я просто констатирую факт.

— Какой ещё факт?

— Очень простой. Обычно ты мечом махаешь, людей пугаешь, магов с одного взгляда убиваешь...

— С одного взгляда я никого не убиваю.

— Неважно. Но тут вдруг — волосы поправил.

Кайл покачал головой с таким видом, словно наблюдал нечто чрезвычайно редкое и трогательное.

— Прям романтик.

Лейла покраснела ещё сильнее.

— Замолчи.

— Почему? Я же ничего плохого не сказал.

— Именно поэтому и замолчи.

Кайл рассмеялся.

Тацуми же лишь снова улыбнулся, едва заметно, почти незаметно для человека, который не знал его достаточно хорошо.

Он не стал оправдываться.

Не стал спорить.

Не стал говорить Кайлу, что тот опять ведёт себя как идиот.

Просто посмотрел на озеро, где вечерний свет уже начинал растворяться в тёмной воде.

Кайл некоторое время молча разглядывал его.

Потом усмехнулся.

— А ведь если подумать, всё это действительно смешно.

— Что именно? — спросила Лейла.

— Наш романтик.

Тацуми вздохнул.

— Кайл.

— Я серьёзно.

Кайл перевернулся на бок и подпер голову ладонью.

— Помните ту миссию в далёких землях?

Улыбка на лице Лейлы постепенно исчезла.

Тацуми ничего не ответил.

Он тоже помнил.

Слишком хорошо.

Даже спустя время некоторые воспоминания не тускнели. Они не становились мягче, как старые истории, которые можно рассказывать у костра, смеясь над собственными ошибками. Наоборот, отдельные моменты прошлого со временем приобретали ещё большую резкость, словно память специально сохраняла каждую деталь, чтобы однажды вернуть её без предупреждения.

Далёкие земли.

Чужая страна.

Незнакомый город, окружённый высокими стенами.

Запах дыма, лекарств и горелой древесины.

Дети, лежавшие в переполненном помещении, где не хватало ни лекарей, ни чистой воды.

И отряд элитных стражей, который оказался между ними и теми, кого они пришли спасать.

Кайл медленно выдохнул.

— Тогда я впервые понял, насколько ты изменился, капитан.

Тацуми посмотрел на него.

— Я изменился?

— Да.

Кайл усмехнулся, но на этот раз в его улыбке почти не осталось веселья.

— До той миссии я всё ещё думал, что знаю, на что ты способен.

Он замолчал, глядя куда-то поверх озера.

— Оказалось, что вообще ничего не знаю.

Лейла опустила глаза.

Она тоже помнила тот день.

Всё началось ещё утром, когда они вошли в город и почти сразу поняли, что ситуация гораздо хуже, чем описывалось в донесении. Люди болели, улицы были переполнены беженцами, а в одном из старых районов дети лежали прямо на полу временного лечебного пункта, потому что свободных коек давно не осталось.

Лейла тогда почти не отходила от них.

Она переходила от одного ребёнка к другому, проверяла дыхание, температуру, пульс, смешивала лекарства, заставляла Кайла приносить воду, а Тацуми отправляла туда, где становилось опаснее всего.

Проблема была в том, что опасность пришла к ним сама.

Элитные стражи не собирались позволять чужакам вмешиваться.

Кайл помнил, как они появились на улице.

Их было много.

Слишком много для обычного отряда.

На них были одинаковые доспехи, усиленные магией, а оружие покрывали защитные руны. За их спинами стояли маги, которые уже начали создавать заклинания, и тогда Кайл впервые понял, что разговоров не будет.

Он поднял щит.

Земля вокруг него дрогнула.

Первый удар пришёлся почти сразу.

Потом второй.

Третий.

Магические снаряды били в каменную стену, которую Кайл поднимал перед собой, и каждый удар отдавался в руках тупой болью. Камень трескался, осыпался, снова поднимался из земли.

Кайл отбивался.

Он помнил, как кричал Тацуми, чтобы тот не приближался к магам.

Помнил, как Лейла просила их отступить, потому что дети были прямо за её спиной.

Помнил запах крови.

Помнил дым.

Помнил лицо одного мальчика, который держался за руку своей младшей сестры и плакал так тихо, будто уже понял, что громкий плач ничего не изменит.

А потом Тацуми пошёл вперёд.

Не побежал.

Не бросился.

Просто пошёл.

В тот момент Кайл впервые увидел его по-настоящему злым.

Не раздражённым.

Не холодным.

Не сосредоточенным.

Именно злым.

Тацуми двигался среди стражей с такой скоростью, что взгляд едва успевал за ним. Его чёрный клинок мелькал между доспехами, находя единственные места, где защита не успевала сработать. Один страж падал, другой пытался атаковать со спины, но Тацуми уже разворачивался.

Он не кричал.

Не угрожал.

Не произносил красивых слов.

Он просто убивал.

Один за другим.

Кайл тогда отбивался от магов, пытаясь одновременно удержать защиту и не дать им приблизиться к Лейле. Земля под ногами дрожала, вокруг летели осколки камня, щит трещал от ударов, а Тацуми в нескольких десятках шагов от него прорезал строй элитной стражи.

Кайл помнил тот момент до мельчайших подробностей.

Особенно тот, когда один из магов пробил его защиту.

Кайл успел закрыться щитом, но удар отбросил его на несколько метров.

Он упал.

Поднял голову.

И увидел Тацуми.

Тот стоял посреди улицы.

Вокруг него лежали тела.

На чёрном клинке блестела кровь.

Лицо было совершенно спокойным.

Ни ярости.

Ни сожаления.

Ни колебания.

Только холодная решимость.

Кайл тогда впервые по-настоящему испугался своего капитана.

Не потому, что думал, будто Тацуми способен убить его.

Нет.

Он знал, что Тацуми никогда не поднимет оружие против него или Лейлы.

Но именно это и было страшно.

Потому что в тот момент Кайл понял: если кто-то встанет между Тацуми и человеком, которого он решил защищать, для Тацуми этот человек перестанет быть человеком.

Он станет препятствием.

И препятствия Тацуми уничтожит.

— Я тогда немного тебя боялся, — признался Кайл.

Тацуми перевёл на него взгляд.

— Немного?

Кайл усмехнулся.

— Ладно. Не немного.

Лейла посмотрела на Кайла.

Он впервые говорил об этом вслух.

— Ты действительно испугался?

Кайл пожал плечами.

— А ты нет?

Лейла задумалась.

Она помнила тот день иначе.

Помнила не тела.

Не кровь.

Она помнила детей.

Помнила Тацуми, который вернулся к ней после боя, положил меч в ножны и спросил, сколько людей осталось лечить.

Словно ничего не произошло.

Словно несколько минут назад он не прорезал целый отряд.

Словно кровь на его рукаве не имела никакого значения.

— Да, — тихо сказала Лейла. — Немного.

Тацуми некоторое время молчал.

Потом посмотрел на озеро.

— Они могли добраться до вас.

Кайл перестал улыбаться.

Тацуми говорил спокойно, но в голосе появилась та твёрдость, которую они оба уже научились узнавать.

— Они могли добраться до тебя, Кайл. Могли добраться до Лейлы. Пока я сражался, они могли пройти мимо и ударить по вам.

Он посмотрел на свои руки.

— Я не мог этого позволить.

— Но ты перебил весь отряд, — сказал Кайл.

— Да.

— Без колебаний.

Тацуми поднял глаза.

— Если бы я колебался, вы могли бы умереть.

Кайл ничего не ответил.

Тацуми снова посмотрел на озеро.

Солнце уже почти скрылось за деревьями, и вода стала тёмной, почти чёрной. Последний золотистый свет лежал на поверхности длинной дорожкой, которая постепенно исчезала вместе с уходящим днём.

— Я не жалею, — сказал он.

Его голос был тихим.

— И не буду.

Кайл посмотрел на него внимательно.

Тацуми медленно поднялся.

Он выпрямился во весь рост, поправил мокрый край плаща и несколько секунд просто стоял у берега, глядя вдаль.

Ветер снова коснулся его волос.

Лейла заметила, что теперь он не убирает их со лба.

Она хотела что-то сказать, но промолчала.

В Тацуми происходило что-то, чего она не могла объяснить.

Он выглядел спокойным, но за этим спокойствием чувствовалось напряжение, будто внутри него долгое время копились слова, которые он сам не решался произнести.

Наконец он заговорил.

— Я не хочу терять вас.

Кайл перестал улыбаться.

Лейла подняла взгляд.

Тацуми продолжал смотреть на воду.

— Вы моя семья.

Он сделал небольшую паузу.

— Ларс — наш наставник. Но он тоже часть нас.

Кайл тихо усмехнулся.

— Это точно.

Тацуми едва заметно улыбнулся.

— Да. Он странный.

— Очень.

— И ему явно не двадцать пять лет.

Кайл хмыкнул.

— Даже не знаю, что страшнее: его возраст или количество знаний.

— Вот именно, — сказал Тацуми. — Иногда мне кажется, что он знает слишком много для человека, который выглядит на двадцать пять.

Он замолчал.

Взгляд его стал задумчивым.

— Все мне говорят, что я похож на отца.

Последнее слово прозвучало иначе.

Лейла почувствовала, как внутри что-то сжалось.

Тацуми редко говорил о нём.

Кайл тоже перестал двигаться.

— Но я не знаю, кто мой отец.

Тацуми медленно сжал пальцы.

— Не знаю, кем он был. Не знаю, почему люди, которые его знали, смотрят на меня так, будто видят его. Иногда Ларс смотрит на меня, и мне кажется, что он вспоминает кого-то другого.

Он тихо усмехнулся, но в этой улыбке не было веселья.

— А я даже не знаю, кого именно.

Ветер усилился.

Листья над их головами зашумели.

— Я не знаю, что я.

Тацуми опустил взгляд на собственную ладонь.

— И кто я.

На несколько секунд он замолчал.

— У меня есть какая-то сила. Я знаю это. Но до сих пор не понимаю, что это такое. Я не могу объяснить её, не могу назвать, не знаю, откуда она появилась.

Он медленно разжал пальцы.

— Но если мне не изменяет память, любой маг... любая вещь, связанная с магией, просто гаснет, когда я оказываюсь на поле боя.

Кайл нахмурился.

Лейла внимательно слушала.

Тацуми продолжил:

— Я видел это уже несколько раз. Заклинания исчезают. Магические предметы перестают работать. Барьеры рушатся. Даже те вещи, которые должны быть сильнее меня, теряют силу, когда я приближаюсь.

Он посмотрел на озеро.

— Я не понимаю почему.

Последние лучи солнца исчезли за деревьями.

Теперь только небо над лесом ещё сохраняло тёмно-красный оттенок.

— Но если я действительно такой...

Тацуми замолчал.

Его взгляд стал твёрже.

— Если я способен гасить чужую магию, значит, я должен стать сильнее.

Кайл хотел что-то сказать, но Тацуми поднял руку, словно просил дать ему закончить.

— Я должен научиться использовать всё, что у меня есть. Всё, что смогу найти. Всё, чему смогу научиться. Потому что если однажды снова придёт беда, я не хочу оказаться слишком слабым.

Он повернул голову к Кайлу.

— Я не хочу снова видеть, как ты лежишь на земле и не можешь подняться.

Затем посмотрел на Лейлу.

— Не хочу видеть, как ты пытаешься лечить кого-то, пока вокруг тебя идёт бой.

Лейла почувствовала, как защипало глаза.

Тацуми снова посмотрел вперёд.

— Я хочу защищать вас.

Он сделал вдох.

— От всего, что сможет до вас добраться.

В его голосе впервые появилась едва заметная дрожь.

— Ибо вы...

Он не закончил.

Что-то изменилось.

Сначала Кайл услышал звук.

Не громкий.

Скорее едва уловимое движение воздуха за спиной.

Тацуми повернулся мгновенно.

Лейла ещё не успела понять, что произошло, когда его глаза изменились.

Тело среагировало раньше разума.

Он резко развернулся, и вместе с движением наружу вырвалась сила.

Невидимая.

Беззвучная.

Но настолько плотная, что воздух словно мгновенно стал тяжёлым.

Вокруг Тацуми пространство дрогнуло.

Трава пригнулась к земле.

Камни на берегу задребезжали.

Вода возле берега пошла кругами, хотя ветер в этот момент почти полностью стих.

Лейла успела только повернуть голову.

Из-за деревьев на неё уже выходили несколько фигур.

Враги.

Они двигались быстро, рассчитывая на внезапность.

Один уже поднял руку, и на его ладони вспыхнуло магическое сияние.

Другой направлял оружие прямо на Лейлу.

Тацуми увидел их.

И антиполе сорвалось с него само.

Не как заклинание.

Не как сознательно вызванная техника.

Скорее как инстинкт организма, который защищал то, что считал своим.

Волна невидимой силы ударила по берегу.

Магическое сияние в руке врага погасло мгновенно.

Руны на оружии исчезли.

А сами нападавшие словно столкнулись с невидимой стеной.

Их тела оторвало от земли и отбросило назад.

Один пролетел несколько метров и рухнул в траву.

Другого развернуло в воздухе, прежде чем он тяжело ударился о камень.

Третий попытался удержаться, но невидимая сила отбросила и его.

Кайл вскочил.

Лейла отступила на шаг.

Тацуми стоял между ними и врагами, широко расставив ноги, сжав руки в кулаки и глядя вперёд.

Вокруг него дрожал воздух.

А на поверхности озера, куда уже опустилась вечерняя тень, один за другим расходились огромные круги.

И в этот момент Тацуми окончательно понял, что их тихий день закончился.

Глава 11

Первые мгновения после вспышки антимагии показались Тацуми почти неподвижными.

Не потому, что мир действительно остановился, — напротив, вокруг него всё продолжало жить, двигаться, кричать и разрушаться с той беспощадной скоростью, которая бывает только в бою. Где-то над деревьями с треском ломались ветви, сорванные ударной волной. По поверхности озера расходились широкие круги, будто кто-то бросил в воду огромный камень. В воздухе ещё висели остатки чужой магии, тонкие искры, обрывки света и почти невидимые нити энергии, которые медленно рассыпались, лишившись силы.

Но для Тацуми всё это на несколько секунд стало чем-то далёким.

Он стоял, вытянув руку в сторону Лейлы, и смотрел на неё.

Девушка сидела на земле, прижав ладонь к траве, а выбившаяся из косы прядь волос всё ещё лежала у неё на щеке. Ещё мгновение назад она смотрела на Тацуми с тем выражением, в котором смешались испуг, непонимание и доверие, а теперь просто молчала, пытаясь осознать, что произошло.

Тацуми медленно опустил руку.

Он хотел подойти к ней.

Всего несколько шагов.

Ему хотелось убедиться, что она не ранена, что с ней всё в порядке, что эта вспышка действительно отбросила врагов, а не причинила вред ей самой. Внутри него всё ещё дрожало странное ощущение, словно его тело продолжало помнить тот момент, когда он увидел направленный в сторону Лейлы магический заряд.

Он сделал шаг.

И именно тогда услышал звук.

Сначала тихий.

Почти незаметный.

Глухое потрескивание.

Тацуми поднял голову.

Над дальним краем леса вспыхнуло голубое сияние.

Он даже не успел толком подумать.

Его рука снова поднялась.

На этот раз движение было совершенно иным.

Не вспышка.

Не удар.

Не волна, сорвавшаяся с него инстинктивно.

Тацуми просто выставил ладонь вперёд.

В следующую секунду молния, уже сорвавшаяся с рук одного из магов и стремительно летевшая к ним, пересекла невидимую границу и погасла.

Без взрыва.

Без грома.

Без красивого зрелища.

Она просто исчезла.

Голубая дуга, ещё мгновение назад способная прожечь человека насквозь, растворилась прямо перед Тацуми, словно никогда и не существовала.

Он медленно опустил руку.

И тогда увидел их.

Магов.

Сначала одного.

Потом второго.

Потом ещё нескольких.

Они выходили из-за деревьев, двигались между стволами, занимая позиции на разных участках поляны. На них были тёмные плащи, поверх которых блестели металлические нагрудники. Некоторые держали посохи, другие — короткие жезлы, третьи вообще не использовали никаких предметов, просто удерживая заклинания ладонями.

Их было много.

Слишком много для случайного отряда.

Тацуми мгновенно понял, что произошло.

Те, кого он отбросил, были только первой волной.

Настоящий удар начинался сейчас.

— Лейла.

Его голос прозвучал спокойно.

Слишком спокойно.

Она подняла глаза.

— Что?

Тацуми не ответил сразу. Его взгляд продолжал скользить по лесу, оценивая расстояния, количество противников, их расположение и направление, с которого приближался основной отряд.

Он видел больше, чем раньше.

Нет.

Не видел.

Чувствовал.

Магия вокруг стала для него почти физическим явлением.

Он ощущал её присутствие в воздухе, словно невидимые реки текли между деревьями, пересекались, собирались вокруг человеческих тел и вновь расходились. Раньше Тацуми не понимал, что именно происходило, когда его сила гасила чужую магию.

Теперь же он впервые начал различать сам принцип.

И это понимание пугало его куда больше, чем враги.

— Беги к Ларсу.

Лейла нахмурилась.

— Что?

— Ты слышала.

Тацуми повернулся к ней.

— Вместе с Кайлом. Найдите Ларса.

— Но...

— Сейчас.

Кайл, до этого молча наблюдавший за происходящим, шагнул вперёд.

— Нет.

Тацуми посмотрел на него.

— Кайл.

— Нет, капитан.

В голосе Кайла впервые не было привычной шутливости.

Он говорил серьёзно.

— Мы не уйдём.

— Уйдёте.

— Ты сам только что сказал, что мы семья.

— Именно поэтому вы уйдёте.

Кайл сжал кулак.

— А ты?

Тацуми посмотрел на него несколько секунд.

— Я останусь.

— Один?

— Да.

— Ты с ума сошёл?

Вопрос прозвучал почти с отчаянием.

Кайл сделал ещё один шаг.

— Их там не меньше десятка.

— Двадцать три.

Кайл замер.

— Что?

— Двадцать три мага.

Тацуми произнёс это так спокойно, будто говорил о количестве деревьев в лесу.

Кайл невольно оглянулся.

Теперь, присмотревшись, он действительно начал замечать силуэты.

Один.

Три.

Пять.

Ещё несколько дальше.

И ещё.

Они окружали поляну постепенно, не спеша и не оставляя им пространства для манёвра.

Лейла поднялась на ноги.

— Тацуми...

Он посмотрел на неё.

На мгновение в его лице появилось что-то мягкое.

Почти незаметное.

— Идите.

— Но...

— Лейла.

Она замолчала.

Она слишком хорошо знала этот голос.

Тацуми никогда не повышал его, когда принимал решение.

И именно это пугало больше всего.

Потому что если Тацуми начинал говорить так спокойно, значит, решение уже было принято.

Кайл долго смотрел на него.

Потом его взгляд опустился на чёрный меч.

На свежий шрам, пересекавший левую сторону лица Тацуми.

На спокойные глаза.

И наконец Кайл понял.

Тацуми не пытался избавиться от них.

Он пытался выиграть для них время.

Он хотел, чтобы они ушли.

Хотел, чтобы враг пошёл за ним.

И, если понадобится, собирался стать единственной целью для всех этих магов.

Кайл медленно выдохнул.

— Вот же идиот...

Тацуми слегка приподнял бровь.

— Что?

— Ты действительно решил сделать всё сам.

— Да.

Кайл несколько секунд молчал.

Потом подошёл ближе и положил ему руку на плечо.

Тяжёлая ладонь легла уверенно, почти по-братски.

— Ты главное береги себя, капитан.

Тацуми посмотрел на него.

И кивнул.

Всего один раз.

— Обещаю.

Кайл убрал руку.

— Пошли, Лейла.

Она не двинулась.

— Лейла.

— Я...

Она посмотрела на Тацуми.

В её глазах было слишком много всего, чтобы выразить это словами.

Страх.

Злость.

Беспокойство.

И ещё что-то такое, чего Тацуми пока не умел правильно назвать.

Он лишь слегка улыбнулся.

— Иди.

Лейла сжала губы, затем всё-таки отвернулась.

Кайл взял её за руку и потянул за собой.

— Мы вернёмся.

Тацуми не ответил.

Он уже смотрел в другую сторону.

На врагов.

На их магию.

На приближающиеся шаги.

На первый ряд.

И когда Лейла и Кайл скрылись между деревьями, Тацуми остался один.

Совершенно один.

На несколько секунд наступила странная тишина.

Он медленно достал чёрный меч.

Лезвие тихо вышло из ножен.

Ветер прошёлся по траве.

Несколько листьев поднялись в воздух и закружились возле его ног.

А затем в голове раздался голос.

— Не двигайся.

Тацуми замер.

Луна.

Её голос больше не звучал так, как раньше.

Раньше он был почти случайным, словно чей-то шёпот издалека.

Теперь она была рядом.

Слишком рядом.

— Первый маг справа. Огненная магия.

Тацуми посмотрел вправо.

— Не принимай удар. Войди внутрь дистанции.

Он увидел мага.

Мужчина поднял руку.

Вокруг его пальцев вспыхнуло пламя.

— Сейчас.

Тацуми исчез.

Он не подумал.

Просто сделал шаг.

Трава под ногами согнулась, тело скользнуло вперёд, и в тот момент, когда маг выпустил огненный поток, Тацуми оказался прямо перед ним.

Огонь коснулся невидимой границы.

Погас.

Маг даже не успел понять, что произошло.

Чёрный клинок прошёл по диагонали.

Мужчина рухнул.

Тацуми уже двигался дальше.

— Второй слева. Лёд.

Он повернул корпус.

Ледяные копья сорвались с воздуха.

Тацуми выставил руку.

Одно.

Второе.

Третье.

Все они рассыпались белым инеем.

— Хорошо. Теперь вперёд.

Тацуми шагнул.

Ещё один удар.

Ещё один маг упал.

— Не стой.

Он не остановился.

— Маг за деревом.

Тацуми развернулся.

— Справа.

Удар.

— Сзади.

Поворот.

Клинок.

— Сверху.

Тацуми поднял руку.

Магический барьер исчез.

Чёрный меч поднялся.

И противник рухнул.

Всё происходило настолько быстро, что сами враги не успевали понять, каким образом он перемещается между ними.

Тацуми не кричал.

Не угрожал.

Не говорил.

Он просто слушал.

Луна шептала ему в голову.

И он выполнял.

— Не атакуй этого. Он использует иллюзию.

Тацуми остановился.

Перед ним стояли сразу четыре одинаковые фигуры.

— Настоящий справа.

Тацуми повернулся.

Клинок прошёл сквозь иллюзию.

Настоящий маг попытался отступить.

Тацуми оказался рядом раньше.

Удар.

Падение.

— Хорошо.

В голосе Луны впервые прозвучало что-то похожее на удивление.

Но Тацуми этого не заметил.

Он продолжал двигаться.

Маги начали понимать.

Они больше не пытались атаковать его по одному.

Двое создали огненный поток.

Третий поднял каменную стену.

Четвёртый ударил молнией.

Пятый начал формировать что-то похожее на пространственное заклинание.

Тацуми увидел всё это одновременно.

И впервые не стал ждать подсказки.

Он сам сделал шаг.

Выставил левую руку.

Огонь погас.

Развернулся.

Молния исчезла.

Ударил мечом по каменной стене.

И неожиданно почувствовал, как по клинку прошла знакомая сила.

Камень перед ним рассыпался.

Тацуми остановился.

Он посмотрел на меч.

— Ты только что...

Луна замолчала.

— Что?

— Ты использовал антимагию через оружие.

Тацуми посмотрел вперёд.

— Можно так?

— Я не знаю.

В голосе Луны появилось странное напряжение.

— Я тоже только учусь понимать тебя.

Тацуми снова пошёл вперёд.

И теперь начал экспериментировать.

Первый раз он использовал силу через ладонь.

Второй — через меч.

Третий — позволил ей окружить тело тонким невидимым слоем.

Когда очередной маг попытался ударить его заклинанием, магия исчезла ещё до соприкосновения.

Тацуми почувствовал это.

Не просто понял.

Почувствовал.

И начал менять силу.

Меньше.

Больше.

Шире.

Уже.

Он словно учился управлять новым органом собственного тела.

И чем дольше продолжался бой, тем быстрее он учился.

Луна замолчала.

Несколько секунд она просто наблюдала.

Затем тихо сказала:

— Ты понял принцип.

Тацуми не ответил.

— Тацуми.

Он шагнул в сторону.

Противник выпустил волну пламени.

Тацуми провёл ладонью по воздуху.

Пламя исчезло.

— Ты действительно понял.

На этот раз в голосе Луны было неподдельное удивление.

— Что?

— Большинство магов тратят годы, чтобы научиться контролировать собственную силу. Ты только что научился различать плотность заклинания за несколько минут.

Тацуми посмотрел на очередного врага.

— Значит, этого достаточно.

— Для чего?

— Чтобы убить их.

Луна замолчала.

Тацуми снова двинулся вперёд.

Бой превратился в охоту.

Маги больше не атаковали его с уверенностью.

Они отступали.

Кто-то пытался спрятаться.

Кто-то кричал товарищам, чтобы они держали дистанцию.

Кто-то пытался окружить его.

Но всё было бесполезно.

Тацуми словно видел саму структуру их атак.

Он видел, где магия начиналась.

Где собиралась.

Где становилась плотнее.

И где её можно было погасить.

Иногда он даже не использовал антимагию.

Иногда просто уклонялся.

Иногда принимал удар на меч.

Иногда проходил сквозь заклинание, гася его прямо перед собой.

Он учился.

Прямо посреди боя.

И становился опаснее с каждой минутой.

Один из магов попытался ударить его сзади.

Тацуми развернулся ещё до того, как заклинание сформировалось.

— Как ты...

Противник не успел закончить.

Меч сверкнул.

Он упал.

Другой маг попытался сбежать.

Тацуми посмотрел ему вслед.

И побежал.

Расстояние между ними исчезло почти мгновенно.

Маг обернулся.

Увидел чёрные глаза.

И понял, что бежать уже некуда.

Через несколько минут поле боя стало почти пустым.

Вокруг лежали поверженные маги.

Кто-то ещё дышал.

Кто-то уже не двигался.

Оставшиеся враги отступили так далеко, насколько позволял лес.

Но один остался.

Тацуми медленно остановился.

Впервые за весь бой он не услышал голоса Луны.

Она молчала.

Перед ним стоял последний маг.

Мужчина был старше остальных.

Высокий.

Худой.

С длинным тёмным плащом, разорванным на боку.

В одной руке он держал посох.

В другой — короткий кинжал.

Его лицо было бледным.

Глаза постоянно бегали по поляне.

Он смотрел на тела своих товарищей.

Потом на Тацуми.

Потом снова на тела.

— Кто ты?..

Тацуми не ответил.

Маг сделал шаг назад.

Тацуми сделал шаг вперёд.

Маг снова отступил.

Тацуми снова приблизился.

В его лице не было злости.

Не было ненависти.

Даже страха не было.

Только спокойствие.

Странное, тяжёлое спокойствие человека, который уже принял решение.

Маг поднял посох.

— Не подходи.

Тацуми остановился.

Мужчина начал собирать магию.

Вокруг него поднялся ветер.

Листья взвились в воздух.

Земля под ногами задрожала.

Воздух наполнился силой.

Луна наконец прошептала:

— Тацуми...

Но он не ответил.

Он уже видел.

Перед ним была добыча.

Не человек.

Не враг.

Не имя.

Не история.

Просто цель.

Последний маг.

Мужчина с посохом.

Сердце которого билось всё быстрее.

Тацуми смотрел на него так, как хищник смотрит на добычу, которую уже загнал в угол.

Спокойно.

Неподвижно.

Не отводя взгляда.

Он напоминал тирекса, который впервые увидел перед собой добычу и больше не думал ни о чём, кроме расстояния между ними.

Тацуми сделал первый шаг навстречу, и в следующее мгновение всё его тело пришло в движение, будто до этого оно лишь ждало разрешения сорваться с места. Он резко оттолкнулся от влажной земли, низко пригнувшись, чтобы не дать противнику возможности заранее определить траекторию атаки, и рванулся вперёд с такой скоростью, что полы чёрного плаща взметнулись за его спиной, цепляя мокрые листья и тонкие ветви кустарника. В руке уже находился меч, однако Тацуми не спешил поднимать его для удара: клинок шёл вдоль тела, скрытый от взгляда противника, и лишь в последние мгновения перед столкновением должен был выйти на линию атаки.

Маг успел заметить движение, но не успел по-настоящему подготовиться. На его лице мелькнуло удивление, быстро сменившееся привычной для опытного бойца сосредоточенностью, и он резко выставил перед собой посох. Воздух между ними словно сгустился, подёрнувшись едва заметным голубым мерцанием; в пространстве возникла прозрачная плоскость, похожая на стекло, только вместо гладкой поверхности её пересекали тонкие линии магической энергии, бегущие от одного края защитного поля к другому.

Тацуми увидел барьер лишь за мгновение до столкновения, но не стал замедляться. Он уже вложил движение в удар и теперь не собирался отказываться от него: сила пришла не только из плеча и руки, как могло показаться со стороны, — она прошла через ступни, поднялась по ногам, перешла в разворот таза, вслед за ним в спину и плечо, а затем вырвалась через кисть, заставив чёрный клинок обрушиться на магическую защиту всей тяжестью тела.

Раздался грохот, больше похожий на удар грома совсем рядом.

Барьер вспыхнул, на его поверхности мгновенно разбежались трещины света, и ударная волна прокатилась по поляне, заставив траву пригнуться к земле. Магу пришлось сделать шаг назад, чтобы удержать равновесие, а Тацуми, напротив, отбросило от защиты на несколько метров. Он приземлился на одну ногу, скользнул подошвой по мокрой земле и, прежде чем успел остановиться, едва не потерял равновесие, но всё-таки удержался, низко опустив корпус.

Он поднял глаза.

И только теперь окончательно понял, что перед ним не один из тех магов, которых он уже успел уничтожить.

Мужчина смотрел на него с кривой улыбкой, в которой не было прежней растерянности. Напротив, казалось, столкновение только убедило его в чём-то, что он давно подозревал.

— Значит, вот как, — протянул он, крепче перехватывая посох. — Ты не просто мальчишка.

Тацуми ничего не ответил. Он медленно выпрямился, чувствуя, как неприятно отзывается в кисти отголосок удара. Противник оказался сильнее, чем выглядел, и это было не только вопросом силы его магии. В самом способе, которым тот держал оружие, в положении плеч, в распределении веса чувствовался опыт человека, которому уже приходилось сражаться не на тренировочной площадке и не против беззащитных людей.

Маг резко опустил конец посоха к земле.

На этот раз Тацуми успел увидеть движение.

Земля под его ногами вздрогнула, и в следующую секунду из влажного грунта с резким треском начали вырываться каменные шипы. Они не поднялись одной стеной — маг заставлял их появляться последовательно, перекрывая Тацуми возможные пути отступления и одновременно вынуждая его двигаться туда, куда хотел сам заклинатель.

Первый шип вырос прямо перед ним, и Тацуми успел оттолкнуться, переместив вес на левую ногу. Однако едва он поднялся в воздух, как следующий каменный выступ прорвался из земли именно там, куда должна была прийтись его нога при приземлении. Тацуми изменил направление прямо в полёте, развернув корпус, и почувствовал, как третий шип прошёл возле самого плеча, едва не зацепив ткань плаща. Следующий оказался ещё ближе: острый край распорол чёрную ткань, оставив на ней длинную прореху.

Тацуми приземлился, но земля под ногами тут же вздыбилась.

Он выставил меч и встретил новый каменный выступ лезвием. Удар оказался настолько сильным, что в руке отозвалось болью, а отколовшиеся куски камня разлетелись по поляне. Но пока он разбирался с одним препятствием, другое уже возникло сбоку, и Тацуми был вынужден пригнуться, пропуская его над головой. Он перекатился по земле, чувствуя, как мелкая каменная крошка больно царапает щёку, и едва успел подняться на локоть, как в сознании раздался резкий голос Луны:

— Справа!

Тацуми повернул голову.

Маг уже не стоял на прежнем месте.

Он переместился, пока Тацуми уклонялся от камней, и теперь находился сбоку, вытянув руку. Между его пальцами собиралось пламя.

Тацуми попытался уйти с линии атаки, но на этот раз опоздал на долю секунды.

Огненный поток ударил в землю рядом с ним, и взрыв горячего воздуха отбросил его в сторону. Тацуми успел выставить руку, но это почти не помогло: он пролетел несколько метров и со всей силы врезался спиной в ствол дерева. Воздух вышибло из лёгких, перед глазами на мгновение поплыло, а в груди возникло тяжёлое, давящее ощущение, будто на рёбра навалился огромный камень.

Он ещё не успел полностью прийти в себя, когда услышал приближающиеся шаги.

Маг не стал ждать.

Он сам бросился вперёд.

В его руках вспыхнуло голубое сияние, и Тацуми, ещё сидя у дерева, увидел, как противник замахивается посохом.

— Не принимай удар!

Тацуми поднял меч.

Поздно.

Посох обрушился сверху и с грохотом столкнулся с клинком. Удар заставил Тацуми согнуть колени, пальцы мгновенно онемели, а плечо отозвалось острой болью. Он удержал оружие, но понял, что долго так не простоит.

Маг надавил сильнее.

— Попался.

Тацуми стиснул зубы и попытался отвести клинок в сторону, но противник оказался слишком тяжёлым и слишком хорошо использовал собственный вес. Впервые с начала боя Тацуми почувствовал не просто опасность, а настоящую угрозу поражения. До этого он сталкивался с противниками, которые полагались преимущественно на магию: они атаковали издалека, создавали мощные заклинания, пытались окружить его, но каждый раз оставались уязвимыми в тот момент, когда их магия не срабатывала. Этот человек был другим. Он умел пользоваться силой тела так же естественно, как силой магии, и потому не зависел от одного способа ведения боя.

Ещё один удар едва не выбил меч из рук Тацуми.

Тогда он резко изменил положение клинка.

Посох противника соскользнул в сторону, и маг на мгновение потерял равновесие. Этого мгновения оказалось достаточно.

Тацуми шагнул вперёд и врезался плечом ему в грудь.

Мужчина выдохнул сдавленно и отшатнулся.

Тацуми не стал возвращать меч в исходное положение. Он понял, что в такой близкой дистанции клинок мешает больше, чем помогает, поэтому перехватил его одной рукой и ударил свободным кулаком.

Маг успел выставить защиту.

Кулак столкнулся с прозрачной плоскостью, и боль пробежала по костяшкам.

Тацуми почти не почувствовал её.

Он ударил ещё раз, затем, воспользовавшись тем, что защитное поле дрогнуло, резко поднял колено, а следом вложил в движение локоть. Барьер каждый раз вспыхивал перед ним, принимая удары, но вместе с каждым столкновением становился менее устойчивым.

Маг отступал.

Тацуми не позволял ему увеличить расстояние.

В этом и заключалось главное преимущество.

Он больше не пытался красиво сражаться.

Не вспоминал движения, которым учил Ларс, не думал о том, как должен выглядеть хороший боец. Всё это исчезло из головы, уступив место одному простому желанию — добраться до противника.

Он бил кулаками, локтями, коленями, использовал плечо, когда не успевал замахнуться, цеплялся за одежду противника, заставлял его терять равновесие и снова сокращал дистанцию. Когда маг попытался отступить слишком далеко, Тацуми схватил с земли небольшой камень и швырнул его почти без замаха.

Противник инстинктивно отбил камень магическим импульсом.

И именно этого Тацуми и ждал.

Пока взгляд мага следил за летящим предметом, Тацуми уже оказался сбоку.

Чёрный меч поднялся снизу.

Маг успел поставить защиту.

Клинок с грохотом ударил в неё.

Тацуми развернулся всем корпусом и одновременно подсёк противнику ногу. Мужчина качнулся, пытаясь сохранить равновесие, и тогда рукоять меча ударила его под рёбра.

Он согнулся.

Тацуми уже собирался продолжить, когда маг резко выпрямился и выпустил из тела волну энергии.

Тацуми не успел уйти.

Удар пришёлся прямо в грудь.

Его снова отбросило, на этот раз ещё дальше. Он упал на спину и несколько секунд не двигался, глядя сквозь ветви деревьев на серое небо, которое казалось слишком спокойным для того, что происходило внизу.

Боль постепенно возвращалась.

Сначала в груди.

Потом в спине.

Потом в боку.

Тацуми медленно вдохнул, и воздух обжёг лёгкие.

— Вставай.

Голос Луны прозвучал уже спокойнее.

Тацуми сжал пальцы.

— Вставай, Тацуми.

Он поднялся.

Перед ним снова стоял маг. На губе противника появилась тонкая полоска крови, дыхание стало тяжёлым, но улыбка не исчезла.

— Упрямый, — произнёс мужчина.

Тацуми вытер кровь с уголка губ.

— Возможно.

Маг на мгновение замер, будто только сейчас заметил, что его противник вообще умеет разговаривать.

— Ты разговариваешь?

— Иногда.

И Тацуми снова пошёл вперёд.

Теперь маг атаковал первым.

Синий свет вспыхнул сразу с двух сторон, и две молнии одновременно рванули к Тацуми. Он пригнулся, позволив первой пройти над головой, а вторую встретил боковым движением корпуса, буквально выскользнув из-под неё. Третья молния уже собиралась впереди, и Тацуми увидел её слишком поздно.

Он поднял ладонь.

И произошло то, чего он сам от себя не ожидал.

Молния исчезла.

Она не ударилась о ладонь, не ушла в сторону и не разлетелась искрами. Её просто не стало — словно кто-то вырвал из мира саму причину её существования.

Тацуми на мгновение застыл.

Маг тоже.

— Что...

— Не останавливайся, — прошептала Луна.

Тацуми сорвался вперёд.

Противник попытался поставить новый барьер, но Тацуми уже понял, что должен сделать. Он провёл ладонью по краю защитного поля, почти не касаясь его, и почувствовал, как невидимая сила внутри него откликнулась.

Барьер погас.

Меч прошёл сквозь пространство, где секунду назад находилась защита.

Маг успел отклониться, но недостаточно быстро. Лезвие рассекло ткань плаща и оставило глубокую полосу на плече.

Мужчина отступил, впервые потеряв уверенность.

Тацуми продолжил наступление.

Теперь он начинал понимать.

Антимагия не была тем разрушительным выбросом, который он использовал раньше. По крайней мере, не только им. Она могла быть направленной, почти точечной, и Тацуми мог заставить её двигаться вместе с рукой, мечом или даже собственным телом. Он мог не разрушать всё вокруг, а выбирать конкретную вещь, которую хотел уничтожить.

Но вместе с этим пришло и другое понимание: сила требовала концентрации.

Если внимание рассеивалось хотя бы на мгновение, чужая магия становилась такой же опасной, как прежде.

Маг тоже заметил это.

Поэтому он перестал атаковать Тацуми напрямую.

Вокруг него начали вспыхивать десятки небольших заклинаний, каждое из которых было направлено с другой стороны. Огонь появился справа, ледяные осколки — слева, молния собиралась над головой, а снизу уже поднимались каменные обломки.

Тацуми пришлось двигаться.

Он больше не мог просто гасить всё подряд.

Первый ледяной снаряд он отбил мечом, второй прошёл мимо плеча, третий Тацуми успел погасить ладонью, но четвёртый заставил его прыгнуть в сторону, а пятый он вообще не заметил.

Каменный осколок ударил в бок.

Боль заставила его резко согнуться.

Он отлетел, но вместо того чтобы упасть, успел перевернуться в воздухе и приземлиться на одно колено. Под ладонью оказался небольшой камень, и Тацуми почти не думая схватил его и бросил в мага.

Тот уклонился.

Именно этого Тацуми и ждал.

Пока противник следил за летящим камнем, Тацуми уже оказался сбоку.

Маг поднял щит.

Тацуми коснулся его.

Защита исчезла.

Следующий удар рукоятью пришёлся в живот.

Маг рухнул на землю, но успел перекатиться, прежде чем клинок обрушился туда, где мгновение назад находилась его грудь. В тот же миг земля под ногами Тацуми взорвалась, и он отскочил в сторону, а из-под земли вырос массивный каменный столб.

Тацуми вскочил на него, используя возвышение как опору.

Снизу ударил поток магической энергии.

Он перепрыгнул на соседний каменный выступ, а затем ещё выше, и на мгновение оказался над противником. Ветер ударил в лицо, плащ взметнулся, а Тацуми развернул корпус и обрушил клинок вниз.

Маг успел поднять защиту.

Удар расколол её.

Тацуми оттолкнулся от камня и в полёте развернулся, заставив противника снова поднять руки.

На этот раз защита не выдержала.

Маг отлетел и тяжело приземлился на землю.

Тацуми тоже опустился, чуть пошатнувшись.

Он тяжело дышал. Руки начали неметь, плечо болело после первого столкновения, бок горел от удара каменным снарядом, а спина отзывалась при каждом вдохе. Но теперь происходило нечто странное.

Он начинал видеть бой иначе.

Раньше магия противника казалась ему хаотичной.

Теперь в ней появилась закономерность.

Каждому заклинанию предшествовало движение.

Пальцы чуть меняли положение.

Плечо напрягалось.

Взгляд смещался.

Вес переносился с одной ноги на другую.

Маг мог скрывать намерение от обычного противника, но не от того, кто уже начал воспринимать саму магию как часть движения.

Тацуми заметил это.

И чем дольше продолжался бой, тем быстрее учился.

Когда маг начал собирать огненный шар, Тацуми больше не ждал его формирования. Он направил антимагию прямо к руке противника, и огонь погас ещё до того, как успел родиться.

Когда вокруг мага возник защитный барьер, Тацуми не стал разбивать его мечом — подошёл вплотную и коснулся ладонью поверхности, после чего защита исчезла.

Когда противник попытался усилить собственное тело магией, Тацуми почувствовал изменение энергии и погасил её, оставив мага один на один с собственной физической силой.

И тогда разница стала очевидной.

Противник всё ещё был опытнее.

Он лучше знал технику, лучше понимал дистанцию, умел использовать окружающее пространство и не позволял страху овладеть собой.

Но Тацуми учился слишком быстро.

Он приспосабливался прямо во время боя.

Луна почти перестала говорить.

В какой-то момент она прошептала:

— Ты уже сам это делаешь.

Тацуми не ответил.

Он снова двинулся вперёд.

Маг встретил его ударом.

Тацуми отклонился.

Следующий удар он принял на меч.

Третий погасил ладонью.

Четвёртый заставил его отступить на полшага.

Пятый прошёл совсем рядом.

Тацуми ответил коленом, затем локтем, после чего развернулся и нанёс удар мечом. Маг отступил, пытаясь восстановить дистанцию, но Тацуми не дал ему этого сделать.

Они двигались между деревьями, ломая тонкие ветви и поднимая с земли влажные листья. Камни разлетались от ударов, магические вспышки освещали стволы, а воздух то и дело наполнялся запахом озона, горелой травы и сырой земли.

Это уже давно перестало быть обычным противостоянием мечника и мага.

Теперь каждый из них пытался прочитать другого раньше, чем тот успеет совершить следующее движение.

Маг был сильнее физически, но Тацуми компенсировал это скоростью.

Маг обладал многолетним опытом, однако Тацуми обладал другой, куда более странной особенностью — он мог учиться непосредственно через опасность.

И постепенно преимущество начало уходить из рук мага.

Тот понял это.

По его лицу впервые прошла настоящая тревога.

Он отступил.

Затем ещё на шаг.

Посох, который всё это время оставался в его руке, вдруг полетел в сторону.

Мужчина вытащил кинжал.

Тацуми остановился.

Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.

Затем маг бросился вперёд.

На этот раз не было заклинаний.

Только сталь.

Кинжал сверкнул возле лица Тацуми, и тот успел отклониться ровно настолько, чтобы лезвие прошло в нескольких сантиметрах от шеи. Он перехватил запястье противника, но тот тут же ударил свободной рукой. Тацуми пригнулся, пропуская локоть над головой, и ответил коленом в живот.

Маг согнулся, но не упал.

Он попытался вырвать руку.

Тацуми развернул его, выбивая кинжал.

Оружие упало в траву.

Противник тут же попытался ударить локтем, однако Тацуми поставил предплечье между ними, перехватил движение и бросил мужчину через плечо.

Тело с глухим звуком ударилось о землю.

Но маг почти сразу вскочил.

Он был измотан, дыхание рвалось из груди, кровь стекала по плечу, но в глазах всё ещё горела ярость.

Тацуми снова оказался перед ним.

Они обменялись ударами почти в упор.

Удар.

Парирование.

Ответ.

Уклонение.

Захват.

Разрыв дистанции.

Новая атака.

И снова.

Тацуми уже почти не слышал леса вокруг. Мир сжался до нескольких метров пространства между ним и противником. Вдох мага. Движение плеча. Перенос веса. Положение стопы. Тацуми видел всё это и реагировал ещё до того, как противник завершал движение.

А затем маг совершил ошибку.

Всего одну.

Он слишком сильно перенёс вес на правую ногу.

Тацуми заметил это мгновенно.

Он вошёл внутрь дистанции, ударил плечом в грудь противника и заставил его потерять равновесие, после чего перехватил руку, резко развернул мужчину и бросил на землю.

Клинок оказался у его горла.

Тацуми остановился.

Несколько секунд они оба тяжело дышали.

Маг смотрел снизу вверх.

И тогда улыбнулся.

Это была уже не улыбка человека, который уверен в победе. В ней не осталось ни уверенности, ни спокойствия. Она была хуже — слишком спокойной для человека, которого только что загнали на землю.

Злобной.

Почти безумной.

Тацуми нахмурился.

— Что?

Маг ничего не ответил.

Он только продолжал улыбаться.

И тогда Тацуми понял, что что-то не так.

Но было уже поздно.

Пальцы мага резко разжались, и из его ладони высыпалось облако серого порошка. Оно взорвалось прямо перед лицом Тацуми, мгновенно распавшись на мельчайшие частицы, которые окружили его голову, плечи и грудь.

Тацуми инстинктивно отступил и задержал дыхание, однако порошок уже осел на коже, проник под воротник, прилип к волосам и тонким серым налётом покрыл чёрную ткань плаща.

— Тацуми!

В голосе Луны впервые за всё время появилась настоящая тревога.

Тацуми попытался взмахом руки рассеять облако, но почувствовал странный холод, который уже пробирался под кожу.

Он резко посмотрел на мага.

Тот поднялся.

На его лице всё ещё оставалась та же улыбка.

— Посмотрим, что ты сделаешь теперь.

Тацуми бросился вперёд.

Но противник исчез.

Без вспышки.

Без грома.

Без привычного следа магии.

На поляне остался только запах горьких трав и странный металлический привкус, повисший в воздухе.

Тацуми остановился.

Он огляделся, пытаясь понять, куда исчез противник, но вокруг уже никого не было.

Только лес.

Изломанные деревья.

Развороченная земля.

Камни.

Следы огня.

И он сам.

Тацуми медленно посмотрел на свою руку.

Сначала ему показалось, что на коже осталась обычная грязь.

Серые пятна.

Порошок.

Ничего больше.

Но затем одно из пятен шевельнулось.

Тацуми замер.

По запястью медленно прошла тонкая чёрная линия.

Она не появилась на поверхности кожи — казалось, будто что-то двигалось под ней.

Тацуми попытался стереть её пальцами.

Ничего.

Линия стала шире.

От неё начали расходиться новые тёмные прожилки, медленно ползущие вверх по предплечью. Они напоминали трещины, только трещины эти не разрушали тело — напротив, словно что-то чужое пыталось прорасти сквозь него.

Тацуми резко вдохнул.

Жжение стало сильнее.

Сначала оно было почти незаметным, но через несколько секунд распространилось до локтя, затем поднялось к плечу и начало расходиться по груди.

Он попытался вызвать антимагию.

Ничего.

Сила внутри него отозвалась, но не подчинилась.

Тацуми стиснул зубы и снова попытался.

Результат оказался тем же.

Антимагия будто столкнулась с чем-то чужим и впервые не смогла уничтожить его.

Тацуми медленно опустился на одно колено.

Чёрные прожилки уже поднимались к шее.

В висках усиливалось давление.

Звуки леса начали отдаляться, словно он погружался под воду.

Он поднял голову, но деревья перед глазами расплывались.

И тогда в тишине появился голос.

Сначала едва различимый, почти похожий на шорох ветвей.

Тацуми не понял, действительно ли услышал его или сознание начало играть с ним после воздействия неизвестного порошка.

Но затем голос стал яснее.

Ближе.

Так близко, будто кто-то наклонился к самому его уху.

— Тебе нужна она...

Тацуми замер.

Он попытался вдохнуть, но грудь словно сдавило изнутри.

Чёрная скверна продолжала подниматься по телу, медленно переплетаясь под кожей, а голос снова прошептал — теперь уже мягче, почти ласково, словно говорил о чём-то совершенно очевидном:

— Тебе нужна она...

Тацуми больше не услышал ничего.

Глава 12

Спустя несколько часов.

Костёр догорал медленно, словно и ему не хотелось нарушать тишину, установившуюся между тремя людьми. Время от времени сухая ветка трескалась под тяжестью раскалённых углей, и тогда в ночное небо взлетали несколько искр, на мгновение освещая лица сидевших у огня, прежде чем окончательно раствориться в темноте. Ветер приносил с озера прохладу, шевелил полы дорожных плащей и осторожно перебирал листья деревьев, окружавших небольшую стоянку. Где-то далеко, за лесной полосой, кричала ночная птица, а ещё дальше, на границе слышимости, перекликались какие-то звери. Мир жил своей обычной жизнью, равнодушный к человеческим страхам, старым обидам и обещаниям, данным над могилами тех, кто уже никогда не сможет ответить.

Ларс сидел, вытянув перед собой одну ногу и опираясь локтем о колено. В руке он держал флягу, но уже довольно давно не подносил её ко рту. Его взгляд был прикован к огню, хотя смотрел он вовсе не на угли. Иногда пламя приобретало знакомые очертания, и тогда на мгновение ему казалось, что перед ним снова стоит высокий черноволосый мужчина с широкой спиной, в чьих глазах не было ничего, кроме холодной уверенности человека, давно переставшего сомневаться в том, способен ли он убить. Ларс видел его так отчётливо, будто разделявшие их годы были всего лишь тонкой занавесью, которую достаточно протянуть рукой, чтобы отодвинуть.

Кенджи.

Имя не прозвучало вслух, но Ларс почувствовал его привычную тяжесть где-то под рёбрами. Столько лет прошло с тех пор, как он видел друга в последний раз, столько королевств успело сменить правителей, столько армий сгнило в земле, столько людей, считавших себя бессмертными, закончили свои дни в грязи и крови, а память о Кенджи по-прежнему оставалась удивительно ясной. Не память о герое, не о великом воине, не о человеке, чьё имя можно было высечь на памятнике и произносить во время торжественных речей. Ларс помнил живого Кенджи: раздражительного, упрямого, иногда невыносимо молчаливого, способного часами работать у наковальни, а потом потратить полдня, убеждая Миюки, что обожжённые пальцы совершенно не нуждаются в лечении.

Именно такие воспоминания почему-то переживали всё остальное.

— Ларс.

Голос Лейлы вырвал его из прошлого, однако старый воин не сразу повернул голову. Девушка сидела напротив, обхватив себя руками, и уже некоторое время пыталась подобрать слова. Она то смотрела на огонь, то переводила взгляд на Кайла, словно надеялась, что тот сумеет объяснить ей то, чего она сама не понимала. Но Кайл молчал. Он сидел, согнувшись, уперев предплечья в колени, и смотрел на землю перед собой. Его лицо казалось спокойным, однако по напряжённым пальцам, сцепленным так крепко, что побелели костяшки, можно было понять: спокойствие это давалось ему нелегко.

— Я не могу понять, почему он такой, — наконец произнесла Лейла.

Кайл поднял глаза.

— Какой?

Она посмотрела на него с такой усталой обидой, что он тут же отвёл взгляд. Вопрос был простым, почти неуместным, и всё же Лейла не могла заставить себя ответить сразу. Как объяснить человеку то, что она сама пыталась понять уже много месяцев? Как описать чувство, возникавшее каждый раз, когда Тацуми уходил впереди них, когда вставал между ней и опасностью, когда принимал решение, не оставляя им даже возможности возразить? Она знала, что он заботится о них. Знала, что готов отдать жизнь, если это понадобится. Знала, что в глубине его молчания скрывается не равнодушие, а нечто настолько сильное, что он сам не умеет с этим справляться.

И всё же от этого знания становилось только больнее.

— Он постоянно нас отталкивает, — сказала она, опуская глаза. — Будто мы для него какие-то дети, которых нужно спрятать за спиной, пока взрослые решают, что делать дальше. Он сам выбирает, куда идти, сам решает, с кем сражаться, сам определяет, что нам следует знать, а о чём лучше молчать. И если мы пытаемся возразить, он просто смотрит на нас так, будто уже всё решил и наше мнение ничего не изменит.

Она сглотнула и провела ладонью по щеке, стирая слезу, которая успела скатиться прежде, чем она заметила её появление.

— Я помню логово гоблинов, — продолжила Лейла тише. — Я помню, что они собирались со мной сделать. Я помню, как Тацуми вошёл туда и… — Голос предательски дрогнул. — Я знаю, что он спас меня. Я никогда не забуду этого. Но иногда мне кажется, что в тот день я увидела его таким, каким он становится, когда рядом нет нас. И я не знаю, что страшнее: то, что он способен на такое, или то, что после этого он вернулся к нам, словно ничего особенного не произошло.

Ларс наконец повернул голову.

Некоторое время он рассматривал девушку молча. В её лице ещё сохранялись черты ребёнка, каким она была в первые месяцы их обучения: мягкие щёки, большие глаза, привычка прикусывать губу, когда она нервничала. Но за прошедшие годы жизнь успела оставить на ней собственные отметины. Она стала увереннее держать оружие, научилась сохранять ясность мысли, когда вокруг кричали раненые, и больше не теряла сознание от одного вида крови. Она могла остановить кровотечение там, где опытный лекарь растерялся бы, могла удерживать жизнь в человеке, чьё сердце уже начинало сдавать, и при необходимости сама брала в руки оружие.

Однако сейчас перед Ларсом сидела не целительница, прошедшая через множество сражений. Перед ним была шестнадцатилетняя девушка, которая боялась потерять человека, слишком рано ставшего для неё целым миром.

— Ты ведь понимаешь, что он не отталкивает вас потому, что вы ему безразличны? — спросил Ларс.

— Понимаю.

— Нет, Лейла. — Он покачал головой. — Ты понимаешь это умом. А вот принять не можешь.

Она нахмурилась, и в этом движении было что-то почти детское: короткая попытка защититься от слов, которые уже причинили боль.

— Разве это что-то меняет?

— Меняет всё.

Ларс подбросил в костёр тонкую ветку. Та легла поперёк углей, и несколько секунд пламя жадно облизывало её сухую кору, прежде чем отступить, оставив тёмные полосы обугленной древесины.

— Вы оба знаете, что Тацуми боится вас потерять. Но вы думаете, что это обычный страх, который испытывает любой человек, когда кто-то дорог ему оказывается в опасности. Вам кажется, что он просто слишком сильно привязался к вам, поэтому старается оберегать. Это правда, но лишь часть правды. Вы не понимаете, что происходит у него в голове, когда он видит угрозу. Вы не знаете, что именно он вспоминает. И самое главное — вы не понимаете, что он видит, когда смотрит на вас.

Кайл поднял голову чуть выше.

— Что он видит?

Ларс усмехнулся, но в его улыбке не было веселья.

— Себя на месте человека, который однажды не успел.

Огонь тихо потрескивал между ними. Лейла перестала вытирать слёзы и замерла, не отрывая взгляда от наставника.

— Чтобы вы поняли Тацуми, — продолжил Ларс, — мне придётся рассказать вам кое-что о его отце. Не о том, что вы слышали от других, не о том, что можно прочитать в старых хрониках. Хроники любят героев. Они делают из мёртвых людей удобные символы, потому что символ не задаёт лишних вопросов, не совершает ошибок и не пугает тех, кто пишет о нём. Кенджи Ренджи был совсем другим. Он был человеком, и порой настолько сложным, что даже я, проведший рядом с ним больше времени, чем любой другой из ныне живущих, не всегда понимал его поступки.

Ларс сделал глоток рома, поморщился от резкого вкуса и убрал флягу.

— Но одно я знал совершенно точно: если кто-нибудь причинял вред человеку, которого Кенджи любил, он переставал думать о последствиях. Не потому, что терял разум. Как раз наоборот. В такие минуты он становился пугающе рассудительным.

Он помолчал, глядя на огонь.

— Я впервые понял это задолго до того, как он встретил Миюки.

Ларс помнил тот день не по запаху крови и не по воплям раненых, хотя и то и другое въелось в память настолько глубоко, что иногда возвращалось во сне. Он помнил тишину.

Перед дворцом стояли люди, которые ещё утром называли себя верными подданными короны. Одни опустили головы, другие прятали глаза, третьи пытались сохранять достоинство, хотя по их лицам было видно: они уже поняли, что привычный порядок вещей больше не защищает их от расплаты. На верхних ступенях лежал король Мур, и никто не решался подойти к его телу. Кровь стекала между каменными плитами, собираясь в узких тёмных промежутках, а над входом медленно раскачивалось знамя, сорванное ветром с одного из креплений.

Кенджи стоял в нескольких шагах от лестницы. Его чёрные волосы слиплись от дождя, одежда была разорвана в нескольких местах, а на левой руке виднелась глубокая рана, из которой кровь стекала до самых пальцев. Он не пытался её перевязать. В правой руке он держал меч, и по тому, как спокойно лежала рукоять в его ладони, можно было понять: усталость не мешала ему продолжать.

Ларс тогда ещё не знал, что именно произошло внутри дворца. Он видел лишь результат и понимал, что перед ним стоит человек, которому больше нечего терять в этой конкретной войне.

— Ты собираешься убить всех? — спросил Ларс, остановившись рядом.

Кенджи не повернул головы.

— Нет.

— Рад это слышать.

— Я собираюсь убить тех, кто отдавал приказы, и тех, кто исполнял их, прекрасно понимая, что делает.

Ларс посмотрел на людей у ступеней. Некоторые из них были одеты в дорогие одежды, другие носили доспехи дворцовой стражи. Он заметил мужчину с перевязанным плечом, который дрожал так сильно, что не мог удержать собственный меч.

— А те, кто просто стоял рядом?

— Пусть живут.

— Великодушно с твоей стороны.

— Не путай великодушие с отсутствием желания тратить время.

В голосе Кенджи не было ни ярости, ни удовлетворения. Именно это и насторожило Ларса. Он видел людей, которые убивали в приступе гнева, видел тех, кто впадал в боевое безумие и после сражения не мог вспомнить собственных поступков. Но Кенджи не был ни тем ни другим. Он помнил каждое имя, каждое лицо, каждую дверь, за которой прятался человек, отдавший приказ. Он не позволял ненависти выбирать за него цель. Он сам выбирал, кому жить, а кому умереть, и делал это с той же холодной сосредоточенностью, с какой прежде выбирал металл для клинка.

Тогда Ларс ещё не знал, что однажды ему придётся увидеть такое же выражение лица у сына этого человека.

— Что случилось с Муром? — спросил он.

— Он решил, что может распоряжаться чужими жизнями, потому что родился в королевской семье.

Кенджи вытер клинок о плащ одного из убитых воинов.

— Он забыл, что корона не делает человека неприкосновенным.

— А Эдрик?

На этот раз Кенджи всё-таки повернул голову. В его взгляде мелькнуло раздражение.

— Эдрик стоял рядом.

Ларс не сразу понял, что услышал.

— И ничего не сделал?

— Он стоял рядом, Ларс. Смотрел на Мура, потом на людей вокруг, потом на меня. Он видел всё, что происходило, и пытался решить, кому выгоднее оказать поддержку. — Кенджи чуть склонил голову, будто вспоминая особенно неприятную подробность. — А когда понял, что Мур проиграл, приказал своим людям отступить. Даже не попытался вмешаться.

— Возможно, он считал, что не сможет тебе помочь.

— Тогда ему следовало хотя бы попытаться защитить тех, кто не мог защитить себя.

В этих словах не было просьбы понять или оправдать. Кенджи просто констатировал то, что считал очевидным.

Ларс помнил, как тогда впервые задумался о том, насколько по-разному они с Кенджи смотрели на власть. Для Ларса король был человеком, который должен был удерживать страну от распада, даже если для этого требовались жестокие решения. Кенджи же видел в короне прежде всего обязанность. И если человек принимал на себя эту обязанность, он должен был защищать тех, кто доверил ему свои жизни. В противном случае корона становилась не символом величия, а украшением на голове труса.

— Ты собираешься поговорить с ним? — спросил Ларс.

— Нет.

— Почему?

— Потому что он уже всё сказал своими поступками.

И Кенджи ушёл, оставив за спиной дворец, мёртвого короля и людей, которые ещё долго будут спорить о том, был ли он чудовищем или единственным человеком, решившимся сделать то, на что остальные не осмелились.

Тогда Ларс не стал спорить. Он знал, что Кенджи не нуждался в оправданиях, а сам Ларс ещё не понимал, насколько глубоко ошибался, полагая, будто подобная жестокость останется в прошлом.

— Вы говорите об Эдрике так, словно ненавидите его, — осторожно заметила Лейла.

Ларс медленно вернулся к настоящему. На лице его появилась улыбка, но она была холодной и совершенно лишённой прежней мягкости.

— Ненависть требует слишком много сил. Я предпочитаю презрение.

Кайл слегка повернул голову, внимательно прислушиваясь.

— Он был вашим королём?

— Он был королём, которому я служил. Это не одно и то же.

Ларс произнёс это так, будто хотел навсегда отделить себя от человека, чьё имя только что прозвучало.

— Эдрик умел говорить о долге, когда рядом находились свидетели, умел рассуждать о чести перед армией и о милосердии перед толпой. Он прекрасно понимал, какие слова хотят слышать люди. Но когда наступал момент, требовавший не слов, а поступков, он предпочитал переждать. Ему нравилось думать, что любое решение можно отложить до тех пор, пока опасность не выберет себе другую жертву.

Он чуть наклонился вперёд, и свет костра подчеркнул старый шрам на его лице.

— Я видел, как он принимал послов, как заключал союзы, как обещал защиту тем, чьи земли хотел присоединить к своим владениям. Я видел, как он пожимал руки людям, которых собирался предать, и как улыбался вдовам солдат, чьи жизни мог спасти, но не захотел рисковать ради этого собственным положением. Однако самым отвратительным в нём было даже не это. Самым отвратительным было то, что он искренне считал себя хорошим человеком.

Ларс посмотрел на Лейлу, словно проверяя, понимает ли она, почему эти слова дались ему легче, чем признание в ненависти.

— Знаешь, что говорил Кенджи? Что трусость сама по себе ещё не делает человека чудовищем. Иногда человек боится, иногда отступает, иногда не находит в себе сил поступить правильно. Кенджи мог простить такое. Он не мог простить, когда человек прикрывал свою трусость законом, титулом или красивыми речами, а потом заставлял других платить за собственную слабость. Эдрик был именно таким.

Ларс снова взглянул на пламя.

— И когда Малак поднял руку на Миюки, Эдрик получил ещё один шанс доказать, что Кенджи ошибается в нём. Последний, как оказалось.

Имя Миюки изменило выражение его лица. В голосе появилась печаль, более глубокая и старая, чем та горечь, с которой он говорил об Эдрике.

— Миюки была удивительным человеком. Не потому, что умела лечить раны, хотя её мастерство превосходило всё, что я видел за свою жизнь. И не потому, что знала травы, лекарства и старые способы возвращать к жизни тех, кого другие уже считали потерянными. Она умела смотреть на человека так, словно видела не только то, кем он стал, но и то, кем мог бы быть, если бы однажды кто-то не сломал его слишком рано.

Ларс на мгновение прикрыл глаза.

— Когда я впервые встретил её, Кенджи был уверен, что она не продержится рядом с ним и месяца.

— Почему? — спросила Лейла.

— Потому что он был невыносимым.

В этот раз Ларс действительно улыбнулся, и улыбка получилась неожиданно тёплой.

— Он мог три дня не разговаривать, если что-то его беспокоило, а потом удивляться, почему окружающие не понимают, что он хочет. Он забывал есть, пока работал над оружием, и сердился, когда Миюки приносила ему еду. Он утверждал, что не нуждается в помощи, даже когда едва держался на ногах. А если она замечала очередную рану и пыталась осмотреть её, Кенджи начинал спорить с ней так, будто речь шла о военной стратегии, а не о том, что он может умереть от заражения.

— Похоже на Тацуми, — тихо сказала Лейла.

Ларс перестал улыбаться.

— Именно.

Он произнёс это слово с такой серьёзностью, что девушка снова посмотрела на него.

— Но Миюки никогда не позволяла ему спрятаться за молчанием. Она могла выслушать его, могла подождать, если ему требовалось время, но никогда не делала вид, будто не замечает того, что он пытается скрыть. Однажды Кенджи вернулся домой после сражения, в котором потерял почти весь отряд. Он не сказал ей ни слова о случившемся, снял доспехи, вымыл руки и сел за стол. Миюки поставила перед ним миску супа, посмотрела на него и спросила, сколько человек не вернулось.

Кенджи ответил, что не хочет говорить об этом.

Она спросила снова.

Он сказал, что всё в порядке.

Тогда Миюки забрала у него ложку, села напротив и сказала: «Ты можешь обманывать королей, Кенджи. Можешь обманывать врагов. Можешь даже обманывать себя, если тебе так легче. Но не заставляй меня притворяться, будто я не вижу, что ты принёс домой».

Ларс замолчал, и несколько мгновений слышался только треск костра.

— Он тогда разозлился, — продолжил он. — Не на неё, конечно. На себя. Потому что она оказалась права. Он хотел молчать, хотел спрятать случившееся в самом дальнем углу своей памяти и сделать вид, что, если не произносить имён погибших, их смерть станет менее настоящей. Но Миюки знала, что он не сможет жить с этим, если продолжит делать вид, будто ему всё равно. Она заставила его рассказать ей о каждом человеке, который не вернулся. О том, как они сражались, о чём шутили, чего боялись. Она запомнила их имена. И когда через несколько месяцев мы отправились в ту деревню, где жили семьи погибших, она сама отнесла им письма.

— Она была целительницей, — прошептала Лейла.

— Она была человеком, который понимал, что рана не всегда находится там, где течёт кровь.

Ларс повернул флягу в руках, наблюдая, как свет отражается на потёртом металле.

— Миюки никогда не пыталась сделать из Кенджи доброго человека. Она не требовала от него отказаться от меча, не убеждала его, что мир можно исправить одними разговорами, и не осуждала его за то, что он иногда выбирал насилие. Она просто напоминала ему, что у силы есть смысл лишь до тех пор, пока она защищает что-то, кроме самой себя. И, наверное, именно поэтому Кенджи любил её так, как не любил никого другого.

Лейла опустила голову. Ей хотелось спросить, как Миюки удавалось жить рядом с человеком, которого называли самой смертью, но ответ уже складывался в её сознании, и от этого становилось не легче. Она слишком хорошо знала, каково это — видеть за холодным выражением лица Тацуми то, что не замечали остальные. Знала, как он мог молча поправить ей плащ, когда начинался дождь, или незаметно оставить рядом флягу с водой, если она слишком долго работала с раненым. Знала, как он отводил взгляд, когда она благодарила его, и как редко позволял себе улыбнуться, хотя в такие мгновения его лицо словно становилось другим.

Она любила именно эти мгновения. Возможно, сильнее, чем должна была.

И всё же каждый раз, когда Тацуми уходил сражаться один, все они исчезали, уступая место другому человеку — тому, кто смотрел на врагов так, словно уже вынес им приговор.

— А потом появился Малак, — произнёс Ларс.

Он сказал это негромко, однако в голосе снова появилась сталь.

— Герцог Малак был одним из тех людей, которые принимают собственную безнаказанность за доказательство величия. У него были земли, армия, деньги и достаточно знатных родственников, чтобы считать себя защищённым от последствий любых поступков. Он привык, что люди склоняются перед ним, потому что боялись потерять положение, имущество или жизнь. И постепенно он перестал различать страх и уважение.

Ларс подбросил в костёр ещё одну ветку.

— Миюки отправилась в его владения не ради Кенджи и не ради политики. В одной из деревень началась болезнь, от которой умирали дети. Она услышала об этом от торговца, собрала лекарства и отправилась помогать. Кенджи хотел пойти с ней, но в то время его вызвали ко двору, и он не мог оставить дело незавершённым. Она обещала вернуться через несколько дней. Он заставил её взять с собой охрану. Она взяла двоих сопровождающих, потому что не хотела, чтобы целый отряд солдат пугал больных.

Ларс на секунду замолчал.

— Она вернулась бы через три дня. Вместо этого мы получили известие, что её задержали люди Малака.

Ветер усилился, и пламя пригнулось к земле. Ларс даже не заметил холода.

— Когда Кенджи узнал об этом, он не стал кричать, не стал требовать немедленно собрать армию и не начал угрожать посланнику. Он спросил, где находится Миюки. Посланник ответил, что герцог желает лично разобраться в обстоятельствах её появления на его землях. Кенджи спросил ещё раз. Тогда посланник добавил, что Миюки якобы оскорбила герцога, отказавшись склониться перед ним.

Ларс усмехнулся, и на этот раз в его улыбке не было ничего человечески тёплого.

— Миюки не склонялась перед людьми только потому, что у них было больше золота. Она могла быть вежливой с королями, герцогами и простыми крестьянами, но никогда не позволяла титулу определять ценность человека. Малак воспринял это как личное оскорбление. И решил показать ей, что бывает с теми, кто забывает своё место.

Кайл медленно разжал пальцы, но ничего не сказал.

— Когда мы добрались до его крепости, Кенджи уже знал, что Миюки подверглась насилию. Он узнал это от одного из стражников, который пытался продать сведения в обмен на собственную жизнь. Малак ударил её, потому что она отказалась лечить его приближённого, пока не осмотрит детей, которых держали в подвалах. Он приказал запереть её, отобрал сумку с лекарствами и решил, что сможет сломить её несколькими днями страха. Он не понимал, что Миюки была сильнее него не потому, что умела убивать, а потому, что не нуждалась в чужом одобрении, чтобы знать цену собственным поступкам.

Ларс поднял глаза. На лице его больше не оставалось ни тени улыбки.

— А Кенджи не простил ему ни одного удара.

— Ты должен понять, Эдрик, — сказал Кенджи, стоя перед троном, — что я пришёл сюда не просить разрешения.

Большой зал дворца был наполнен людьми, но никто не решался заговорить. Даже придворные, привыкшие вмешиваться в любой разговор, если видели возможность приобрести влияние, сейчас стояли неподвижно, словно боялись привлечь к себе внимание человека, державшего в руках окровавленный меч.

У ног Эдрика лежало тело Малака.

Кенджи притащил его через весь дворец, не позволив слугам прикоснуться к покойному герцогу, и бросил перед троном с таким презрением, будто избавлялся от мешка с испорченным мясом. На каменном полу остался кровавый след, тянувшийся от дверей до самого возвышения. Никто не пытался его стереть. Никто даже не посмотрел на слуг, которые обычно немедленно бросались исполнять подобные поручения.

Эдрик сидел на троне, положив руки на подлокотники. Его лицо было бледным, однако он старался сохранять достоинство. Рядом с ним стояли советники, и Ларс, находившийся чуть позади Кенджи, видел, как один из них осторожно придвинулся к королю, словно надеялся шепнуть ему что-то разумное.

Эдрик не обратил на него внимания.

— Ты убил герцога Малака на его собственной земле, — произнёс он наконец. — Уничтожил его гарнизон, разрушил укрепления и нарушил королевский закон.

Кенджи посмотрел на него так, словно услышал нечто удивительно глупое.

— Королевский закон?

— Ты не можешь действовать по собственному усмотрению. Как бы ни были отвратительны поступки Малака, он был вассалом короны. Его вина должна была быть доказана, а наказание…

— Наказание? — переспросил Кенджи.

Он сделал шаг вперёд. Стражники у основания трона напряглись, но никто не решился поднять оружие.

— Ты собираешься рассказать мне о наказании человека, который избил безоружную женщину, удерживал её в плену и решил, что его титул позволяет ему делать с ней всё, что заблагорассудится? Ты хочешь объяснить мне, что сначала следовало собрать свидетелей, выслушать обвинения, дать ему возможность оправдаться, а затем, возможно, отправить его в поместье, где он спокойно прожил бы остаток своих дней?

— Ты должен был доложить мне о случившемся.

— Я доложил.

Кенджи указал на тело у трона.

— Вот он. Твой доклад.

Эдрик побледнел ещё сильнее.

— Ты не имеешь права говорить со мной в таком тоне.

— А ты не имеешь права сидеть на троне и делать вид, будто это что-то меняет.

В зале кто-то шумно втянул воздух. Один из советников попытался выступить вперёд, но Ларс остановил его одним взглядом. Он уже знал, что сейчас произойдёт, и не собирался позволять никому прерывать этот разговор. Слишком долго он наблюдал, как Эдрик прячется за правилами, которые применял лишь тогда, когда они помогали ему сохранять власть.

Кенджи продолжал смотреть на короля.

— Однажды я уже притащил к твоим ногам тело короля Мура. Ты помнишь тот день? Я стоял перед тобой, весь в крови, и ждал, что ты хотя бы спросишь, почему я это сделал. Но ты молчал. Ты смотрел на Лианну, которая плакала, потому что боялась, что война уничтожит всё, что ей дорого. Ты смотрел на меня и думал не о том, что произошло, а о том, как это отразится на твоём положении. Ты боялся, что другие короли назовут тебя слабым, если ты не осудишь меня. И одновременно боялся, что они назовут тебя трусом, если ты попытаешься меня наказать.

Кенджи чуть наклонил голову.

— Ты так и не выбрал, кем хочешь быть, Эдрик. Поэтому за тебя каждый раз выбирают другие.

— Довольно!

Эдрик поднялся с трона, и его голос отразился от высоких сводов. Он попытался придать себе величественный вид, но Ларс видел, как дрожат его пальцы.

— Ты не можешь угрожать королю в собственном дворце!

— Я не угрожаю тебе.

Кенджи посмотрел на Малака.

— Я объясняю, почему он лежит здесь.

Он снова перевёл взгляд на Эдрика, и в этот миг Ларс понял, что друг не испытывает к королю даже настоящей злости. Гнев можно было бы переждать, ярость могла бы угаснуть, но Кенджи смотрел на Эдрика с холодным презрением, которое не нуждалось ни в крике, ни в доказательствах.

— Если ещё хоть один человек из знати поднимет руку на Миюки, если кто-нибудь решит, что её можно унижать, удерживать силой или использовать как средство давления на меня, я уничтожу каждого, кто к этому причастен. Неважно, будет ли это герцог, генерал, советник или человек, которому ты однажды позволишь назвать себя другом. Я не стану спрашивать, насколько он влиятелен, сколько у него солдат и сколько золота лежит в его хранилищах. Я приду за ним. А если ты снова решишь спрятаться за своим троном, то однажды обнаружишь, что он остался единственным, что у тебя есть.

Эдрик молчал.

— И ещё одно, — добавил Кенджи. — Если ты когда-нибудь решишь наказать Миюки за то, что она посмела защищать себя, я приду за тобой лично. Мне не понадобится армия. Мне не понадобятся союзники. И мне не потребуется разрешение короны.

Он повернулся и пошёл к выходу.

Никто не остановил его.

Ларс задержался на мгновение, посмотрел на Эдрика и увидел в его глазах не возмущение, не скорбь по погибшему вассалу и даже не страх за собственную жизнь. Там была обида человека, которого заставили услышать правду в присутствии свидетелей.

И Ларс впервые по-настоящему возненавидел его.

Не за то, что Эдрик был слаб. Слабость можно было пережить. Не за то, что он боялся Кенджи. Любой разумный человек боялся бы его в тот день. Ларс возненавидел Эдрика за то, что тот, имея возможность защитить невиновных, предпочитал защищать собственное достоинство, а потом считал себя вправе судить тех, кто делал за него грязную работу.

— Знаешь, что он сказал мне, когда мы вышли из дворца? — спросил Ларс, возвращаясь к рассказу.

Лейла отрицательно покачала головой.

— Он сказал: «Я должен был убить его раньше».

— Малака? — спросил Кайл.

— Нет. Эдрика.

Ларс сделал паузу, давая словам осесть.

— Но он не убил его. Не потому, что боялся, и не потому, что считал Эдрика достойным прощения. Кенджи прекрасно понимал, что если он убьёт короля, страна погрузится в войну, а расплачиваться за это будут простые люди. Он мог уничтожить армию, мог сровнять с землёй крепость, мог убить любого, кто решит встать у него на пути. Но он не мог позволить себе поступок, который обернулся бы гибелью тысяч невиновных. В этом и заключалась разница между ним и теми, кто называл его чудовищем.

Ларс посмотрел на Лейлу.

— Кенджи был страшным человеком, когда защищал тех, кого любил. Но он никогда не забывал, ради кого сражается. И если для того, чтобы спасти одного человека, ему приходилось убить сотню врагов, он делал это. Однако если ради собственной мести ему пришлось бы погубить тысячу невиновных, он остановился бы. Не потому, что не смог бы продолжить. Потому, что Миюки никогда не простила бы ему подобного.

Он помолчал.

— А теперь скажи мне, Лейла: ты действительно думаешь, что Тацуми отталкивает вас потому, что не хочет рядом видеть?

Девушка попыталась ответить, но слова застряли в горле.

Ларс снова посмотрел на огонь. Теперь он видел уже не дворец и не окровавленные ступени, а узкую тропу, проходившую через лес к старой крепости. Он помнил, как шёл по ней много лет спустя, когда Кенджи исчез на несколько дней, не сообщив никому, куда направляется. Тогда Ларс нашёл его у заброшенного дома, где тот сидел рядом с Миюки и держал её за руку.

Она была жива, но истощена. На запястьях остались следы верёвок, на лице темнел синяк, а дыхание было настолько слабым, что Ларс на мгновение решил, будто опоздал. Кенджи сидел рядом с ней, не снимая окровавленной одежды, и смотрел на её лицо. Его меч лежал у стены. Он не прикасался к нему, хотя на рукояти ещё засохла кровь.

— Ты нашёл её, — сказал Ларс.

Кенджи не ответил.

— Сколько их было?

— Достаточно.

Ларс присел рядом и осторожно проверил дыхание Миюки. Она едва заметно шевельнулась, и только тогда он позволил себе выдохнуть.

— Её нужно отвезти к лекарям.

— Я знаю.

— Тогда почему ты сидишь здесь?

Кенджи поднял на него глаза. Ларс не забыл этот взгляд до сих пор. В нём не было той ярости, которую он видел перед дворцом, и не было привычного холодного спокойствия. Там находилось нечто другое — страх, настолько глубокий, что Кенджи, вероятно, сам не мог бы признать его существование.

— Она попросила меня остаться, — ответил он.

Ларс посмотрел на Миюки. Даже находясь на грани сознания, она продолжала держать Кенджи за руку.

— И ты остался.

— Да.

— А если она умрёт?

Кенджи опустил глаза.

— Тогда я не знаю, что останется от меня.

Ларс не нашёлся с ответом. Он видел, как друг сражался против армий, как выходил из боёв, в которых другие погибали за считаные минуты, как выдерживал раны, способные уложить на ложе любого обычного воина. Он знал, что Кенджи способен пережить боль, от которой другие теряли рассудок. Но в тот момент Ларс впервые понял, что всё это ничего не значило. Человек, которого называли самой смертью, мог выдержать почти любую рану, если она была нанесена его телу. Но он не знал, что делать, когда боль причиняли тому, ради кого он жил.

Миюки очнулась ближе к рассвету. Она долго не могла сфокусировать взгляд, потом повернула голову и увидела Кенджи. Он наклонился к ней так быстро, будто ждал этого движения все часы, проведённые у её постели.

— Ты выглядишь ужасно, — прошептала она.

Кенджи закрыл глаза.

— Ты тоже.

— Значит, мы подходим друг другу.

Ларс помнил, как она слабо улыбнулась и как Кенджи прижал её руку к своему лбу, не обращая внимания на то, что они с Ларсом стоят рядом. Он не стал говорить ей, сколько людей убил, не стал рассказывать о крепости, которую уничтожил, и не стал объяснять, почему его одежда пропиталась кровью. Он просто сидел рядом и держал её руку, словно боялся, что стоит ему отпустить её хотя бы на мгновение, и она снова исчезнет.

— Вот тогда я понял, — сказал Ларс, обращаясь к Лейле, — что Миюки была единственным человеком, способным остановить Кенджи, когда он сам уже не видел границы. Не приказом, не угрозой и не силой. Ей достаточно было посмотреть на него и назвать по имени.

Лейла слушала, не двигаясь. Слёзы медленно стекали по её щекам, но теперь она даже не пыталась их вытирать.

— И всё же, — прошептала она, — если он так сильно её любил, почему он всё равно уходил один?

Ларс долго не отвечал.

— Потому что любовь не всегда делает человека разумным. Иногда она лишь даёт ему то, что он боится потерять сильнее собственной жизни. И тогда он начинает считать, что обязан удерживать это любой ценой. Кенджи не всегда умел просить о помощи. Тацуми тоже. Они оба готовы доверить другому человеку собственную спину в бою, но когда дело касается того, что болит у них внутри, они предпочитают закрыть дверь и запереть её изнутри.

— Но мы же не враги, — сказала Лейла.

— Для Тацуми это ничего не меняет. Он не отталкивает вас потому, что считает врагами. Он отталкивает вас потому, что знает, на что способен, если кто-нибудь причинит вам вред.

— Мы не просили его решать за нас.

— Кенджи тоже никто не просил становиться щитом для тех, кто не мог защитить себя. Он делал это сам.

Ларс потёр переносицу. Он чувствовал усталость, но понимал, что остановиться сейчас нельзя. Лейла должна была услышать всё, даже если правда причинит ей ещё больше боли.

— Помнишь, как ты говорила о логове гоблинов? — спросил он.

Она кивнула, и её плечи сразу напряглись.

— Тогда я расскажу тебе, что видел сам.

К тому времени они уже несколько недель находились в приграничных землях, где небольшие деревни жили под постоянной угрозой нападений. Гоблины давно перестали быть просто разбойниками, прятавшимися в пещерах. Несколько крупных племён объединились под властью вожака, который сумел подчинить себе окрестные логова и превратить их в подобие армии. Они нападали на обозы, похищали людей, сжигали дома и исчезали в лесах прежде, чем к месту происшествия успевали добраться солдаты.

Ларс отправил Тацуми, Кайла и Лейлу проверить один из таких районов. Задача казалась простой: найти следы гоблинов, выяснить численность и вернуться до наступления ночи. Никто не ожидал, что отряд наткнётся на главное логово племени, расположенное в старой шахте, где когда-то добывали железную руду.

Они обнаружили его случайно. Сначала Кайл заметил следы волочения на влажной земле, затем Лейла услышала приглушённый плач, доносившийся из-за каменного выступа. Тацуми первым понял, что звуки идут из-под земли, и приказал им ждать, пока сам проверит проход. Он вернулся через несколько минут, и Ларс, находившийся тогда неподалёку, сразу заметил перемену в его лице.

Тацуми ничего не объяснил. Он только посмотрел на Лейлу, спросил, может ли она идти, и велел Кайлу держаться рядом с ней.

— Что ты увидел? — спросил Ларс.

— Людей.

— Сколько?

— Не знаю.

— А гоблинов?

Тацуми помолчал.

— Достаточно.

Ларс должен был остановить его. Теперь он понимал это совершенно ясно. Но в тот момент он решил, что мальчик просто обнаружил пленников и хочет действовать быстрее, чем позволяли обстоятельства. Он приказал остальным приготовиться к бою, сам направился к главному проходу и рассчитывал войти внутрь вместе с ними.

Однако Тацуми уже двигался.

Он не бросился вперёд с криком, не стал угрожать врагам и не попытался отвлечь их на себя. Он просто исчез за каменным выступом, словно растворился в тени прохода. Когда первый гоблин появился у входа, Тацуми встретил его без единого лишнего движения. Клинок коротко блеснул в тусклом свете факелов, и существо рухнуло на землю, не успев поднять тревогу.

Второй гоблин заметил тело и открыл рот, но Тацуми оказался рядом раньше, чем из горла вырвался крик. Он ударил противника рукоятью меча в лицо, сбил с ног и завершил бой прежде, чем тот успел подняться.

Ларс видел множество сражений и прекрасно знал, как выглядит опытный воин, умеющий экономить движения. Но Тацуми действовал не как мальчик, которого учили владеть мечом. Он двигался так, словно давно знал, где окажется следующий противник, каким образом тот попытается атаковать и в какой момент потеряет равновесие. Каждый шаг был частью следующего, каждое движение освобождало ему пространство для удара, а каждое падение врага становилось препятствием для тех, кто шёл за ним.

Он не тратил сил на эффектные выпады, не пытался доказать собственное превосходство и не задерживался возле поверженных противников. Его меч работал с пугающей точностью, а сам он постепенно углублялся в логово, оставляя за собой тела гоблинов и разбросанное оружие.

Но самое страшное началось, когда он добрался до внутренней пещеры.

Ларс услышал крики ещё до того, как вошёл внутрь. Гоблины сбились вокруг нескольких пленников, привязанных к каменным столбам. Среди них находились женщины, старики и дети, которых похитили из соседних деревень. В углу пещеры лежала перевёрнутая телега, рядом валялись разорванные мешки с зерном и сломанные деревянные игрушки. На стенах коптились факелы, а воздух был пропитан запахом сырости, немытой шерсти и человеческого страха.

Лейла остановилась у входа. Она увидела пленников, услышала их всхлипы и сразу направилась к ним, не обращая внимания на гоблинов, которые начали поворачиваться в её сторону. Кайл прикрыл её щитом, вставая между девушкой и ближайшими противниками.

Тацуми увидел их.

И увидел, что один из гоблинов схватил Лейлу за одежду.

Всё произошло настолько быстро, что Ларс не успел даже крикнуть предупреждение. Тацуми пересёк пещеру, ударил гоблина в локоть, заставив разжать пальцы, и в тот же миг встал между ним и Лейлой. Существо попыталось отскочить, но меч Тацуми уже опускался. Гоблин рухнул, а Тацуми повернулся к остальным.

Он не спросил, кто из них главный. Не потребовал отпустить пленников. Не предложил сдаться.

— Отойдите от неё, — сказал он.

Голос был тихим, почти спокойным.

Гоблины не поняли предупреждения. Один из них засмеялся, показал жёлтые зубы и поднял короткое копьё. Другой потянулся к Лейле, словно решил, что её можно схватить, пока мальчик занят первым противником.

Тацуми шагнул навстречу.

Первый удар отбросил копьё в сторону, второй рассёк ремень на груди противника и сбил его с ног. Тацуми не стал преследовать падающего, потому что уже заметил движение справа. Он повернулся, пропуская мимо себя грубый топор, и ударил нападавшего в горло рукоятью меча. Гоблин захрипел, согнулся, а Тацуми толкнул его плечом в сторону, освобождая себе место для следующего движения.

В тесной пещере ему приходилось учитывать всё: каменные выступы, низкие потолки, неровную землю, пленников, которых нельзя было задеть случайным ударом. Гоблины превосходили его числом и пытались окружить, заставляя отступать к стене, но Тацуми не позволял им воспользоваться преимуществом. Он двигался вдоль каменных столбов, заставлял противников мешать друг другу, уходил от тяжёлых ударов и наносил короткие, точные ответные удары, не оставляя им времени перегруппироваться.

Когда один из гоблинов попытался обойти его со спины, Тацуми услышал шаги по влажному камню и развернулся, используя собственное движение, чтобы направить противника в сторону. Существо врезалось в столб, выронило оружие, и Тацуми сбил его на землю прежде, чем тот успел прийти в себя.

Вскоре пещера наполнилась криками, топотом и лязгом оружия. Гоблины поняли, что перед ними не обычный мальчик, и начали отступать к дальним проходам, но Тацуми не позволял им уйти. Он видел, как один из них тянется к верёвке, привязанной к колоколу, и метнул нож прежде, чем тот успел дёрнуть за неё. Другой попытался схватить ребёнка и прикрыться им, но Тацуми оказался рядом, ударил его по запястью и вырвал пленника из рук существа, передав ребёнка Кайлу, не задерживаясь ни на мгновение.

Ларс сражался у входа в пещеру, отрезая путь тем, кто пытался сбежать. Он видел Тацуми между вспышками факельного света и всё сильнее ощущал неприятный холод внутри. Мальчик не просто побеждал. Он не оставлял противникам времени осознать, что происходит, не позволял им выстроить оборону и не давал ни малейшей возможности воспользоваться численным превосходством. Он превращал каждую ошибку гоблинов в смертельную, а каждый их страх — в собственное преимущество.

Но даже тогда Ларс ещё надеялся, что Тацуми остановится, когда опасность исчезнет.

Он ошибся.

Последние гоблины отступили в дальнюю часть пещеры, где находился вожак. Это был крупный, покрытый старыми шрамами самец, вооружённый тяжёлым тесаком. Он пытался удержать остальных возле себя, выкрикивая приказы на грубом языке, но его подчинённые уже не слушали. Они видели, как падали их товарищи, и хотели лишь выбраться наружу.

Вожак заметил Лейлу.

Она стояла возле раненого ребёнка, пытаясь остановить кровь на его ноге. Кайл находился рядом, прикрывая её щитом, однако на мгновение повернулся, чтобы отразить удар другого гоблина. Этого оказалось достаточно. Вожак рванулся вперёд, оттолкнул одного из своих и потянулся к девушке.

Тацуми увидел его движение.

Ларс никогда не забудет того, что произошло дальше.

Мальчик не закричал. Не предупредил Лейлу. Не попытался остановить вожака словами. Он просто оказался на пути гоблина, и когда тот поднял тесак, Тацуми ударил первым. Столкновение было тяжёлым: оружие вожака оказалось массивнее, и первый удар заставил Тацуми отступить на шаг. Гоблин попытался воспользоваться этим, навалившись всем телом, но мальчик сместился в сторону, пропустил противника мимо себя и ударил его по ноге.

Вожак пошатнулся, однако удержался на ногах. Он взревел и снова бросился вперёд, размахивая тесаком так широко, что лезвие едва не задело каменный столб. Тацуми пригнулся, почувствовал, как оружие рассекло воздух над его головой, и врезался плечом в грудь противника. Гоблин отшатнулся, потеряв равновесие, а Тацуми ударил его рукоятью в лицо.

Вожак упал на колено.

Мальчик мог закончить бой сразу. Ларс понял это по тому, как Тацуми поднял меч и на долю секунды задержал движение. Он ждал, что противник признает поражение, бросит оружие или хотя бы перестанет тянуться к лежавшему рядом ножу.

Вместо этого гоблин снова попытался схватить Лейлу.

Тацуми ударил.

И ударил ещё раз, когда противник уже не мог подняться.

Ларс услышал собственный голос, зовущий его по имени, но Тацуми не отреагировал. Он стоял над вожаком, тяжело дыша, и смотрел на него с выражением, которое Ларс прежде видел лишь у Кенджи. Не ярость, не безумие и не удовольствие от убийства. Это было холодное решение, принятое человеком, который считал, что опасность должна быть уничтожена полностью, иначе она однажды вернётся.

— Тацуми!

Мальчик медленно повернул голову.

Ларс остановился в нескольких шагах от него. Меч Тацуми был покрыт кровью, на лице и руках темнели брызги, а одежда прилипла к телу. Он выглядел гораздо старше своих лет, но не из-за ран или усталости. В нём исчезло то напряжение, которое обычно появлялось после тяжёлого боя, когда человек наконец понимал, что опасность миновала. Тацуми продолжал смотреть на пещеру так, словно искал ещё кого-то, кого следовало убить.

— Всё закончено, — сказал Ларс.

— Нет.

— Тацуми, посмотри на меня.

Мальчик посмотрел.

И Ларс увидел глаза Кенджи.

Не просто сходство черт, не одинаковую форму бровей или привычку слегка наклонять голову, когда человек оценивает противника. Он увидел то самое выражение, которое помнил со дня гибели короля Мура, с нападения на Миюки и из многих других сражений. Взгляд человека, который уже решил, что не позволит никому приблизиться к тем, кого любит, и готов заплатить за это любую цену.

— Они хотели причинить ей вред, — сказал Тацуми.

— Я знаю.

— Они бы не остановились.

— Возможно.

— Значит, я поступил правильно.

Ларс не ответил сразу. Он понимал, что спорить с мальчиком сейчас бесполезно. Тацуми не оправдывался, не пытался скрыть содеянное и не искал у наставника одобрения. Он действительно считал, что сделал всё необходимое.

— А если бы Лейла попросила тебя остановиться? — спросил Ларс.

Тацуми нахмурился.

— Она не просила.

— Я спрашиваю не об этом.

Мальчик посмотрел на Лейлу. Она стояла рядом с Кайлом, прижимая к груди спасённого ребёнка, и не отрывала глаз от Тацуми. В её лице смешались облегчение, ужас и что-то ещё, чему Ларс тогда не нашёл названия. Девушка не плакала. Она словно забыла, как это делается.

Тацуми заметил её взгляд и опустил меч.

На несколько секунд он снова стал тем мальчиком, которого Ларс знал. Тем, кто мог молча отдать последнюю порцию еды, а потом утверждать, что не голоден. Тем, кто никогда не просил благодарности и не понимал, почему другие считают необходимым говорить о чувствах вслух.

Он подошёл к Лейле, остановился перед ней и тихо спросил:

— Ты ранена?

Она покачала головой.

— Нет.

— Хорошо.

Тацуми протянул руку, словно хотел коснуться её плеча, но остановился на полпути. Его пальцы сжались, затем медленно опустились.

— Тогда пойдём.

Он повернулся к выходу, будто ничего не произошло.

И именно это испугало Ларса сильнее всего.

— Когда он вернулся, — произнёс Ларс, — на нём была кровь, а за ним тянулось тело вожака. Он бросил его к моим ногам и сказал: «Ещё раз какая-нибудь тварь решит тронуть Лейлу, и резать я буду не только солдат».

Ларс поднял глаза на Кайла.

— Ты помнишь, что произошло потом?

Кайл медленно кивнул.

— Помню.

— Тогда расскажи Лейле, что ты видел.

Кайл некоторое время молчал, словно взвешивал, стоит ли произносить вслух то, что он предпочёл бы оставить в прошлом. Затем провёл ладонью по лицу и заговорил, не поднимая глаз:

— Он не позволил нам даже нормально обработать раны, пока не убедился, что все пленники выведены наружу. Потом проверил, чтобы никто не остался в шахте. Я пытался помочь, но он приказал мне сесть, потому что у меня была рассечена рука. Когда Лейла закончила перевязку, Тацуми всё ещё стоял у входа и смотрел в лес.

— Ты спросил его, что он делает? — уточнил Ларс.

— Да.

— И что он ответил?

— Что слушает.

Кайл помолчал.

— Я спросил, кого. Он сказал: «Тех, кто может вернуться».

Ларс кивнул, словно услышал именно то, чего ожидал.

— Вот видишь, Лейла? Он не думал, что опасность закончилась, потому что убил вожака. Он думал, что кто-то ещё может прийти за вами. И пока не убедился, что этого не произойдёт, он не позволил себе расслабиться ни на секунду.

— Но он мог просто сказать нам, — прошептала Лейла.

— Мог.

— Мог позволить нам быть рядом.

— Мог.

— Тогда почему…

Она не закончила. Её голос сорвался, и девушка закрыла лицо руками. Всё, что она пыталась удерживать в себе с самого начала разговора, наконец прорвалось наружу. Плечи затряслись, дыхание стало неровным, а попытки заглушить рыдания только делали их мучительнее. Она отвернулась от костра, будто боялась, что Ларс увидит её лицо, и сжалась, обхватив себя руками.

Кайл подался было к ней, но остановился. Он знал, что иногда прикосновение помогает, а иногда становится последней каплей для человека, который изо всех сил пытается сохранить остатки самообладания. Поэтому он просто придвинулся ближе и остался рядом, не заставляя её поднимать голову.

Ларс не вмешивался.

Он видел горе и раньше. Видел людей, которые теряли семьи, дома, целые деревни. Видел солдат, возвращавшихся с войны без друзей и без надежды, и матерей, которые продолжали ждать сыновей даже тогда, когда давно понимали, что те никогда не вернутся. Но боль Лейлы была другой. Она ещё не потеряла Тацуми, однако уже начинала чувствовать, как он ускользает от неё, и не знала, что делать с этим ощущением.

— Я не хочу, чтобы он становился таким, — выдавила она наконец. — Я не хочу, чтобы он каждый раз уходил, оставляя нас позади. Не хочу, чтобы он думал, будто обязан убивать всех, кто может причинить нам вред. Я не хочу, чтобы однажды он вернулся и… — Она судорожно вдохнула. — И чтобы в нём больше ничего не осталось.

Ларс опустил взгляд.

— Я тоже этого не хочу.

Лейла подняла голову. На её лице было столько боли, что он на мгновение пожалел о собственных словах.

— Тогда остановите его.

— Если бы я мог, я бы сделал это давно.

— Вы его наставник!

— Именно поэтому я знаю, когда мои слова перестают иметь значение.

Ларс произнёс это без раздражения. Он не сердился на Лейлу за то, что она искала виноватого, и не собирался напоминать ей о собственных ограничениях. Но правда оставалась правдой: он мог научить Тацуми владеть мечом, мог объяснить ему устройство магии, мог заставить его повторять одно и то же движение сотни раз, пока оно не становилось безупречным. Он мог подготовить его к сражению с сильным противником и научить замечать опасность там, где другие видели лишь пустое пространство.

Но он не мог приказать ему перестать бояться потери.

— Есть вещи, которые нельзя исправить силой, — сказал Ларс. — И есть решения, которые человек должен принять сам. Я могу показать Тацуми, куда ведёт его дорога, но не могу пройти её вместо него. Кенджи однажды сказал мне, что самый опасный враг для воина — не тот, кто сильнее его, а тот, кого он боится потерять. Потому что в таком случае он начинает сражаться не ради победы, а ради того, чтобы никогда больше не испытывать страх.

Ларс посмотрел на Лейлу.

— И тогда он готов разрушить всё вокруг, лишь бы не допустить повторения прошлого.

Девушка медленно покачала головой.

— Но Тацуми не такой, как его отец.

Ларс не ответил сразу.

— Ты хочешь, чтобы это было правдой?

Лейла замерла.

— Что?

— Ты хочешь, чтобы Тацуми не был похож на Кенджи, потому что надеешься, что тогда его можно будет уберечь от того, что случилось с его отцом. Но сходство не ограничивается тем, как он держит меч или как смотрит на врага. Оно проявляется в том, как он принимает решения, как относится к своим обязанностям, как реагирует на угрозу близким. Он может быть мягким с вами, может позволять себе редкие улыбки, может смущаться, когда ты берёшь его за руку, но когда кто-то угрожает вам, всё это отступает на второй план.

Ларс медленно выдохнул.

— В такие минуты я вижу перед собой Кенджи. И иногда мне становится страшно не потому, что Тацуми способен убить человека. А потому, что он готов сделать это, не оставив себе ни единой причины остановиться.

Кайл поднял взгляд.

— Но он всё ещё может выбрать.

— Да, — согласился Ларс. — Пока может.

Это было самое важное, что он мог сказать, и одновременно самое страшное. Тацуми ещё не стал тем, кем был его отец в худшие минуты жизни. Он ещё умел возвращаться к ним после боя, ещё замечал, когда Лейла уставала, ещё слушал Кайла, даже если делал вид, будто не обращает внимания. В нём оставалось достаточно человеческого, чтобы сомневаться, ошибаться и учиться.

Но каждый раз, когда он решал, что должен защитить их любой ценой, эта часть его личности отступала всё дальше.

— Я помню другую историю, — сказал Ларс. — Она произошла спустя несколько лет после случая с Малаком. Тогда мы отправились на север, где один из военачальников решил воспользоваться беспорядками и захватить несколько приграничных городов. Кенджи командовал небольшим отрядом, а я вёл основные силы с другой стороны долины. Мы должны были встретиться у старого моста, но мой отряд задержался из-за обвала, и я прибыл позже назначенного времени.

Он посмотрел на Кайла.

— Кенджи уже отбил город. Его люди были ранены, припасы почти закончились, а сам он стоял у ворот и не позволял солдатам преследовать отступавших врагов. Я спросил, почему он не закончил сражение. Он ответил, что среди бегущих есть те, кто бросил оружие. Они больше не представляли угрозы, и он не собирался превращать победу в бойню только ради того, чтобы удовлетворить собственную злость.

Ларс чуть усмехнулся.

— Я тогда сказал ему, что он становится мягким. Знаешь, что он ответил?

Лейла покачала головой.

— «Мягкость — это когда ты можешь убить человека, но не делаешь этого, потому что тебе жаль испачкать руки. Милосердие — когда ты можешь убить, но понимаешь, что смерть ничего не исправит. А глупость — когда ты путаешь одно с другим».

Ларс провёл пальцем по краю фляги.

— Кенджи не был жестоким ради жестокости. Он мог быть беспощадным, когда видел угрозу, но не испытывал потребности доказывать своё превосходство над теми, кто уже не мог сопротивляться. Именно поэтому случай с Миюки стал для него таким страшным испытанием. Он не просто хотел отомстить Малака. Он хотел уничтожить саму возможность того, что подобное повторится. И в этом желании была опасность, потому что мир не давал подобных гарантий даже самым сильным людям.

Лейла слушала его, но теперь в её взгляде появилось что-то новое — не облегчение, а тревожное понимание. Она начинала видеть, что Ларс не пытается оправдать Тацуми. Он объяснял, почему тот становился таким, и от этого всё казалось ещё безнадёжнее.

— Вы сказали, что Кенджи называли самой смертью, — произнесла она. — А вас — богом войны. Почему?

Ларс хмыкнул.

— Потому что люди любят давать имена тому, чего не понимают. Я пережил слишком много сражений, выиграл несколько войн и совершил достаточно ошибок, чтобы научиться распознавать некоторые из них до того, как они становились смертельными. Этого хватило, чтобы солдаты решили, будто я неуязвим. Кенджи же не просто выигрывал сражения. Он менял саму их природу. Когда он появлялся на поле боя, противник переставал думать о победе и начинал думать о том, как выжить.

— Значит, Тацуми тоже…

— Я не знаю, каким он станет.

Ларс ответил резко, и Лейла вздрогнула. Он тут же смягчил голос.

— Я знаю лишь, каким он бывает сейчас. И знаю, что он не сможет всю жизнь оставаться тем мальчиком, которого вы привыкли видеть рядом. Никто не может. Но то, каким человеком он станет, зависит не только от силы, которую он получит, и не только от врагов, с которыми ему придётся столкнуться. Это зависит и от вас.

Лейла посмотрела на него с недоверием.

— От нас?

— Вы для него не просто товарищи. Не просто люди, которых он должен защищать. Вы — доказательство того, что у него ещё есть жизнь за пределами сражений. Когда он возвращается к вам, он возвращается не к заданию, не к очередному приказу и не к необходимости быть сильным. Он возвращается к людям, рядом с которыми ему не нужно каждый миг доказывать, что он способен выжить.

Ларс сделал паузу.

— Но если вы будете видеть в нём только чудовище, которым он становится в бою, однажды он может поверить, что другого в нём и не осталось.

Лейла побледнела.

— Я никогда не считала его чудовищем.

— Я знаю.

— Тогда почему вы говорите так, словно…

Она не закончила. Слова рассыпались прежде, чем она смогла придать им форму. В её голове снова возникли образы, которые она пыталась забыть: Тацуми, стоящий среди гоблинов; кровь на его лице; неподвижный взгляд; его тихое «тогда пойдём», произнесённое так, будто между убийством и возвращением к ним не существовало никакой разницы.

Она любила его. Любила настолько, что порой сама боялась силы этого чувства. Но любовь не давала ей ответа на главный вопрос: что делать, если человек, которого ты любишь, готов уничтожить себя ради того, чтобы уберечь тебя?

— Я не хочу быть причиной, по которой он становится таким, — прошептала она.

Ларс посмотрел на неё с усталой нежностью.

— Ты не причина, Лейла. Ты одна из причин, по которым он ещё старается оставаться человеком.

Костёр постепенно оседал, и Ларс, не желая прерывать разговор, подвинул к нему несколько поленьев. Огонь ожил, осветив стоянку мягким оранжевым светом. Кайл поднялся, прошёл к сумкам и принёс ещё воды. Он поставил флягу рядом с Лейлой, затем снова сел на своё место, не произнеся ни слова.

Ларс заметил этот жест. Кайл редко говорил больше необходимого, когда понимал, что слова не помогут. В отличие от Тацуми, который пытался решить любую проблему действием, Кайл умел ждать. Он не был безразличным и не считал чужую боль чем-то, что нужно переждать. Просто понимал, что иногда человеку необходимо самому найти слова для того, что с ним происходит.

— Кайл, — позвал Ларс.

Тот поднял голову.

— Ты помнишь ту миссию на востоке?

Кайл некоторое время смотрел на наставника, затем кивнул.

— Когда меня ранили?

— Именно.

Лейла вытерла лицо рукавом и повернулась к ним.

— Что за миссия?

— Несколько месяцев назад мы должны были провести караван через территорию, где действовали наёмники, — ответил Кайл. — Они напали на нас ночью. Их маги пытались обойти защиту, а мы не могли позволить им добраться до повозок. Я получил ранение, когда один из них пробил щит. Ничего особенного.

— Ничего особенного? — переспросил Ларс. — Ты три дня не мог самостоятельно подняться.

— Но поднялся же.

Ларс тихо рассмеялся.

— Вот за это я иногда и не люблю учеников. Они считают, что если выжили, значит, ничего страшного не произошло.

Кайл пожал плечами.

— Я жив.

— Пока.

Ларс посмотрел на него серьёзнее.

— Тацуми тогда почти не отходил от тебя. Ты лежал в лихорадке, бредил, пытался встать и несколько раз чуть не сорвал повязки. Лейла не спала почти двое суток, потому что не могла позволить себе ошибиться с лечением. А Тацуми стоял у входа в палатку и следил за каждым, кто приближался.

— Я помню, — тихо сказала Лейла.

— Нет, ты помнишь, что он был рядом. Я говорю о том, как он себя вёл.

Ларс откинулся назад, вспоминая.

— На вторую ночь я попытался отправить его отдыхать. Он отказался. Я сказал, что ты не умрёшь от того, что он на час закроет глаза. Он посмотрел на меня и ответил: «Я не боюсь, что он умрёт, пока я сплю». Я спросил, чего же он тогда боится. Знаешь, что он сказал?

Кайл отрицательно покачал головой.

— «Что однажды я проснусь и обнаружу, что его больше нет, а я ничего не сделал, чтобы это изменить».

Кайл опустил голову.

Лейла почувствовала, как внутри что-то сжалось. Она представила Тацуми, стоящего у входа в палатку, с мечом в руке и напряжёнными плечами. Представила, как он слушает ночные звуки, как следит за каждым шорохом и как не позволяет себе сесть, потому что боится, что именно в тот момент, когда он расслабится, произойдёт что-то непоправимое.

— На третью ночь, — продолжил Ларс, — когда жар наконец начал спадать, Тацуми подошёл ко мне и сказал: «Ларс, я подниму меч на любого, кто посмеет тронуть вас. Неважно, будет это бог, король или человек, которому я когда-то доверял». Он произнёс это так, словно сообщал, что завтра пойдёт дождь.

— Он действительно так сказал? — спросила Лейла.

— Слово в слово.

Кайл медленно провёл ладонью по затылку.

— Я тогда ничего не слышал. Когда пришёл в себя, он просто сидел рядом.

— Конечно, — сказал Ларс. — Он не собирался рассказывать тебе о том, что решил. Тацуми никогда не говорит о своих обещаниях, если считает, что они могут заставить другого человека чувствовать себя обязанным ему.

— Он не хочет, чтобы мы считали себя его должниками, — тихо произнесла Лейла.

— Верно.

— Но ведь мы и так…

Она замолчала, не в силах закончить мысль. Они оба знали, сколько раз Тацуми спасал их, сколько раз принимал на себя удары, сколько раз оставался позади, чтобы дать им возможность отступить. Но он никогда не позволял им назвать это жертвой. Если они благодарили его, он отвечал, что поступил так потому, что другого выбора не было. Если пытались спросить, почему он не позвал их с собой, он говорил, что не хотел рисковать. Если настаивали, что тоже способны сражаться, он просто смотрел на них, пока спор не становился бессмысленным.

И каждый раз они оставались с ощущением, будто Тацуми постепенно отгораживается от них стеной, которую невозможно преодолеть ни доверием, ни преданностью, ни любовью.

— Я не хочу, чтобы он думал, будто мы бесполезны, — сказала Лейла. — Я хочу быть рядом. Хочу, чтобы он мог доверять нам не только свою спину, но и то, что у него внутри. Я хочу, чтобы он хоть раз позволил нам помочь ему, прежде чем решит, что мы снова окажемся в опасности.

Ларс смотрел на неё долго и внимательно.

— Тогда тебе придётся понять ещё одну вещь о Кенджи.

Лейла устало подняла глаза.

— Что ещё?

— Он не всегда был таким, каким ты его представляешь. Да, он был сильным. Да, его боялись. Да, он мог уничтожить целую армию, если считал это необходимым. Но прежде всего он был человеком, который однажды встретил женщину, способную заставить его усомниться в собственной непогрешимости. И когда Миюки говорила ему, что он ошибается, он слушал её. Не сразу, не без споров, но слушал. Он позволял ей видеть то, что скрывал от всех остальных.

— А Тацуми?

Ларс отвёл взгляд.

— Тацуми пока не умеет этого делать.

Ответ повис между ними.

— Он думает, что если расскажет вам о своих страхах, то переложит на вас часть собственной ноши. Он боится, что вы начнёте беспокоиться, станете осторожнее, будете сомневаться в каждом решении. Он считает, что обязан быть тем, кто принимает удар первым. И пока он верит в это, ваши слова будут казаться ему недостаточными. Ему придётся самому понять, что доверие — это не слабость и что человек не становится менее сильным, когда позволяет кому-то увидеть его страх.

Ларс помолчал, а затем добавил:

— Но я не знаю, сколько времени у него осталось, чтобы научиться этому.

Лейла застыла.

— Почему вы так говорите?

Ларс не ответил сразу. Он вспомнил недавние события, странную силу, которая пробудилась в Тацуми, и то, как быстро мальчик научился управлять ею. Вспомнил, что видел в его взгляде после сражения, и то чувство, которое не покидало его с тех пор. Он не хотел пугать Лейлу ещё сильнее, но не собирался и лгать ей.

— Потому что я видел, как быстро он меняется. И потому что знаю: иногда человек получает силу гораздо раньше, чем успевает понять, что она с ним делает.

Кайл посмотрел на наставника.

— Вы говорите об антимагии?

— В том числе.

Ларс провёл ладонью по лицу.

— Я видел много людей, которые обладали огромной силой. Большинство из них считало, что главное — научиться управлять ею. Но это лишь половина задачи. Вторая половина — понять, что сила начинает менять самого человека, особенно если он постоянно использует её в ситуациях, где не может позволить себе ошибку. Тацуми слишком быстро учится. Иногда мне кажется, что он не осваивает новые способности, а вспоминает то, что уже знал.

— Это плохо? — спросил Кайл.

— Не обязательно.

Ларс посмотрел на огонь.

— Но это опасно.

Некоторое время никто не говорил. Ночь становилась холоднее, а костёр, напротив, разгорался сильнее. Лейла сидела, обняв колени, и смотрела на пламя так пристально, словно пыталась найти в нём ответ. Ей хотелось верить, что всё ещё можно исправить. Что Тацуми однажды вернётся к ним после очередного сражения, сядет рядом, возьмёт предложенную Кайлом кружку и позволит ей обработать рану, не пытаясь убедить всех, что она незначительна. Что он снова станет тем мальчиком, который иногда смотрел на неё чуть дольше обычного, а потом отводил глаза, когда она замечала это.

Но теперь она понимала, что даже самые тёплые воспоминания не отменяли того, что происходило с ним в бою. Она не могла заставить его забыть потери, не могла забрать у него страх и не могла обещать, что никогда не окажется в опасности. Всё, что она могла, — оставаться рядом, пока он позволял ей это делать.

И даже эта возможность казалась непрочной.

— Ларс, — произнесла она спустя долгое время. — Вы сказали, что Миюки была удивительным человеком. Но если она умела так хорошо лечить, почему не смогла спасти себя от Малака?

Вопрос прозвучал тихо, почти виновато. Лейла сразу опустила глаза, словно испугалась, что задела что-то слишком личное.

Однако Ларс не рассердился.

— Потому что умение лечить не делает человека неуязвимым. Миюки знала, как остановить кровь, как бороться с ядами, как возвращать дыхание тем, чьё сердце останавливалось. Но она не была воином. Она не могла победить целый отряд, если её окружали вооружённые люди. И она не считала, что должна учиться убивать только потому, что мир иногда оказывался жестоким.

Он помолчал.

— Хотя позже она всё-таки начала изучать то, чего прежде старалась избегать.

Лейла подняла голову.

— Что вы имеете в виду?

Ларс посмотрел на неё, и в его взгляде появилась тяжесть, которой раньше не было.

— Миюки не всегда была такой, какой ты её представляешь. Её путь к целительству начался задолго до встречи с Кенджи. Она изучала травы, древние способы лечения, старые записи о болезнях и проклятиях. Она верила, что любое знание можно использовать во благо, если понимать его природу и не позволять страху принимать решения вместо тебя. Но со временем она столкнулась с вещами, которые невозможно было объяснить обычной медициной. Болезнями, которые не подчинялись законам тела. Ранами, которые не заживали, хотя плоть оставалась целой. Проклятиями, которые медленно разрушали человека изнутри, не оставляя следов, видимых обычному лекарю.

Ларс перевёл взгляд на Кайла, затем снова посмотрел на Лейлу.

— Она начала искать ответы там, куда другие целители боялись заглядывать. И однажды обнаружила, что некоторые способы лечения требуют знания о том, как именно действует тёмная магия.

Лейла побледнела.

— Тёмная магия?..

— Да.

— Но… — Девушка покачала головой. — Но это же запретные искусства. Их используют для проклятий, для подчинения воли, для того, чтобы причинять боль…

— Их используют и для этого, — согласился Ларс. — Как используют мечи для убийства, а лекарства — для отравления. Само по себе знание не определяет, что человек с ним сделает. Но тёмная магия опасна не только тем, что способна причинить вред другим. Она требует от того, кто её изучает, понимания вещей, которые обычный человек предпочёл бы никогда не узнавать. Она заставляет смотреть на жизнь и смерть без привычных оправданий. И если ты не знаешь, зачем туда идёшь, то однажды можешь обнаружить, что уже не помнишь, ради чего начинала.

Лейла смотрела на него широко раскрытыми глазами. В её сознании столкнулись два образа: Миюки, о которой рассказывал Ларс, — мягкой, внимательной женщины, способной выслушать даже самого сломленного человека, — и тёмная колдунья, изучающая запретные искусства. Эти образы не складывались в единое целое. Она пыталась найти между ними связь, но каждый новый ответ лишь усложнял картину.

— Зачем ей это понадобилось? — спросила она.

— Ради Кенджи.

Ларс ответил без колебаний.

— После определённых сражений он возвращался с ранами, которые не удавалось вылечить обычными средствами. Иногда его тело восстанавливалось слишком медленно, иногда повреждения затрагивали не только плоть, но и саму жизненную силу. Миюки не могла смириться с тем, что однажды он может не вернуться. Она пыталась найти способ помочь ему, изучала старые тексты, расспрашивала людей, которых другие считали безумцами, и в конце концов добралась до знаний, которые предпочитала бы не открывать.

— И она… использовала их на нём?

— Не сразу. Сначала она пыталась понять, что именно изучает. Потом — как защитить себя от последствий. И только после этого решилась применить полученные знания. Она не была безрассудной, Лейла. Она прекрасно понимала, чем рискует. Но любила Кенджи настолько, что не могла просто сидеть рядом и ждать, когда однажды его сила окажется недостаточной.

Ларс замолчал, и на его лице появилось выражение, которое Лейла не могла истолковать.

— Кенджи узнал об этом не сразу. Когда он понял, чем она занимается, они впервые за много лет поссорились так сильно, что я всерьёз решил: их отношения не переживут эту ночь. Он кричал на неё, требовал прекратить, говорил, что не позволит ей разрушить себя ради него. А Миюки ответила, что не просила его разрешения любить его.

Кайл едва заметно поднял брови.

Ларс тихо усмехнулся.

— Она была единственным человеком, который мог сказать Кенджи подобное и не пожалеть об этом.

— И что он сделал? — спросила Лейла.

— Ушёл.

Девушка удивлённо посмотрела на него.

— Просто ушёл?

— На три дня.

Ларс пожал плечами.

— Он не знал, что сказать. С одной стороны, он боялся за неё. С другой — понимал, что не имеет права требовать от неё отказаться от собственного пути только потому, что сам не умеет справляться со страхом. Когда он вернулся, то не попросил её прекратить занятия. Он попросил лишь одного: чтобы она никогда не скрывала от него цену своих решений.

Ларс опустил взгляд.

— И она обещала.

— Значит, она была сильной, — прошептала Лейла.

— Да. Но сила не всегда означает, что человек не боится. Миюки боялась. Она боялась потерять Кенджи, боялась однажды обнаружить, что зашла слишком далеко, боялась, что её знания однажды потребуют от неё больше, чем она сможет отдать. Но она всё равно продолжала, потому что верила, что сможет удержать равновесие.

Он посмотрел на Лейлу, и его голос стал серьёзнее.

— Именно поэтому я хочу, чтобы ты поняла: целительство не заканчивается на том, чему я могу научить тебя здесь. Если ты действительно хочешь идти дальше, однажды тебе придётся столкнуться с тем, что будет пугать тебя. Возможно, тебе придётся изучать то, что сейчас кажется отвратительным. Возможно, ты узнаешь вещи, которые изменят твоё представление о жизни, смерти и самой природе магии. И тогда тебе нужно будет решить, готова ли ты принять это знание и сумеешь ли использовать его, не позволив ему изменить тебя сильнее, чем ты сама захочешь.

Лейла сидела совершенно неподвижно.

Ей казалось, что разговор постепенно превращается в нечто, чего она не в силах контролировать. Она пришла сюда, желая понять Тацуми, хотела найти объяснение его поступкам и услышать, что однажды он перестанет отталкивать их. Вместо этого Ларс рассказывал о человеке, которого называли самой смертью, о женщине, изучавшей запретную магию ради любви, о короле, которого презирали даже его собственные воины, и о судьбе, которая, возможно, ждала их всех.

Она не хотела такой судьбы.

Не хотела вечной войны, бесконечных сражений, бесчисленных могил и обещаний, которые превращали любовь в обязанность защищать. Не хотела учиться смотреть на мир глазами человека, для которого смерть стала привычным инструментом. Не хотела однажды проснуться и понять, что больше не помнит, каково это — просто жить, не ожидая нападения из темноты.

Она хотела быть рядом с Тацуми.

Хотела, чтобы он позволял ей заботиться о нём, чтобы однажды сам пришёл к ней, когда ему станет больно, и не пытался спрятать каждую рану за привычным молчанием. Хотела, чтобы Кайл продолжал ворчать на них обоих, чтобы они могли спорить из-за мелочей, смеяться над глупыми шутками и возвращаться к костру после тяжёлого дня, зная, что завтра у них будет ещё один день.

Но Ларс говорил о будущем, в котором даже вечная жизнь могла показаться мгновением.

И впервые Лейла подумала, что, возможно, не сумеет выдержать его.

— Я не хочу, — сказала она.

Слова прозвучали так тихо, что Ларс не сразу понял их смысл.

— Что именно?

Лейла подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но теперь за ними скрывалось нечто большее — отчаянное, почти детское сопротивление, которое возникало у человека, когда он чувствовал, что у него пытаются отнять последнее, что ещё принадлежит ему самому.

— Я не хочу становиться такой, как она.

Ларс не двинулся.

— Лейла…

— Нет, вы не понимаете. — Она покачала головой, и слёзы снова потекли по её щекам. — Я не хочу изучать тёмную магию. Не хочу искать способы обманывать смерть. Не хочу превращаться в человека, который должен знать, как причинять боль, чтобы научиться лечить. Я просто хочу помогать людям. Я хочу спасать их, когда могу, и не хочу однажды проснуться с мыслью, что мне пришлось стать кем-то другим ради того, чтобы сохранить тех, кого я люблю.

Кайл тихо произнёс её имя, но Лейла словно не услышала.

— Я знаю, что Тацуми сильный. Знаю, что он может справиться с тем, с чем не справятся другие. Знаю, что он будет сражаться, даже если весь мир встанет против него. Но я не хочу, чтобы он погиб. Не хочу, чтобы он стал чудовищем. Не хочу, чтобы однажды он посмотрел на меня так, как смотрел на тех гоблинов, и я не смогла понять, что происходит у него в голове.

Она зажала рот ладонью, пытаясь остановить рыдания, но уже не могла.

— Я хочу, чтобы он вернулся, — прошептала она. — Просто вернулся. Чтобы сел рядом со мной и сказал, что устал. Чтобы позволил мне помочь ему. Чтобы хоть раз не делал вид, будто ему ничего не нужно. Я не прошу его быть слабым. Я не прошу его перестать защищать нас. Я просто… я просто не хочу однажды обнаружить, что человека, которого я люблю, больше нет, хотя он всё ещё стоит передо мной.

Последние слова сорвались с её губ почти беззвучно.

Ларс опустил голову. Он не мог обещать ей, что Тацуми не изменится. Не мог сказать, что тот обязательно найдёт путь, который позволит ему сохранить себя, и не мог гарантировать, что Лейле никогда не придётся принимать решения, от которых она сейчас отказывалась. Он мог лишь смотреть на неё и вспоминать Миюки, которая тоже когда-то стояла перед выбором, не желая терять любимого человека и не зная, какой ценой сумеет его удержать.

— Я не прошу тебя решать всё сегодня, — сказал он наконец. — И не собираюсь заставлять тебя идти туда, куда ты не хочешь. Но ты должна понимать: если Тацуми продолжит меняться, вам обоим придётся выбирать, кем вы готовы стать рядом с ним. Не ради его силы. Не ради его имени. Ради того, чтобы однажды, когда всё закончится, вы всё ещё могли смотреть друг другу в глаза.

Лейла слушала его, но слова уже не доходили до неё так, как прежде. Она слышала голос Ларса, видела огонь, чувствовала холод земли под ногами, однако всё это словно отдалилось. Ей казалось, что она стоит на краю дороги, уходящей в туман, и впереди нет ничего, кроме бесконечного пути, который ей предлагают пройти, хотя она никогда не просила об этом.

Она хотела возразить. Хотела сказать, что Тацуми не должен решать за неё, что она сама вправе выбирать собственную судьбу и что любовь не может быть обязанностью, которую навязывают вместе с чужим наследием. Но стоило ей открыть рот, как перед глазами возникло лицо Миюки — женщины, которая когда-то тоже не хотела терять любимого человека и в конце концов шагнула туда, куда прежде боялась даже смотреть.

— Миюки была не просто целительницей, — тихо произнёс Ларс. — Она стала одной из самых искусных тёмных колдуний своего времени. Не потому, что стремилась к власти, и не потому, что хотела научиться убивать. Она изучала запретные искусства, чтобы понять, как спасать тех, кого обычная магия уже не могла вернуть. Она научилась видеть проклятия там, где другие замечали лишь болезнь, и находить путь к жизни там, где остальные уже признавали поражение. Но всё это далось ей нелегко. Она платила за каждое новое знание, и иногда цена была такой, что даже Кенджи не знал, как ей помочь.

Лейла перестала дышать на мгновение.

— И вы хотите, чтобы я стала такой же?

— Я хочу, чтобы ты знала, что однажды перед тобой может открыться тот же путь. А выбор останется за тобой.

Девушка медленно поднялась на ноги. Её движения были неуверенными, будто земля под ней внезапно стала наклонной. Она посмотрела на Ларса, затем на Кайла, но не задержала взгляд ни на одном из них. На лице её больше не было прежней мольбы, только растерянность и страх человека, который услышал слишком много и больше не мог притворяться, что всё ещё понимает происходящее.

— Нет, — прошептала она.

Ларс осторожно поднял руку, намереваясь остановить её, но не успел произнести ни слова.

Лейла отступила на шаг.

Затем ещё на полшага, зацепившись пяткой за корень, и резко отшатнулась, словно только сейчас заметила, что между ней и костром лежит не просто земля, а граница, которую она не желала пересекать.

— Я не хочу…

Она попятилась назад ещё на шаг.

И упёрлась спиной в кого-то.

Лейла вздрогнула всем телом, едва не вскрикнув, и обернулась так резко, что выбившиеся из косы пряди хлестнули её по щеке. На мгновение она не поняла, что именно увидела перед собой: тёмный плащ, испачканный засохшей грязью, край чёрного меча, опущенную руку, пальцы которой были неестественно напряжены, будто их обладатель всё ещё сжимал рукоять оружия. Потом подняла глаза.

Тацуми стоял за её спиной.

Он вернулся незаметно — настолько незаметно, что ни Лейла, ни Кайл, ни даже Ларс не услышали его шагов. Впрочем, если последние двое ещё могли объяснить это усталостью и погружённостью в разговор, то Ларс прекрасно понимал, почему не услышал именно он. Тацуми умел двигаться тихо. Слишком тихо для своего возраста, слишком уверенно для человека, который ещё недавно учился отличать настоящую угрозу от той, что лишь притворялась опасной. А после недавней битвы, когда он оказался один против целого отряда магов, эта способность стала чем-то большим, чем просто привычкой бойца.

Он словно научился исчезать даже тогда, когда продолжал стоять у всех на виду.

Но сейчас в нём не было ничего от привычной бесшумной тени.

На его плаще темнели пятна крови, уже успевшие подсохнуть и потемнеть почти до чёрного. Плечо было разорвано, ткань на боку прорезала длинная полоса, а возле виска засохла тонкая струйка крови, пересекавшая кожу и терявшаяся у линии челюсти. На шее, под воротом, виднелись тёмные следы скверны — узкие линии, похожие на чернильные трещины, которые расползались от ключицы вверх, скрывались под одеждой и снова проступали возле уха. Некоторые из них почти не отличались от обычных вен, другие казались слишком чёрными, слишком ровными, будто кто-то провёл их по коже острым пером.

Он выглядел так, словно вышел не из боя, а из места, где сама земля пыталась его перемолоть.

И всё же самым страшным было не это.

Тацуми стоял прямо. Не опирался на меч, не прижимал ладонь к ране, не пытался скрыть слабость привычным движением плеча. Он смотрел на Лейлу спокойными, почти неподвижными глазами, и в этом спокойствии было нечто настолько чужое, что девушка почувствовала, как внутри неё что-то надломилось окончательно.

Она видела его раненым раньше. Видела, как он возвращался после заданий, когда кровь пропитывала одежду, а каждый шаг давался ему через силу. Видела, как он, едва держась на ногах, всё равно первым делом спрашивал, целы ли они с Кайлом. Она помнила, как однажды он уснул прямо сидя, прислонившись к стене, потому что не позволил себе лечь, пока не убедился, что в комнате больше нет угрозы.

Но тогда его взгляд оставался человеческим.

Усталость, боль, раздражение, иногда злость — всё это она могла понять. Могла хотя бы попытаться помочь, наложить повязку, приготовить лекарство, заставить его выпить горький отвар, на который он неизменно морщился так, словно предпочёл бы снова сразиться с десятком магов.

Сейчас же в его глазах стояло нечто иное.

Он смотрел на неё, узнавал её, понимал, кто перед ним, но словно находился по другую сторону невидимой преграды. Будто всё, что связывало его с миром, постепенно затягивалось узлом где-то глубоко внутри, а он удерживал этот узел собственными руками, не позволяя ему развязаться.

Лейла раскрыла рот, но не смогла произнести ни слова.

Потом её лицо исказилось.

— Тацуми…

Имя сорвалось с её губ с такой болью, что Кайл невольно выпрямился возле костра. До этой минуты он пытался сохранять привычное выражение лица, даже когда разговор перестал быть похожим на обычную беседу и превратился в нечто, от чего хотелось либо рассмеяться, либо немедленно уйти, чтобы никто не увидел, как сильно его напугали слова Ларса. Теперь же всякая попытка притвориться, будто происходящее можно пережить одной лишь выдержкой, рассыпалась.

Лейла схватила Тацуми за плащ, вцепилась в ткань обеими руками и заплакала.

Не тихо, не сдержанно, не так, как плачут люди, старающиеся сохранить достоинство перед чужими глазами. Её прорвало внезапно и страшно, словно всё, что она удерживала в себе последние часы, разом вырвалось наружу, не оставив ей ни сил, ни возможности остановиться. Она судорожно втягивала воздух, пыталась что-то сказать, но слова тонули в рыданиях; слёзы текли по щекам, губы дрожали, а пальцы с такой силой сжимали плащ Тацуми, что побелели костяшки.

— Что… что с тобой сделали? — наконец выговорила она. — Тацуми, что с тобой сделали?!

Он не ответил.

Лейла подняла руки к его лицу, но остановилась на полпути, будто испугалась, что даже простое прикосновение причинит ему боль. Её взгляд метался от тёмных линий на его шее к разорванному плечу, от крови на плаще к его глазам, и с каждым новым взглядом она находила что-то, чего прежде не замечала. Скверна под кожей словно двигалась. Не настолько явно, чтобы это можно было принять за обычное движение, но достаточно, чтобы её рисунок менялся, вытягивался, медленно пересекаясь с другими линиями.

Тацуми заметил, куда она смотрит, и чуть повернул голову, скрывая шею воротом.

Это движение оказалось почти незаметным.

Лейла всё равно его увидела.

— Нет, — прошептала она, снова начиная плакать сильнее. — Нет, пожалуйста… не делай так. Не прячься от меня. Я ведь вижу. Я всё равно вижу!

Он едва заметно нахмурился.

— Лейла.

— Не надо произносить моё имя так, будто всё в порядке!

Её голос сорвался, и последние слова почти превратились в крик. Она отступила, тут же снова подалась к нему, не зная, что делать с собственными руками, куда деть взгляд, как вообще стоять перед человеком, который был ей так дорог и при этом выглядел так, словно с каждой минутой всё дальше уходил туда, куда она не могла за ним последовать.

— Ты опять… опять собирался ничего не говорить? — Она всхлипнула, пытаясь вдохнуть. — Ты пришёл сюда, стоял за моей спиной и слушал, как мы обсуждаем тебя, словно тебя здесь нет! Ты слышал всё, правда? Ты слышал, что сказал Ларс? Ты слышал, что мы…

Она не договорила. Слова застряли в горле, потому что Тацуми не стал отрицать.

Он просто смотрел на неё.

И этого оказалось достаточно.

Ларс давно знал, что Тацуми слышит.

Понял это ещё до того, как юноша показался из-за деревьев, и задолго до того, как Лейла упёрлась в него спиной. Первым признаком стала тишина. Не та естественная тишина, которая возникает вокруг костра, когда разговор иссякает и каждый погружается в собственные мысли, а другая — настороженная, словно лес на несколько мгновений задержал дыхание.

Ларс заметил её, когда рассказывал о Кенджи.

Он не видел Тацуми, не слышал его шагов и не мог указать на конкретный звук, который выдал бы присутствие юноши. Однако, прожив почти четыре столетия, он научился распознавать чужое внимание даже тогда, когда оно не сопровождалось ни взглядом, ни движением. У некоторых людей оно ощущалось как давление между лопатками, у других — как едва заметное изменение окружающего пространства. Тацуми же, сам того не желая, выдавал себя тем, что становился слишком неподвижным.

В лесу, где всё живое непрерывно двигалось, неподвижность была заметнее любого шума.

Ларс почувствовал её, когда говорил о том, как Кенджи принёс тело Малакa к ногам Эдрика. Почувствовал снова, когда вспоминал, как тот возвращался после сражений, не снимая перчаток даже перед теми, кого называл друзьями. И окончательно убедился, когда разговор коснулся Миюки — её терпения, её необычного дара, её способности смотреть на Кенджи так, словно за человеком, которого боялись целые армии, она по-прежнему видела того, кто однажды принёс ей полевые цветы и смутился, когда она рассмеялась над его неловким признанием.

На этих воспоминаниях Тацуми не выдал себя ни единым звуком.

Но Ларс слишком хорошо знал эту тишину.

Он видел её прежде в другом человеке.

Поэтому не обернулся, не позвал юношу и не дал понять, что заметил его присутствие. Продолжал говорить, словно перед ним по-прежнему сидели только Лейла и Кайл, позволяя словам падать туда, куда они должны были попасть. Если Тацуми решил остаться в тени, значит, пока не был готов выйти из неё. И если он хотел услышать правду о своём отце, не показывая, насколько сильно она его затрагивает, Ларс не собирался отнимать у него последнее подобие контроля.

Впрочем, дело было не только в уважении к чужому молчанию.

Ларс хотел, чтобы Тацуми услышал всё.

Не только истории о силе Кенджи, не только рассказы о его ярости и способности уничтожать тех, кто угрожал семье. Он хотел, чтобы юноша понял и другую сторону — ту, которую нельзя было увидеть в сражении, ту, что оставалась после победы, когда оружие опускалось, враги переставали дышать, а человек, ради которого совершалось убийство, всё равно продолжал дрожать от страха.

Силу Кенджи слишком часто принимали за его сущность.

Это было удобно для тех, кто боялся его. Удобно для тех, кто хотел объяснить его поступки одной лишь жестокостью. И особенно удобно для тех, кто пытался убедить себя, будто такой человек не способен на любовь, потому что иначе пришлось бы признать, что любовь иногда делает страшнее даже самых опасных людей.

Ларс не хотел, чтобы Тацуми повторил эту ошибку.

Но теперь, глядя на юношу, он понял, что разговор оказался куда опаснее, чем предполагалось.

Скверна уже добралась до него.

И, судя по тому, как Тацуми стоял перед Лейлой, стараясь не показать даже малейшего признака слабости, болезнь начала делать именно то, для чего была создана.

Она не просто мучила тело.

Она превращала каждое человеческое чувство в повод для борьбы.

— Посмотри на меня, — потребовала Лейла, хотя сама едва могла разобрать собственные слова сквозь рыдания. — Пожалуйста, Тацуми, просто посмотри на меня.

Он смотрел.

Она словно не могла поверить в это и всё равно продолжала просить, потому что ей было необходимо услышать от него хоть что-нибудь, что не звучало бы как приговор. Ей хотелось, чтобы он сказал, что всё не так страшно, что Ларс ошибается, что чёрные линии на его коже — всего лишь следы заклинания, которые исчезнут после отдыха. Хотелось услышать привычное сухое замечание о том, что она слишком много волнуется, а затем увидеть, как Тацуми отворачивается, будто разговор исчерпан.

Но он не говорил ничего.

И от этого её отчаяние становилось почти невыносимым.

— Ларс, — всхлипнула она, повернувшись к наставнику. — Скажите, что это можно остановить. Вы ведь знаете, что делать. Вы всегда знаете, что делать. Вы же не позволили бы ему…

Она запнулась.

Ларс медленно поднялся с бревна, на котором сидел, и подошёл ближе. На его лице не было ни растерянности, ни той жалости, которую Лейла, вероятно, хотела увидеть. Он смотрел на Тацуми с тяжёлой сосредоточенностью человека, которому приходилось принимать решения, не имея права позволить себе ошибку.

— Я знаю, что это такое, — ответил он. — Но знание не означает, что я могу просто протянуть руку и вытащить скверну из его тела.

— Тогда что нам делать?

— Сначала перестать кричать на него так, словно он виноват в том, что заболел.

Лейла замолчала, ошеломлённая резкостью ответа.

Ларс не смягчил голоса.

— Он вернулся после боя. Он ранен, истощён и заражён магией, которую не смог распознать вовремя. И всё же стоит здесь и пытается убедить вас, что способен держаться на ногах. Если ты хочешь помочь ему, Лейла, тебе придётся смотреть не только на собственный страх.

Девушка прижала ладонь ко рту. Её плечи продолжали дрожать, но она заставила себя сделать глубокий вдох, потом ещё один. Получалось плохо. Воздух застревал в груди, а сердце билось так быстро, что ей казалось, будто каждый новый удар отдаётся болью под рёбрами.

Кайл поднялся следом за Ларсом. Он не подошёл сразу, оставшись у края костра, но теперь не пытался скрыть тревогу за привычной улыбкой. Его взгляд задержался на Тацуми, затем перешёл к Лейле. На мгновение в его лице промелькнуло нечто болезненное — слишком быстро, чтобы кто-нибудь, кроме Ларса, мог это заметить.

Он любил Лейлу.

Любил давно, без громких признаний и без ожидания, что однажды она непременно посмотрит на него так же, как смотрела на Тацуми. Он не считал себя несчастным героем какой-нибудь старой баллады, которому полагалось страдать от неразделённой любви и красиво погибнуть на глазах возлюбленной. Ему вполне хватало того, что Лейла была рядом, что она могла рассердиться на него за глупую шутку, что иногда улыбалась его выходкам и доверяла ему свою спину в бою.

Он умел жить с тем, что её сердце тянулось к другому.

Не всегда это было легко. Иногда ему хотелось спросить, что такого есть в молчаливом, мрачном мальчишке с чёрным мечом, что заставляет Лейлу забывать обо всём остальном мире. Иногда он злился на Тацуми за то, что тот даже не замечал половины того, что Лейла делала ради него. Иногда ему хотелось встряхнуть друга за плечи и объяснить, что невозможно бесконечно принимать чужую преданность, ничего не отдавая взамен.

Но каждый раз, когда он видел, как Тацуми заслоняет Лейлу собой от удара, или как Лейла, забыв об опасности, бросается к раненому Тацуми, Кайл понимал, что дело не в красивых словах и не в том, кто первым осмелится признаться в чувствах.

Они давно стали друг для друга чем-то большим, чем просто друзья.

И именно поэтому нынешнее зрелище причиняло ему такую боль.

Он не мог отвести взгляд от чёрных линий на шее Тацуми. Ему хотелось схватить друга за ворот и встряхнуть, как он делал в детстве, когда тот слишком долго молчал после очередной неприятности. Хотелось потребовать, чтобы Тацуми наконец перестал вести себя так, словно его собственная жизнь стоила меньше, чем чужая безопасность.

Но сейчас даже Кайл понимал: привычная грубость ничего не исправит.

— Так, — произнёс он наконец, стараясь придать голосу бодрость, которой не чувствовал. — Давайте сразу договоримся: если кто-нибудь собирается сказать, что всё это не так уж страшно, то я оставляю за собой право ударить его первым. Просто чтобы не пришлось ждать, пока он договорит.

Никто не улыбнулся.

Кайл покосился на Ларса.

— Я серьёзно. Особенно вас касается, наставник. У вас талант говорить самые ужасные вещи с таким выражением лица, будто вы объясняете, почему суп сегодня пересолен.

— Если тебе от этого легче, можешь считать, что я объясняю именно это, — сухо ответил Ларс.

— Нет, суп я хотя бы могу вылить. А здесь, как я понимаю, мы имеем дело с чем-то, что уже поселилось внутри нашего дорогого капитана и не собирается оплачивать аренду.

Он попытался усмехнуться, но улыбка вышла кривой.

— Хотя, если подумать, с его характером они быстро найдут общий язык. Оба молчат, оба портят настроение, оба не умеют вовремя уходить. Прекрасная компания. Я бы даже сказал, идеальная семья.

Тацуми едва заметно повернул голову.

— Кайл.

— Что? Я пытаюсь найти положительную сторону. Если скверна действительно собирается жить в тебе, пусть хотя бы научится мыть за собой посуду. У нас и без того слишком много проблем.

На этот раз Лейла издала странный звук, похожий одновременно на всхлип и попытку рассмеяться. Но смех не пришёл. Она закрыла лицо ладонями и снова расплакалась, уже тише, словно сама испугалась того, что на секунду позволила себе отвлечься от ужаса.

Кайл сразу перестал улыбаться.

— Прости, — пробормотал он. — Я не то хотел сказать.

— Знаю, — прошептала Лейла, не убирая рук от лица. — Я знаю, Кайл.

Он хотел подойти и обнять её. Хотел хотя бы положить ладонь ей на плечо, дать понять, что она не одна, что ему тоже страшно и что ему тоже хочется поверить в возможность исправить происходящее. Но он задержался на месте, потому что видел, как Лейла смотрит сквозь пальцы на Тацуми.

И понял, что сейчас она не позволит утешать себя кому-то другому.

Это знание обожгло его сильнее, чем он ожидал.

Кайл опустил глаза и усмехнулся про себя — коротко, без веселья.

Даже теперь, когда Тацуми едва держался на ногах, когда в его теле расползалась неизвестная скверна, Лейла смотрела только на него. А он, Кайл, стоял рядом и придумывал шутки, чтобы никто не заметил, как сильно ему хочется оказаться на месте друга.

Не потому, что он хотел получить Лейлину любовь такой ценой.

Он просто хотел, чтобы она хоть однажды посмотрела на него с той же отчаянной нежностью, с какой сейчас смотрела на Тацуми.

И ненавидел себя за то, что подобная мысль вообще могла появиться в его голове.

— Ларс, — произнёс Тацуми.

Его голос был тихим, почти лишённым интонации, но наставник сразу повернулся к нему. Юноша не смотрел на Лейлу. Он смотрел на Ларса, и в его глазах впервые за всё время появилось что-то похожее на вопрос.

— Ты знаешь, что это за скверна?

Ларс выдержал паузу.

— Да.

— Название?

— Скверна похоти.

Лейла резко опустила руки.

Кайл моргнул, затем посмотрел на Ларса так, будто тот только что сообщил, что в лесу завёлся говорящий медведь, который требует налоги с каждого путника.

— Простите, — сказал он. — Я, конечно, не специалист по древним проклятиям, но название звучит так, будто его придумал человек, который очень хотел, чтобы все сразу перестали задавать вопросы.

— Название не всегда отражает то, чем является болезнь, — ответил Ларс. — В данном случае оно отражает лишь один из способов, которыми скверна воздействует на заражённого.

— Один из способов? — переспросила Лейла.

Ларс кивнул.

— Это не обычное проклятие и не болезнь в привычном смысле. Скверна похоти относится к старым видам магического заражения, возникшим задолго до того, как современные королевства научились записывать собственную историю. Её не создавали для убийства. По крайней мере, изначально. Её использовали как средство подчинения, разрушения воли и превращения человеческих чувств в оружие против самого человека.

Он посмотрел на Тацуми, словно хотел убедиться, что тот продолжает слушать.

— Обычное проклятие воздействует на тело, разум или магические способности. Некоторые виды медленно отравляют кровь, другие разрушают органы, третьи мешают человеку пользоваться собственной силой. Скверна похоти устроена иначе. Она проникает в самые глубокие механизмы, отвечающие за желания, страхи, привязанности и инстинкты, а затем начинает искажать их, усиливая одни чувства и подавляя другие. Она не обязательно создаёт что-то новое. Гораздо чаще она берёт то, что уже существует внутри человека, и доводит до болезненной крайности.

Лейла медленно побледнела.

— То есть… она заставляет человека испытывать желания, которых у него раньше не было?

— Иногда. Но это лишь самая простая форма воздействия. Скверна может усиливать голод, жажду, стремление к близости, потребность в защите, страх одиночества, ярость, зависть или желание обладать чем-то безраздельно. Она не ограничивается тем, что люди обычно понимают под похотью. В старых трактатах этим словом называли любое желание, которое перестало подчиняться разуму и начало подчинять себе человека.

Ларс говорил медленно, тщательно выбирая слова, и в его голосе не было ни малейшего желания напугать их сильнее, чем требовалось. Именно поэтому каждое объяснение звучало ещё страшнее.

— Представьте, что человек испытывает гнев. В обычном состоянии он способен понять, почему злится, решить, стоит ли действовать, и остановиться, если последствия окажутся слишком тяжёлыми. Скверна постепенно стирает промежуток между чувством и поступком. Сначала человеку становится труднее сдерживаться. Затем ему начинает казаться, что он обязан действовать немедленно. И наконец, он перестаёт воспринимать собственное желание как нечто, что можно отвергнуть. Оно превращается в приказ.

— А если человек понимает, что это не его желание? — спросила Лейла.

— Тогда он сопротивляется.

— И может победить?

Ларс не ответил сразу.

— Иногда. Но сопротивление требует сил, а скверна устроена так, чтобы заставлять заражённого расходовать их быстрее, чем он успевает восстановить. Она не всегда нападает напрямую. Чаще она ждёт, пока человек устанет, испугается или почувствует себя одиноким. Затем усиливает то, что уже причиняет ему боль, и заставляет его искать немедленное облегчение. Если он поддаётся, скверна получает возможность закрепиться глубже. Если сопротивляется, она усиливает давление.

Тацуми слегка наклонил голову.

— Значит, чем дольше я сопротивляюсь, тем сильнее она становится.

— Не совсем. Чем дольше она остаётся в тебе, тем лучше приспосабливается к твоему телу и магии. Сопротивление само по себе не делает её сильнее, но оно может истощить тебя, если ты будешь пытаться подавлять каждое проявление одной лишь силой воли.

— А если уничтожить её магией?

— Обычная магия не поможет. Она способна замедлить распространение скверны или на короткое время ослабить её влияние, но сама по себе не уничтожит источник. Более того, некоторые виды лечебных заклинаний могут случайно подпитать заражение, если воздействуют на него неправильно.

Лейла побледнела ещё сильнее.

— Я ведь могла… когда лечила его…

— Ты не знала, что именно происходит, — остановил её Ларс. — И, насколько я понимаю, не пыталась воздействовать на саму скверну. Не обвиняй себя за то, чего не могла предвидеть.

— Но я должна была заметить!

— Лейла.

— Я должна была!

На этот раз её голос прозвучал почти истерически. Она снова посмотрела на Тацуми, словно надеялась обнаружить в его лице подтверждение собственной вины, но он лишь стоял перед ней, не отводя взгляда.

— Ты всё время возвращаешься раненым, — прошептала она. — Всё время говоришь, что ничего страшного не случилось. А я верю. Или делаю вид, что верю, потому что не знаю, как заставить тебя говорить правду. Я лечу тебя, накладываю повязки, даю лекарства, а потом ты снова уходишь один. И я каждый раз думаю, что в следующий раз обязательно замечу, если что-то будет не так.

Она всхлипнула, с трудом сглатывая слёзы.

— А теперь я даже не знаю, что именно должна была заметить.

Тацуми отвёл глаза.

Это было первое движение, которое Лейла смогла прочитать правильно.

Ему было стыдно.

Не за скверну, не за слабость, которую она могла в нём обнаружить, и не за то, что он вернулся после боя в таком состоянии. Он испытывал стыд за то, что снова заставил её бояться. За то, что не сумел остановить врага до того, как тот оставил в нём эту мерзость. За то, что, пытаясь защитить друзей, принёс к их костру опасность, которую не мог ни объяснить, ни уничтожить.

Он хотел сказать, что она ни в чём не виновата.

Хотел произнести это так же спокойно, как говорил прежде, когда Лейла обвиняла себя в неудачном лечении или в том, что не успела добраться до раненого вовремя.

Но скверна отозвалась на её голос.

Сначала Тацуми почувствовал лишь слабое покалывание под кожей, словно кто-то провёл по нервам тонкой проволокой. Затем по груди прокатилась волна жара, совершенно не похожая на лихорадку. Она возникла где-то глубоко внутри, под рёбрами, и распространилась к горлу, заставив его на мгновение задержать дыхание.

Он не двинулся.

Даже пальцы не дрогнули.

Но чёрные линии на его шее чуть потемнели.

Ларс заметил это сразу.

— Тацуми, не пытайся подавить её одним усилием воли.

— Я ничего не делаю.

— Именно поэтому я и говорю тебе не делать этого.

Тацуми перевёл на него взгляд.

— Объясни.

Ларс подошёл ближе, остановившись так, чтобы видеть и его лицо, и следы скверны.

— Она реагирует на чувства. Не только на те, что ты считаешь постыдными или опасными, но и на самые обычные человеческие реакции. Страх, тревога, гнев, желание защитить кого-то. Всё это может стать для неё источником воздействия. Ты пытаешься запереть каждое чувство внутри, надеясь, что тогда ей будет не за что зацепиться. Но чем сильнее ты сжимаешься изнутри, тем больше напряжения создаёшь. Скверна использует это напряжение, чтобы проникать глубже.

— Значит, мне нужно перестать сопротивляться?

— Нет. Тебе нужно научиться отличать сопротивление от подавления. Если ты позволишь скверне управлять собой, она захватит тебя. Если попытаешься задушить каждую реакцию, она будет использовать само усилие против тебя. Тебе придётся удерживать равновесие, даже когда тело станет требовать немедленного облегчения.

Кайл невесело хмыкнул.

— Прекрасно. То есть нашему капитану досталась магическая зараза, которую нельзя победить ни мечом, ни магией, ни упрямством. А ведь я всегда считал, что упрямство — его единственный по-настоящему неисчерпаемый ресурс.

Он попытался улыбнуться Тацуми, но тот не отреагировал.

— Я серьёзно, — добавил Кайл, и в его голосе вновь проступила натянутая бодрость. — Если у этой штуки есть хоть капля здравого смысла, она должна понять, что выбрала не того человека. Тацуми способен спорить с дверью, если она открывается не в ту сторону. Я видел, как он однажды полчаса доказывал торговцу, что тот неправильно считает сдачу, хотя речь шла о двух медяках. Если скверна рассчитывает сломить его за пару дней, я бы на её месте заранее приготовил извинения.

— Там было не два медяка, — негромко заметил Тацуми.

Кайл уставился на него.

— Вот видишь! Он даже сейчас помнит! Два медяка, три года назад, торговец в северном городе, лавка с солёной рыбой. Я уже забыл, как выглядела та улица, а он, вероятно, может нарисовать схему расположения каждой кочки. Если эта скверна собирается с ним жить, ей придётся выучить весь архив его обид.

На этот раз у Лейлы вырвался короткий, болезненный смешок. Она тут же закрыла рот, будто совершила что-то недопустимое, и снова всхлипнула.

Кайл посмотрел на неё с облегчением, которое попытался скрыть очередной кривой улыбкой.

— Вот. Уже лучше. Ещё немного, и я доберусь до истории о том, как он пытался объяснить повару, что каша недостаточно солёная. Там, между прочим, была настоящая война. С жертвами среди кухонной утвари.

— Я не пытался объяснять повару, — сказал Тацуми.

— Ты предъявил ему список претензий.

— Он спросил моё мнение.

— И ты ответил так, словно он предал корону.

— Каша была несолёной.

— Боги, — простонал Кайл, прикладывая ладонь ко лбу. — Он заражён древней скверной, его тело покрывается чёрными трещинами, а я всё ещё вынужден обсуждать с ним кашу. Иногда мне кажется, что настоящая болезнь в нашей группе — это я. Просто у меня она выражается в том, что я добровольно остаюсь рядом с вами.

Шутка прозвучала почти убедительно. Почти.

Только Ларс заметил, как Кайл на мгновение сжал кулак, а затем быстро разжал пальцы, словно поймал себя на желании ударить по ближайшему дереву.

Кайл боялся.

Он боялся за Тацуми, которого считал братом, и за Лейлу, которая сейчас едва могла стоять на ногах. Боялся, что не сможет помочь ни одному из них. И ещё боялся услышать от Тацуми очередное распоряжение, после которого тот снова отправится куда-то один, оставив друзей позади под предлогом защиты.

Впрочем, последнего Кайл боялся давно.

Просто раньше у него была возможность притворяться, что всё это его не слишком беспокоит.

— Ты сказал, что скверна может быть остановлена, — напомнила Лейла Ларсу, заставляя себя говорить медленнее. — Ты сказал, что существует способ лечения.

Ларс помрачнел.

— Я сказал, что знаю о нескольких теориях.

— Тогда расскажите о них.

— Лейла…

— Расскажите!

Она произнесла это так громко, что где-то в темноте вспорхнула ночная птица. Девушка вздрогнула от собственного крика, но не отступила. Слёзы всё ещё текли по её щекам, дыхание оставалось неровным, однако в её взгляде появилось что-то новое — отчаянное, упрямое, почти пугающее своей решимостью.

— Я не собираюсь стоять здесь и смотреть, как он умирает, потому что мы боимся произнести название болезни. Если есть хоть один способ, я хочу знать о нём. Даже если он опасен. Даже если вы считаете, что я не справлюсь. Я всё равно должна знать.

Тацуми едва заметно напрягся.

— Лейла, не надо.

Она даже не посмотрела на него.

— Я не с тобой разговариваю.

Он замолчал.

Ларс долго изучал её лицо, затем перевёл взгляд на Кайла. Тот не стал вмешиваться. Лишь скрестил руки на груди, стараясь выглядеть спокойным, хотя по его напряжённой челюсти было видно, насколько тяжело ему давалось молчание.

— Хорошо, — сказал Ларс. — Но прежде ты должна понять одну вещь. Ни одна из известных теорий не гарантирует успеха. И ни одна не даёт права подвергать заражённого дополнительному риску без его согласия.

Лейла кивнула слишком быстро.

— Я понимаю.

— Нет, пока не понимаешь. Поэтому слушай внимательно.

Он сделал паузу, подбирая слова.

— Скверна похоти не просто заставляет человека испытывать чрезмерные желания. Она разрушает способность отделять собственную волю от навязанного импульса. Чем дольше заражение продолжается, тем труднее определить, где заканчивается настоящее чувство и начинается воздействие проклятия. В ранней стадии человек ещё способен замечать чужеродность происходящего. Он может понимать, что его гнев чрезмерен, что страх не соответствует опасности, что желание немедленно действовать возникло слишком резко. Но со временем скверна учится подражать самому человеку. Она использует его воспоминания, привычки, привязанности и слабости, пока заражённый не перестаёт понимать, какие решения действительно принадлежат ему.

— То есть она может заставить его причинить вред тем, кого он любит? — спросил Кайл.

— Может. Но не обязательно через прямое насилие. Иногда она убеждает человека, что он должен держать близких рядом любой ценой. Иногда внушает, что все вокруг представляют угрозу. Иногда превращает страх потерять кого-то в желание изолировать его от мира, лишить самостоятельности, запретить ему уходить. Скверна не всегда требует крови. Ей достаточно, чтобы человек перестал видеть в других людях самостоятельную волю.

Тацуми медленно опустил взгляд.

Ларс заметил это и продолжил:

— В других случаях она действует через потребность в облегчении. Заражённый испытывает непрерывное внутреннее напряжение, которое на короткое время ослабевает, если он следует навязанному импульсу. Так формируется опасный круг: скверна усиливает желание, сопротивление причиняет страдание, подчинение приносит временное облегчение, а затем заражение закрепляется глубже. Со временем человеку всё труднее сопротивляться не потому, что у него исчезает воля, а потому, что каждое проявление воли начинает причинять ему всё большую боль.

Лейла с ужасом посмотрела на Тацуми.

Теперь она понимала, почему он стоял так неподвижно.

Он не был спокоен.

Он удерживал себя.

Каждый мускул его тела оставался напряжённым, но он не позволял этому напряжению превратиться в движение. Он держал руки опущенными, хотя пальцы время от времени непроизвольно сгибались. Его дыхание было слишком медленным, почти нарочито ровным. Иногда он задерживал его на несколько секунд, словно пытался переждать очередную волну боли, не позволив никому заметить, что она вообще возникла.

И каждый раз, когда Лейла произносила его имя, что-то менялось в его лице.

Не внешне — по крайней мере, не настолько, чтобы это можно было назвать гримасой. Менялось выражение глаз, едва заметно напрягалась линия челюсти, и под кожей возле шеи проступали новые тёмные ответвления. Тацуми будто пытался удержать в себе нечто, что реагировало на сам факт присутствия близких людей.

— Но ведь он сопротивляется, — прошептала Лейла. — Он понимает, что происходит. Значит, ещё не поздно?

— Пока он способен осознавать происходящее и принимать решения, шанс есть, — ответил Ларс. — Но это не значит, что скверна не может использовать его сопротивление против него.

— Что именно она делает?

— Она усиливает всё, что мешает ему сохранять равновесие. Физическая боль, усталость, эмоциональное напряжение — всё это может стать для неё рычагом. Она способна заставить тело реагировать на определённые чувства раньше, чем разум успевает их распознать. У заражённого учащается пульс, меняется дыхание, мышцы напрягаются, магия выходит из-под контроля. Иногда возникают жар, дрожь, головокружение, ощущение, будто собственное тело перестало полностью принадлежать ему. В тяжёлых случаях человек начинает воспринимать обычные прикосновения, голоса или даже воспоминания как невыносимые раздражители.

Кайл нахмурился.

— То есть она может заставить его сорваться из-за того, что кто-то просто положит ему руку на плечо?

— Да. Или заставить его искать прикосновения, потому что на короткое время они ослабляют внутреннее напряжение. В этом и заключается одна из самых опасных особенностей скверны: она не просто усиливает желания, а меняет саму связь между ощущением и реакцией. Заражённый может одновременно бояться прикосновения и отчаянно нуждаться в нём, ненавидеть собственный импульс и чувствовать, что без него не выдержит. Эти состояния не исключают друг друга. Именно поэтому нельзя судить о человеке по одному лишь его поведению.

Лейла зажала пальцы в кулаки.

— Значит, если он попросит нас уйти…

— Ты должна будешь услышать, что именно он просит, — сказал Ларс. — Если он понимает, что прикосновения усиливают симптомы, и хочет остаться один, нельзя заставлять его принимать помощь. Но и оставлять его без наблюдения, если состояние опасно, тоже нельзя. Лечение этой скверны требует не только силы, но и точности. Любая попытка помочь должна учитывать его волю, его состояние и то, как именно проклятие реагирует на происходящее.

— А если он сам не будет понимать, чего хочет? — тихо спросила Лейла.

Ларс посмотрел на неё с тяжёлой серьёзностью.

— Тогда всё станет гораздо сложнее.

Ветер прошёл над поляной, шевельнул пологом палатки и заставил пламя костра наклониться в сторону. Несколько искр взметнулись вверх, на мгновение осветили лица собравшихся и погасли в темноте.

Тацуми не двигался.

Но Ларс видел, как изменилось его дыхание.

— Есть несколько способов, которые упоминаются в старых трактатах, — продолжил наставник. — Первый предполагает использование анти-магии для разрушения связей, которыми скверна удерживается в теле. В теории это наиболее прямой путь: обнаружить источник заражения, отделить его от жизненных каналов и уничтожить, не повредив самому человеку.

— В теории? — переспросил Кайл.

— На практике анти-магия Тацуми отличается от той, с которой я сталкивался раньше. Он способен гасить чужие заклинания, разрушать магические конструкции и воздействовать на саму ткань чар. Но скверна уже проникла в его тело. Она не просто находится на поверхности и не держится за него, как обычное заклинание. Часть её структуры переплелась с его жизненной силой. Если он попытается уничтожить всё сразу, то может повредить самого себя.

— Но он ведь может действовать точечно, — сказала Лейла. — Он уже научился подавлять отдельные заклинания, не разрушая всё вокруг.

— Да. И это даёт надежду. Однако скверна умеет приспосабливаться. Если Тацуми попытается уничтожить один её участок, остальные могут среагировать и изменить структуру заражения. Он должен будет понимать, где заканчивается чужеродная магия и начинается его собственная жизненная сила. Пока он этого не умеет.

Тацуми наконец заговорил:

— Я смогу научиться.

В его голосе не было ни вопроса, ни сомнения.

Ларс повернулся к нему.

— Возможно.

— Значит, это первый способ.

— Это один из способов. Не единственный и не обязательно самый безопасный.

— Другие?

Ларс помедлил.

— Второй способ основан на древней теории противодействия. Скверна похоти питается искажённым желанием, но сама по себе не обладает полноценной волей. Она может усиливать чувства, подменять импульсы, создавать навязчивые состояния, однако не способна существовать независимо от сознания заражённого. Поэтому некоторые исследователи полагали, что её можно ослабить, восстановив у человека устойчивую связь с собственной волей.

— Как именно? — спросила Лейла.

— С помощью магического якоря.

Кайл медленно поднял брови.

— Звучит подозрительно просто.

— Потому что ты слышишь только название, — ответил Ларс. — Якорем может стать человек, магический предмет, определённое воспоминание или даже место, связанное с сильным чувством безопасности. Но одного наличия такого якоря недостаточно. Он должен помогать заражённому различать собственные мысли и импульсы скверны. Не подавлять его волю, не управлять им и не заставлять подчиняться другому человеку, а возвращать ему возможность выбирать.

Лейла смотрела на Тацуми, и в её глазах медленно появлялось понимание.

— Человек… может стать таким якорем?

— Теоретически. Если между ним и заражённым существует прочная связь, которая не основана на страхе или принуждении. Но это не означает, что достаточно просто любить кого-то или находиться рядом. Чувства не являются универсальным лекарством. Скверна способна использовать привязанность против заражённого, поэтому попытка воздействовать на неё через близкого человека может привести к обратному результату.

— То есть близкий человек может помочь ему удержаться, — произнесла Лейла, — но может и навредить.

— Именно.

— А как понять разницу?

— Никак, если действовать вслепую. Поэтому и существует третий способ, который некоторые маги считали продолжением второго.

Ларс замолчал.

На этот раз пауза оказалась длиннее прежних. Он смотрел на огонь, но, судя по выражению его лица, видел не костёр перед собой, а страницы давно утраченных книг, записи, которые некогда читал в подземных библиотеках, и людей, чьи имена исчезли вместе с их исследованиями.

— Этот способ называли разделением импульса, — сказал он наконец. — Его смысл заключался в том, чтобы помочь заражённому распознать чужеродное воздействие непосредственно в момент его возникновения. Не уничтожать скверну сразу, а отделять навязанный импульс от собственного чувства, пока они ещё не слились окончательно. Для этого требовался человек, способный удерживать магический контакт с заражённым и при этом не навязывать ему собственную волю.

— Контакт? — переспросила Лейла.

— Магический. В некоторых описаниях упоминается прикосновение к ладони, запястью или виску. В других — совместное поддержание заклинания, при котором один человек помогает другому удерживать сознание, а второй направляет анти-магии на заражённые участки. Конкретный способ зависел от природы скверны и способностей участников. Само прикосновение не лечит. Оно лишь может облегчить передачу магического сигнала, если оба человека умеют это делать.

Кайл посмотрел на Тацуми.

— То есть нам придётся найти человека, который сумеет выдержать контакт с ним, пока он пытается не позволить древней заразе превратить его в ходячую катастрофу?

— Приблизительно так.

— Отлично. А я уже боялся, что всё окажется сложно.

Ларс не обратил внимания на его тон.

— Однако есть ещё одна теория. И именно она связана с тем, почему скверну назвали похотью.

Лейла напряглась.

— Какая?

— Некоторые старые исследователи считали, что заражение можно ослабить через добровольное принятие чужого магического импульса. Не подчинение ему, не уступку навязанному желанию и не отказ от собственной воли. Напротив: заражённый должен сохранять способность выбирать, а помощник — сознательно удерживать границы контакта, не позволяя скверне перейти на него. В теории это могло бы дать заражённому краткий промежуток ясности, во время которого анти-магия способна отделить чужеродную структуру.

— И это работает? — спросила Лейла.

— Доказательств недостаточно. Большинство записей обрывается на описании подготовки. Некоторые авторы утверждают, что метод помогал на ранних стадиях. Другие предупреждают, что помощник мог сам получить заражение или потерять способность отличать собственные импульсы от чужих. Я не знаю ни одного достоверного случая, когда этот способ полностью излечил человека с настолько глубокой скверной.

— Но он может помочь Тацуми.

— Может. А может сделать хуже.

Лейла побледнела, однако не отвела взгляда.

— Если это единственная возможность…

— Это не единственная возможность, — резко перебил Ларс. — И ты не должна превращать неподтверждённую теорию в приговор, будто обязана применить её немедленно.

— Я не говорю, что обязана. Я говорю, что готова.

Тацуми впервые посмотрел на неё по-настоящему резко.

— Нет.

Одно слово прозвучало так, что Лейла замолчала.

Он не повысил голоса. Не сделал ни шага к ней. Но в его взгляде появилась холодная решимость, которую она знала слишком хорошо. Тацуми смотрел на неё так же, как смотрел на противника, когда уже принял решение и не собирался позволять никому изменить его.

— Мы ещё не знаем, насколько далеко зашла скверна, — сказал он. — Не знаем, как она реагирует на магический контакт, и не знаем, может ли она перейти на другого человека. Пока нет подтверждений, ни о каком лечении с твоим участием не может быть речи.

— Но Ларс сказал…

— Я слышал, что сказал Ларс.

— Тогда почему ты…

— Потому что я не собираюсь позволять тебе рисковать собой ради непроверенной теории.

Лейла посмотрела на него так, словно он ударил её.

— А ты, значит, можешь рисковать собой сколько угодно?

Тацуми не ответил.

— Конечно, — прошептала она. — Конечно, ты можешь. Ты ведь всегда так делаешь. Ты можешь идти один против целого отряда, можешь вернуться весь в крови, можешь позволить неизвестной скверне проникнуть в собственное тело, но когда кто-то пытается помочь тебе, ты вдруг вспоминаешь, что у нас тоже есть жизнь, которую нужно беречь.

— Лейла…

— Нет! — Она снова сорвалась на крик. — Не произноси моё имя так, словно это должно заставить меня замолчать! Я не маленькая девочка, которую можно отправить за лекарствами и забыть до утра. Я умею лечить. Я училась не для того, чтобы смотреть, как ты медленно погибаешь, потому что тебе страшно позволить кому-то подойти!

— Мне не страшно.

— Тогда почему ты отказываешься?

Тацуми открыл рот, но ответа не нашёл.

Потому что правда была куда сложнее, чем он мог сказать вслух.

Он не боялся самой скверны. Не боялся боли, которую она причиняла, и даже не особенно боялся смерти. Всё это были вещи, с которыми он уже сталкивался, пусть и не всегда понимал, как с ними справляться. Его пугало другое: возможность потерять контроль над собственным телом и разумом, причинить вред Лейле или Кайлу, увидеть в их лицах страх, который нельзя будет исправить извинением.

Ещё сильнее его пугала мысль, что Лейла может подвергнуть себя опасности ради него.

Он знал, что она способна на это. Знал, что, если однажды перед ней встанет выбор между собственной безопасностью и возможностью спасти его, она не станет долго размышлять. Она бросится вперёд, даже если не будет знать, что ждёт её на другой стороне.

И именно поэтому он не мог позволить ей сделать этот выбор.

— Потому что я не знаю, что со мной произойдёт, — наконец сказал Тацуми. — Потому что скверна уже влияет на моё тело, а я пока не понимаю, насколько сильно. И потому что, если она действительно может воздействовать на чувства и желания, никто из нас не имеет права делать вид, будто мы способны предсказать каждую её реакцию.

Он говорил ровно, но с каждым словом ему приходилось прикладывать всё больше усилий, чтобы сохранить голос спокойным. Под кожей снова разлился жар, на этот раз сильнее прежнего. Тацуми ощутил, как напряжение поднимается от груди к горлу, заставляя мышцы сжиматься, а дыхание — становиться поверхностным.

Он заставил себя медленно вдохнуть.

Затем выдохнул.

Скверна отступила на долю мгновения, словно проверяя, насколько легко можно нарушить его равновесие.

Он не позволил себе показать облегчение.

— Мы найдём другой способ, — продолжил он. — Я научусь использовать анти-магию точнее. Мы отправимся к тем, кто знает больше о древних проклятиях. Если потребуется, я буду искать ответы в каждом городе, в каждой библиотеке, в каждом месте, где сохранились старые записи. Но я не стану подвергать тебя опасности, пока не буду уверен, что понимаю последствия.

— А если времени не хватит?

Тацуми посмотрел на неё.

— Тогда я всё равно не позволю тебе рисковать собой.

Лейла замерла.

В его словах не было презрения, недоверия или желания унизить её. Он говорил так, словно уже взвесил все возможные варианты и вынес единственный приговор, который считал приемлемым. И от этого становилось только больнее.

Он даже не оставлял ей права самой решить, чего она готова бояться.

— Знаешь, — произнёс Кайл, пытаясь вернуть разговору хоть какое-то подобие обычной жизни, — если бы у меня была монета за каждый раз, когда Тацуми говорит, что не позволит нам рисковать собой, я уже купил бы себе отдельную крепость. С кухней побольше, хорошими стенами и дверями, которые открываются в нужную сторону.

Он посмотрел на Лейлу, стараясь улыбнуться.

— И обязательно нанял бы повара, которому не пришлось бы объяснять, что каша должна быть солёной. Я не готов проходить через это ещё раз.

Никто не засмеялся.

Кайл опустил плечи.

— Ладно. Шутка не удалась. Придётся признать, что я теряю форму. Возможно, это первый признак того, что скверна распространяется и на окружающих. Сначала заражает капитана, потом лишает меня чувства юмора. Через неделю мы все станем угрюмыми, начнём носить чёрные плащи и разговаривать исключительно короткими фразами.

Он покосился на Тацуми.

— Хотя с последним, признаюсь, ты и без всякой магии справлялся лучше нас.

На этот раз Тацуми действительно посмотрел на него чуть дольше.

Кайл ухватился за это мгновение, словно за тонкую верёвку над пропастью.

— Вот! Я же говорил. Он ещё способен оценить хорошую шутку. Значит, положение не безнадёжно. Теперь нам нужно лишь выяснить, как заставить его перестать принимать решения за всех, а потом найти лекарство от скверны. В крайнем случае можно поменять его местами с кем-нибудь другим. Я давно хотел проверить, каково это — быть человеком, который молча смотрит на всех так, будто заранее знает, где они допустят ошибку.

— Тебе не понравится, — сказал Тацуми.

— Почему?

— Ты не умеешь молчать.

Кайл уставился на него, затем фыркнул.

— Невероятно. Я пытаюсь поддержать твою мораль, а ты используешь против меня мои же недостатки. Вот так и выглядит настоящая дружба. Я запомню это, капитан. Когда-нибудь, если ты окончательно превратишься в древнее чудовище, я буду рассказывать всем, что пытался тебя спасти, а ты даже не поблагодарил меня за моё красноречие.

Улыбка снова появилась на его лице, но продержалась недолго.

Потому что Лейла вдруг протянула руку к Тацуми.

Она двигалась медленно, давая ему возможность отстраниться, и на этот раз не пыталась схватить его за плащ или заставить смотреть на себя. Её ладонь поднялась к его лицу, остановилась возле щеки, а затем осторожно коснулась кожи.

Тацуми вздрогнул.

Это было почти незаметно, но Лейла почувствовала, как под её пальцами напряглись мышцы его лица.

— Прости, — прошептала она. — Я не хотела напугать тебя.

Он не ответил.

Лейла не убрала руку.

Её пальцы дрожали, но прикосновение оставалось осторожным, почти невесомым. Она касалась его щеки так, словно пыталась убедиться, что он действительно здесь, что под кровью, усталостью и чёрными линиями всё ещё находится тот же человек, которого она знала. Тот, кто однажды отдал ей свой плащ, когда она замёрзла на ночном привале. Тот, кто молча оставлял возле её палатки найденные лечебные травы, потому что знал, что она потратит половину утра на их поиски. Тот, кто мог казаться холодным и равнодушным, но всегда замечал, если кто-то из них начинал хромать или дышать тяжелее обычного.

— Я не хочу, чтобы ты думал, будто для меня ты просто человек, которого нужно спасать, — сказала она. — Я знаю, что ты сильный. Знаю, что ты умеешь сражаться и что иногда видишь опасность раньше нас. Я никогда не считала тебя слабым.

Её голос дрогнул.

— Но я не хочу, чтобы ты оставался один только потому, что привык быть сильным.

Тацуми смотрел на неё, не двигаясь.

— Ты всегда говоришь, что не позволишь нам пострадать, — продолжала Лейла. — Но когда ты сам страдаешь, ты ведёшь себя так, словно это не имеет значения. Будто твоя боль ничего не значит, если мы остаёмся целы. А для меня имеет. Понимаешь? Имеет значение.

Она всхлипнула, однако на этот раз не позволила слезам остановить её.

— Я не могу заставить тебя рассказать мне всё, что у тебя на душе. Не могу заставить тебя перестать бояться. И не могу обещать, что сумею тебя вылечить. Но я могу остаться рядом. Могу попробовать помочь. Могу учиться, искать ответы, ошибаться и начинать заново. Только не отталкивай меня каждый раз, когда тебе становится страшно.

Последние слова она произнесла почти шёпотом.

Тацуми опустил глаза к её ладони.

И в этот момент скверна снова шевельнулась.

Сначала это было похоже на внезапный удар изнутри.

Тепло, которое до этого держалось где-то глубоко под рёбрами, резко поднялось к груди и разлилось по телу волной, от которой Тацуми на мгновение потерял ощущение окружающего пространства. Пламя костра стало слишком ярким. Запах дыма — слишком резким. Голос Лейлы, ещё секунду назад звучавший рядом, словно приблизился настолько, что каждое слово отзывалось внутри головы.

Он почувствовал её ладонь на щеке.

Обычное прикосновение.

Тёплое, осторожное, знакомое.

Но скверна восприняла его иначе.

Внутреннее напряжение внезапно изменилось, превратившись в навязчивую потребность удержать это ощущение, не позволить ему исчезнуть. В тот же миг другая часть сознания Тацуми с ужасом осознала происходящее и попыталась отстраниться. Между этими двумя реакциями возникло мучительное противоречие: тело требовало одного, разум — другого, а сама скверна словно с любопытством наблюдала, как легко можно превратить безобидный жест в борьбу.

Тацуми перестал дышать.

Не потому, что решил задержать дыхание, а потому, что на короткий миг утратил способность сделать вдох. Мышцы шеи напряглись, пальцы правой руки судорожно согнулись, а под воротом плаща тёмные линии стали заметнее, словно чернила, попавшие в воду, внезапно получили возможность распространяться быстрее.

Лейла почувствовала, как его лицо изменилось.

— Тацуми?

Он не ответил.

Она хотела убрать руку, но он едва заметно накрыл её запястье своей ладонью. Движение оказалось настолько быстрым, что Лейла замерла, не понимая, собирается ли он удержать её или отстранить.

Тацуми сам не знал этого до конца.

На мгновение прикосновение стало для него единственной точкой, на которой удавалось удерживать внимание. Всё остальное расплывалось: лес, костёр, голоса, боль в плече, тяжесть меча у пояса. Скверна словно пыталась убедить его, что достаточно перестать сопротивляться, позволить себе принять ощущение, не думать о последствиях — и внутреннее напряжение наконец ослабнет.

Ему хотелось облегчения.

Это было самое страшное.

Не желание причинить кому-то вред, не внезапная ярость и не чужой голос в голове. Скверна предлагала ему нечто куда более простое: перестать бороться хотя бы на мгновение.

Не думать.

Не сдерживаться.

Не удерживать каждую часть себя в напряжении, словно от этого зависела жизнь всего мира.

Тацуми понял, что именно этого она и добивается.

Он резко разжал пальцы.

— Убери руку.

Слова прозвучали грубее, чем он хотел.

Лейла отшатнулась, но ладонь ещё оставалась возле его лица.

— Я не…

— Пожалуйста, — выдохнул он, и в этом единственном слове впервые за весь разговор прозвучала настоящая боль. — Убери.

Она немедленно отняла руку.

Тацуми сделал шаг назад, потом ещё один, увеличивая расстояние между ними. Он отвернулся, сжав челюсти так сильно, что на скулах выступили желваки. Несколько секунд он просто стоял, глядя в сторону деревьев, и пытался вернуть дыхание к привычному ритму.

Вдох.

Выдох.

Не думать о прикосновении.

Не вспоминать, как сильно хотелось удержать его.

Не позволять скверне превращать обычное человеческое чувство в повод для страха.

Он услышал, как Лейла тихо всхлипнула.

Это оказалось хуже боли.

Потому что теперь к мучительному напряжению добавилось понимание того, что он причинил ей боль сам. Не враг, не древнее проклятие, не случайность, которую нельзя было предвидеть. Он оттолкнул её, и она отступила, потому что испугалась его реакции.

Тацуми медленно повернулся обратно.

Лейла стояла на месте, прижав руку к груди. На её лице смешались страх, обида и отчаянное желание сделать вид, будто ничего страшного не произошло. Она не обвиняла его. Даже сейчас, когда он едва не сорвался из-за простого прикосновения, она пыталась понять, что с ним случилось, и эта попытка причиняла ему ещё большую боль.

— Это скверна? — спросила она.

Тацуми кивнул.

— Она усилилась?

— Да.

— Из-за меня?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Лейла посмотрела на него внимательнее.

— Тацуми…

— Это не из-за тебя, — повторил он. — Ты ничего не сделала неправильно.

— Но когда я коснулась тебя…

— Скверна отреагировала на прикосновение. Это всё.

— Ты уверен?

Он хотел сказать «да».

Хотел произнести это спокойно, чтобы она перестала мучить себя сомнениями. Но не мог. Он не знал, насколько точно понимал происходящее, и не собирался обманывать её ради краткого облегчения.

— Нет, — признался он. — Я не уверен. Поэтому ты больше не должна пытаться проверять, как она реагирует.

Лейла опустила голову.

— Значит, я не могу даже прикоснуться к тебе.

Тацуми не ответил.

Она поняла это молчание неправильно — или, возможно, слишком правильно.

— Понятно, — прошептала она.

— Лейла…

— Нет. Я понимаю.

Но по тому, как дрожали её губы, было ясно, что она ничего не понимала. Она лишь пыталась заставить себя принять очередной отказ, потому что иначе пришлось бы признать, что между ней и Тацуми возникло нечто, чего она не могла исправить ни лекарством, ни терпением, ни любовью.

— Нет, — повторил Тацуми, когда Ларс снова заговорил о необходимости осторожного наблюдения. — Я не стану использовать этот метод.

— Ты даже не знаешь, какой именно метод я предложу после дополнительных исследований.

— Я знаю достаточно.

— Нет, — холодно сказал Ларс. — Ты знаешь лишь то, что тебе не нравится сама мысль о возможности позволить кому-то помочь. Это не одно и то же.

Тацуми повернулся к нему.

В его взгляде вспыхнула злость, но он удержал её внутри. Скверна отозвалась на гнев почти мгновенно, и юноша почувствовал, как под кожей снова поднимается жар. Он заставил себя не сжимать кулаки, не менять позу, не давать телу ни одного движения, которое могло бы усилить напряжение.

Ларс заметил усилие.

И увидел в нём не только страх перед заражением.

Он увидел Кенджи.

Не внешнее сходство, не чёрные волосы, не линию подбородка и даже не привычку смотреть на собеседника так, словно каждое слово уже было взвешено и признано либо полезным, либо лишним. Он увидел ту самую упрямую решимость, которая когда-то заставляла Кенджи идти вперёд, даже когда все вокруг пытались объяснить ему, что отступление будет разумнее.

Кенджи не любил, когда ему указывали, что он должен чувствовать.

Не любил, когда кто-то пытался решить за него, на что он имеет право, а на что нет.

Но сильнее всего он не терпел мысли, что ради него может пострадать Миюки.

Ларс помнил, как однажды Кенджи отказался принимать помощь после тяжёлого ранения, потому что Миюки сама едва держалась на ногах. Он помнил, как тот оттолкнул лекаря, который пытался наложить повязку, и потребовал сначала осмотреть остальных раненых. Помнил, как позднее, когда Миюки обнаружила, что он скрывает боль, Кенджи стоял перед ней с выражением человека, который предпочёл бы снова сразиться с целым отрядом, лишь бы не объяснять, почему позволил себе ослабнуть.

И помнил слова, произнесённые им много лет назад:

«Если ради моей жизни кому-то придётся умереть, значит, я не заслужил того, чтобы жить».

Тогда Ларс назвал это глупостью.

Кенджи посмотрел на него так, словно тот не понял даже половины сказанного.

Теперь Тацуми стоял перед ним с тем же выражением лица.

— Ты думаешь, что отказом можешь защитить её, — сказал Ларс.

— Я знаю, что могу.

— Нет. Ты можешь запретить ей действовать. Можешь оттолкнуть её, заставить уйти, убедить себя, что тем самым уберёшь опасность. Но ты не можешь решить за неё, что она должна чувствовать, и не можешь сделать так, чтобы твоя боль перестала причинять ей боль.

— Я не собираюсь решать за неё, что ей чувствовать.

— Именно этим ты и занимаешься.

Тацуми замолчал.

Ларс сделал шаг ближе.

— Ты слышал мой рассказ о Кенджи. Слышал, как он уничтожал тех, кто угрожал его семье, и как отказывался отступать, когда речь заходила о Миюки. Ты, вероятно, решил, что понимаешь его. Что его сила заключалась в способности уничтожить любого врага, который осмелится приблизиться к тем, кого он любит.

— Разве это не так?

— Нет. Это была лишь та часть его силы, которую видели враги.

Ларс говорил тихо, но каждое слово звучало отчётливо.

— Кенджи был страшен не потому, что умел убивать. Таких людей я встречал сотни. Он был страшен потому, что, однажды решив защитить кого-то, переставал считать собственную жизнь чем-то, что заслуживает сохранения. Он мог пройти через армию, разрушить крепость, уничтожить целый род — и всё это ради того, чтобы один человек больше никогда не испытал страха. Он не останавливался, когда опасность исчезала. Иногда он продолжал идти вперёд даже тогда, когда уже не оставалось никого, кого можно было спасти.

Тацуми не отвёл взгляда.

— Но он защищал их.

— Да. И иногда его защита становилась ещё одной формой разрушения.

Эти слова заставили юношу нахмуриться.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что Кенджи не всегда понимал разницу между тем, чтобы уберечь близких от опасности, и тем, чтобы лишить их возможности самим решать, с чем они готовы столкнуться. Он мог сказать, что делает всё ради Миюки, и искренне верить в это. Но любовь не делала каждое его решение правильным. Она лишь давала ему причину, ради которой он был готов совершить что угодно.

Ларс посмотрел на Лейлу, затем снова на Тацуми.

— И ты сейчас делаешь то же самое.

Тацуми побледнел, хотя лицо его осталось почти неподвижным.

— Я не Кенджи.

— Нет, — согласился Ларс. — Ты не Кенджи. Но чем сильнее ты стараешься доказать, что отличаешься от него, тем чаще повторяешь его ошибки.

На поляне стало тихо.

Даже Кайл перестал искать слова для очередной шутки.

Тацуми смотрел на наставника, и в его глазах медленно проступало нечто более тяжёлое, чем злость. Он хотел возразить. Хотел сказать, что Ларс ошибается, что он не пытается управлять Лейлой, а всего лишь не желает подвергать её опасности. Хотел объяснить, что есть вещи, которые нельзя перекладывать на других, и что он прекрасно понимает цену собственных решений.

Но каждое возражение упиралось в одну и ту же мысль.

Он действительно не хотел позволить Лейле рисковать собой ради него.

И если для этого требовалось заставить её возненавидеть его, он был готов принять и это.

— Я не позволю ей стать частью моего лечения, — произнёс он наконец. — Не сейчас. Не пока я не знаю, что эта скверна сделает с ней. Не пока не могу гарантировать, что она не пострадает.

— Ты не можешь гарантировать этого никогда.

— Тогда я буду искать другой путь.

— Даже если другой путь окажется хуже?

— Да.

Ларс медленно закрыл глаза.

Вот оно.

Та же безжалостная готовность платить собой, та же неспособность принять риск, если он касался кого-то другого. Кенджи тоже предпочёл бы пройти через собственную смерть, чем позволить Миюки сделать выбор, который мог подвергнуть её опасности. И если бы Миюки оказалась рядом, она, вероятно, сказала бы ему то же самое, что сейчас пыталась сказать Лейла.

Что он не имеет права превращать любовь в повод для одиночества.

Что защищать — не значит решать за другого человека.

Что иногда самое трудное заключается не в том, чтобы принять удар на себя, а в том, чтобы позволить близким остаться рядом, когда ты уже не способен контролировать всё происходящее.

Но Кенджи никогда не был человеком, который легко усваивал подобные уроки.

И, похоже, Тацуми тоже.

— Ты ведь понимаешь, что он не сможет вечно так жить? — спросила Лейла.

Она говорила тихо, обращаясь к Ларсу, но смотрела на Тацуми.

— Если скверна продолжит распространяться, если она будет усиливаться каждый раз, когда он пытается сопротивляться… он не сможет постоянно держать себя под контролем. Даже если он очень сильный. Даже если он не позволит ей управлять собой. Рано или поздно он устанет.

Ларс не стал отрицать очевидное.

— Да.

Лейла сглотнула.

— И тогда?

— Тогда последствия могут быть непредсказуемыми. Он может потерять сознание, перестать контролировать магию или начать действовать под влиянием навязанных импульсов. В худшем случае скверна настолько глубоко переплетётся с его сознанием, что отделить её без тяжёлых последствий станет невозможно.

Кайл тихо выругался.

— Прекрасно. Просто прекрасно.

Он провёл ладонью по лицу, затем посмотрел на Тацуми.

— Слушай, я понимаю, что ты сейчас скажешь. Что мы не должны рисковать, что нужно найти другой способ, что ты сам разберёшься. Я даже могу заранее подготовить тебе речь, если хочешь. Там будут слова «я справлюсь», «это мой выбор» и «не вмешивайтесь». Я уже слышал её столько раз, что мог бы выступать вместо тебя на собраниях.

Тацуми молчал.

— Но есть одна маленькая проблема, капитан. Ты не один. И как бы сильно тебе ни хотелось делать вид, что вся ответственность принадлежит тебе, это не так. Мы тоже принимаем решения. Мы тоже можем рисковать. И если ты считаешь, что имеешь право запретить нам помогать тебе только потому, что боишься за нас, то ты не защищаешь нас. Ты просто не доверяешь нам.

— Я доверяю вам.

— Тогда доверься хотя бы настолько, чтобы не решать всё за нас!

Кайл выкрикнул последние слова громче, чем собирался, и тут же замолчал. Его грудь тяжело вздымалась, руки дрожали от сдерживаемого напряжения.

Он редко повышал голос на Тацуми. Даже когда злился, даже когда хотел встряхнуть его за плечи, обычно находил способ превратить раздражение в шутку. Но сейчас ему казалось, что, если он не скажет всё прямо, следующий разговор может оказаться уже невозможным.

— Я не прошу тебя позволить Лейле делать что-то опасное, — продолжил он тише. — Я не прошу тебя отказаться от осторожности. Я просто хочу, чтобы ты хотя бы на минуту перестал вести себя так, словно остальные существуют только для того, чтобы их спасали.

Тацуми посмотрел на него.

— А если я не смогу остановить скверну?

— Тогда мы будем искать способ вместе.

— А если она причинит вам вред?

— Тогда мы разберёмся с этим, когда узнаем, что именно произошло.

— Это не ответ.

— Потому что у меня нет ответа! — Кайл развёл руками. — Я не древний маг, не лекарь и не ходячая библиотека, как Ларс. Я умею держать щит, бить мечом и иногда говорить что-то настолько глупое, что даже ты не находишься, чем это опровергнуть. Но я знаю одно: если ты продолжишь отталкивать нас каждый раз, когда становится страшно, однажды мы действительно останемся позади. И тогда ты будешь стоять посреди очередного поля боя, окружённый врагами, и убеждать себя, что всё сделал правильно.

Он тяжело выдохнул.

— А я не хочу, чтобы однажды ты оказался прав.

Эти слова повисли между ними.

Тацуми не ответил.

Лейла смотрела на Кайла со слезами на глазах. В его голосе не было ни привычной насмешки, ни попытки сделать вид, что всё происходящее можно пережить с помощью очередной шутки. Он говорил от всего сердца, и от этого ей становилось ещё больнее.

Потому что она знала: Кайл тоже боялся потерять Тацуми.

И, возможно, именно поэтому он не мог позволить себе плакать так, как плакала она.

Ларс повернулся к Тацуми.

— Есть ещё кое-что, что тебе следует знать. Скверна не только усиливает желания. Она постепенно меняет то, как человек воспринимает собственное страдание. На ранней стадии заражённый понимает, что ему больно, и пытается найти способ облегчить боль. Позже он может начать считать страдание доказательством собственной силы. Убеждать себя, что раз он способен терпеть, значит, должен терпеть дальше. Что просьба о помощи сделает его слабее. Что любое облегчение — это уступка врагу.

Тацуми молчал.

— Это опасная ловушка, — продолжил Ларс. — Потому что в какой-то момент человек перестаёт бороться со скверной и начинает бороться с самим собой. Он воспринимает собственные потребности как слабость, а желание остаться рядом с другими — как угрозу. И чем сильнее он пытается доказать, что способен выдержать всё в одиночку, тем легче скверне заставить его истощиться.

— Я не считаю помощь слабостью, — сказал Тацуми.

— Тогда почему ты отказываешься от неё?

— Потому что помощь может причинить вред другим.

— Любое решение может причинить вред. Ты знаешь это лучше многих. Но ты почему-то продолжаешь считать, что единственный способ уменьшить риск — взять его полностью на себя.

Тацуми опустил глаза.

Ларс говорил правду, и именно поэтому слова причиняли такую боль. Юноша привык измерять собственную ценность тем, насколько хорошо он способен защитить других. Если враг падал, если друзья оставались живы, если после боя можно было продолжить путь, значит, решение было правильным. Он не спрашивал себя, что осталось от него самого, потому что не считал этот вопрос особенно важным.

Кенджи тоже не спрашивал.

Ларс видел, как эта привычка постепенно становилась частью Тацуми. Видел, как тот начинал принимать решения быстрее остальных, как всё реже обсуждал планы и всё чаще просто сообщал, что собирается сделать. Видел, как он научился скрывать боль, усталость и страх не потому, что перестал их испытывать, а потому, что считал их помехой.

С каждым месяцем сходство становилось сильнее.

Теперь же, когда скверна проникла в его тело, эта черта могла стать смертельно опасной.

— Ты можешь ненавидеть меня за эти слова, — сказал Ларс. — Можешь считать, что я не понимаю, что значит защищать близких. Но я видел, к чему приводит подобная решимость. Я видел, как Кенджи шёл по дороге, с которой уже не мог свернуть, потому что однажды убедил себя, что отступление будет предательством. И я не собираюсь молча смотреть, как ты повторяешь его путь.

— Я не повторяю его путь.

— Тогда докажи это.

Тацуми поднял глаза.

— Как?

— Научись принимать помощь, не превращая её в долг, который обязан оплатить собственной жизнью. Научись доверять другим настолько, чтобы позволить им самим решать, чем они готовы рискнуть. И перестань считать, что твоя жизнь — единственная, которой ты вправе распоряжаться.

На лице Тацуми не появилось ни согласия, ни возражения.

Но он услышал.

Ларс знал это так же уверенно, как знал, что юноша слышал каждое слово ещё до того, как вышел из-за деревьев. Он видел, как Тацуми запомнил каждую фразу, даже те, которые, вероятно, предпочёл бы забыть. Видел, как тот удерживал их внутри, складывая рядом с остальными воспоминаниями, и понимал, что теперь эти слова будут преследовать его не меньше самой скверны.

Но услышать — не значит принять.

Кенджи тоже слышал множество предупреждений.

И далеко не всегда позволял им изменить собственный выбор.

— Я не собираюсь позволять Лейле совершить глупость ради меня, — произнёс Тацуми.

Он сказал это не Ларсу.

Он смотрел на Кайла, словно именно от него ожидал возражения.

Кайл нахмурился.

— Глупость? Ты называешь попытку спасти тебя глупостью?

— Я называю глупостью подвергать себя опасности, не понимая, с чем имеешь дело.

— Тогда почему ты сам постоянно так поступаешь?

— Потому что могу оценить риск.

— Нет, ты так считаешь!

Кайл шагнул к нему.

— Ты не знаешь, как поведёт себя скверна. Не знаешь, сможешь ли остановить её. Не знаешь, что случится через час, через день или через неделю. Но ты уже решил, что все остальные должны отойти в сторону и позволить тебе заниматься этим одному. И знаешь, что самое отвратительное? Ты даже не пытаешься спросить, чего хочет Лейла. Ты просто объявляешь, что она не будет участвовать, потому что ты так решил.

— Кайл, — тихо предупредил Ларс.

Но тот уже не мог остановиться.

— Нет, наставник, я закончу. Потому что мне надоело смотреть, как он превращает каждую проблему в личную казнь. Он не обязан умирать за нас! Он не обязан принимать каждый удар, не обязан первым бросаться на врага, не обязан возвращаться последним и проверять, все ли спят. Он наш друг, а не проклятая стена, которую можно бесконечно чинить, пока она не развалится!

Тацуми смотрел на него с каменным лицом.

— Я никогда не говорил, что обязан.

— Тебе и не нужно! Ты показываешь это каждым поступком!

Кайл приблизился ещё на шаг.

— Ты хочешь знать, почему я злюсь? Потому что я знаю тебя. Я знаю, что ты не остановишься, пока не убедишь себя, что опасность миновала. Я знаю, что ты будешь терпеть боль, пока не потеряешь сознание, а потом проснёшься и спросишь, не случилось ли чего с нами. Я знаю, что даже сейчас, когда у тебя под кожей расползается какая-то древняя мерзость, ты думаешь не о том, как спастись, а о том, как сделать так, чтобы мы не пострадали.

Он резко выдохнул.

— И я ненавижу это, Тацуми. Не потому, что ты защищаешь нас. А потому, что ты будто не понимаешь, что мы тоже хотим защитить тебя.

На мгновение в его голосе проступила такая горечь, что Лейла невольно посмотрела на него.

Кайл заметил её взгляд и тут же попытался усмехнуться.

— И вообще, если ты собираешься погибнуть, то хотя бы предупреди заранее. Я должен успеть придумать приличную речь. Не могу же я стоять над твоей могилой и говорить: «Здесь лежит Тацуми, который не умел готовить, не любил разговаривать и однажды проиграл спор из-за солёной каши». Люди решат, что я был ужасным другом.

— Ты и есть ужасный друг, — тихо сказал Тацуми.

Кайл замер.

Затем неожиданно рассмеялся — коротко, резко, почти зло.

— Вот! Вот за это я тебя и ненавижу! Я тут пытаюсь устроить трогательную сцену, а ты даже не можешь позволить мне закончить её достойно!

Смех оборвался так же внезапно, как начался.

Кайл смотрел на Тацуми, и улыбка медленно исчезала с его лица.

— Я не хочу тебя терять, — сказал он наконец. — Вот и всё. Никаких красивых слов. Никаких героических речей. Я не хочу однажды вернуться с задания и узнать, что ты решил умереть где-нибудь в одиночестве, потому что считал это самым разумным вариантом.

Тацуми ничего не ответил.

Кайл отвёл взгляд, словно пожалел, что сказал слишком много.

— И я не хочу, чтобы Лейла потеряла тебя, — добавил он тише.

Эти слова дались ему труднее остальных.

Он посмотрел на девушку, которая стояла возле Тацуми, всё ещё сжимая руки у груди. На мгновение их взгляды встретились, и Кайл почувствовал знакомую боль — не острую, не неожиданную, а ту, что давно стала частью его самого. Он любил её. Любил настолько, что не мог желать ей несчастья, даже если это несчастье оставляло ему шанс стать для неё ближе.

Он не хотел, чтобы Лейла страдала.

Не хотел, чтобы она плакала из-за Тацуми, не хотела бояться его потерять, не хотела видеть, как он отталкивает её. Но ещё меньше он хотел однажды увидеть, как она опускает голову над могилой человека, которого любила, и убеждает себя, что ничего не могла сделать.

Кайл стиснул зубы.

— Поэтому, если ты ещё раз скажешь, что не позволишь ей рисковать собой ради тебя, я…

Он замолчал.

Тацуми чуть приподнял бровь.

— Ты что?

— Я ударю тебя.

— Ты уже говорил.

— Тогда я ударю тебя сильнее.

— Это не аргумент.

— Знаю! — Кайл почти взвыл. — Я не пытаюсь убедить тебя логикой! Я пытаюсь убедить тебя тем единственным способом, который, по-видимому, способен пробить твою черепушку!

И прежде чем Ларс успел вмешаться, Кайл действительно шагнул вперёд и замахнулся.

Удар не достиг цели.

Тацуми перехватил его запястье ещё до того, как кулак успел пройти половину пути. Движение было быстрым, точным и почти бесшумным — привычная реакция бойца, который слишком долго учился распознавать намерения противника по малейшему изменению положения плеч и корпуса.

Но на этот раз в его движении не было привычной холодной уверенности.

В тот миг, когда пальцы сомкнулись на запястье Кайла, скверна снова отозвалась внутри него. Резкое движение, внезапное напряжение, вспышка гнева — всё это стало для неё новым поводом ударить по его равновесию. Жар прокатился по руке, добрался до груди, и Тацуми почувствовал, как пальцы на мгновение сжались сильнее, чем требовалось.

Кайл поморщился.

— Эй. Я, конечно, заслужил, но можно без того, чтобы ломать мне руку?

Тацуми тут же ослабил хватку и отпустил его.

— Прости.

Слово прозвучало тихо.

Кайл потёр запястье, но не отступил.

— Нет, знаешь что? Не извиняйся. Я сам виноват. Просто хотел проверить, насколько быстро ты отреагируешь. Убедился. Теперь могу официально заявить, что у тебя всё ещё отвратительно хорошие рефлексы, а у меня — отвратительно плохой план.

Он попытался улыбнуться.

— В следующий раз я подойду сзади. Хотя нет, ты и тогда меня услышишь. Придётся придумать что-то другое. Возможно, нападу на тебя во сне. Хотя, учитывая твою привычку не спать, мне, наверное, придётся ждать несколько лет.

Тацуми не улыбнулся, но выражение его лица немного смягчилось.

Кайл заметил это и воспользовался моментом.

— И всё-таки я тебя ударю. Не сейчас, так потом. Когда ты будешь здоров, выспишься и перестанешь выглядеть так, будто тебя только что вытащили из могилы. Я даже составлю расписание. Понедельник — удар за то, что скрывал болезнь. Вторник — за то, что не доверяешь нам. Среда — за то, что заставил Лейлу плакать. Четверг…

— Кайл, — устало произнёс Тацуми.

— Что? Я ещё не закончил. В пятницу я буду отдыхать, потому что даже месть требует разумного распределения нагрузки.

Но на этот раз шутка не спасла его.

Кайл посмотрел на друга, и вся напускная бодрость исчезла.

— Ты не имеешь права решать за неё, Тацуми. Если Лейла захочет помочь, ты должен хотя бы выслушать её. Не обещать согласиться. Не позволять ей делать что угодно. Просто выслушать. А потом вместе с Ларсом решить, что можно сделать безопасно.

— Нет.

Ответ был мгновенным.

Кайл медленно опустил руки.

— Почему?

— Потому что я не позволю Лейле совершить глупость ради меня.

— Ты уже сказал это.

— И повторю столько раз, сколько потребуется.

Тацуми говорил всё так же спокойно, но теперь Кайл видел, каких усилий ему стоило удерживать этот тон. На шее юноши проступили новые тёмные ответвления. Его левая рука дрожала, и он прятал её, сжимая пальцы у бедра. Лицо оставалось почти неподвижным, однако дыхание стало заметно тяжелее.

Скверна не исчезла.

Она лишь ждала.

И каждый новый всплеск эмоций давал ей возможность напомнить о себе.

— Она не будет рисковать собой ради меня, — продолжил Тацуми. — Не потому, что я считаю её слабой. Не потому, что не доверяю ей. А потому, что знаю, что она сделает, если решит, будто может меня спасти. Она пойдёт до конца, даже если поймёт, что опасность слишком велика. Она не остановится, пока не убедит себя, что сделала всё возможное.

Он посмотрел на Лейлу.

— Я не позволю тебе так поступить.

В этих словах не было ни высокомерия, ни желания унизить её. Он говорил так, словно пытался поставить между ней и пропастью собственное тело, потому что не знал другого способа удержать её от падения.

И именно поэтому Лейла не выдержала.

— А если я сама хочу помочь тебе? — спросила она.

Тацуми замолчал.

— Если я сама решу, что готова рискнуть? Если я понимаю, что могу пострадать, но всё равно хочу попробовать? Ты и тогда не позволишь?

Он не ответил.

— Скажи мне, Тацуми. Если бы на моём месте был Кайл, ты бы тоже запретил ему помогать? Если бы Ларс предложил рискованный способ лечения, ты бы отказался от него только потому, что мог пострадать кто-то ещё? Или ты просто не хочешь, чтобы именно я оказалась рядом с тобой в тот момент, когда ты не сможешь контролировать происходящее?

— Это не так.

— Тогда объясни!

Он открыл рот, но скверна снова ударила изнутри.

Тацуми почувствовал, как грудь сдавило невидимым обручем. Он попытался вдохнуть глубже, однако воздух словно упёрся в препятствие. На мгновение перед глазами потемнело, и ему пришлось сделать шаг в сторону, чтобы не потерять равновесие.

Ларс тут же двинулся к нему.

— Не двигайся резко. Сосредоточься на дыхании.

— Я в порядке.

— Нет, не в порядке.

— Я сказал…

— А я сказал, что ты не в порядке!

Голос Ларса ударил по поляне неожиданно громко.

Тацуми замолчал.

Наставник редко повышал голос. Даже во время тренировок он предпочитал холодные замечания крикам, считая, что человек лучше запоминает ошибку, когда понимает её причину, а не когда просто боится наказания. Но сейчас его терпение подходило к концу.

— Ты можешь сколько угодно повторять, что справишься, — сказал он. — Можешь стоять здесь до рассвета и убеждать нас, что всё контролируешь. Но скверна не исчезнет от того, что ты отказываешься признать её влияние. Если продолжишь игнорировать симптомы, однажды потеряешь сознание, и тогда уже не сможешь выбирать, кто будет рядом с тобой.

Тацуми тяжело дышал.

Он ненавидел это состояние. Ненавидел собственное тело за то, что оно переставало слушаться. Ненавидел скверну за то, что она заставляла его чувствовать себя пленником внутри самого себя. Но больше всего ненавидел то, что остальные видели его слабость.

Он не хотел, чтобы Лейла запомнила его таким.

Не хотел, чтобы Кайл смотрел на него с тревогой, а Ларс — с тем выражением, которое появлялось у наставника всякий раз, когда он вспоминал Кенджи.

Он хотел, чтобы всё было как прежде.

Чтобы можно было поднять меч, определить угрозу, найти слабое место врага и уничтожить его прежде, чем тот успеет причинить кому-то вред.

Но скверна не была врагом, которого можно было поразить клинком.

И это делало её опаснее всего, с чем Тацуми сталкивался прежде.

— Я не позволю ей рисковать, — повторил он, когда дыхание наконец стало ровнее. — Даже если придётся заставить её уйти.

Лейла смотрела на него так, словно больше не узнавала.

— Заставить меня уйти?

— Если потребуется.

— И как ты собираешься это сделать? — спросила она. — Прикажешь мне? Скажешь, что я больше не нужна? Что я мешаю тебе? Или просто исчезнешь, как делал раньше, чтобы мне пришлось искать тебя по следам крови?

Тацуми ничего не ответил.

— Ты ведь уже решил, правда? — продолжила Лейла. — Решил, что лучше причинить мне боль сейчас, чем позволить мне самой выбрать, что делать. Ты даже не рассматриваешь возможность, что я могу быть полезна. Для тебя существует только один правильный путь — тот, на котором ты остаёшься один.

— Это не так.

— Тогда почему каждый раз всё заканчивается именно этим?

Её голос снова дрогнул.

— Почему, когда тебе страшно, ты отталкиваешь нас? Почему, когда тебе больно, ты молчишь? Почему, когда тебе нужна помощь, ты первым делом думаешь о том, как не позволить нам приблизиться? Ты говоришь, что мы семья, но обращаешься с нами так, словно мы чужие люди, которых случайно втянули в твою жизнь.

Тацуми почувствовал, как слова проникают глубже любой раны.

Он хотел возразить.

Хотел сказать, что именно потому, что считает их семьёй, не может позволить им пострадать. Что он помнит каждое ранение Кайла, каждую ночь, когда Лейла засыпала над лекарственными записями, каждую секунду, когда враг приближался к ним, и что эти воспоминания никогда не исчезают, даже когда он пытается сосредоточиться на чём-то другом.

Он хотел объяснить, что страх потерять их не делает его слабым.

Но не мог произнести ни одного из этих слов.

Потому что Лейла была права хотя бы в одном: он действительно предпочитал молчать, когда ему становилось страшно.

Кенджи тоже молчал.

Он не рассказывал Миюки, насколько сильно боялся однажды не успеть защитить её. Не признавался, что после каждой битвы первым делом искал её взгляд, потому что только тогда мог убедиться, что мир ещё не рухнул. Он не говорил, что мысль о её смерти была страшнее любой пытки, и потому старался не давать ей повода видеть, насколько глубоко она проникла в его жизнь.

Вместо этого он становился сильнее.

Учился быстрее убивать.

Уничтожил тех, кто угрожал ей, и продолжал уничтожать тех, кто мог угрожать ей в будущем.

Кенджи превратил собственный страх в оружие, а затем настолько привык держать его в руках, что перестал замечать, когда оружие начинало управлять им самим.

Тацуми не знал всех подробностей жизни отца.

Но, стоя перед Лейлой, вдруг почувствовал, что понимает его лучше, чем хотел бы.

— Я не могу потерять тебя, — произнёс он наконец.

Слова вырвались прежде, чем он успел их остановить.

Лейла замерла.

Кайл тоже перестал двигаться.

Тацуми словно сам не поверил в то, что сказал. Он отвёл взгляд, но было поздно. Слова уже прозвучали, и теперь их нельзя было вернуть обратно, спрятать за привычной сдержанностью или объяснить очередным сухим замечанием.

— Я не могу потерять тебя, — повторил он тише. — Ни тебя, ни Кайла. Поэтому я не позволю вам рисковать собой ради меня.

Лейла смотрела на него сквозь слёзы.

— Но я уже рискую, — прошептала она. — Каждый раз, когда ты уходишь один. Каждый раз, когда возвращаешься раненым. Каждый раз, когда ты молчишь и заставляешь меня гадать, вернёшься ли ты вообще. Я рискую не потому, что хочу быть героиней. Я рискую потому, что люблю тебя.

Она осеклась.

Слова прозвучали просто, без торжественности, без красивого признания, которого она, возможно, боялась сама. И именно поэтому от них стало так тихо, что слышно было, как трещит полено в костре.

Кайл опустил голову.

На его лице не отразилось ничего, кроме усталости. Он не удивился. Не мог удивиться — он знал об этом давно, даже если Лейла никогда не произносила признание так прямо. И всё же услышать эти слова вслух оказалось больнее, чем он ожидал.

Он заставил себя вдохнуть.

Потом медленно выдохнул.

Ему хотелось пошутить. Сказать что-нибудь нелепое о том, что теперь хотя бы одна тайна в их компании перестала быть тайной, или напомнить Тацуми, что тот умудряется создавать проблемы даже тогда, когда ничего не делает.

Но ни одна шутка не пришла.

Поэтому Кайл промолчал.

А Тацуми смотрел на Лейлу так, словно она только что протянула ему в руки нечто бесценное и одновременно невозможное для принятия.

Он не ответил ей взаимностью.

Не потому, что ничего не чувствовал. И не потому, что хотел причинить ей боль. Он просто не знал, что имеет право ответить, когда даже собственное тело перестало быть безопасным местом.

Скверна снова зашевелилась.

На этот раз Тацуми почувствовал её почти сразу. Внутреннее напряжение усилилось, заставляя его одновременно приблизиться к Лейле и отступить от неё. В её голосе, в слезах, в самой возможности потерять то, что она только что доверила ему, скверна нашла новый повод вмешаться.

Она не вкладывала в его сознание ясных мыслей.

Не приказывала.

Она лишь делала одни ощущения невыносимо сильными, а другие — почти недостижимыми. Она заставляла его искать облегчение и одновременно пугаться его. Заставляла тело реагировать раньше разума, превращая каждую попытку понять происходящее в борьбу за сохранение собственного равновесия.

Тацуми почувствовал, как пальцы снова начинают дрожать.

Он спрятал руки за спиной.

— Я не позволю тебе, — сказал он, стараясь не смотреть Лейле в глаза. — Не позволю рисковать собой ради меня.

Она медленно покачала головой.

— Ты ничего не понял.

— Я понял достаточно.

— Нет, Тацуми. Ты понял только то, чего боишься.

Он сжал зубы.

— Лейла, пожалуйста…

— Не надо.

Она отступила на шаг, и в этом движении было столько усталости, что Тацуми на мгновение захотел протянуть к ней руку. Остановить её. Сказать, что он не хотел причинять ей боль, что ему страшно, что он не знает, как поступить правильно.

Но он не двинулся.

Потому что скверна всё ещё жила внутри него.

Потому что он не доверял собственному телу.

И потому что, несмотря на все слова Ларса, он по-прежнему считал, что лучше причинить боль самому себе, чем позволить ей пострадать.

— Ты ведь понимаешь, что она не уйдёт просто потому, что ты запретишь? — тихо спросил Кайл.

Тацуми не ответил.

— Она будет искать способ помочь тебе. Будет читать, спрашивать, экспериментировать, пока не найдёт хоть что-нибудь. А если ты продолжишь отталкивать её, она начнёт делать это тайком, потому что решит, что иначе ты не позволишь ей даже попробовать.

— Я не допущу этого.

— Ты не можешь постоянно следить за ней.

— Тогда ты поможешь мне.

Кайл застыл.

Тацуми посмотрел на него прямо.

— Ты будешь рядом с ней. Не позволишь ей делать что-то опасное без нашего ведома. Если она найдёт новый способ лечения, ты расскажешь мне. Если понадобится помощь, ты позовёшь Ларса. Но не позволишь ей подвергать себя риску.

Кайл медленно выдохнул.

— Ты сейчас серьёзно?

— Да.

— То есть ты хочешь, чтобы я стал надзирателем за Лейлой, пока ты будешь в одиночку разбираться с древней скверной? Прекрасно. Я всегда мечтал о такой работе. Наконец-то смогу реализовать свой талант ходить следом за людьми и говорить им, что они совершают глупости.

Он покачал головой.

— Нет, Тацуми. Я не буду этого делать.

— Кайл.

— Нет.

Впервые за весь вечер он произнёс это слово без шутки.

— Я не стану помогать тебе запирать её в клетку, даже если клетка будет построена из самых благородных намерений. Я не позволю ей подвергать себя опасности без причины, но и не стану отнимать у неё право самой решать, что делать. Ты можешь злиться на меня сколько угодно. Можешь потом заставить меня отрабатывать каждую ошибку на тренировках. Но я не собираюсь становиться ещё одним человеком, который говорит Лейле, что она не способна понять собственный риск.

Тацуми долго смотрел на него.

— Тогда ты не понимаешь, что может случиться.

— Возможно. Но я понимаю, что уже происходит.

Кайл шагнул ближе, остановившись напротив друга.

— Ты боишься. Я тоже боюсь. Лейла боится так сильно, что едва может говорить. Ларс, вероятно, знает больше, чем говорит, и тоже не уверен, чем всё закончится. Никто из нас не знает, что делать. Но ты почему-то решил, что именно поэтому должен принимать решения за всех.

Он опустил голос.

— Ты не обязан быть Кенджи, Тацуми.

Юноша резко поднял голову.

— Не произноси имя моего отца так, будто знаешь, кем он был.

Кайл отступил на полшага, но не отвёл взгляда.

— Я знаю лишь то, что рассказал Ларс. И то, что вижу перед собой. Ты всё больше становишься похож на него, даже когда пытаешься доказать обратное.

— Я не он.

— Тогда перестань поступать так, словно тебе нужно повторить каждый его поступок, чтобы заслужить право носить его имя.

Эти слова ударили сильнее, чем Кайл ожидал.

Тацуми побледнел, и на мгновение в его взгляде промелькнула такая ярость, что Кайл невольно напрягся. Но юноша не двинулся. Не повысил голос. Не потянулся к мечу.

Он просто стоял и смотрел на друга, словно пытался решить, стоит ли вообще отвечать.

Ларс наблюдал за ними молча.

Он видел, как Тацуми удерживает себя на границе между гневом и истощением, как скверна реагирует на каждое резкое слово, как чёрные линии медленно ползут под кожей. Видел и то, что юноша не собирается нападать на Кайла, хотя мог бы легко сбить его с ног одним движением.

Тацуми не хотел причинять друзьям вред.

Даже сейчас.

Даже когда ему самому было больно.

И в этом он тоже походил на Кенджи.

Но сходство не означало, что конец их историй обязан быть одинаковым.

— Хватит, — сказал Ларс.

Кайл замолчал.

— Все вы сейчас говорите так, словно спорите о том, кто имеет больше прав страдать. Это ничего не изменит. Скверна не исчезнет от ваших ссор, а Тацуми не станет здоровее от того, что вы заставите его признать собственную слабость.

Он посмотрел на юношу.

— Тебе нужно отдохнуть. Мы должны осмотреть раны, проверить распространение заражения и определить, насколько сильно оно влияет на твою магию. После этого я начну искать сведения о способах лечения. Не теории, вырванные из старых трактатов, а конкретные записи, которые можно проверить.

— Я справлюсь сам, — сказал Тацуми.

Ларс медленно повернул к нему голову.

— Если ты произнесёшь эту фразу ещё раз, я лично привяжу тебя к дереву и заставлю отдыхать до утра.

Кайл невольно фыркнул.

— Вот это я понимаю, наставник. Наконец-то кто-то нашёл правильный способ лечения. Верёвка, дерево и полное отсутствие возможности сбежать. Возможно, стоит добавить к этому несолёную кашу, чтобы капитан не забывал, ради чего ему нужно выздороветь.

— Кайл, — устало произнесла Лейла.

— Всё, молчу. Я сегодня уже достаточно опозорился.

Но улыбка на его лице снова не продержалась долго.

Он посмотрел на Лейлу и понял, что она уже приняла решение.

Не то, которого хотел Тацуми.

И не то, которого боялся Ларс.

Она собиралась попробовать помочь.

— Ларс, — сказала Лейла, — если я не могу использовать этот метод сейчас, что мне нужно изучить, чтобы однажды суметь?

Наставник внимательно посмотрел на неё.

— Ты не обязана принимать на себя такую ответственность.

— Я не спрашиваю, обязана ли. Я спрашиваю, что мне нужно знать.

— Лейла…

— Пожалуйста.

В её голосе больше не было истерики. Слёзы всё ещё блестели на щеках, дыхание оставалось неровным, но теперь она говорила с той сосредоточенностью, которую Ларс привык видеть у неё во время лечения тяжелораненых. В такие моменты Лейла словно переставала замечать собственную усталость. Она могла дрожать от страха, могла плакать, могла признавать, что не знает ответа, — и всё равно продолжала работать, пока не исчерпывала все возможности.

Сейчас она смотрела на Тацуми с тем же выражением.

И Ларс понял, что никакие запреты не заставят её отказаться от попытки помочь.

— Для начала тебе нужно разобраться в природе скверны, — сказал он. — Не в легендах о ней, не в названиях и не в описаниях её проявлений, а в самой структуре заражения. Ты должна понять, как чужеродная магия взаимодействует с жизненной силой, почему она закрепляется в сознании и какие признаки указывают на то, что воздействие становится необратимым.

Лейла кивнула, запоминая каждое слово.

— Затем придётся изучить способы безопасного магического контакта. Ты должна научиться отличать собственную энергию от чужой, удерживать заклинание, не подавляя волю другого человека, и прекращать воздействие при первых признаках опасности. Если скверна действительно реагирует на чувства, тебе нужно будет понимать не только магию, но и то, как эмоции влияют на её структуру.

— Я смогу это сделать.

— Возможно. Но это займёт время.

— Тогда я начну сейчас.

Тацуми резко повернулся к ней.

— Нет.

Лейла закрыла глаза.

На этот раз она не заплакала.

— Ты не можешь запрещать мне учиться.

— Я могу запретить тебе подвергать себя опасности.

— Учёба не подвергает меня опасности.

— Ты знаешь, что я имею в виду.

— Да, знаю. Ты боишься, что однажды мне придётся сделать выбор, который может причинить мне боль. Но я не могу всю жизнь оставаться в стороне только потому, что ты боишься за меня.

Она открыла глаза и посмотрела на него.

— Я не собираюсь немедленно проводить этот ритуал. Не собираюсь касаться скверны, не понимая, как она работает. Но я не откажусь от возможности научиться помогать тебе. И ты не можешь заставить меня отказаться.

Тацуми почувствовал, как внутри снова поднимается жар.

Он хотел сказать, что может.

Хотел потребовать, чтобы Ларс запретил ей изучать опасные методы, чтобы Кайл следил за ней, чтобы никто не позволял ей даже приближаться к книгам о скверне. Он хотел превратить собственный страх в приказ, потому что приказ был понятен, а неопределённость — нет.

Но он вспомнил слова Ларса.

Ты не можешь решить за неё, что она должна чувствовать.

И слова Кайла.

Ты не обязан быть Кенджи.

Он заставил себя промолчать.

Лейла увидела это и на мгновение решила, что он наконец услышал её.

Но затем Тацуми сказал:

— Я не позволю тебе лечить меня этим способом.

Её лицо медленно изменилось.

— Я ещё не говорила, что собираюсь делать это прямо сейчас.

— И не будешь.

— Тацуми…

— Нет.

Он произнёс это слово с такой окончательностью, что Лейла отступила.

— Я не позволю тебе рисковать собой ради меня. Не позволю тебе становиться частью проклятия, которое я сам не способен контролировать. Если для этого мне придётся уйти, я уйду. Если придётся продолжить путь одному, я продолжу. Но я не стану смотреть, как ты подвергаешь себя опасности, надеясь, что сможешь меня спасти.

— Ты не можешь просто уйти!

— Могу.

— А если ты не вернёшься?

Тацуми замолчал.

Лейла смотрела на него, и в её глазах вновь появились слёзы.

— А если однажды ты уйдёшь и не вернёшься? Что тогда? Ты думаешь, я смогу просто принять это? Думаешь, мне станет легче оттого, что ты решил всё за меня и не позволил даже попытаться?

Он не ответил.

Потому что не мог обещать, что вернётся.

И не мог заставить себя сказать, что будет рад, если она рискнёт собой ради него.

Он оказался между двумя решениями, каждое из которых причиняло боль, и выбрал то, которое считал менее опасным.

Как всегда.

Лейла медленно подошла к нему.

На этот раз Тацуми не отступил, но его тело напряглось ещё до того, как она подняла руку. Он знал, что она собирается сделать, и понимал, что должен попросить её остановиться. Скверна всё ещё отзывалась на близость, и он не был уверен, что сможет сохранить контроль, если она снова прикоснётся к нему.

Но Лейла не пыталась обнять его или удержать.

Она лишь осторожно коснулась его щеки.

— Я не хочу, чтобы ты умирал, — сказала она.

Её ладонь была тёплой. Тацуми чувствовал каждый палец, каждую едва заметную дрожь, и вместе с этим ощущал, как скверна начинает пробуждаться. Под кожей разливалось напряжение, дыхание становилось тяжелее, а в голове возникало мучительное желание одновременно сохранить прикосновение и немедленно прекратить его.

Он видел, что Лейла плачет.

Видел, как она пытается улыбнуться, хотя губы дрожат.

Видел, что она не собирается отступать.

И впервые за весь вечер понял, что её решимость пугает его сильнее, чем сама скверна.

Потому что болезнь могла отнять у него контроль над собственным телом.

А Лейла могла отдать ради него собственную жизнь.

— Я знаю, что ты боишься, — прошептала она. — Я тоже боюсь. Я боюсь настолько, что не могу перестать думать о том, что случится, если мы не найдём способ остановить это. Но я не хочу, чтобы ты проходил через всё один. Я не хочу, чтобы ты решил за меня, что я должна остаться в безопасности, пока ты страдаешь.

Её пальцы чуть дрогнули.

— Позволь мне хотя бы попробовать.

Тацуми закрыл глаза.

На одно короткое мгновение ему захотелось согласиться.

Не потому, что он поверил в теорию Ларса. Не потому, что решил рискнуть её жизнью. А потому, что устал.

Устал сопротивляться скверне, устал удерживать каждую эмоцию, устал делать вид, будто способен контролировать всё происходящее. Устал от того, что любое решение требовало от него выбирать, кто именно должен пострадать.

Он хотел позволить Лейле остаться рядом.

Хотел сказать, что ему страшно.

Хотел хотя бы на мгновение перестать быть человеком, который обязан знать ответы.

Но именно в этот момент скверна снова усилила давление.

Внутреннее напряжение стало почти невыносимым. Тепло под кожей превратилось в жар, сердце ударило так сильно, что Тацуми почувствовал боль в груди. Прикосновение Лейлы словно стало одновременно спасением и угрозой, а его собственные ощущения перестали подчиняться привычной логике.

Он резко открыл глаза.

Лейла испуганно замерла.

— Тацуми?

Он осторожно взял её за запястье и отвёл ладонь от своей щеки.

Не оттолкнул.

Не ударил.

Не позволил скверне превратить его движение в грубость.

Но убрал её руку так тяжело, словно каждое движение давалось ему через сопротивление собственного тела.

— Не делай этого, — сказал он.

Лейла смотрела на него, не понимая.

— Я хочу помочь…

— Я знаю.

— Тогда почему…

— Потому что я не позволю тебе совершить глупость ради меня!

Последние слова прозвучали громче, чем он собирался. Тацуми тут же замолчал, тяжело дыша. Он почувствовал, как скверна отзывается на вспышку гнева, как чёрные линии на шее становятся темнее, а пальцы начинают дрожать.

Он отступил от Лейлы.

На этот раз она не последовала за ним.

— Я не позволю тебе, — повторил он уже тише. — Не позволю тебе рисковать собой, потому что я не знаю, что произойдёт. Не позволю тебе стать частью этого проклятия. Не позволю тебе страдать из-за меня.

Лейла медленно покачала головой.

— Ты уже заставляешь меня страдать.

Он вздрогнул.

— Я знаю.

— Нет. Не знаешь.

Она вытерла слёзы тыльной стороной ладони, но они продолжали течь.

— Если бы ты знал, ты бы не стоял передо мной и не говорил, что можешь просто уйти. Ты бы не заставлял меня выбирать между тем, чтобы смотреть, как ты погибаешь, и тем, чтобы нарушить твой запрет. Ты бы хотя бы попытался понять, что я чувствую.

Тацуми смотрел на неё, не находя ответа.

Он хотел сказать, что понимает.

Но это было бы ложью.

Он понимал, что Лейла боится его потерять. Понимал, что ей больно видеть его таким. Понимал, что она хочет помочь и что её чувства делают эту ситуацию ещё тяжелее.

Но он не мог до конца понять, почему она готова рисковать собой ради него.

Для Тацуми подобный выбор был простым, когда речь шла о других. Он мог принять удар, мог закрыть собой Кайла, мог броситься к Лейле, не думая о последствиях. Но когда кто-то пытался сделать то же самое ради него, всё внутри восставало против самой мысли.

Он не считал себя человеком, ради которого стоило идти на такой риск.

И не знал, как принять любовь, не превратив её в ещё одну обязанность, которую должен был выполнить безошибочно.

— Хватит, — резко произнёс Кайл.

Он шагнул между ними, но не заслонил Лейлу полностью, оставив ей возможность самой решить, хочет ли она отступить.

— Я больше не могу на это смотреть.

Тацуми повернулся к нему.

— Тогда не смотри.

Кайл замер.

Затем медленно рассмеялся — коротко, неверяще.

— Вот это да. Ты действительно решил сегодня собрать все возможные способы испортить отношения с друзьями. Что дальше? Скажешь Ларсу, что он слишком стар, чтобы понимать молодёжь? Или предложишь мне уйти, потому что я слишком много разговариваю?

— Кайл, не надо, — прошептала Лейла.

— Нет, надо. Потому что если я сейчас промолчу, то потом буду жалеть об этом всю жизнь.

Он повернулся к Тацуми.

— Ты слышал, что она сказала? Она не хочет, чтобы ты умирал. Она не хочет, чтобы ты уходил. Она хочет помочь тебе. И ты отвечаешь ей так, будто она пытается украсть у тебя меч.

— Я не могу позволить ей…

— Да знаю я, что ты не можешь! — Кайл резко развёл руками. — Ты не можешь позволить ей помочь, не можешь позволить ей рисковать, не можешь позволить ей решать за себя. Ты вообще когда-нибудь можешь позволить кому-нибудь хоть что-нибудь?!

Тацуми не ответил.

Кайл шагнул ближе.

— Ты думаешь, что защищаешь её, но на самом деле просто боишься. Боишься, что она пострадает. Боишься, что потеряешь контроль. Боишься, что однажды не сможешь остановить себя. Я понимаю это, Тацуми. Правда понимаю. Но ты не можешь превратить собственный страх в закон, которому все остальные обязаны подчиняться.

Он стиснул кулак.

— И знаешь что? Я больше не собираюсь делать вид, будто это нормально.

Он замахнулся снова.

На этот раз Тацуми не перехватил его руку.

Кайл остановился сам, удержав кулак в нескольких дюймах от лица друга. Его плечи дрожали от напряжения, дыхание сбилось, а в глазах стояли слёзы, которые он отчаянно пытался не показать.

— Ударь меня, — сказал Тацуми.

Кайл уставился на него.

— Что?

— Если тебе станет легче, ударь.

— Ты издеваешься?

— Нет.

— Ты хочешь, чтобы я тебя ударил?!

— Я не собираюсь отвечать.

Кайл опустил кулак.

Несколько секунд он просто смотрел на Тацуми, словно пытался найти в его лице хоть что-то, что позволило бы понять, зачем тот сказал это. Затем шагнул вперёд и толкнул его обеими руками в грудь.

Тацуми пошатнулся, но устоял.

— Ненавижу тебя, — выдохнул Кайл.

Он сказал это так тихо, что слова почти растворились в треске костра.

— Ненавижу, когда ты делаешь это. Ненавижу, когда ты ведёшь себя так, словно твоя жизнь ничего не значит. Ненавижу, когда ты заставляешь нас бояться, а потом говоришь, что всё в порядке. И больше всего я ненавижу то, что даже сейчас не могу заставить тебя понять, насколько ты нам нужен.

Тацуми опустил голову.

— Прости.

— Не надо мне твоего «прости»!

Кайл отступил и провёл ладонью по лицу.

— Я не хочу, чтобы ты извинялся. Я хочу, чтобы ты вернулся. Чтобы ты остался с нами. Чтобы однажды мы могли сидеть у костра и спорить о какой-нибудь ерунде, а не обсуждать, как остановить проклятие, которое медленно тебя убивает.

Он посмотрел на Лейлу.

— И я хочу, чтобы она перестала плакать.

Лейла закрыла лицо руками.

Кайл отвернулся.

Он не мог больше смотреть на неё, потому что знал: если увидит её слёзы ещё раз, то не сумеет удержаться. А ему нельзя было плакать сейчас. Кто-то должен был остаться на ногах, кто-то должен был помнить, что делать дальше, и он решил, что этим человеком будет он.

Хотя бы на эту ночь.

— Я не хочу, чтобы ты умирал, — повторила Лейла.

Она сказала это уже почти беззвучно, будто все силы, которые ещё оставались у неё, ушли на прежние слова.

Тацуми поднял голову.

— Я не собираюсь умирать.

— Ты не можешь этого обещать.

— Не могу.

Он признал это так спокойно, что Лейла снова всхлипнула.

— Тогда зачем ты говоришь, что всё решишь сам?

— Потому что я не позволю тебе пострадать.

— А если я уже пострадала?

Он замолчал.

Лейла смотрела на него, и теперь в её лице не было ни злости, ни упрёка. Только усталость, глубокая и безнадёжная, словно она слишком долго пыталась удержать на руках что-то, что было ей не по силам.

— Я не прошу тебя обещать, что всё будет хорошо, — сказала она. — Я не прошу тебя обещать, что ты вернёшься без единой раны. Я знаю, что ты не можешь этого сделать. Я прошу тебя не отнимать у меня возможность быть рядом. Не заставляй меня смотреть, как ты уходишь, и убеждать себя, что это правильно, потому что ты решил так за меня.

Она сделала шаг к нему, но остановилась, увидев, как он напрягся.

— Я люблю тебя, Тацуми. И я не могу просто перестать любить тебя потому, что ты решил, будто это опасно.

Его лицо стало совершенно неподвижным.

В глубине глаз что-то дрогнуло, но он тут же отвёл взгляд.

— Я не могу ответить тебе так, как ты хочешь.

Лейла побледнела.

Кайл закрыл глаза.

Ларс не вмешивался.

Тацуми заставил себя продолжить:

— Я не знаю, что со мной будет. Не знаю, сколько времени у меня осталось, прежде чем скверна начнёт влиять на меня сильнее. Не знаю, смогу ли остановить её. И я не хочу, чтобы ты связывала свою жизнь с человеком, который может однажды потерять контроль над собой.

— Я не просила тебя обещать мне будущее.

— Но я не могу позволить тебе ждать его.

— Ты не имеешь права решать это за меня!

— Возможно.

Он произнёс это тихо, почти неслышно.

И впервые за весь разговор в его голосе прозвучало нечто похожее на признание поражения.

— Возможно, не имею. Но всё равно не позволю.

Лейла смотрела на него, и её губы дрожали.

Она хотела возразить. Хотела сказать, что он не может оттолкнуть её только потому, что боится однажды причинить ей боль. Что она не просит его быть совершенным, не просит гарантировать безопасность, не просит отказаться от собственных страхов.

Она просто хочет, чтобы он позволил ей остаться.

Но Тацуми уже принял решение.

И Лейла знала его достаточно хорошо, чтобы понять: сейчас он не изменит его.

Не потому, что не слышит её.

А потому, что слышит слишком хорошо.

Она отступила.

Сначала на один шаг, затем на второй, словно расстояние между ними могло сделать слова менее болезненными. Тацуми не последовал за ней. Он стоял на месте, опустив руки, и смотрел, как Лейла пытается удержать себя от нового приступа рыданий.

— Хорошо, — прошептала она.

Кайл резко повернулся к ней.

— Лейла…

— Хорошо, — повторила она, уже громче. — Если ты так решил, я не буду заставлять тебя принимать помощь. Я не стану касаться тебя, если ты этого не хочешь. Не стану пытаться лечить тебя без твоего согласия. Не стану делать то, чего ты боишься.

Она вытерла лицо рукавом, но слёзы всё равно продолжали течь.

— Но не думай, что этим ты защитил меня. Ты просто заставил меня стоять в стороне и смотреть, как тебе больно.

Тацуми не ответил.

— И не думай, что я перестану искать способ помочь тебе.

Он поднял голову.

— Лейла…

— Нет. Теперь моя очередь.

Она попыталась улыбнуться, но улыбка распалась прежде, чем успела появиться.

— Я буду учиться. Буду искать записи о скверне. Буду спрашивать Ларса, читать старые книги, разбираться в магии, пока не пойму, как помочь тебе безопасно. И если однажды появится способ, который не подвергнет меня опасности, я предложу его снова. А ты сможешь отказаться. Можешь злиться на меня, можешь спорить, можешь говорить, что я не должна вмешиваться. Но я не позволю тебе убедить меня, что твоя жизнь не заслуживает борьбы.

Тацуми смотрел на неё, и в его глазах появилось нечто, похожее на боль.

— Я никогда не говорил, что она не заслуживает…

— Тогда начни вести себя так, будто веришь в это.

Эти слова стали последними.

Лейла резко отвернулась.

Она не хотела, чтобы Тацуми увидел, как её лицо снова исказилось от рыданий. Не хотела, чтобы он услышал, как она пытается вдохнуть, но не может, как задыхается от слёз и бессилия. Не хотела, чтобы он снова решил, будто обязан что-то сделать, потому что она страдает.

Она не хотела давать ему ещё один повод оттолкнуть её.

Поэтому пошла прочь.

Сначала быстро, почти обычным шагом, стараясь сохранить остатки достоинства. Потом ускорилась, когда поняла, что больше не может удерживать слёзы. Она миновала край поляны, задела плечом низкую ветку и даже не остановилась, когда та хлестнула её по рукаву. Её рыдания постепенно удалялись, смешиваясь с шумом ночного леса, пока наконец не стали едва различимы.

Кайл проводил её взглядом.

Он хотел пойти следом. Хотел догнать её, обнять, сказать, что всё ещё может измениться, что Тацуми просто боится, что Ларс найдёт способ, что им нужно лишь немного времени.

Но он не пошёл.

Потому что Лейла сейчас не нуждалась в обещаниях, которых никто не мог выполнить.

Она нуждалась в возможности уйти и выплакать всё, что накопилось внутри, не чувствуя на себе чужих взглядов.

Кайл медленно повернулся к Тацуми.

Несколько секунд они смотрели друг на друга молча.

Затем Кайл подошёл к другу и остановился совсем близко. Он не ударил его, не толкнул и даже не попытался снова спорить. Вся злость словно покинула его, оставив лишь тяжёлую усталость.

— Ты невозможен, — сказал он.

Тацуми опустил взгляд.

— Знаю.

— Нет, не знаешь. Если бы знал, то хотя бы иногда пытался быть нормальным человеком.

Кайл усмехнулся, но в улыбке не было веселья.

— Хотя, если честно, я уже не уверен, что хочу видеть тебя нормальным. Вдруг ты начнёшь рассказывать о своих чувствах, улыбаться по утрам и добровольно есть овощи? Это будет слишком большим потрясением для моей нервной системы.

Тацуми едва заметно выдохнул.

Кайл посмотрел на него ещё раз, затем медленно покачал головой.

— Вернись, Тацуми.

Юноша поднял глаза.

— Что?

— Просто вернись. Не геройствуй, не исчезай, не решай за всех, что тебе нужно сделать. Вернись к нам. Этого достаточно.

Он замолчал, будто собирался добавить что-то ещё, но передумал.

— Я не знаю, как помочь тебе сейчас. И не знаю, что сказать Лейле, чтобы ей стало легче. Поэтому, наверное, впервые за долгое время просто заткнусь и пойду за ней.

Кайл отвернулся.

— Но если ты не вернёшься, я найду тебя даже на краю света. А потом, когда ты наконец поправишься, ударю тебя столько раз, сколько потребуется, чтобы ты запомнил, каково это — заставлять друзей бояться за тебя.

Он сделал несколько шагов к лесу, затем остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— Береги себя, капитан.

На этот раз прозвучало не как шутка и не как привычное прощание.

Это была просьба.

Кайл ушёл следом за Лейлой, оставив после себя лишь тихий хруст веток и постепенно затихающие шаги.

Некоторое время Ларс и Тацуми стояли у костра вдвоём.

Наставник не спешил говорить. Он видел, как юноша смотрит туда, где исчезла Лейла, и понимал, что сейчас любые слова могут оказаться бесполезными. Тацуми не нуждался в объяснении того, что произошло. Он знал, что причинил ей боль. Знал, что Кайл зол на него. Знал, что Ларс считает его решение ошибочным.

Но всё это не изменило его выбора.

Он по-прежнему считал, что поступил правильно.

И одновременно понимал, что, возможно, именно это и было самым страшным.

— Ты мог бы хотя бы сказать ей, что тебе жаль, — произнёс Ларс.

— Я уже извинился.

— Не за то, что оттолкнул её. За то, что заставил её думать, будто её чувства ничего не значат.

Тацуми молчал.

Ларс вздохнул.

— Я не прошу тебя отвечать на её чувства. Не прошу обещать то, чего ты не можешь обещать. Но ты должен понимать: отказ — это тоже выбор, и у него есть последствия. Ты не можешь защитить человека от боли, просто решив, что он не должен её испытывать.

— Я знаю.

— Нет. Пока ты знаешь только слова.

Тацуми поднял голову.

Ларс посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Когда Кенджи вернулся за Миюки, он был уверен, что сделал всё правильно. Он уничтожил тех, кто удерживал её, вытащил её из плена и принёс на руках через полстраны. Он не спал несколько суток, почти не ел и не позволял никому приблизиться к ней, пока не убедился, что она действительно жива. И всё это время он повторял, что просто выполняет свой долг.

— Разве это было не так?

— Отчасти. Но когда Миюки пришла в себя, она не поблагодарила его за то, что он не позволил ей участвовать в собственном спасении. Она ударила его.

Тацуми посмотрел на Ларса с неподдельным удивлением.

— Мама ударила отца?

Ларс впервые за весь вечер позволил себе короткую улыбку.

— Очень сильно. Кенджи потом несколько дней ходил с синяком под глазом и утверждал, что получил его в бою.

— Он лгал?

— Разумеется. Причём настолько плохо, что даже Эдрик не смог удержаться от смеха.

Тацуми опустил взгляд, и на мгновение в его лице появилось что-то почти детское. Не улыбка, не облегчение, а удивление оттого, что родители, которых он знал лишь по рассказам и воспоминаниям других людей, когда-то могли быть настолько живыми.

Ларс заметил это.

— Миюки сказала ему, что он не спас её, а решил за неё, что её жизнь принадлежит ему. Что он не имел права превращать её в вещь, которую нужно спрятать от мира. И что, если он когда-нибудь снова попытается сделать это, она уйдёт сама.

— И что он ответил?

— Ничего. Впервые за много лет Кенджи не нашёл, что сказать.

Ларс посмотрел на огонь.

— Он очень любил её, Тацуми. Но даже ему пришлось учиться тому, что любовь не даёт права распоряжаться другим человеком. И, поверь мне, он учился этому гораздо дольше, чем хотел бы признать.

Тацуми молчал.

— Ты похож на него, — продолжил Ларс. — Сильнее, чем тебе кажется. И не только внешне. В тебе есть та же привычка брать на себя чужую боль, та же готовность идти до конца, та же уверенность, что если ты способен выдержать удар, то никто другой не должен даже пытаться его принять. Но Кенджи был не только этим. Он умел слушать Миюки. Иногда — слишком поздно, иногда — после того, как она успевала ударить его по голове, но всё же умел.

— Я не хочу, чтобы Лейла пострадала.

— Я знаю.

— Если скверна повлияет на меня сильнее, я могу причинить ей вред.

— Да.

— Если она попытается помочь, она может заразиться.

— Да.

— Тогда почему ты продолжаешь говорить, что я должен позволить ей решать?

Ларс долго смотрел на него.

— Потому что её жизнь принадлежит ей. А твоя — тебе. Ты можешь предупреждать её об опасности, можешь отказываться от конкретного метода лечения, если считаешь его неприемлемым. Но ты не можешь заставить её перестать любить тебя. Не можешь приказать ей не бояться. И не можешь решить, что она должна делать со своими чувствами, только потому, что тебе страшно принять последствия.

Тацуми медленно опустил голову.

— Я не знаю, как это сделать.

Впервые за весь вечер он сказал это без попытки скрыть собственную растерянность.

Ларс почувствовал, как внутри него что-то сжалось.

Он слишком давно не слышал подобных слов от человека, которого обучал. Тацуми обычно признавал незнание лишь тогда, когда речь шла о конкретном навыке или магическом принципе. Если он не понимал, как победить противника, то искал способ разобраться. Если не мог выполнить упражнение, повторял его до тех пор, пока тело не запоминало движение. Если сталкивался с препятствием, воспринимал его как задачу, которую необходимо решить.

Но сейчас перед ним была не задача.

И не противник.

Это была жизнь, в которой невозможно было заранее рассчитать каждый шаг.

— Тогда научишься, — сказал Ларс.

Тацуми посмотрел на него.

— Как?

— Не знаю. Но ты научишься. Точно так же, как научился владеть мечом, использовать анти-магию и замечать слабые места врагов. Только на этот раз тебе придётся научиться не побеждать, а принимать то, что нельзя полностью контролировать.

Тацуми долго молчал.

Затем спросил:

— Ты думаешь, отец смог бы остановить скверну?

Ларс не ответил сразу.

Он посмотрел на юношу и увидел в его лице не только сходство с Кенджи, но и ту надежду, которую Тацуми отчаянно пытался скрыть. Ему хотелось знать, что отец справился бы. Что он нашёл бы способ уничтожить скверну, не позволив ей причинить вред семье. Что, если бы Кенджи оказался на его месте, всё закончилось бы иначе.

Но Ларс не собирался давать ему ложное утешение.

— Кенджи нашёл бы способ сражаться, — сказал он наконец. — Но я не знаю, смог бы он вылечиться. И не уверен, что он выбрал бы правильный путь.

Тацуми медленно кивнул.

— Понятно.

— Нет, не понятно. Но ты услышал.

Наставник осторожно положил ладонь ему на плечо, стараясь не задеть рану.

Тацуми напрягся, но не отстранился.

— Сейчас тебе нужно отдохнуть. Я останусь здесь, пока ты не уснёшь, а утром мы начнём разбираться с заражением. Не стану обещать, что всё будет просто. Не стану обещать, что смогу вылечить тебя. Но я не позволю тебе проходить через это без помощи, даже если ты будешь возражать.

— Я могу возражать.

— Разумеется. Ты можешь возражать сколько угодно. Я прожил достаточно долго, чтобы научиться не обращать внимания на подобные вещи.

Тацуми едва заметно склонил голову.

— Спасибо, наставник.

Ларс замер.

Слово прозвучало тихо, почти буднично, но он услышал в нём нечто, чего давно ждал и одновременно опасался. До этого Тацуми называл его по имени, иногда обращался за советом, иногда выполнял указания, но между ними всегда оставалась дистанция — не только возрастная или связанная с положением учителя и ученика, а та, которую юноша возводил вокруг себя всякий раз, когда речь заходила о доверии.

Теперь он назвал его наставником.

Не из привычки.

Не потому, что требовалось соблюсти правила.

А потому, что на мгновение позволил себе признать: ему нужен человек, который знает больше него.

Ларс медленно убрал руку с его плеча.

— Не благодари меня раньше времени, — сказал он, стараясь скрыть внезапно возникшее в груди тепло. — Я ещё не начал тебя мучить тренировками.

— Я переживу.

— Вот в этом я как раз не сомневаюсь.

На мгновение между ними возникло нечто похожее на прежнее спокойствие. Но оно быстро исчезло, стоило Тацуми снова почувствовать движение скверны под кожей.

Он опустил взгляд на собственные руки.

— Наставник.

— Что ещё?

Тацуми поднял голову.

— Когда ты вернёшься… расскажешь мне всё, что знаешь об отце и матери.

Ларс не сразу ответил.

— Всё?

— Всё, что помнишь. Всё, что скрывал. Всё, что не успел рассказать прежде.

В его голосе не было угрозы, но Ларс понял, что это не просьба, которую можно отложить на неопределённое время.

Тацуми больше не собирался довольствоваться обрывками воспоминаний и осторожными намёками. Он хотел знать, кем были его родители, что с ними произошло и почему его собственная жизнь оказалась связана с тайнами, которые взрослые предпочитали хранить при себе.

— Хорошо, — сказал Ларс. — Когда я вернусь, я расскажу тебе всё, что смогу. Но ты должен понимать: некоторые вещи не принесут тебе облегчения.

— Я не прошу облегчения.

— Знаю.

Ларс посмотрел на него с тяжёлой нежностью, которую никогда не позволил бы себе выразить открыто.

— Именно поэтому я и боюсь, что ты похож на Кенджи больше, чем следует.

Ларс ушёл не сразу.

Сначала он помог Тацуми осмотреть раны, проверил, насколько далеко распространились чёрные линии, и убедился, что юноша способен самостоятельно удерживать анти-магию, не вызывая резкого ухудшения состояния. Они не пытались уничтожить скверну. Для этого требовались знания, которых у Ларса пока не было, и силы, которых у Тацуми почти не осталось.

Вместо этого наставник научил его отслеживать первые признаки усиления заражения: изменение дыхания, внезапное напряжение мышц, ощущение жара под кожей и ту особенную волну внутреннего давления, которая предшествовала наиболее тяжёлым приступам. Он велел Тацуми не пытаться подавлять симптомы до полного исчезновения, а отмечать их, наблюдать за ними и прекращать попытки воздействовать на скверну, если она начинала реагировать слишком резко.

Тацуми слушал внимательно.

Он задавал вопросы, уточнял детали, проверял собственные ощущения и запоминал каждую рекомендацию. Даже теперь, когда усталость постепенно становилась почти невыносимой, он не позволял себе отвлекаться. Ларс видел, как юноша старается превратить страх в последовательность действий, потому что именно так он привык справляться с тем, что не мог контролировать.

Наставник не пытался отнять у него эту привычку.

Пока она помогала Тацуми сохранять рассудок, она была полезна.

Но Ларс знал, что рано или поздно придётся научить его останавливаться.

Когда осмотр закончился, он собрал оставшиеся вещи, проверил, не осталось ли возле костра оружия или лекарственных принадлежностей, которые могли понадобиться ночью, и направился к тропе, ведущей в лес.

Тацуми проводил его взглядом.

— Наставник.

Ларс остановился и обернулся.

Юноша сидел возле костра, опустив руки на колени. Плащ был перекинут через плечи, меч лежал рядом, а лицо казалось ещё бледнее, чем прежде. Тёмные линии на шее никуда не исчезли, но сейчас они почти не двигались, словно скверна временно затаилась.

— Что?

Тацуми помедлил.

— Когда ты вернёшься, я хочу услышать всё. Не только о том, каким был отец. О матери тоже. О том, как они встретились, как жили, чего боялись. О том, что произошло в последние дни перед их смертью. И о том, почему ты решил, что я должен был узнать правду только теперь.

Ларс смотрел на него несколько секунд.

— Ты получишь ответы.

— Обещаешь?

— Да.

Тацуми кивнул.

Ларс уже собирался уйти, когда услышал ещё один вопрос:

— Ты ведь не считаешь, что я обречён повторить его судьбу?

Наставник замер.

Впервые за долгое время Тацуми задал вопрос, в котором не было ни попытки скрыть страх, ни стремления немедленно найти решение. Он просто хотел знать, видит ли Ларс в нём человека, у которого ещё есть возможность выбрать собственный путь.

Ларс медленно повернулся.

— Нет, Тацуми. Я считаю, что ты способен повторить его ошибки. Но это не значит, что ты обязан их повторять.

Он выдержал паузу.

— Кенджи не был легендой. Не был богом войны, которому заранее была известна каждая развилка судьбы. Он был человеком, который любил свою семью, боялся потерять её и слишком часто принимал страх за необходимость. Он совершал ошибки, причинял боль тем, кого любил, и иногда понимал это слишком поздно. Но он также умел признавать правду, даже когда она разрушала всё, во что он верил.

Ларс посмотрел на Тацуми.

— Ты не обязан становиться его продолжением. Ты можешь помнить его, учиться у него и даже повторять его лучшие поступки. Но ты должен оставить себе право быть другим.

Тацуми долго молчал.

Затем медленно кивнул.

— Я постараюсь.

Для Ларса эти слова значили больше, чем любое обещание победить скверну.

Он не стал говорить об этом вслух.

Просто коротко наклонил голову и направился в лес.

Когда шаги наставника окончательно затихли, Тацуми остался один.

Костёр постепенно оседал, поленья покрывались серым пеплом, а пламя становилось ниже и тише. Время от времени из углей вырывался тонкий язычок огня, освещая край плаща, рукоять чёрного меча и землю возле его сапог. Ветер приносил запах влажной травы и далёкой воды, а над деревьями медленно раскрывалось ночное небо.

Тацуми сидел неподвижно.

Он не пытался лечь, хотя усталость уже тяжёлым грузом давила на плечи. Не стал искать одеяло или подкладывать под голову свёрнутый плащ. Не потянулся к лекарствам, которые Ларс оставил рядом, и не попытался снова исследовать скверну.

Он просто смотрел вверх.

Между ветвями проступали звёзды — холодные, далёкие, совершенно равнодушные к тому, что происходило под ними. Их свет не становился ярче от того, что кто-то страдал, и не тускнел оттого, что кто-то боялся. Они существовали независимо от человеческих решений, от старых проклятий, от имён, которые переживали своих носителей, и от обещаний, данных у костра.

Тацуми смотрел на них, не пытаясь найти среди них ответ.

Он думал о Лейле, ушедшей в лес в слезах, и о Кайле, который попросил его вернуться, словно возвращение само по себе могло стать обещанием. Думал о Ларсе, о Кенджи и Миюки, о словах, которые услышал сегодня, и о тех, что ему ещё предстояло узнать.

Думал о том, что скверна продолжала жить внутри него.

Она не исчезла, не отступила окончательно и не дала ему забыть о себе. Под кожей по-прежнему оставались чёрные линии, а где-то глубоко в теле медленно пульсировало чужеродное присутствие, терпеливое и настойчивое, словно оно могло ждать сколько угодно.

Тацуми не знал, сколько времени сможет сопротивляться.

Не знал, удастся ли найти лекарство.

Не знал, вернётся ли Ларс с ответами, которые изменят всё, что он понимал о собственных родителях.

Но он продолжал смотреть на небо.

И больше ничего не делал.

Глава 13

Небо над лесом медленно темнело, и первые звёзды проступали сквозь редкие облака, холодные и далёкие, словно смотрели на землю с равнодушием, которому не было дела до людских страданий. Ветер, ещё недавно шевеливший верхушки деревьев, почти стих, оставив после себя лишь редкий шелест листвы да запах сырой земли, остывающего костра и дыма, который тянулся между стволами тонкими серыми лентами. Там, где недавно сидели Ларс, Кайл и Лейла, ещё теплились угли, но огонь уже не мог согреть опустевшее место. Пламя осело, превратилось в тусклое красноватое мерцание, и в его неровном свете особенно отчётливо проступали следы недавней ссоры: опрокинутая кружка, смятая трава, отпечатки сапог, беспорядочно уходившие в темноту.

Тацуми остался один.

Он сидел, опустив голову, и долго не двигался, словно даже простое движение требовало от него усилия, на которое у него больше не осталось сил. Чёрная ткань плаща прилипла к спине от пота, а под ней мышцы то и дело непроизвольно напрягались, будто тело готовилось к удару, которого никто не наносил. На коже вдоль предплечий проступили тонкие серые прожилки. В тусклом свете они почти терялись, напоминая следы усталости или грязи, но стоило Тацуми повернуть руку, как по ним пробегал едва заметный тёмный отблеск. Линии не просто лежали на поверхности кожи: они медленно менялись, переплетались и уходили под ткань, словно нечто чужое прокладывало себе дорогу внутрь него.

Он уже пытался избавиться от них.

Не один раз.

Сначала — осторожно, едва заметно, боясь, что Ларс поймёт, насколько далеко зашла скверна. Потом — сильнее, когда стало ясно, что обычного усилия недостаточно. Антимагия отзывалась на его волю, поднималась из глубины тела и растекалась по руке знакомым холодом, но стоило ей коснуться чёрных линий, как те начинали сопротивляться. Скверна не рассыпалась, не отступала и не исчезала, как исчезали чужие заклинания под его ладонью. Она словно узнавала его силу и заранее готовилась к столкновению, сжимаясь под кожей, прячась в мышцах и глубже — там, куда Тацуми не мог дотянуться ни мечом, ни собственной магией.

Тогда он прекратил попытки.

Не потому, что сдался. Он просто не хотел, чтобы остальные увидели, что происходит.

Ларс и без того смотрел на него слишком внимательно. Кайл едва сдерживал злость, а Лейла… Тацуми до сих пор помнил её лицо, когда она поняла, какой способ лечения имел в виду наставник. Помнил, как дрогнули её губы, как она пыталась заговорить сквозь слёзы и как смотрела на него, словно он уже успел принять решение, от которого зависела вся её жизнь. Он видел, что она готова была пойти на что угодно, лишь бы избавить его от мучений, и именно поэтому отказался.

Он не мог позволить ей заплатить такую цену.

Даже если скверна убьёт его, это всё равно останется его собственной болью. Его собственной борьбой. Его собственной ответственностью.

Так было всегда.

Так было у его отца.

Мысль возникла неожиданно, и Тацуми медленно поднял голову. Перед глазами на мгновение возникло лицо Кэндзи — суровое, неподвижное, с тем выражением, которое не оставляло места ни просьбам, ни возражениям. Тацуми почти не помнил отца живым, но чем больше узнавал о нём от Ларса, тем отчётливее замечал сходство. Не только во внешности, не только в манере держать меч или в том, как он оценивал противника. Сходство было глубже, неприятнее и куда опаснее: они оба предпочитали принимать удар на себя, даже если для этого приходилось оттолкнуть тех, ради кого они были готовы умереть.

Тацуми опустил взгляд на ладони.

— Чёрт… — прошептал он.

Слово растворилось в ночной тишине.

Внутри него что-то шевельнулось.

Сначала это напоминало слабую судорогу, неприятное сокращение мышц где-то под рёбрами. Тацуми нахмурился, прижал ладонь к животу и медленно вдохнул, стараясь понять, что именно изменилось. Боль, сопровождавшая скверну с самого начала, не была постоянной. Она приходила волнами: то отступала настолько, что он мог забыть о ней на несколько минут, то возвращалась внезапно, заставляя стиснуть зубы и удерживать дыхание, пока очередной приступ не проходил. Но теперь дело было не в боли.

Внутри него словно открылась дверь.

Из-за неё потянуло чем-то тёплым, липким и чужим. Это ощущение не походило ни на магическую энергию, ни на антимагию. Оно не стремилось наружу прямым потоком и не подчинялось привычным законам силы. Напротив, скверна будто искала слабое место в его сознании, перебирала воспоминания, касалась страхов и желаний, которые Тацуми привык скрывать даже от самого себя.

Он почувствовал, как по спине прошёл холод.

— Нет.

Тацуми произнёс это негромко, но уверенно, и выпрямился. Он сосредоточился на дыхании, пытаясь отыскать внутри себя привычный источник антимагии — ту странную, безмолвную силу, которая не столько разрушала заклинания, сколько отрицала само право чужой магии существовать рядом с ним. Обычно она отзывалась сразу. Иногда достаточно было одного намерения, чтобы воздух вокруг ладони задрожал, а чужое плетение распалось на бессильные искры.

На этот раз сила не пришла.

Вместо неё под кожей пробежала новая волна жара.

Тацуми резко втянул воздух и согнулся, ухватившись за край плаща. Серые линии на его руках потемнели, словно кто-то провёл по ним мокрой кистью, а затем начали медленно подниматься выше, переползая к плечам. Он ощутил их не глазами, а всем телом: тонкие, холодные прикосновения, прокладывавшие путь сквозь мышцы, оставляя после себя жжение и мучительное чувство, будто внутри него что-то настойчиво тянулось к поверхности.

Он попытался подняться, но ноги на мгновение отказались слушаться.

— Я сказал… нет.

В этот раз голос прозвучал хрипло.

Ответом стал шёпот.

Не один голос — сразу несколько, наложившихся друг на друга так плотно, что слова сперва невозможно было разобрать. Они звучали будто издалека, словно за стеной стояла толпа людей и каждый говорил о своём, не замечая остальных. Но стоило Тацуми сосредоточиться, как отдельные фразы начали проступать сквозь общий гул.

Ты устал.

Ты слишком долго сдерживался.

Тебе больше не нужно притворяться.

Он резко обернулся.

За спиной никого не было. Только лес, неподвижные стволы, темнеющая трава и костёр, в котором медленно умирали последние угли. Тацуми вгляделся в промежутки между деревьями, положив руку на рукоять меча, но не увидел ни движения, ни человеческого силуэта.

Голоса продолжали звучать.

Ты ведь хотел остаться с ней.

Тацуми замер.

Скверна словно почувствовала, что наконец нашла нужную нить, и потянула за неё. В сознании возникло лицо Лейлы — не то, каким он видел его в последние минуты перед расставанием, залитое слезами и искажённое отчаянием, а другое, собранное из обрывков воспоминаний: её улыбка у озера, лёгкая складка между бровями, когда она пыталась понять его объяснения, привычка отводить глаза, если он задерживал на ней взгляд чуть дольше обычного. Образы сменяли друг друга с пугающей быстротой, становились всё навязчивее, и каждый сопровождался одним и тем же ощущением — будто скверна пыталась превратить простую близость, доверие и привязанность в нечто уродливое, лишённое согласия и человеческого смысла.

Тацуми с силой зажмурился.

— Убирайся из моей головы.

Она всегда рядом.

Она плачет из-за тебя.

Она готова отдать тебе всё.

— Заткнись.

Тебе не нужно больше отказываться.

Слова ударили сильнее, чем он ожидал.

На миг ему показалось, что рядом действительно стоит Лейла. Та самая Лейла, которую он оставил у костра, идущая к нему сквозь темноту с протянутой рукой. Но образ был неправильным: её лицо оставалось знакомым, а выражение глаз не имело ничего общего с настоящей Лейлой. В нём не было ни её осторожности, ни упрямства, ни той доброты, которую она умела сохранять даже после самых страшных событий. Скверна взяла лишь оболочку воспоминания и наполнила её собственным желанием, пытаясь убедить Тацуми, что чужая воля — всего лишь препятствие, которое можно сломать.

Он понял, что именно делает эта сила.

Она не просто соблазняла. Не просто разжигала желание или подсовывала образы, способные вызвать стыд и отвращение. Скверна пыталась изменить сам способ, которым он воспринимал другого человека. Превратить Лейлу из живого человека в предмет, который якобы должен принадлежать ему; внушить, что её чувства, страхи и решения не имеют значения, если он сам чего-то хочет. Она искала в нём не любовь, а право на насилие, не привязанность, а владение. Ей было недостаточно заставить его испытать постыдную мысль. Она хотела, чтобы Тацуми перестал отличать собственную волю от чужого приказа.

И хуже всего было то, что голоса не пытались убедить его в чём-то совершенно незнакомом. Они цеплялись за его страх потерять Лейлу, за чувство вины из-за её слёз, за мучительную потребность защищать тех, кого он считал семьёй. Скверна брала то, что было для него дороже всего, и выворачивала наизнанку, пытаясь доказать, будто именно эти чувства дают ему право распоряжаться чужой жизнью.

Тацуми отступил, чувствуя, как по вискам стекает пот.

— Ты не знаешь меня.

Мы знаем тебя лучше, чем ты сам.

Он сжал кулаки.

Мы знаем, как ты смотришь на неё, когда думаешь, что никто не видит.

Знаем, как ты боишься, когда она ранена.

Знаем, как сильно ты хочешь, чтобы она никогда не уходила.

— Я хочу, чтобы она жила.

Тогда оставь её при себе.

— Я хочу, чтобы она была свободна.

Свобода не спасёт её, когда придут за ней.

Тацуми замолчал.

На этот раз скверна попала в цель.

Он вспомнил поле боя, чужие заклинания, разорванную землю и мгновение, когда понял, что противники могут добраться до Кайла и Лейлы. Вспомнил, как бросился вперёд, не думая о собственных ранах, как рубил, уклонялся, гасил магию и продолжал двигаться, пока между друзьями и опасностью не осталось никого. Тогда ему казалось, что всё просто: если он достаточно силён, никто не сможет причинить им вред. Если он станет ещё сильнее, если научится лучше управлять антимагией, если перестанет допускать ошибки, то однажды сможет удержать любую угрозу на расстоянии.

Но он уже видел, насколько обманчивой была эта уверенность.

Он не сумел уберечь их от страха. Не сумел заставить Лейлу перестать плакать. Не сумел убедить Кайла, что его решения продиктованы заботой, а не презрением к чужой помощи. Он не мог даже объяснить им, почему готов остаться один, хотя одиночество было последним, чего он хотел.

Скверна почувствовала его колебание.

Жар под кожей вспыхнул, и Тацуми вскрикнул, согнувшись пополам. Боль прокатилась от живота к груди, сдавила рёбра и заставила его упасть на колено. Он упёрся ладонью в землю, пытаясь удержаться, но пальцы судорожно вцепились в корни и влажную траву. В голове заговорили сразу десятки голосов — настойчивых, злых, насмешливых, каждый повторял своё, пока отдельные слова не слились в невыносимый гул.

Возьми.

Не отпускай.

Заставь.

Она должна остаться.

Тацуми ударил кулаком по земле.

Почва треснула под ударом, по ней разбежались тонкие разломы, а сухие листья подпрыгнули и рассыпались в стороны. Он посмотрел на собственную руку, словно не мог поверить, что удар нанёс именно он, затем сжал пальцы и поднялся на ноги, тяжело дыша.

— Я… не… буду…

Каждое слово давалось с трудом. Скверна сжимала его изнутри, как железный обруч, и с каждым вдохом давление становилось сильнее. Тацуми чувствовал, что сила не просто воздействует на его мысли: она пыталась направлять движения, подталкивала тело к действиям, которые он не выбирал, заставляла мышцы напрягаться прежде, чем он успевал осознать собственное намерение. Это было похоже на борьбу с противником, который не стоял напротив, а находился внутри каждого сустава, в каждом нерве, в каждом непроизвольном движении.

Он попытался вызвать антимагию ещё раз.

На этот раз она ответила.

Сначала по ладоням пробежал едва заметный холод, знакомый до боли. Воздух возле пальцев дрогнул, а на земле под ногами зашевелились листья, хотя ветер по-прежнему не дул. Тацуми сосредоточился, пытаясь собрать силу в одной точке, сделать её узкой, точной, направленной только на скверну. Он уже умел гасить чужие заклинания не широким выбросом, а коротким прикосновением, мог нарушить плетение, не разрушая всё вокруг. Значит, и сейчас должен был найти способ добраться до источника заражения.

Антимагия поднялась по рукам, окутывая запястья бледным, почти бесцветным маревом.

Чёрные линии дрогнули.

Тацуми почувствовал слабое облегчение и вцепился в него, как утопающий в обломок доски. Он направил силу внутрь, пытаясь выжечь чужое присутствие, но в тот же миг скверна отреагировала. Из-под кожи хлынуло жжение, настолько сильное, что он едва не потерял сознание. Чёрные прожилки вспыхнули тусклым багровым светом, а затем словно раздвинулись, уходя глубже, в те места, где антимагия не могла коснуться их без риска разрушить его собственное тело.

Он резко отдёрнул руки.

Сила рассыпалась, оставив после себя слабое дрожание воздуха.

— Значит, вот как… — выдавил Тацуми.

Он начал понимать устройство ловушки. Скверна не была обычным заклинанием, наложенным снаружи, которое можно уничтожить, разрушив магическую структуру. Она успела укорениться в нём, связать свою работу с его нервами, дыханием и сознанием. Антимагия могла уничтожить её, но если он обрушит на заражение всю силу сразу, то рискует повредить то, что удерживало его самого в живых. А если будет действовать осторожно, скверна продолжит сопротивляться, прятаться и использовать каждую его попытку против него.

Он оказался в ловушке, где любое решение требовало платы.

И всё же отступать он не собирался.

Тацуми выпрямился, медленно поднял руки и снова призвал антимагию, на этот раз не пытаясь проникнуть внутрь. Он позволил ей выйти наружу, окружить тело, оттеснить чужое влияние хотя бы на несколько мгновений. Холод разлился по плечам и спине, и на краткий миг ему стало легче дышать. Голоса отступили, будто их заглушили за толстой стеной.

Он успел сделать один вдох.

Потом скверна ударила снова.

В голове вспыхнуло новое видение — не просто воспоминание о Лейле, а искажённая сцена, в которой она звала его, а голоса вокруг твердили, что он должен перестать слушать её слова и заставить её подчиниться. Тацуми не видел ничего откровенного; ему и не требовалось. Достаточно было самого смысла, который скверна пыталась навязать: будто страх другого человека — это разрешение, будто сопротивление можно истолковать как скрытое желание, будто любовь освобождает от обязанности уважать чужую волю.

Он застонал, стиснув зубы так сильно, что заболела челюсть.

— Это не моё.

Ты уверен?

— Да!

Он закричал, и его голос прокатился между деревьями, вспугнув ночных птиц. Несколько тёмных силуэтов сорвались с ветвей, тяжело хлопая крыльями, но Тацуми почти не заметил их. Он согнулся, прижав ладони к вискам, и попытался удержать в сознании хоть что-то настоящее: голос Ларса, суровый и спокойный; тяжёлую руку Кайла на плече; Лейлу, которая однажды, несмотря на собственный страх, осталась рядом с раненым человеком, которого все остальные уже считали обречённым.

Но скверна не позволяла ему сосредоточиться.

Она подсовывала новые образы, повторяла знакомые голоса, перекручивала воспоминания и заставляла их оборачиваться против него. Каждый раз, когда он вспоминал Лейлу, в его голове звучало чужое требование. Каждый раз, когда он думал о защите, скверна превращала её в повод для контроля. Каждый раз, когда он пытался убедить себя, что способен справиться, боль возвращалась, напоминая: его собственное тело больше не принадлежит ему целиком.

Тацуми ударил себя ладонью по груди, словно хотел вырвать оттуда чужую силу.

— Замолчи!

Голосов стало больше.

Ты не сможешь защитить её.

Ты слаб.

Ты боишься.

Ты хочешь, чтобы она осталась.

Заставь её остаться.

Он поднял голову. Чёрные глаза блестели в полумраке, а дыхание стало неровным, тяжёлым, почти звериным. На лбу выступили капли пота, скатившиеся к вискам и исчезнувшие под прядями волос. Тацуми чувствовал, как скверна пытается заставить его ненавидеть самого себя, как каждое навязанное желание обрастает стыдом, а стыд — яростью. Она хотела, чтобы он испугался собственных мыслей настолько, чтобы перестал им сопротивляться; чтобы, устав от борьбы, принял чужой голос за свой.

Он знал этот приём.

Ларс учил его не доверять первой реакции, не позволять противнику выбирать темп боя и не путать боль с поражением. Но ни один урок не готовил его к противнику, который мог заставить его усомниться в самом себе.

Тацуми пошатнулся, сделал шаг в сторону и упёрся плечом в дерево.

Кора больно впилась в кожу через ткань. Он почувствовал шероховатую поверхность, холод ночного воздуха на лице, влажную землю под подошвами — простые, настоящие ощущения, которые ещё принадлежали ему. Он вцепился в ствол обеими руками и опустил голову, стараясь дышать медленно.

Вдох.

Выдох.

Ещё раз.

На несколько мгновений голоса стали тише.

— Я — Тацуми Ренджи, — произнёс он, почти не слыша собственного голоса. — Я сам решаю, что делать.

Скверна отозвалась мучительным спазмом.

Он закричал и ударил по стволу кулаком.

Дерево содрогнулось. С ветвей посыпались сухие листья, а по коре разбежалась трещина. Тацуми отшатнулся, посмотрел на разбитые костяшки, затем снова ударил — сильнее, уже не пытаясь сдерживать силу. Кора лопнула, из ствола вылетели щепки, и глухой треск разнёсся по лесу. Боль в руке смешалась с той, что раздирала его изнутри, но хотя бы первая была понятной. Она принадлежала его телу, а не чужой воле.

Он ударил ещё раз.

Ствол надломился.

Тацуми вцепился в него, не обращая внимания на то, как острые обломки коры режут ладони, и рванул на себя. В обычном состоянии даже его силы не хватило бы, чтобы сдвинуть взрослое дерево, но антимагия уже просачивалась наружу, подчиняясь вспышкам ярости. Корни затрещали под землёй. Почва вздулась, вокруг основания дерева поднялись комья сырой земли, и после очередного рывка ствол накренился, ломая соседние ветви.

Тацуми отпустил его и отступил.

Дерево рухнуло с тяжёлым грохотом, ударившись о землю и подняв облако пыли, листьев и мелких обломков. На несколько мгновений стало тихо.

Потом голоса вернулись.

Вот так.

Разрушай.

Пусть всё исчезнет.

Если ты не можешь удержать её, уничтожь всё, что стоит между вами.

Тацуми повернулся к лесу, и в его взгляде вспыхнуло нечто опасное — не согласие, а ярость человека, которому больше некуда девать боль. Он видел, что скверна пытается направить его гнев, использовать его силу, превратить разрушение в единственный доступный способ сопротивления. Но остановиться он уже не мог. Не потому, что подчинился голосам, а потому, что каждый удар давал ему короткую передышку, каждое движение отнимало у скверны возможность полностью завладеть его телом.

Он бросился к следующему дереву.

Ударил кулаком по стволу, вдавив кору внутрь, затем развернулся и врезал по нему другой рукой. Дерево задрожало, ветви зашумели, а в воздухе повис запах свежей древесины. Тацуми не останавливался. Он бил снова и снова, пока ствол не треснул, а затем ухватился за него и потянул на себя. Мышцы на руках напряглись до боли, плечи содрогнулись, сапоги скользнули по земле, но он продолжал тянуть, будто от этого зависело, сможет ли он сделать следующий вдох.

Под землёй что-то хрустнуло.

Корни начали выходить наружу, рвя почву, и Тацуми, рыча сквозь стиснутые зубы, дёрнул ещё раз. Дерево вырвалось из земли вместе с переплетением корней и тяжёлым комом грунта. Он отшвырнул его в сторону, словно это была не огромная часть леса, а ненужная ветка.

Затем рухнул на колени, схватившись за голову.

Скверна воспользовалась мгновением слабости.

Боль обрушилась на него сразу со всех сторон. Тацуми почувствовал, как будто его сознание раскололи на несколько частей и каждую потянули в свою сторону. В ушах зазвенело. Перед глазами потемнело, а навязчивые голоса слились в сплошной гул, из которого всё же снова и снова вырывалась одна и та же мысль — жестокая, настойчивая, чужая.

Она должна быть твоей.

Тацуми прижал ладони к земле.

— Нет…

Ты можешь заставить её остаться.

— Нет!

Никто не сможет отнять её у тебя, если ты сам не позволишь.

Он поднял голову, и на лице его отразилась такая ярость, что даже в пустом лесу она казалась почти осязаемой.

— Я сказал — НЕТ!

Тацуми ударил обеими руками по земле.

Антимагия вырвалась наружу короткой волной. Трава легла вокруг него, сухие ветви взметнулись в воздух, а земля под коленями покрылась сетью трещин. Но всплеск оказался недостаточным: скверна не исчезла, лишь отступила на мгновение, словно зверь, которому нанесли болезненный удар.

Он понял, что больше не сможет победить её одними попытками удержать силу внутри себя.

Пока он сдерживался, скверна использовала его тело как поле боя. Пока он боялся причинить вред самому себе, она пряталась в глубине, продолжая разъедать его волю. Каждый осторожный выброс давал ей время перестроиться. Каждый отказ от силы позволял ей приблизиться ещё на шаг.

Нужен был удар, который не оставит ей места для отступления.

И такой удар мог уничтожить не только её.

Тацуми медленно поднялся. Колени дрожали, дыхание обжигало горло, а руки были покрыты пылью, землёй и кровью из разбитых костяшек. Он огляделся, словно впервые заметил, что сделал с лесом. Повсюду лежали обломанные ветви, глубокие следы ударов пересекали землю, несколько деревьев были вырваны с корнем, а одно, рухнувшее поперёк поляны, раскололось надвое. Вокруг него образовался широкий круг разрушения, и за его пределами лес стоял тёмной стеной, ещё не тронутой его яростью.

Он мог остановиться.

Мог попытаться добраться до Ларса, признать, что не справляется, позволить наставнику искать другой способ. Но Ларс уже объяснил, насколько опасна скверна. Даже если они найдут средство, неизвестно, успеют ли воспользоваться им прежде, чем заражение окончательно захватит сознание. А если Тацуми вернётся к остальным в таком состоянии, он может подвергнуть опасности именно тех, кого пытался защитить.

Он не допустит этого.

Не допустит, чтобы скверна использовала его руки против Лейлы или Кайла.

Не позволит ей превратить собственные чувства в оружие.

Тацуми опустил взгляд на ладони. Антимагия уже окружала пальцы тонким дрожащим маревом. Она не была светом в обычном смысле — скорее, отсутствием привычного мира вокруг него. Там, где проходила сила, воздух будто терял глубину, звуки приглушались, а мелкие магические колебания исчезали, словно сама реальность на мгновение забывала, как ей следует существовать.

Он медленно развёл руки в стороны.

— Если ты хочешь использовать мою силу, — сказал он, обращаясь к тому, что жило внутри, — тебе придётся выдержать её целиком.

Голоса ответили смехом.

Ты не посмеешь.

Тацуми поднял голову.

— Посмею.

Ты уничтожишь себя.

— Возможно.

Ты потеряешь всё.

— Тогда это будет моё решение.

Слова прозвучали так спокойно, что на миг он сам удивился собственному голосу. В нём не было бравады, не было уверенности человека, который заранее знает исход битвы. Только усталость и твёрдость, с которой он принимал опасность, если считал её необходимой.

В этом он действительно был похож на Кэндзи.

Не потому, что умел разрушать или не боялся смерти. Отец, судя по рассказам Ларса, тоже не был человеком, которому неведом страх. Он просто не позволял страху решать за него. Когда угроза касалась тех, кого он любил, Кэндзи принимал решение сам, а затем шёл до конца, не оставляя себе пути назад. Тацуми не знал, было ли это силой или проклятием. Возможно, между ними никогда не существовало чёткой границы.

Но сейчас он понимал, почему Ларс порой смотрел на него с такой тяжёлой тревогой.

Тацуми сделал вдох и начал выпускать антимагию.

Сначала она поднялась от ладоней к предплечьям, затем растеклась по плечам, окутывая тело бесцветным маревом. Воздух вокруг него задрожал, и листья, лежавшие на земле, начали медленно подниматься, кружась в невидимом потоке. Тонкие ветви скрипнули, словно на них навалилась тяжесть, а в глубине леса один за другим стихли ночные звуки. Исчезли стрёкот насекомых, шелест мелких животных, далёкий крик птицы. Казалось, весь лес задержал дыхание.

Скверна отреагировала немедленно.

Чёрные линии вспыхнули на коже, разом потемнев до густого, почти непрозрачного цвета. Они поползли по шее, пересекли ключицы и поднялись к лицу. Тацуми почувствовал, как заражение цепляется за него, словно корни, вросшие в живую плоть. Оно пыталось удержаться, вцепиться в каждую мышцу, каждое воспоминание, каждый нервный импульс, и чем больше антимагии выходило наружу, тем яростнее становилось сопротивление.

Боль заставила его согнуться.

Он не остановился.

Антимагия хлынула сильнее, окружая его плотным кольцом. Земля под ногами начала трескаться, и по разломам пробежали бледные вспышки, от которых на миг стали видны корни и камни глубоко под поверхностью. Ветви ближайших деревьев затряслись, несколько тонких стволов накренились, а с обломанных сучьев посыпалась кора.

Тацуми закричал.

Это был не боевой клич и не угроза противнику. Крик вырвался из него сам, когда скверна вцепилась в сознание с такой силой, что он на мгновение перестал понимать, где заканчивается его собственное тело и начинается чужое присутствие. Он упал на одно колено, но тут же упёрся ладонью в землю и заставил себя подняться.

Голоса теперь звучали не только в голове.

Казалось, они раздавались из каждого дерева, из треснувшей земли, из самого воздуха. Одни шипели, другие кричали, третьи говорили тихо и почти ласково, но за каждым тоном скрывалось одно и то же требование — отказаться от сопротивления, перестать думать, отдать скверне право решать за него.

Она тебя не выберет.

Ты всегда будешь для неё опасностью.

Ты не сможешь защитить её, если продолжишь жалеть себя.

Заставь её остаться.

Тацуми стиснул зубы, и на висках вздулись жилы.

— Я… не… позволю…

Антимагия вспыхнула.

На этот раз волна прошла по земле широким кругом, сбивая с поверхности листья, камешки и щепки. Несколько деревьев затрещали, одно из них переломилось на высоте человеческого роста и рухнуло в кустарник. Скверна зашипела — впервые не насмешливо, а с явной болью. Тацуми почувствовал, как часть чужого присутствия отрывается от его сознания, будто невидимые когти вырывают из него застрявшие занозы.

Но заражение не исчезло.

Оно удержалось на том, что было для Тацуми важнее всего: на его страхе причинить вред друзьям, на желании быть сильным, на памяти об отце и на чувстве, что всякая неудача означает, будто он недостаточно старался. Скверна цеплялась за каждую из этих вещей, превращая их в узлы, которые антимагия не могла разорвать одним движением.

Тацуми понял, что если хочет победить, ему придётся перестать бороться с отдельными проявлениями и ударить по всему заражению сразу.

Он расправил плечи.

Внутри него оставалось совсем немного сил, и каждая секунда требовала всё большего усилия. Руки дрожали, в груди жгло, перед глазами плавали тёмные пятна. Он чувствовал, как тело отчаянно просит прекратить, как мышцы теряют способность удерживать напряжение, а сердце бьётся так сильно, словно пытается вырваться из грудной клетки. Но он продолжал накапливать антимагию, стягивая её к центру тела, позволяя ей собираться в глубине, откуда обычно начинались его самые сильные выбросы.

Воздух вокруг стал тяжёлым.

Земля под ногами начала оседать. По стволам деревьев пробежала дрожь, а листья на ветвях повернулись к нему, будто их притягивала невидимая сила. На поверхности ближайших камней выступили тонкие трещины. Даже остатки костра погасли окончательно: угли рассыпались в серую пыль, и над ними поднялся последний слабый дымок, который почти сразу исчез в холодном воздухе.

Тацуми слышал, как скверна пытается вырваться.

Теперь её голоса сменились криками. В них больше не было уверенности, с которой она прежде обещала ему силу и избавление от страха. Они перебивали друг друга, обвиняли, угрожали, пытались заставить его остановиться. Скверна больше не притворялась его собственными мыслями. Она показывала свою настоящую природу — чужую волю, которая стремилась подчинить его тело и разум, превратить его в орудие, лишённое выбора.

Хватит!

Ты не знаешь, что делаешь!

Остановись!

Тацуми поднял глаза.

— Именно поэтому я и не остановлюсь.

Он собрал остатки сил, сжал кулаки и позволил антимагии выйти наружу.

Вспышки не было. Не возникло огненного шара, небо не раскололось молнией, и земля не загорелась. Сначала наступила странная, абсолютная тишина, настолько глубокая, что Тацуми услышал собственный вдох и глухой стук сердца. Затем пространство вокруг него словно сжалось, и всё, к чему прикасалась его сила, на мгновение потеряло привычные очертания.

И тогда он выпустил волну.

Антимагия взорвалась изнутри него широким кольцом, мгновенно разлетевшимся во все стороны. Воздух ударил по лесу невидимой стеной. Земля вздыбилась, вырывая наружу корни, камни и целые пласты сырой почвы. Деревья ломались одно за другим: одни вырывало с корнем, другие переламывало посередине, третьи разносило на обломки, которые разлетались по поляне вместе с облаками щепок и листьев. Старые стволы падали, сталкиваясь друг с другом, кустарник исчезал под ударом, а камни трескались и рассыпались, словно были сделаны из сухой глины.

Волна продолжала расширяться.

Она прошла через место, где недавно стоял лагерь, снесла остатки костра и вырвала из земли корни, переплетавшиеся под травой. По лесу прокатился грохот, от которого содрогнулся воздух, а на мгновение поднявшаяся пыль скрыла всё вокруг. Тонкие ветви, обломки древесины и камни кружились в бурном потоке, сталкиваясь друг с другом, пока антимагия не поглотила и их, оставив после себя только падающий дождь из щепок и земли.

Тацуми стоял в самом центре разрушения.

Его плащ трепетал под напором собственной силы, волосы закрывали лицо, а пальцы были сжаты так крепко, что ногти впивались в ладони. Он больше не слышал отдельных голосов. Их крики слились в единый протяжный звук, который постепенно становился тише, словно скверну затягивало в бездонную глубину, где ей не оставалось места для сопротивления.

Чёрные линии на коже вспыхнули в последний раз.

Тацуми почувствовал, как они натянулись, будто тысячи тончайших нитей, связывавших его с чем-то чужим, разом попытались удержать его на месте. Боль пронзила тело от головы до ног. Он закричал, не отводя взгляда от пустоты перед собой, и направил в эту последнюю связь всё, что ещё оставалось в нём.

Антимагия сомкнулась.

На один короткий миг ему показалось, что внутри него что-то лопнуло. Не плоть, не кость — сама связь, которой скверна удерживалась в его сознании. Чёрные прожилки исчезли с рук, словно их смыло невидимой волной, затем побледнели на шее и лице. Их очертания дрогнули, распались на мелкие тёмные точки и рассеялись в воздухе, не оставив после себя ни дыма, ни следа.

Голоса оборвались.

Не стихли постепенно, не отступили за пределы слуха — просто исчезли, будто их никогда не существовало.

Антимагия продолжала расходиться по лесу ещё несколько мгновений, разрушая последние остатки чужого плетения. Затем сила начала угасать. Давление спало, воздух вновь обрёл глубину, а земля перестала дрожать. Обломки деревьев с глухими ударами осыпались на землю. Где-то вдалеке упал последний ствол, и его треск прокатился над искорёженной поляной, прежде чем раствориться в наступившей тишине.

Тацуми ещё стоял.

Он не сразу понял, что всё закончилось. Руки оставались поднятыми, пальцы дрожали, а тело продолжало удерживать напряжение, будто ожидало нового удара. Он прислушался к себе, пытаясь уловить знакомое чужое присутствие, хотя бы слабый шёпот, малейшее движение скверны. Внутри было пусто от усталости, но больше не чувствовалось чужой воли. Ни навязчивых образов, ни приказов, ни липкого давления, которое заставляло его сомневаться в каждом собственном желании.

Он победил.

Эта мысль не принесла облегчения.

Тацуми медленно опустил руки. Колени подогнулись, и он едва успел выставить ладонь, прежде чем рухнул на одно колено. Его грудь тяжело вздымалась, каждый вдох царапал горло, а воздух входил в лёгкие рывками, будто он только что пробежал через поле боя, сражаясь с невидимым противником. Пальцы дрожали от перенапряжения, плечи болезненно сводило, а всё тело казалось чужим, слишком тяжёлым, чтобы его можно было поднять.

Он долго не двигался.

Перед ним лежал разрушенный лес. Там, где ещё недавно стояли высокие деревья, теперь зияла широкая поляна, заваленная вывороченными корнями, переломанными стволами и камнями. Земля была иссечена глубокими трещинами, трава исчезла под толстым слоем пыли, а дальние деревья стояли с обломанными ветвями, словно сама ночь прошлась по ним гигантской рукой. Вокруг не осталось ничего, что напоминало бы о прежнем спокойствии этого места.

Тацуми медленно поднял голову.

Дыхание всё ещё срывалось, грудь болезненно вздрагивала при каждом вдохе, но взгляд оставался ясным. Он смотрел куда-то вдаль — туда, где за искорёженными стволами начиналась непроглядная полоса леса, — и не пытался ни подняться, ни позвать на помощь, ни даже проверить, насколько сильно пострадал.

Ветер снова коснулся его лица, пробежал по разрушенной поляне и шевельнул край чёрного плаща.

Тацуми остался на одном колене, тяжело дыша и глядя вдаль.

Он не сразу понял, что тишина вокруг изменилась. Ещё недавно она казалась мёртвой, оглушённой тем чудовищным выбросом силы, который вырвался из него и смёл всё, до чего сумел дотянуться. Теперь же в ней появилось что-то иное — не звук, не движение, а едва различимое присутствие, от которого кожа на затылке покрылась мурашками. Ветер шёл со стороны леса, раскачивал уцелевшие ветви, поднимал с земли мелкую пыль и пепел, однако ни одна травинка возле его колена не шевелилась. Казалось, разрушенная поляна существовала отдельно от остального мира, отрезанная невидимой стеной, за которой продолжала течь обычная жизнь.

Тацуми медленно втянул воздух. Грудь отозвалась тупой болью, мышцы дрожали после напряжения, а пальцы, которыми он совсем недавно вырывал деревья из земли, покрылись ссадинами и тёмными пятнами. На ладонях запеклась кровь. Он сжал их, разжал, словно проверяя, действительно ли они ещё принадлежат ему, и только после этого заметил, что чёрные линии, тянувшиеся по коже от запястий к локтям, исчезли. От скверны не осталось ни следа — ни серых отметин, ни ощущения чужого присутствия, ни мерзкого шёпота, который всё это время пытался проникнуть в его мысли и заставить совершить то, чего он никогда не позволил бы себе при ясном сознании.

Однако победа не принесла облегчения.

Тацуми ожидал, что после последнего удара силы почувствует хотя бы что-то похожее на освобождение, что тяжесть, сдавливавшая грудь, наконец исчезнет, а мысли перестанут возвращаться к лицу Лейлы, к её слезам и к словам, которые она произнесла перед уходом. Но внутри по-прежнему оставалась пустота, настолько глубокая, что он не мог понять, закончилась ли борьба на самом деле или просто переместилась туда, куда его собственная сила пока не могла добраться.

Он опустил голову, прислушиваясь к себе.

Ничего.

Только сердце, бившееся слишком быстро, и кровь, шумевшая в ушах.

— Ты справился.

Голос прозвучал совсем рядом.

Тацуми мгновенно поднял голову. Рука сама потянулась к мечу, лежавшему неподалёку среди искорёженных корней, но остановилась на полпути. Он узнал этот голос раньше, чем увидел его обладательницу, — мягкий, чуть насмешливый, с той особенной интонацией, в которой даже простое замечание могло прозвучать как загадка.

Перед ним стояла Луна.

Сначала Тацуми решил, что усталость окончательно сыграла с ним злую шутку. После всего, что произошло, он вполне мог видеть то, чего не существовало, а сознание, измученное болью и сопротивлением скверне, могло попытаться воспроизвести знакомый образ, чтобы хоть ненадолго вернуть себе ощущение устойчивости. Но видение не рассеялось. Наоборот, с каждым мгновением оно становилось отчётливее.

Луна стояла в нескольких шагах от него, окружённая слабым серебристым сиянием, которое не столько освещало её, сколько отделяло от окружающего мира. Её фигура казалась почти невесомой на фоне почерневших стволов и развороченной земли. Длинные волосы свободно ниспадали по плечам, хотя ветер, гулявший по поляне, не мог сдвинуть ни одной пряди. В чертах её лица не было привычной насмешливости, с которой она обычно комментировала его ошибки, и даже взгляд, обычно казавшийся слишком проницательным, теперь был непривычно спокойным.

Она смотрела на него так, словно видела не измученного четырнадцатилетнего мальчишку, едва державшегося на ногах, а нечто гораздо большее.

И это выражение насторожило Тацуми сильнее, чем её неожиданное появление.

— Луна? — хрипло произнёс он.

— Разве ты ожидал увидеть кого-то другого?

Она слегка наклонила голову, и на её губах появилась улыбка. В ней не было ни жалости, ни тревоги, которых Тацуми, возможно, подсознательно ожидал после случившегося. Луна выглядела довольной. Нет, не просто довольной — в её глазах горело такое неподдельное восхищение, какого он никогда прежде у неё не видел.

— Ты наконец сделал это, — продолжила она. — Не остановился, не отступил и не позволил этой мерзости решить за тебя, кем ты должен стать. Ты выдержал её давление, пережил то, что сломило бы многих, и уничтожил скверну, хотя она успела добраться до самых болезненных уголков твоего сознания. Ты даже представить себе не можешь, насколько далеко зашёл сегодня.

Тацуми нахмурился. Ему хотелось спросить, что именно она имеет в виду, но слова застряли в горле. Он был слишком утомлён, чтобы разбираться в очередной загадке Луны, а её похвала казалась совершенно неуместной на фоне разрушений, которые он оставил после себя.

— Я просто избавился от неё, — ответил он наконец. — Она пыталась управлять мной. Я не позволил.

— Просто избавился? — Луна тихо рассмеялась.

В её смехе не было издёвки. Скорее, она искренне удивилась тому, насколько скромно он оценивал собственный поступок.

— Посмотри вокруг, Тацуми. Посмотри внимательно. Ты стоишь посреди земли, которую сам превратил в руины, и всё ещё считаешь, что лишь избавился от небольшой неприятности. Ты сумел направить свою силу сквозь боль, сквозь ярость и сквозь страх, не позволив им окончательно ослепить тебя. Скверна пыталась заставить тебя принять её правила, но ты навязал ей свои. И когда понял, что больше не можешь удерживать её внутри себя, ты не стал ждать, пока она победит. Ты уничтожил её вместе с тем, что она пыталась из тебя сделать.

Она сделала шаг вперёд. Под её ногами не хрустнули ни обломки ветвей, ни камни, разбросанные по земле.

— Я знала, что ты способен на многое, — сказала она тише. — Но даже я не ожидала, что ты поймёшь так быстро.

— Пойму что?

Луна посмотрела ему прямо в глаза.

— Слова Ларса.

Имя наставника прозвучало неожиданно, и Тацуми невольно напрягся. Он вспомнил разговор перед уходом, болезненно спокойный голос старшего, его уклончивые объяснения и то выражение лица, с которым Ларс рассказывал о скверне, словно выбирал каждое слово, боясь случайно сказать больше, чем следовало. Вспомнил и Лейлу, стоявшую рядом с ним, её дрожащие пальцы, попытку помочь, а затем — тот момент, когда он отстранил её руку и увидел, как в её глазах появилась боль.

— Что именно я должен был понять? — спросил он.

Луна не ответила сразу. Она обошла его по широкой дуге, оглядывая разрушенную поляну, и на мгновение остановилась возле дерева, которое вырвало из земли вместе с огромным комом корней. Ствол лежал на боку, обнажив светлую древесину, а переплетение корней напоминало растопыренные пальцы мертвеца, тщетно пытавшегося ухватиться за почву.

— Ларс рассказал тебе о скверне достаточно, чтобы ты понял её природу, — произнесла она. — Но он не рассказал всего о лечении. Он оставил тебе возможность сделать собственный вывод, хотя прекрасно знал, к чему ты придёшь.

Тацуми медленно выпрямил спину, несмотря на боль в мышцах.

— Ты хочешь сказать, что он мне солгал?

— Не совсем. Ложь — это когда тебе говорят то, чего нет. Ларс поступил иначе: он сказал правду, но не всю. А иногда умолчание бывает куда опаснее прямого обмана.

Ветер усилился, прошёлся по поляне и поднял с земли сухие листья. Несколько из них закружились между Тацуми и Луной, но, приблизившись к её ногам, неожиданно изменили направление, словно наткнулись на невидимый поток.

— Он говорил, что существуют способы сдерживать скверну, — продолжила Луна. — Что можно ослабить её воздействие, выиграть время, попытаться очистить разум и тело. Всё это действительно возможно. Но сдерживание не означает исцеления. Пока источник остаётся внутри человека, скверна будет возвращаться. Она станет искать новые трещины, новые слабости, новые желания, которые сможет обратить против своего носителя. А если однажды найдёт достаточно прочную опору, то перестанет просто нашёптывать ему мысли. Она начнёт подменять их собственными.

— Я это уже понял, — мрачно ответил Тацуми. — Она пыталась заставить меня причинить вред Лейле.

— И именно поэтому ты понял больше, чем Ларс хотел тебе объяснить.

Впервые за весь разговор улыбка Луны исчезла.

— Он знал, что ты не согласишься на единственный способ окончательно избавиться от этой скверны. Поэтому и не назвал его прямо. Он надеялся, что сможет найти другой выход, что выиграет достаточно времени, чтобы отыскать средство, которое позволит обойтись без того, чего ты так боишься. Возможно, он действительно верил, что сумеет его найти. Но надежда и знание — разные вещи.

Тацуми смотрел на неё, чувствуя, как внутри медленно поднимается холодное раздражение.

— Говори прямо.

Луна выдержала его взгляд.

— Единственный известный способ полностью вылечить такую скверну — половая связь. Не зелье, не очищающий ритуал и не магическое воздействие. Именно половая связь, при которой человек добровольно вступает в близость с тем, кому доверяет, позволяет разорвать тот узел, через который скверна закрепляется в сознании и теле. Это не просто физический акт: в основе механизма лежит соединение магических потоков, взаимное принятие и добровольное раскрытие перед другим человеком. Скверна, питающаяся искажённым желанием, теряет опору, когда вместо навязанного импульса сталкивается с осознанной волей.

Она произнесла это без смущения, почти бесстрастно, словно объясняла устройство сложного заклинания. И всё же в её словах было нечто, от чего Тацуми почувствовал себя так, будто его снова ударили в грудь.

— Значит, Ларс знал? — спросил он.

— Да.

— И он собирался заставить меня…

— Нет, — резко перебила Луна. — Не смей подменять одно другим. Ларс не собирался заставлять тебя делать что-либо против твоей воли. Он пытался скрыть правду, потому что знал, насколько отвратительной она покажется тебе в твоём нынешнем состоянии. Он понимал, что ты воспримешь лечение как необходимость использовать другого человека ради собственного спасения. И он не хотел, чтобы ты даже на мгновение поверил, будто жизнь Лейлы или её чувства должны стать платой за твоё выздоровление.

Тацуми отвёл взгляд.

Ему хотелось возразить, сказать, что Ларс не имел права решать за него, какую правду он способен вынести, но слова не приходили. В глубине души он понимал, почему наставник поступил именно так. Понимал и то, что, услышав правду раньше, мог бы начать искать любой способ убедить себя, что выбора нет. Мог бы посмотреть на Лейлу иначе, хотя бы на одно мгновение, — не как на человека, которого хотел защитить, а как на средство избавиться от проклятия.

От одной этой мысли его желудок сжался.

— Поэтому он и говорил о других способах, — продолжила Луна. — О временном сдерживании, об очищении, о поиске решения. Он хотел дать тебе шанс справиться с этим иначе. И, возможно, он был прав в том, что не стал произносить всё вслух. Но ты сумел понять, что именно скрывается за его словами. Ты увидел не только то, что он сказал, но и то, о чём умолчал. Ты понял, почему он избегал прямого ответа, почему не смотрел тебе в глаза в тот момент, когда рассказывал о лечении, и почему так настойчиво пытался убедить тебя не принимать поспешных решений.

Она снова улыбнулась, и теперь в её лице появилось то самое восхищение, которое с самого начала тревожило Тацуми.

— Ты понял его досконально. Не потому, что Ларс проговорился, а потому, что научился замечать то, что другие предпочитают прятать между словами. Ты увидел правду, которую он пытался от тебя скрыть, и всё равно не позволил ей изменить своё решение. Даже когда скверна показывала тебе образы Лейлы, даже когда боль заставляла тебя сомневаться в собственном рассудке, ты не пошёл по самому лёгкому пути. Ты не стал оправдывать собственные желания необходимостью выжить.

— Я не собирался использовать Лейлу, — тихо произнёс Тацуми.

— Я знаю.

— Никогда.

— Знаю, Тацуми.

Луна сказала это так мягко, что на мгновение он почти поверил: рядом с ним действительно находился кто-то, кто способен понять всё, что он чувствовал, не требуя объяснений. Но затем она добавила:

— И именно поэтому ты достоин той силы, которая пробуждается в тебе.

Тацуми нахмурился.

— Опять ты об этом. Что за сила? Что ты имеешь в виду?

Луна словно не услышала вопроса. Она продолжала смотреть на него с прежним восхищением, будто ответ уже был очевиден и лишь сам Тацуми по какой-то причине отказывался его замечать.

— Сегодня ты сделал то, на что не решился бы даже опытный маг, — сказала она. — Ты не просто подавил скверну и не вытеснил её из сознания. Ты разрушил саму связь, удерживавшую её в тебе. Твоя антимагия проникла туда, куда обычная сила не смогла бы добраться, и уничтожила не только проявления проклятия, но и его основание. Ты почувствовал, где оно цепляется за тебя, и ударил именно туда. Пусть ты не сумел объяснить это словами, твоя воля уже знала, что нужно делать.

— Я просто выпустил силу, — возразил Тацуми. — Я даже не контролировал её до конца. Посмотри на поляну. Я едва не уничтожил всё вокруг.

— Но ты выжил. И скверна не выжила.

— Это не ответ.

— Для тебя пока достаточно.

Её уклончивость начинала раздражать его. Он с трудом поднялся с колена, опираясь ладонью о бедро, и тут же поморщился, когда боль прошла от поясницы к плечу. Ноги дрожали, словно после долгого боя, а каждый вдох отдавался тяжестью в груди. И всё же он заставил себя выпрямиться, не желая оставаться перед Луной в положении человека, который вынужден смотреть на неё снизу вверх.

— Я не хочу загадок, — сказал он. — Не сейчас. Если ты знаешь, что со мной происходит, объясни. Если не знаешь — не притворяйся, будто всё понимаешь.

Луна некоторое время молчала.

Её лицо стало серьёзным, и впервые за весь разговор Тацуми увидел в её глазах не восхищение, а нечто похожее на печаль. Но это выражение исчезло так быстро, что он не успел понять, было ли оно настоящим.

— Ты прав, — произнесла она наконец. — Ты заслужил ответы. Просто не все ответы можно дать тому, кто ещё не готов их принять.

— Кто решает, готов я или нет? Ты?

— Нет.

Она ответила слишком быстро.

На короткое мгновение в её голосе прозвучало что-то, чего Тацуми раньше не слышал: осторожность, граничащая с опасением. Луна словно сама заметила это и вновь смягчила выражение лица.

— Время решит. А пока тебе следует помнить только одно: то, что произошло сегодня, не было случайностью. Ты столкнулся с силой, которая пыталась сломить тебя, и сумел не просто выстоять, но и сделать шаг вперёд. Ты не позволил скверне превратить любовь в собственничество, защиту — в насилие, а страх потерять близкого человека — в оправдание для того, чтобы отнять у него свободу. Ты сохранил себя там, где многие потеряли бы всё, что делало их людьми.

Тацуми молчал. Он не знал, почему слова Луны одновременно успокаивали и тревожили его. Возможно, дело было в том, что она говорила о нём так, словно уже знала, кем он станет, хотя сам он не мог представить себе даже завтрашний день. Возможно, его беспокоило то, что она называла сегодняшнюю победу шагом вперёд, тогда как он видел в ней лишь отчаянную попытку выжить.

А может быть, его настораживало то, с какой уверенностью Луна отделяла его от остальных.

Он слишком хорошо знал, к чему приводит убеждение в собственной исключительности. Он видел, как сила меняет людей, как постепенно превращает их поступки в оправданную необходимость, а чужую боль — в нечто незначительное. Если сегодня он позволил себе поверить, что ради защиты Лейлы можно разрушить всё вокруг, что помешает ему завтра решить, будто он вправе распоряжаться её жизнью?

Эта мысль оказалась страшнее воспоминаний о скверне.

— Я не хочу становиться чудовищем, — сказал он.

Луна перестала улыбаться.

— Тогда не становись им.

— Ты говоришь так, будто всё просто.

— Нет, Тацуми. Я говорю так, потому что знаю: простым это никогда не будет.

Она приблизилась к нему, и серебристое сияние вокруг её фигуры стало ярче. Теперь он мог разглядеть мельчайшие детали её лица — спокойную линию губ, тень под глазами, едва заметные морщинки у висков, которых раньше будто не существовало. Луна казалась почти настоящей, настолько настоящей, что Тацуми невольно отступил на полшага, не понимая, почему её близость вызывает в нём такую странную растерянность.

Она остановилась перед ним.

— Ты думаешь, что сила делает человека чудовищем, — сказала она. — Но сила лишь позволяет ему показать то, что уже было внутри. Одни используют её, чтобы заставить мир склониться перед ними. Другие — чтобы защитить тех, кого любят. Третьи пытаются убедить себя, что их поступки оправданы, потому что они страдали больше остальных. А есть те, кто, даже получив возможность уничтожить всё, что стоит у них на пути, продолжает спрашивать себя, не переступили ли они черту.

Луна подняла руку и осторожно коснулась его щеки.

Тацуми замер. Прикосновение было прохладным, почти невесомым, словно его кожи коснулся воздух, принесённый из глубины зимнего леса. Но он чувствовал его отчётливо. И от этого ощущения по спине пробежала дрожь: Луна находилась не внутри его сознания, как обычно, а рядом с ним, в пространстве, которое до этой минуты он считал принадлежащим только себе.

— Вот почему я горжусь тобой, — прошептала она.

В её голосе исчезла вся прежняя загадочность. Осталась только тихая, почти материнская нежность, от которой Тацуми стало неловко. Он не привык, чтобы его хвалили без оговорок, не требуя взамен новых подвигов и не напоминая о том, сколько ещё ему предстоит сделать. Ларс мог признать его успех, но почти всегда тут же указывал на ошибку, которую следовало исправить. Кайл выражал восхищение громко и открыто, однако в его словах всегда оставалась дружеская насмешка. Лейла радовалась за него так искренне, что он порой не знал, куда девать взгляд.

Луна же смотрела на него так, будто сегодняшняя ночь подтвердила нечто, чего она ждала очень давно.

И от этого её похвала казалась опасной.

— Ты прошёл через испытание, которое могло уничтожить тебя, — продолжила она. — Но не позволил ему отнять твою волю. Ты выбрал сам, даже когда было больно, даже когда всё внутри кричало, что проще сдаться. Запомни это ощущение. Не ярость, не разрушение и не опьянение силой. Запомни тот миг, когда ты понял, что скверна может говорить твоим голосом, показывать тебе самые дорогие лица и обещать избавление от боли, но всё равно остаётся чужой. Пока ты способен различать эту границу, ты не потерян.

Она опустила руку, а затем неожиданно согнула колени и опустилась перед ним на землю.

Тацуми отшатнулся, ошеломлённый этим жестом сильнее, чем её появлением.

— Что ты делаешь?

Луна не ответила. Она стояла перед ним на коленях, подняв лицо, и в её глазах отражалось слабое сияние, которого не было ни в небе, ни среди разрушенных деревьев. В этом жесте не чувствовалось унижения или покорности. Скорее, она словно хотела оказаться с ним на одном уровне, чтобы следующие слова прозвучали не сверху вниз, а прямо перед ним, без расстояния, которое обычно разделяло их.

— Посмотри на меня, Тацуми.

Он посмотрел.

Луна осторожно взяла его за руку. Её пальцы были холодными, но прикосновение не причиняло боли. Затем она поднялась ровно настолько, чтобы приблизиться к нему, и прежде, чем он успел спросить, что она собирается сделать, наклонилась и поцеловала его в лоб.

Это было короткое, почти невесомое прикосновение.

И всё же в тот миг, когда её губы коснулись его кожи, Тацуми ощутил нечто странное: будто далеко внутри него откликнулось эхо, которое он слышал прежде, но никогда не мог распознать. Оно не было похоже на вспышку антимагии, не напоминало ни один из знакомых ему магических потоков и не вызывало привычного чувства сопротивления. Наоборот, оно словно узнало Луну и ответило ей, хотя сам Тацуми не понимал, что именно произошло.

По его телу прошла слабая дрожь.

Луна отстранилась и посмотрела на него с той же нежностью.

— Ты идёшь по правильному пути, — произнесла она. — Каким бы тяжёлым он ни оказался, не позволяй никому убедить тебя, что ты должен стать кем-то другим ради собственной силы. Не позволяй страху диктовать тебе решения и не позволяй тем, кто хочет управлять тобой, выбирать за тебя, кем ты обязан быть. Ты уже сделал выбор однажды. Сегодня ты подтвердил его.