Читать книгу: «Острие её воли»

Глава 1

1 ГЛАВА

Яркий луч солнца бьет по глазам и вышибает из пелены сна. Ночь пролетела слишком быстро, будто ее и вовсе не было. Кирилл растирает лицо руками, уговаривая себя, что сегодня все будет чуточку лучше, хотя прекрасно понимает, что это наглая ложь.

Последний зимний месяц выдался на редкость теплым даже по сравнению с последними годами. Снег пока не сошел до конца, хотя изрядно подтаял. Еще не настолько, чтобы доставать кроссовки, но достаточно, чтобы обругивать недобросовестных собачников за дерьмо на тротуарах и детских площадках.

Нащупав на прикроватной тумбочке очки, Кирилл, как обычно, цепляет их на себя и сползает с постели. За последний год его зрение сильно село, но говорить об этом отцу и, тем более, мачехе он не собирался. Пока в этих очках он видит хоть что-то – будет таскать их, разве что они сами не развалятся. Не потому что это какая-то ценность или чей-то памятный подарок. Просто так. Из принципа.

С рождения Кирилл был худым мальчишкой. Врачи советовали отдать его в спорт, но, куда ни сунься, кроме ушибов и ссадин, он никогда ничего не получал. Со временем родители оставили попытки приобщить сына к спорту. Зато шахматы давались ему с завидной легкостью, вот только шахматный клуб был далеко, и ездить из их небольшого коттеджного поселка было неудобно. У мамы никогда не было машины, водить она не умела, а папа всегда пропадал на работе. Еще ребенком Кирилл часто задавался вопросом, почему мама живет с человеком, которого видит разве что по ночам и то не всегда. Но мама всегда говорила, что у них с папой особая связь и они любят друг друга несмотря ни на что. Мол, вырастешь – поймешь. Кирилл вырос. Но так ничего и не понял. Мамы не стало, а отец привел в дом мачеху. На этом сказки о любви закончились, как и счастливое детство в теплых и заботливых маминых руках.

Умывшись холодной водой, чтоб побыстрее проснуться, Кирилл вытерся полотенцем, которое, судя по запаху, давно пора было отправить в стирку. Пригладив рукой растрепавшиеся за ночь пшеничного цвета волосы, он улыбнулся себе в зеркало, ища поддержку хотя бы в своем отражении. И снова обманул сам себя. Поверх футболки он натянул толстовку, чтобы скрыть худобу, как в принципе всегда это делал. Джинсы на его рост были ему великоваты в объеме, поэтому приходилось либо выбирать спортивные штаны с завязками, либо затягивать джинсы ремнем, на котором Кирилл сам недавно выбил две дополнительные дырки. Лишь бы мачеха не узнала, что он еще больше похудел. Не то что бы она сильно пеклась о нем, все-таки он не ребенок, но, как минимум, старалась быть не той самой мачехой из сказок. Сегодня он выбрал джинсы.

На первом этаже пахло молочной гречневой кашей и горячими бутербродами с какао. Кирилл старался не завтракать, чтобы избежать неловких семейных посиделок на двоих, но Алина, мачеха, все равно из года в год старалась готовить завтрак к его пробуждению.

— Я ушел! – крикнул Кирилл, застегивая куртку, но в ответ сначала услышал только быстрое шарканье домашних тапочек. Алина бежала из кухни к нему в коридор, чтобы проводить. Так она тоже делала каждое утро, и Кирилл никогда не понимал к чему все это. Но она сказала, что ей это важно. А ему не принципиально.

— Я знала, что ты как всегда убежишь, но сегодня у тебя важная контрольная, а мы уже говорили, что голодный желудок мозгам не товарищ. Бери с собой, поешь по дороге, - Алина сунула ему в руки небольшой крафтовый пакет, в котором Кирилл отчетливо нащупал контейнер.

— Я не голодный, - выдохнул уже как будто заученную фразу Кирилл и протянул пакет обратно. Алина накрыла его руку свой ладонью и мягко улыбнулась, дав понять, что забирать она ничего не будет.

— Конечно не голодный. Там пара бутербродов, шоколадный батончик и кусочек вчерашнего пирога с капустой, - она лукаво прищурила глаза и чуть наклонила голову в бок, — а будешь стоять в коридоре полчаса, я тебе в термос еще и какао налью. Пока все горячее, - она говорила почти игриво, как будто кокетничала, но в ее голосе все равно едва различимо прослеживался почти материнский тон.

Кирилл кивнул, молча сунул пакет в рюкзак и вышел на улицу. Прохладный ветер дунул в лицо и парень поежился от одной мысли, что следующие пятнадцать минут ему придется топать пешком в школу, которую он ненавидит, чтобы писать контрольную и проводить время в компании одноклассников, которые за эти десять лет ему опротивели. Если уж подумать, то не так сильно он и ненавидел свою школу. Одиннадцать лет назад Кирилл с радостью бежал на первую в своей жизни школьную линейку, знакомился с одноклассниками и был безумно счастливым ребенком. Ему повезло с классом, чуть ли ни самый дружный во всей параллели. Все изменилось года четыре назад, когда гормональный бум как инфекция поразил подростковые головы и превратил их в озлобившихся щенков, которые с радостью кусали друг друга на потеху себе и другим. Поводом для унижений было буквально все от ломающегося голоса и пушка над верхней губой, до роста и веса. Те парни, кто оказался покрепче сложен, сбились в стаю, ориентируясь на один общий интерес – поливание помоями и избиение тех, кому повезло меньше. Кириллу повезло гораздо меньше.

У девчонок, конечно, тоже не все было гладко, но до них ему не было никакого дела. Уже потом он подмечал для себя, что у некоторых явно округлилась грудь, кто-то обзавелся классной задницей, а кто-то как Кирилл и им повезло меньше. Но изгоев среди девочек не было. Ни одна из них не была вечно затюканной и загнанной лошадкой. Может быть, дело было в том, что у них нет тестостерона, который буквально кричит о необходимости привлечь внимание противоположного пола и вынуждает петушиться, а может быть в том, что девочки раньше взрослеют и между собой если и ведут войну, то свою. Тихую, местами подлую, исподтишка, чисто девичью войну.

По пути Кирилл забежал в магазин за пачкой чипсов. Это был обычный ларёк возле школы, и большого разнообразия в ассортименте там не было, но и не было кусающихся цен. Поэтому школьники частенько забегали туда перед школой, после школы, а некоторые сбегали не на долго с территории школы и во время учебного дня, потому что питаться в школьной столовой было не всегда приятно. Выбора не было только у бедняг из началки и льготников, которые реально нуждались в льготах.

День в школе обещал быть тяжелым. Первыми двумя уроками стояла история, по которой Нелли Александровна обещала дать контрольную. В самой контрольной ничего страшного не было. Но в обществе, где быть умным, все равно, что быть единственным горбуном среди красавцев, дни контрольных были сродни пытки.

По результатам этой контрольной Нелли Александровна решит, кто будет представлять школу на городском этапе олимпиады. Кириллу это участие важно, хороший бонус потом при поступлении в институт. Получить балл можно было за одно только участие, поэтому те, кого природа обделила умом, тоже хотели туда попасть. И, соответственно, очень хотели написать эту самую контрольную.

— А вот и наш Нюньчик! – парень у ворот с противным звуком плюнул на землю жвачку и приобнял Кирилла за плечо. — Готов к контрольной?

— Иди к черту, Дудин, я тебе помогать не собираюсь, - выдыхает Кирилл и сам понимает, что зря.

— Прыщеносик огрызается, смотрите-ка, оно умеет говорить, - компания ребят сзади заливается животным хохотом. Вряд ли кто-то находил этот действительно нищенский подкол смешным, но Дудин считал себя остроумным и многие, боясь потерять его «дружбу», эту иллюзию мастерски поддерживали.

— Я не шучу, - по коже побежали мурашки от осознания того, что именно он только что произнес. Кирилл редко вступал в перепалки, редко пререкался, боясь лишний раз получить по морде. Но этот день и эта дурацкая контрольная были важны для него самого. Участие в олимпиаде – его первый шажок к свободе. Он уедет учиться и больше никогда не вернется обратно. По крайней мере, план такой.

— У тебя нет выбора, уродец. Или я снова пересчитаю твои косточки, - Дудин прижимает шею Кирилла к себе и шепчет ему почти в ухо, а затем резко отпускает его и тот падает на мокрый асфальт. Руки Кирилла упёрлись в остатки снега, который еще не успел сойти возле школьных клумб.

Аккуратно поднявшись, Кирилл отряхнулся. Несколько ссадин на ладонях щипали от боли, но это не стояло в сравнении с влажной от мокрого асфальта задницей. Ругаясь себе под нос, Кирилл зашел в здание школы и прошел через турникет. Охранник сидел, уставившись в какой-то журнал то ли об охоте, то ли о рыбалке. На деле ни тем ни другим он, конечно, не занимался, но теорию любил. Ему это нравилось почти так же сильно, как блокировать турникет за пару минут до звонка и вызывать к посту охраны завуча для нравоучительных бесед с детьми о том, как те, кто опаздывает в школу, никогда ничего не добьются в этой жизни.

Стараясь не задерживаться в раздевалке, Кирилл быстро скинул куртку и переобулся. Пока на улице слякоть он будет носить сменку, как примерный ученк, но, как только на улице подсохнет и станет теплее, он и большинство других ребят старше шестого класса забудут о необходимости переобуваться. Так было каждый год. Сколько бы не протестовали школьные уборщицы, справиться со взбалмошными подростками им не удавалось. Единицы сдавались, но хватало трех дней, чтобы сменка снова «пропадала».

Кабинет истории располагался на третьем этаже в конце коридора. Нелли Андреевна устроилась в школу пару лет назад, а с этого года стала у Кирилла классным руководителем. Предыдущий уволился, когда узнал, что его жена снова ждет ребенка. На зарплату учителя семью не прокормишь. Кирилл по нему не скучал. Был Иван Анатольевич и нет его. Зато Нелли Андреевна моментально покорила сердца своих учеников.

Это была стройная высокая женщина с поставленной дикцией и приятным тембром голоса. Неестественно белые, скорее всего окрашенные, волосы почти всегда были собраны в высокий хвост или пучок. Как правило, новый учитель носила белую блузку, заправленную в тугую обтягивающую юбку черного цвета или широкие брюки, а на ногах плоские «бабушкины» тапочки - единственное, что никогда не менялось в ее внешнем виде.

Нелли Андреевна всегда одевалась довольно странно для молодой девушки. Кирилл не знал точно сколько ей лет, но вряд ли больше двадцати восьми. Хотя внешне она выглядела не старше двадцати одного, несмотря на привычку прятать всю себя под одеждой. Кирилл часто подмечал какие-то мелочи в ее гардеробе. Знал, что у неё чертовски худые ноги и что волосы она перекидывает только на правую сторону, потому что на шее у нее хоть и бледная, но довольно большая родинка.

Через год после того, как Нелли Андреевна стала работать в школе, она открыла кружок по истории, где ребята часто просили рассказать о каких-нибудь мифах или что-то занятное о древних славянах. Она проводила квизы, викторины и конкурсы среди ребят шестых-восьмых классов по материалу, который давала на занятии. С ребятами постарше они чаще более детально разбирали школьную программу и готовились к городским конкурсам и олимпиадам. Кирилл посещал каждое занятие, и со временем она стала это замечать.

Нелли Андреевна, как всегда строгая и до сумасшествия красивая, стояла возле своего стола. Руки её были сцеплены в замок, а на губах чуть смазана алая помада. Кирилл слабо улыбнулся, догадываясь, что она опять второпях завтракала прямо в школе перед уроком.

— Прошу, садитесь. Ваши задания лежат на партах, со звонком приступите к выполнению. Кирилл? Данилов! – учительница чуть повысила голос, когда Кирилл прошел мимо неё и отправился к задним партам. Шум в классе, как и всегда до звонка, перекрывал голос учителя.

— Да?

— Твоё место — вот здесь, - женщина чуть отошла в сторону, указывая на парту рядом с учительским столом. Это была небольшая одиночная парта, явно старая и отрытая где-то специально для него. На парте лежал с виду такой же листок, как и на всех других. Ничуть не раздумывая, Кирилл бросился к этому месту, словно оно было его спасательным кругом. Сидя там, ему не придется решать задания другим, чему такие как Дудин или Милон были явно не рады. Дудин не сводил с него глаз, словно с каждой секундой все более отчётливо понимал, что все его надежды рухнули, стоило Кириллу сесть за эту долбанную парту.

— Вы уверены, что это та контрольная?, - с нажимом спросил Кирилл, когда прозвенел звонок.

— Уверена, Данилов. Приступай к работе, - на губах учительницы мелькнула улыбка, и Кирилл как-то странно поморщился.

Дверь в кабинет захлопнулась и Нелли Андреевна принялась ходить по классу, упираясь своими огромными карими глазами во всех, кто ей казался подозрительным.

Кирилл взял свою «контрольную» в руки. Наверху он прочел о том, что это образец заявления на участие в конференции по истории древнего мира и мифологии. Поправив очки указательным пальцем, Данилов взял листок, лежащий рядом и принялся переписывать образец на чистый листок, меняя все данные на свои. То ли учительница уже решила, кто поедет на олимпиаду, то ли конкретно с ним все было решено. Кирилл потер глаза указательными пальцами, просунув их под очки, и продолжил заполнять анкету. На последней странице образца в самом углу была еле заметная надпись карандашом. Чуть наклонившись к листу бумаги, он читал и не верил сам себе. «На олимпиаду отправляем двоих. Ты - один из лучших и, если конечно не против, едешь точно». Данилов перечитал записку снова и поднял глаза на учителя. Та уже смотрела на него в ожидании ответа, хотя и так прекрасно знала каким он будет. Кирилл замер, видимо ожидая хоть какого-то подтверждения, что это не глупая шутка. Нелли Андреевна еле заметно кивнула. На ее лице снова мелькнула улыбка, словно ей помимо всего прочего хотелось просто поддержать его. Кирилл ответил таким же кивком и поджал губы, стараясь не улыбаться в ответ и не выдать перед одноклассниками, что что-то не так. Пока они гадали, кому же достанется счастливый билет, Кирилл представлял, как после олимпиады поедет на конференцию по одной из своих любимых тем. Пока простым слушателем, но кто знает, может однажды ему удастся стать тем, на лекцию к кому будут записываться заранее.

На перемену Кирилл не вышел. Вжался в парту, пряча свои листы от любопытных глаз. Пока кто-то в коридоре сверял ответы, Данилов молился, чтобы Нелли Андреевна не выходила из кабинета. Второй урок тянулся целую вечность. Имитируя бурную деятельность, Кирилл рисовал на образцах заявлений закорючки, странно сложившиеся в непонятный витиеватый рисунок. Он знал, что как только урок закончится, ему будет нужно оставить листы на столе учителя и бежать. Желательно быстро и далеко. Даже если он не виноват, Дудин все равно на нем отыграется. А припоминая инцидент перед школой, он и вовсе мог решить, что Данилов заранее сам попросил пересадить его.

Звонок прозвенел, и Кирилл сорвался с места как ошпаренный. Нелли Андреевна даже если бы и собиралась, все равно не успела бы его остановить. Пробираясь через одноклассников, Дудин и Милон торопились сдать свои работы и покинуть кабинет. Нелли Андреевна в попытках контролировать поток сдаваемых работ не сразу поняла, с чем связана такая спешка. А когда поняла, мальчишки уже убежали и кабинет постепенно заполонили вопящие семиклашки, активно вытесняющие одиннадцатый класс.

***

Надо было разу бежать на улицу. Пусть в легкой обуви и без куртки, но был бы шанс сбежать целым. Простуда в любом случае лучше сломанного носа. Дверь в туалет открылась с большим грохотом. Кирилл замер. Дудин ритмично стучал по его кабинке, намекая, что лучше выйти по-хорошему,

— Выходи, уродец. Долго там все равно не просидишь, а я ждать умею, - в голосе Дудина слышала улыбка. Он действительно умел ждать, если дело касалась надирания чьей-то задницы. Правда задницы эти, как правило, были младше или слабее, чтобы никому и в голову не пришло дать сдачи.

— Н-нет, - выдохнул Данилов.

— Ты там уже от страха кони двинул? Выходи давай, – ухмыляется Дудин и бьет по кабинке с такой силой, что хлипкий замок отлетает и дверь открывается на распашку — прячь червяка, Нюньчик, и мой руки, - парень отворачивается и корчится в наигранном отвращении.

На мгновение застывший Данилов побледнел. В глазах мелькнул животный страх, а по телу пробежала мелкая противная дрожь. Крепко сжимая в руках рюкзак, он молился, чтобы его приступ смелости закончился прямо сейчас. Но тело реагировало быстрее, чем он мог сообразить. Злость и обида, копившаяся годами, нашла выход в движении: в порыве Кирилл бросается вперед и, сам того не ожидая, толкает Дудина в стену. Без лишних промедлений, Данилов мчится по коридору к лестнице. Успей он сбежать на улицу, то хоть оттянет неизбежное и будет надеяться, что пыл Дудина поутихнет и удары будут больными, но не яростными.

Минуя школьную раздевалку, Кирилл тормозит лишь на секунду, хватая куртку и уличную обувь. Главное добежать, успеть за ворота, а там он и переоденется, и напишет Нелли о том, что кровь из носа пошла, отпросился у медсестры домой. Вообще это было вне школьных правил, но о его проблемах с давлением в обязательном порядке знала и школьная медсестра, и классный руководитель. Его часто отпускали по этой причине. Ученик он не проблемный, успеваемость хорошая, так что отпускали без вопросов. Никто даже проверять не будет. Максимум позвонят отцу или Алине, узнать все ли в порядке, но к тому времени он уже будет дома и что-то придумает. Что-то, кроме того, что его буллят одноклассники и лупят каждого, кто не угодил или, тем более, огрызнулся. Что-то, кроме правды.

Взрослые все равно с этой правдой не справятся. И предпочтут делать вид, что все в порядке. Жестокость подростков и детей неоправданная и необузданная, продиктованная гормонами и внутренней желчью. Можно провести тысячи бесед, тысячи часов исправительных работ. Но пока эти самые взрослые подают пример, что в мире каждый сам за себя, жестокость не исчезнет. Поколение за поколением – хищники и их жертвы.

Кирилл проносится, перепрыгивая через турникет. Охранник проводит его недовольным взглядом, фырча что-то себе под нос. Отлов беглецов в его обязанности не входит. Только наблюдение. Тем более, когда ему наконец попалась такая интересная статья про снасти. Он уж было расстроился, что зря взял эту макулатуру.

Выбегая на улицу, Кирилл со всего размаха влетает в широкую спину Милона. Вся школа знает, что из мужского туалета легко вылезти на улицу через окно. Престижная, черт возьми, школа. Все знают и ничего не делают. Все знают, а Кирилл забыл.

Здоровяк улыбается, да так добродушно, что Кирилл понимает – коллекция синяков пополнится прямо сейчас.

Левой рукой Милон хватает его за волосы и откидывает голову Кирилла назад. Так, чтобы его ухо остановилось буквально в миллиметре от его приветливо улыбающегося рта.

— Ну что, крыса, бежишь с корабля? А всего-то надо было тестик решить. Чуток головушку свою напрячь, сказать Нелли про… ну не знаю, метеоризм, например, и сесть на своё место. Чтобы решить наши контрольные, - речь тихая и спокойная. Милон редко выходит из себя и это всегда пугает еще больше. Он лупит других людей и смотрит на школьную доску с одинаковым выражением лица.

Ему нет дела, кто или что перед ним. Есть четко границы, рамки, за которые он не переступит, но эти рамки, пусть хоть и четкие, но очень подвижные. Милон никогда не оскорбит учителя, никогда не нахамит дома и всегда почти с уважением относится к девочкам. Милон не плохой парень, но выбрал такую компанию. А в этой компании ввалить кому-то из младших классов было нормой, как и отлавливать по одному одноклассников и обязательно следить, чтобы они не сбивались в группы. Держать в страхе одиночек проще, одиночке вряд ли поверят.

Первый удар приходится под дых. Доступ кислорода прерывается из-за резкого спазма, но отпускает буквально через пару секунд. Дышать становится больно и трудно, на глазах непроизвольно проступают слезы и Кирилл чувствует, как громила ослабляет хватку, позволяя однокласснику удариться о землю. Скрючившись на асфальте, как ощетинившийся ёжик, Данилов прикрывает голову от ударов, которые начинают сыпаться градом в тот самый момент, когда во двор вылетает Дудин. Вот так молча, без криков, без ругани, просто утро на школьном дворе, где не все дети хотят помнить о том, что они еще дети. И где об этом не помнят и взрослые.

Спасительный звонок прозвенел не так быстро, как хотелось бы. Плюнув в миллиметре от лица Кирилла, Милон оттащил своего придурковатого дружка и они рванули в школу. Опоздавших никто не любит.

Если бы охранник не был безразличным ко всему, что напрямую не касается его увлечений, то наверняка заметил бы, как на мониторе компьютера одна из камер снимает буквально документалку о подростковой агрессии. Но он читал и был поглощен этим занятием. Иронично было то, что дома у него не было даже удочки, не говоря о спиннингах, лодке и всем остальном. У Данилова рыбачил дед. И он точно знал, что для хорошей рыбалки помимо всего прочего, нужна душа. Души у этого упыря в форме охранника не было.

Охрана менялась раз в две недели. Приезжали вахтовики, сменяли друг друга. Жить им можно было прямо в школе. Их всегда было по двое, но напарник этого с ним сидеть не хотел и, как правило, уходил на другой пост. Кирилл, как и многие другие, ждали вторую смену. Муж с женой. Всегда приветливые и очень приятные. Дети у них давно выросли, а внуков пока не предполагалось. И, когда дом совсем опустел, они решили пару недель проводить дома за хозяйством и пару недель вот так в школе. Работа непыльная, да и всегда вместе.

Еще даже толком не закончилось утро, а Данилов уже проклинал этот день. Юркнув за школьные ворота, Кирилл сунул руку в рюкзак и достал телефон. Предупредив Нелли о том, что ушел, он оглядел свои вещи. Мокрые и холодные от остатков снега, они противно липли к коже. Кирилл отряхнулся насколько это было возможно и, чуть прихрамывая, пошел как можно дальше. Тупо прямо, куда ноги вынесут.

Мечтая о том, как отомстит, как убьет всех до единого самым изощрённым способом, как выпотрошит их и подвесит вниз головами на всеобщее обозрение, Кирилл вышел к заброшенному дому. Сюда не приходили даже бомжи, место было жутким и совсем не романтичным. Другие заброшенные дома могли пользоваться популярностью у парочек, которым негде уединяться. Некоторые дома почти сразу выкупали семьи, желающие как можно скорее съехать из душного города. Но этот дом продавать было некому. От дома то и не осталось почти ничего, но и на участок тоже никто бы не позарился. Слишком уж история его была неприглядная для любителей загородной жизни.

Еще недавно дом был жилой. Здесь обитала старушка, на вид божий одуванчик. Но с головой, сколько Кирилл себя помнит, она никогда не дружила. Мужа у нее не было, единственная дочь уехала, как только исполнилось восемнадцать, и больше ее никто и не видел. Ей бы как раз приехать и продать этот дом, но кто знает, возможно, ей проще платить налог на это бесполезное имущество, чем снова ворошить воспоминания.

Бабка эта приветливостью не отличалась. Все талдычила о каком-то алтаре и о служении высшим силам. Каким именно, конечно, не говорила, но служение ее было «праведным» и «истинно верным». В свободное от служения время она долбила своей палкой почтальонов и прохожих за непочтение. Все заявления в полицию были бессмысленными, как и попытки упечь ее в психиатрическую лечебницу. При всей своей дурости, которая была видна невооруженным взглядом, любая экспертиза признавала ее вменяемой и не нуждающейся в опеке и тем более лечении. Писали заявления, полиция их принимала, проводила беседу, но по большей части тоже не совалась к старушке. Мол, чего со старостью воевать?

Прошлым летом поселок охватила паника. Пожар. В этом самом доме. Пока пожарные приехали на место, было уже ясно, что старуха сгорела вместе со своим домом. Соседи потом говорили, что даже криков не слышали. Проснулись от звуков обрушений. Обгоревшее тело старухи нашли на кровати, она даже не пыталась убежать. Кровать у нее была старая, железная с пружинами под матрасом. Старуха не билась в истерике, не звала на помощь. Все выглядело так, как будто она легла и сгорела.

Тело вынесли почти сразу, как только смогли соскоблить остатки обгоревшей кожи с этих самых пружин. Тащить на улицу этот тяжеленный отголосок прошлого никто не собирался. Кровать так и осталась стоять в комнате, единственное напоминание о том, что здесь когда-то кто-то жил. Остальная мебель сгорела. Дом бы тоже весь обрушился, будь он из бруса. Но кирпичные стены выдержали натиск пламени и разве что обуглились местами. Все, что могло обвалиться, подчистили и убрали. Стараясь сохранить лицо поселка и цивильный внешний вид, местные прибрали и двор. Но приходили сюда только все вместе, по одному никто не совался. Когда это пепелище стало выглядеть более-менее прилично, сюда больше не приходили. Пару раз жаловались, что кто-то выл внутри и нет-нет, да шептались о том, что видели эту самую старуху.

Этот дом стал местной байкой, типичным поселковым ужастиком, но вместе с тем он был и убежищем для Кирилла. В отличие от других, ему там было вполне комфортно. Не смущал даже оставшийся запах гари, который не выветривался даже спустя столько времени. Он как будто завис с воздухе, слился с ним воедино, и поселился здесь навсегда. Это место было неказистым снаружи и мертвым внутри, об этом месте было некому заботиться и оно само стало отталкивать других. Кирилл находил в этом схожесть с собой. Пусть и не совсем понимал, насколько это бросалось в глаза.

Каждый раз внутрь он пробирался через окно на первом этаже. Когда Кирилл влез сюда впервые, оно было открыто, словно приглашая его. После первого же визита, Данилов изловчился прикрывать окно так, чтобы следы чьего-либо пребывания были незаметны. Дверь была давно опечатана, бумажка выцвела и пожелтела, но трогать ее Кирилл боялся. Боялся, что его поймают и отберут его островок безопасности.

В доме было тихо. Как всегда – никого. Пробравшись в одну из комнат, Кирилл стряхнул со своего покрывала пыль и уселся. Странно, но эта комната меньше всех пострадала от пожара. Поджав колени, Данилов прислонился спиной к стене и протяжно выдохнул. В боку саднило и, хоть он и не видел, но знал, что на плече и левом бедре наверняка уже красуются огромные синяки. Коленный сустав на правой ноге ныл и не давал забыть о себе ни на секунду с момента падения. Удары были не такие, чтоб ребра сломать или отбить почки, это и дураку понятно. Но больно было достаточно сильно, чтобы по пути делать перерывы и пытаться дышать ровнее.

— Как же я их ненавижу… - шипит Данилов себе под нос, снимая очки, — хочу, чтобы они все сдохли.

В рюкзаке давно остыл завтрак, который ему собрала Алина. Шурша пакетом, Кирилл достал контейнер и взял оттуда бутерброд с колбасой. С каждым новым укусом, он чувствовал, как внутри закипает злость от невысказанных эмоций. После первого бутерброда полетел второй, затем пирог и батончик. Чувство голода прошло, позволяя выйти на первый план потребностям менее простым и более разрушительным для окружающих. Воспоминания прошедшего утра пробирались в голову через воздух и пеленой застилали глаза. Картинки смещали одна другу: школьный двор, туалет, снова двор. Затем предыдущие дни, подколы, упреки. Память подводила своей совершенной точностью, демонстрируя все, вплоть до эмоций, которые он испытывал. И только будучи подростком он не мог понять, что его эмоции здесь ему не помощники. Они дорисовывали фрагменты, которых не было, но коварная память облицовывала их так, что эти фрагменты вписывались идеально. Вот мама играет с ним во дворе, целует в лоб и качает на руках, когда ему совсем плохо спится, вот они вместе готовят ужин и ждут папу с работы. Папа не пришел. Мама плачет, смеется и утешает своего малыша, который тоже уже готов расплакаться от вида расстроенной мамы. Вот папа пришел, подарил маме букет и извинился, задержали на работе, серьезное совещание. Кирилл интуитивно ему верит, но злится. Злость и обида закипают по чуть-чуть, не сразу. Отца никогда нет рядом. Его нет, когда сына нужно учить давать отпор. Нет, когда сын становится изгоем. Нет, когда из жизни уходит мама и он остается совсем один, брошенный и никому не нужный. Зато отец приводит Алину.

Ненависть давит на рычаг и переключает внимание. Школа. Одноклассники. Он выходит к доске, но его перебивают через каждые пару слов. Учитель не в состоянии это остановить полностью. Даже самый взрослый «взрослый» видит, когда перед ним дикое животное клацает зубами. И с этим диким животным в нашей системе ничего не сделать. Пару замечаний, разве что.

Кирилл идет к своему месту и ему ставят подножку. Падение. Боль. Смех. Первая слеза от обиды на глазах у всех. Ошибка, стоившая ему всей дальнейшей школьной жизни.

Картинки снова лихорадочно сменяются, словно кто-то жмет на кнопку. «Это все они сделали с тобой. Ты этого не заслужил», - шепот еле заметный, но Кирилл принимает его за собственные мысли. Голос в голове такой родной, такой ласковый. Но в доме больше никого нет и, конечно, это его внутренний голос. Только женский. Может быть, память подбрасывает мамин голос, а может просто он сходит с ума.

«Ты имеешь право злиться, ты особенный, тебе просто нужно найти кого-то своего и все это закончится», - голос нежный, убаюкивающий. Но почему-то кажется таким подстрекательским, таким разрушающим изнутри.

«Ты мне важен, ты мне нужен… скажи, чего ты хочешь?» - вопрос без издевки, словно любое его желание исполнится. Это, конечно не так, но в это очень хочется верить. Чего он хочет? Он хочет возмездия и справедливости, а еще… Вопрос въедается в сознание с такой силой, словно живой. Копошится в мозгу, не давая возможности опомниться и вырваться из плена ненависти и желаний. Подскочив на ноги, Данилов вцепился в волосы, будто пытался вырвать этот голос и этот дурацкий вопрос из своей головы, и зарычал, как раненный зверь.

— Я хочу, чтобы они сдохли… - это прозвучало так просто и так естественно, словно эти слова давно ждали своего выхода. Ждали возможности вырваться, огорошить его правдой о том, какой он на самом деле. В ненависти к одноклассникам, он не замечал, какой он сам.

— Сдохли, сдохли, сдохли! – повторял он снова и снова, ловя разгон в собственных мыслях. В какой-то момент, он и сам не понял когда, Кирилл запрыгал на месте, отбивая ногами каждое слово такого ненавистного и манящего пожелания. Доски трещали под его мелким бешеным тельцем, но за собственными воплями он ничего не слышал.

Прыжок. Еще. Снова. И доски с хрустом полетели вниз, а вместе с ними и все еще ошалевший Кирилл. Падение заняло несколько мгновений. Он не умел группироваться, не умел правильно падать, поэтому приземлился на колени и рухнул лицом вниз.

Дыхание сперло. Грудь горела ужасающей болью, а из губы и щеки сачилась кровь. Не сумев понять, что произошло, Кирилл попытался встать, но пошевелить ногами так и не смог. Сначала он решил, что его парализовало от страха, сознание сопротивлялось самой мысли о том, что он буквально убил себя, просто не до конца. Поднять голову он тоже не мог, иначе бы увидел, что обе его ноги вывернулись в неестественном положении от удара. Боль была настолько чудовищной, что мозг ее заблокировал, как будто боли и не было. Последний выброс адреналина перед погружением в вечный покой. Тело готовилось к последнему рывку, за которым бы последовала смерть.

Здесь, внизу, тишина была оглушающей. Мысли путались в сбитом сознании, но одно он понимал четко: он провалился под заброшенный дом. Никто не знает, где он. Никто не будет искать его еще несколько дней, а тем более никто не додумается лезть сюда. Он умрет здесь один от боли, от голода. Он сгниет здесь, мелкое, озлобленное подобие человека.

— Да вашу ж мать – рыкнул Данилов на последнем издыхании. Первой мыслью было найти острый камень и полоснуть по шее, чтобы не мучиться. Второй – попытаться встать и выбраться. И обе они были невозможны, а на первую еще и не хватило бы духа. Неправильно это и страшно. Ноги все еще не двигались. Он не мог встать, не мог осмотреться, не мог вообще ничего.

Более-менее целой рукой Кирилл аккуратно пошарил возле себя, но вместо камня нащупал ровную поверхность похожую на ступень. Зажмурив глаза, он напряг спину и шею, чтобы поднять голову вверх хотя бы немного.

Кирилл постарался разглядеть стену, которую до этого не видел. Глаза привыкли к темноте и, подтаскивая себя на руке, Данилов подполз к невиданному ранее возвышению. Первый раз в жизни он был рад, что к своим годам все еще оставался в весе худощавого подростка. От напряжения кровь быстрее бежала по венам. По этой же причине она сильнее вытекала из ран и капала на землю и плиту, которая оказалась под Кириллом. Он ее не видел. Ее как будто тут и не было. Капли крови, горячие и густые, впитывались мгновенно. На монолитной поверхности не оставалось и следов, она вбирала в себя кровь жадно, как будто столетиями ждала, пока ей дадут напиться. Кирилл смотрел вперед невидящими глазами. Он не замечал ничего вокруг. Его зрачки стали узкими, впиявились в темноту, различая впереди очертания чего-то похожего на кресло. Кресло ли? Он подтянулся еще совсем немного. В дальнем углу, куда не просачивался тусклый свет, был кто-то, кого Кирилл не мог разглядеть.

— Кир… - голос, навеянный тьмой, казался таким родным и приятным, — Кирилл… - пьянея от звука шепота, Данилов на секунду ощутил боль в ноге, но она сразу прошла, словно кости срослись мгновенно и безболезненно.

— Я иду, иду… - он полз вперед, уже опираясь на ноги, подтягивая их к себе, поднимаясь на четвереньки. Если бы он мог видеть свои ноги раньше и сейчас, он бы видел, что они действительно срослись. Кости и суставы встали на место. Мышцы и жилки срослись и казалось бы стали крепче, чем раньше.

— Кир…

На возвышении на троне сидела женщина. Кирилл не видел ее лица, но слышал голос, чувствовал запах, чувствовал ее саму, как будто она была частью его. Руки и ноги женщины были обвиты золотыми нитями, тускло светившимися в темноте. Свет сверху сюда не проникал, но почему-то в этой темноте Кириллу не было страшно, как это бывает обычно. Когда в темноте мерещится то, чего на само деле быть не может: от лиц до ужасных чудовищ. Казалось, что эти чудовища, даже будучи видениями, боялись здесь оказаться.

Кирилл полз к ее ногам упорно, словно в этом было его спасение. Единственно верный путь. Женщина молчала. Она не двигалась, он ощущал ее болезненной и иссохшей. Кириллу показалось, что она хочет ему что-то показать, но сил у нее на это совсем не было. Он чувствовал ее желание каждой клеточкой. Нужно было нажать на плитку, вот эту, небольшую, возле нее в стене. Данилов медленно поднялся на колени, упираясь руками в стену, и перебирая ладонями, нащупал плитку в стене. Что-то внутри сопротивлялось, отчаянно паниковало и протестовало против этого, но ее желание было сильнее. И, кажется, важнее всего для него. Когда плитка, наконец, провалилась чуть вниз, пещера наполнилась тусклым светом.

Зрелище, открывшееся перед парнем, было ужасающе притягательным. Первым, что он увидел, были ноги, спрятанные под длинным подолом черного платья. Ткань была легкая, не пышная, казалось, что она буквально струится по телу, обрываясь чуть выше щиколоток.

— Смотри на меня… Возьми меня за руку… - голос раздался в голове, но Кириллу казалось, что она сказала ему это наяву. В голосе слышалась улыбка и теплота.

Кирилл поднялся на ноги и подался вперед. Паника внутри нарастала и отрезвляла. Он замер, пытаясь осознать, что происходит. Что-то страшное и неправильное. Что-то, что никогда не должно было произойти, словно все его человеческое нутро вопило о том, что нужно бежать. Воздух стал тяжелый, вязкий, почти осязаемый. Он посмотрел на женщину еще раз, вглядываясь в нее внимательнее. Как она выжила тут? Как оказалась вообще?

Черные, словно сама ночь одарила их этим цветом, волосы незнакомки спускались до бедер. Почему-то Кириллу подумалось, что время их явно пощадило больше, чем ее саму. Вот только какое время? Сколько она здесь? У лица с левой стороны они были подкреплены серебряной заколкой с изумрудом. В цвет глаз. Лицо не выражало эмоций, но красота её завораживала. Подобных женщин он не видел никогда и, он точно знал, подобных он никогда и не увидит. Красота её была терпкая и сухая, какая бывает только у зрелых женщин, повидавших многое на своем пути. Она была бледная и неестественно худая. Кожа рук серела и покрывалась венами, будто она иссыхала изнутри. Но даже так она была великолепна. Кириллу подумалось, что вернись в ее тело жизнь, на свете не будет ничего и никого прекраснее, чем она.

— Возьми меня за руку… - снова прошептала она одними губами и чуть наклонила голову в бок. Кирилл оцепенел, но ее желание снова побеждало в нем. Словно под гипнозом, он шагнул вперед и вытянул руку. Недолго думая, он коснулся руки незнакомки. Женщина довольно улыбнулась, а потом впилась своими пальцами в парня с такой силой и яростью, что Данилов сначала испугался и пришел в себя, а потом его сознание просто растворилось в этом прикосновении. Будто она проникла в его разум и заполнила его полностью. Прошлась по уголкам сознания, осмотрела все двери и вскрыла замки. Она проверяла его, искала в нем что-то, но словно не находила. И питалась им. Она искала информацию, которой ей недоставало и вытягивала жизнь по капельке. Он чувствовал, как пальцы женщины становятся все мягче, а он все слабее. Когда она, наконец, остановилась, парень в ужасе отпрянул и бросился в сторону. Осознание происходящего пришло внезапно, как только она отпустила его. Дикий, животный страх прокатился по венам. Он слышал ее в голове. Она заманила его сюда, он провалился и чуть не умер. Точнее, он бы умер, но она его удержала. Сохранила в нем жизнь и исцелила. У нее был свой план, а он жалкая, отчаявшаяся марионетка. Это он знал точно.

— Кто ты? – выпалил парень, машинально ощупывая свои ноги. Он был здоров. Больше ничего не болело. Руки и ноги были здоровыми, дышать было так же легко, как когда он еще не был вечно избытым уродцем, а треснувшие очки, кажется, больше не были нужны.

— Я нравлюсь тебе? – женщина снова склонила голову на бок. На щеках блеснул румянец. Её формы, казалось бы, за несколько мгновений заметно округлились. Кожа побелела, и Кириллу показалось, что она чем-то напоминает ему мать. Такая же худощавая, хрупкая и высокая, наделенная тем же неуловимым шармом. Но, кроме того, в ней было что-то пугающее. Возможно, все дело было в глазах. Да-да, именно глаза, они казались не вполне нормальными, слишком страшными. Они напоминали глубокое озеро с зеленоватым отливом, в котором живет гигантская ядовитая змея. Когда женщина посмотрела на него, чуть-чуть прищурившись, по коже парня пробежал морозец. Но тут она вдруг улыбнулась, и её жуткие глаза наполнились теплом.

— Кто ты, черт возьми, такая? – четко повторил парень, стараясь сопротивляться чарам.

— Кто я зависит от того, нравлюсь я тебе или нет, - она улыбнулась. Черт возьми, тетка, сидящая на троне в темноте, которая еще минуту назад была гребаной мумией теперь улыбалась ему и была необычайно красивой.

— Нравишься, - в подтверждение своих слов он чуть кивнул, сам того не осознавая. Врать было глупо и бессмысленно. Она не могла не нравиться. Любому бы понравилась.

— Не врешь. Чуется мне, ты не обещанный мне, но это мелочи, - ядовитая змея проскользнула в ее взгляде и замерла, будто раздумывая, как быть дальше, — Меня зовут Морана, сладкий, и у меня для тебя есть предложение, - улыбка женщины отчего-то стала больше походить на звериный оскал хищника, загнавшего жертву в угол, — но для начала будь другом, сними эти оковы, я не враг тебе…

Морана, Морана… Имя женщины словно выжигалось на черепе, забивалось под корку. Но оно не было новым для него… мифы… Морана… богиня…? Страх, окутавший его, заставлял тормозить, но он упорно шел к ней. Как будто чувство самосохранения покинуло его разум, но не тело. Отчего-то ей хотелось доверять. Особенно теперь. Пусть это и безумие, но выбраться отсюда он все равно не сможет, так почему бы тогда не совершить какую-нибудь несусветную глупость.

— Я не враг тебе, - снова повторила брюнетка и, как на поводу, Данилов подошел к ней и освободил её руки…

Глава 2

2 глава

— Я не враг тебе… - улыбается женщина, когда золотая нить соскальзывает с её запястья. Время словно остановилось. Воздух стал вязким, тягучим, тяжело проникая в легкие. Кирилл дышал с трудом, наблюдая за тем, как женщина мнется на месте, прикусывает губы, смеется. Завороженный, он копается с узлом на второй руке. Хвала небесам, ноги были обвиты одной нитью.

Морана потирает руки и жадно смотрит на следы от нити. Её грудь вздымается тяжело, она жадно глотает воздух и жмурит глаза, когда последняя нить слетает с ног.

Кирилл опускает руки и замирает. Ему хочется помочь ей, прикоснуться к ней, спасти её, но сдвинуться с места он не может.

Морана смотрит наверх и улыбается так счастливо, как ребенок. Она собирается встать, но какая-то неведомая сила словно рывком возвращает ее обратно.

— Это не он, но он нашел меня. И освободил. Уговор – есть уговор, отпускай, - она говорит еле слышно, будто боится, что ее подслушают, но эхо этого странного места разносит шепот повсюду. Будто сама природа жаждет слышать ее. Вцепившись в собственную шею пальцами, она царапает кожу и выдыхает. Так свободно и легко, словно только что избавилась от удавки.

Морана запускает правую руку в волосы и закрывает глаза. Она наклоняет голову влево, затем вправо, разминая затекшие шейные позвонки. Тело саднит от усталости и боли. Сколько она просидела здесь в безмолвии и без движения? Морана толком не знала. Когда счет идет на столетия, перестаешь следить. Она запрятала разум так далеко, заставила все свое тело замереть и позволила ему иссохнуть, чтобы сохранить в себе жизнь и силы. Ей нужно было впасть в «спячку» в ожидании обещанной десницы, чтобы не скатиться в безумие. Она не знала, кем он будет, но его сила должна была исцелить ее, поднять на поверхность и пробудить. А в итоге ее пробудил какой-то… кто он вообще? Она ощутила его гнев и отчаяние. Опасное сочетание и прекрасная движущая сила, которую можно использовать, стоит лишь направить в нужное русло. В нужное ей русло.

Почему она вообще его почувствовала? Почему откликнулась на его боль? На эти вопросы ей еще предстояло найти ответ. Но обетованным слугой, что вернет ей былое величие, он не был. Не было в нем силы ни магической, ни физической. В нем не было вообще ничего примечательного. Обычный оболтус.

— Ты говорила о предложении, - Кирилл щурит глаза и смотрит на неё так пристально, словно если отведет взгляд, она исчезнет. Голос его дрожит, выдавая телесную панику. Ему бы бежать от нее, но бежать тут некуда. Да и не хочется. Силясь с инстинктами, он заставлял себя стоять на месте без криков и воплей. Почему-то рядом с ней, он чувствовал себя так, будто ему здесь и нужно быть. Будто вся жизнь вела его к ней, сюда.

Морана замирает на месте и медленно поворачивает голову в его сторону, больше реагируя на звук, чем на сам смысл слов. Открыв глаза, женщина озадаченно сдвинула брови и поднялась с места. Кирилл, кажется, перестал дышать в ожидании вердикта. Могла ли она убить его? Да. Мог ли он уже умереть и это просто последнее видение его мозга? Черт возьми, да.

Все мысли растворились в темноте, когда женщина подошла ближе. Изящные руки потянулись к нему. Он неловко шагнул ей навстречу, и она впилась ледяными ладонями в его предплечья. Морана двигалась как кошка. Черное платье обтягивало талию, а ниже поясницы свободно струилось до босых ног, еле прикрывая ступни. От этого казалось, что она не ходит, а парит над землей. Морана вгляделась в его лицо и чуть нахмурилась, словно прикидывая подходит он ей или нет.

— Да, да, предложение – она кивает своим же словам и отпускает его. Оставив стоять Кирилла на месте, она обходит его вокруг, снова оглядывая своего освободителя, — посмотрим-ка… - Морана щиплет его за руки, живот, спину, проводит пальцами по шее и, наконец, останавливается позади него.

Тело Кирилла подрагивает. Руки женщины оставляют на нем ледяные прикосновения, но, несмотря на холодность, каждое касание как будто обжигает. Она подходит к нему сзади и мягко обнимает, все еще стараясь выдерживать между ними минимальную дистанцию. Объятия её уютные, почти материнские, успокаивали и дарили ощущение защищенности. Морана чуть потянулась вперед и почти коснулась губами его уха. Жаркое дыхание опалило кожу.

— Я дам тебе всё, - левая рука женщины гладит его по предплечью, как будто приободряя мальчишку, — я подарю тебе силу, власть. Я сделаю тебя тем, кем ты хочешь, но лишь подле меня. Будь моей десницей. Будь тем, кто встанет рядом со мной и исполнит мою волю, как свою. Кир, будь моим, - она шепчет слова быстро, но четко и ясно. Каждое словно врезается в черепную коробку, выжигается в сознании. Голос пьянит и одурманивает. Отказать ей все равно, что умереть.

Морана разворачивает Кирилла лицом к себе и аккуратно берет его ладонь в свои руки. Она делает шаг назад и ведет его за собой прямо в стену. Не отрывая взгляда от женщины, Данилов просто идет… Они оказываются в той же комнате, где Кирилл еще недавно разрывался от гнева. В той чертовой комнате, где он провалился. Обгоревшая комната выглядела иначе. Стены были чистые, выкрашенные в молочный цвет. В углу стоял стол, на котором располагались три пустые чаши. Там же стояли и свечи. Впрочем, свечи тут были повсюду. Солнце не проникало сюда, окна были закрыты плотными шторами и единственным светом здесь был свет пламени. По левой стене стоял большой стеллаж с разными книгами. Возле стеллажа удобно расположилось кресло-качалка на маятниках. Не хватало только кровати или дивана и какого-нибудь захудалого комодика для того, чтобы счесть эту комнату полностью жилой.

Здесь не было пыли, не было грязи или сажи. Морана молчала. Давала ему осмотреться и прийти в себя. Он выглядел ягненком, загнанным в угол. Озирался по сторонам, переживал и мялся, чем отчаянно веселил ее. Из века в век к ней приходили лишь ее служительницы. Раболепие порядком надоело, но там так было положено. Здесь все иначе. Мальчишка почти взрослый, но детская непосредственность в нем еще была сильна. Была ли эта непосредственность ей на руку, она пока не знала. Но почему-то ей казалось, что он подходил ей.

Когда-то очень давно ей обещали того, кто пройдет с ней рука об руку по этому миру. И, если она захочет, выжжет этот мир дотла. Кирилл был не тем, но ждать не было мочи. Она откликнулась на него. Посмотрим, что из этого выйдет.

— Это все выглядит так, как будто я упал и умер и реальность поменялась. Берд какой-то, - Кирилл потер затылок и снова отметил для себя, что очки ему не нужны. Он обернулся на женщину и ее улыбка снова выбила из него все силы. Боже, с этой красотой тяжело будет бороться. И тяжело будет поверить, что она настоящая, живая.

— Иногда правда выглядит как сущий бред, - Морана кивнула и сделала шаг назад, приваливаясь к стене. Ей все еще было тяжело стоять, тяжело самой осознать свою свободу. Но близился конец февраля, и времени на раскачку у нее не было. Пробудись она чуть раньше или, все было бы иначе, — я не буду требовать ответ сию секунду, мальчик. Но и ждать долго не смогу. Времени тебе – эта ночь. Но, прежде, чем принять решение, я покажу тебе кое-что.

Она протягивает к нему руки и Кирилл без раздумий идет навстречу. Морана снова берет его за предплечья и сжимает кожу добела. Данилов издал удивленный сдавленный звук, но почти сразу его глаза закатились, растворяя радужку. Перед тем, как в сознании всплыли картинки, на целую секунду ему почудилось, будто глаза богини смерти полыхнули красным, как у хищной птицы. А затем мир померк.

Сначала была только тьма. Непроглядная, беспробудная. В этой тьме он чувствовал одиночество и беспомощность. Не свою, чужую. Но ощущал остро. Картинка сменилась. Крики, стоны, вопли… слишком громко, громко, ГРОМКО! Кирилл падает на колени, затыкает уши, бьет кулаками в землю. Противно. Дышать слишком трудно, жарко. Пыл огня бьет по глазам и обжигает кожу. Он шебуршит руками вокруг себя и нащупывает лужу, которая вот-вот испарится. Вода в ней вязкая, горячая. Он смахивает с лица пот и смотрит на руку. Это была не вода… кровь. Масло и кровь.

Последнее, что он помнит – вспышка света.

— Что это было? – вопит он, отталкивая от себя женщину и растирая ладони, как будто все еще пытаясь отряхнуться.

— Этого еще не было, Кир, но это будет, - она снова улыбается, но уже иначе, жестче, — и когда это будет, мне понадобится помощь. Я не буду лгать тебе и открою правду постепенно, как только ты будешь готов. Я буду честна с тобой, буду рядом, но и от тебя попрошу того же взамен. Я попрошу верности и, если ты дашь мне слово, я стребую его с тебя. Ты хотел отомстить всем, кто причинил тебе боль, хотел выбраться из-под опеки отца… я дам возможность. Но ты станешь моим до тех пор, пока я не решу иного.

Морана провела рукой возле его лица, словно хотела погладить, но не коснулась. Он чувствовал, что она не просто показала ему что-то, но и снова забралась в его голову. Снова что-то подглядела для себя, но не сказала об этом. Стоит ли спрашивать? Стоит ли соглашаться?...

— Я изучаю тебя, мальчик, ваш мир нов для меня, а ты какой-никакой проводник информации, - она разводит руками, словно считывая его замешательство. Кирилл кривится и наклоняет голову вбок.

— «Какой-никакой»? Серьезно?

— Я же сказала, я не буду лгать тебе, - правый уголок губ чуть приподнялся в усмешке. В глазах Мораны снова мелькнула змея, хитрая, скользкая. Кирилл улыбнулся в ответ.

— Значит, у меня есть ночь…

— Есть. Думай, мальчик. Если надумаешь, я жду тебя завтра до полудня. Не придешь, я найду другого, - Морана небрежно махнула рукой и села в кресло-качалку. Казалось, ее больше не заботит его присутствие. Она все сказала. Прикрыв глаза, женщина собрала пальцы рук «домиком» и сосредоточилась на чем-то известном только ей одной.

Кирилл кивнул и пошел прочь. Ноги сами понесли его из дома, как будто только и ждали возможности бежать. На улице было тихо. В этой местности всегда тихо и отчасти страшно. Кирилл шел аккуратно, стараясь не привлекать внимание. Солнце давно зашло за горизонт и ночная тьма взяла верх. Если мачеха увидит его, будет много вопросов.

***

На полпути домой, Кирилл вспомнил, что оставил в доме старухи рюкзак. Это тоже придется как-то объяснить, если Алина пристанет с расспросами. Бытовые мысли уверенными атаками влетали в голову одна за другой в попытках вытеснить события последних часов. Защитный механизм психики работал почти идеально. Почти.

Кирилл не мог перестать думать о женщине с черными, как первородная тьма, волосами. Его разум заполнял ее запах, ее голос, ее глаза… Она будто навсегда поселилась в его голове и выгонять ее Кириллу совсем не хотелось. Он ощущал странный трепет, как бывает, когда человек уже явно принял решение и с нетерпением ждал исхода. Но Данилов одергивал себя, напоминал себе о том, что это решение не из разряда апельсин он себе почистит или мандарин. Если это все ему не привиделось, если это правда, а не бред его воспаленного рассудка, то принятое решение буквально определит его судьбу. Женщина из подвала, пещеры или что это вообще было либо сдержит слово и подарит ему весь мир, либо разрушит его.

Ведомый желанием снова ощутить ее силу, Данилов не хотел размышлять о том, чего в качестве уплаты потребует Богиня Смерти и Зимы. О какой службе речь? Его это заботило меньше всего. Так мало информации, так мало опыта… У него буквально ничего нет, но принять решение необходимо вот-вот. Раньше такой раздрай он ощущал, когда отец в один момент велел к вечеру сообщить о выборе профессии. Но профессию сменить можно. Разорвать сделку с Мораной – никогда. Это он знал еще с курсов Нелли. Как-то они уделили несколько занятий славянщине и затронули тему богов. Тогда Кириллу показалось, что славянская мифология и культура знатно недооценены в современном мире. А теперь он буквально получил шанс стать частью этой мифологии. Кто знает, может лет через пятьсот кто-то будет читать миф о Кирилле – пособнике богини Смерти.

Эта мысль ядовитым языком ласкала тщеславие. Ему хотелось всего этого. Хотелось, как в сказке, получить силу и покарать виновных в бедах. Хотелось жить свободно и красиво. Возможно, иметь какой-то дар и прославиться своей непобедимостью. В голове пронеслась глупая до простоты своей мысль: «Лучше попробовать и пожалеть, чем жалеть, что не попробовал». Но голос разума вопил ему о том, что это как раз обратная ситуация. Словно размышлять стоит ли сунуть голову, вымазанную свежим фаршем в пасть дикого хищного зверя, который не ел несколько дней. Это – решение всей его жизни и его тело это понимало раньше, чем мог сообразить сам мальчик. Но как понять, реально ли все это?

Возле калитки Кирилл чуть сбавил шаг. Пробираясь домой, он уже знал, что Алина спит. В гостиной не было света, а значит мачеха в своей комнате. Даже если он разбудит ее, то проскочит в свою комнату раньше, чем она добежит к нему. Скинув ботинки в коридоре, Кирилл пробежал наверх по лестнице. Всю остальную одежду, включая верхнюю, он снимал уже в комнате.

Ему был необходим душ. В первую очередь, чтобы смыть с себя дурные мысли. Во вторую, чтобы смыть кровь, пыль и весь этот тошнотворный запах пота и затхлости, которым от него разило.

В эту ночь Кирилл ложился спать с четким пониманием того, что он сделает завтра.

***

Она почуяла запах его ненависти, стоило ему только переступить порог этого дома. Его злость и отчаяние щекотали где-то под ребрами, заставляя ледяное сердце снова качать кровь и, причиняя непривычную боль, разгонять ее по всему телу.

Мальчик приходил снова и снова, и с каждым разом Морана все больше вырывалась из сна. Она ждала кого-то особенного, но в этом детеныше силы не было. Не было той мощи и стойкости, которую должна была даровать связь бога и смертного. Он не был тем, кто ей обещан, но и ждать она больше не могла. Она угасала. Это ощущалось и в природе, когда зимы становились из года в год все теплее. У нее остались только длинные ночи и легкие покровы снега. Ярило уже не шел на битву за право весны вступить в силу, он выжидал, когда люди наиграются с зимой и просто приходил. Даже милая Леля не могла помешать ему творить, что вздумается. Поначалу еще вступалась за время сестры, но в последнее десятилетие отчаялась и отступила.

Теперь уже в прошедшем годовом круге зима выдалась особенно теплая. Не чета русским морозам, когда деревья промерзали и скрипели от ветра. Когда люди искали укрытия от морозов и топили печи и днем и ночью, когда малышей мамки кутали и клали под бок, боясь, что Морана заберет их души. Морана, конечно, никогда бы не навредила ребенку. Но если кто-то умирал от холода или голода, особенно зимой, все почему-то дружно вешали вину на богиню.

Тогда, в темноте и полном одиночестве, она слушала его жалобы и никак не могла решить, убьет она его за бесконечное нытье или он все же не так безнадежен и сможет помочь ей. Теперь же он вызывал в ней живой интерес. Такой глупый, пустой мальчишка. В запахе его крови не было и следа Судьбы, что дарует предназначение или хотя бы зачаток к чему-то важному. В то время, когда её почитали и помнили о богах, такие люди как он были редкостью. У всех было что-то от Судьбы. Капля, песчинка ее благословения, но была. Здесь же только пустота.

За эти века, что она пробыла в заточении, ей говорили об измельчавшей человеческой душе. Но не говорили, что души опустели. Эта пустота для сведущего минусом не была. В этом было свое очарование и безграничные возможности. В пустого человека заложи, что хочешь, тем он и будет.

Время не оставляло ей выбора, ей нужен был этот мальчишка, хотя бы до дня весеннего равноденствия. Переживет Масленицу нынешнюю, встретит День Весеннего равноденствия и дальше он будет не так сильно нужен. Конечно, если не проявит себя кем-то большим.

Когда Кирилл скрылся в ночной темноте, Морана открыла глаза и упершись руками в подлокотники медленно поднялась со своего кресла. Она не знала, сколько точно прошло времени, но обошлось оно с ней безжалостно. Напоказ, для общего впечатления, она выжала из себя все возможное, но сейчас она наконец осталась наедине с собой. Тело было словно чужое, деревянное и неповоротливое. Ей не хватало силы, энергии, крови… ей не хватало в нем жизни.

В голове роились мысли. Мальчишка вернется, она точно знала. Сейчас её занимало другое: если он подойдет, если она пойдет с ним рука об руку, получится ли у нее вернуть свою судьбу? Так ли нужен ей тогда тот обещанный Десница? Нужно ли его искать? Всё, что оставалось вне её контроля раздражало и зудело на коже. Морана потерла лицо руками. Почти бессмертная душа в пока еще смертном теле продолжала томиться, как в клетке. Оно не требовало еды или сна, но вот горячей ванны явно не хватало.

Касаясь руками стен, Морана аккуратно бродила по дому. Найти ванну было не сложно, но чтобы сделать ее пригодной, магия не помешала бы. Здесь надолго оставаться нельзя. Эта мысль въелась в голову, хоть и была слишком очевидной. Но провести ночь, а то и две, придется.

На кончиках пальцев заискрилось серебро. Ванная комната, утонувшая в гари и копоти начала преображаться. Медленно, лениво меняя цвет стен и сбрасывая плесень как старую шерсть, она стала походить на самую простую душевую в городских больницах. Большего было и не нужно. Магия такая простая, совсем ничего не стоящая ей раньше, сейчас забирала у Мораны остатки сил. Ей подумалось, как забавно и глупо было бы провести столько лет взаперти, пережить заточение, не впасть в безумие и упасть замертво обессиленной во время небольшого ремонта ванной. Губы женщины тронула легкая улыбка.

Ощупав излив и рукоятку смесителя, она дернула последний вверх, позволяя потоку воды хлынуть в ванную. Трубы загудели. Отвыкшие, от того, что по ним бежит вода, они сначала грохотали, словно пробивая себе путь, а затем поток темной, грязной жижи хлынул в ванную, наполняя комнату зловонным запахом.

Морана поморщилась и инстинктивно сделала шаг назад. Ее не пугала вонь, не приводило в шок чудо сантехнических изысков. Скорее ее озадачила ситуация в целом. Раньше у людей были бани. Они выходили на улицу, таскали воду, кипятили, мылись и разгоряченные бежали в дом. Зимой многие умудрялись еще и в снег пару раз прыгнуть. Её забавляли эти людские выходки, звонкий смех и ругань бабок, которые гнали внуков домой после бани на мороз.

Теперь же вода была в доме. Не надо бегать к реке или колодцу, не надо таскать и греть. Но разве это вода? От ванны несло болотом. Лишь когда едкий запах пропитал комнату, в кране показались желтовато-рыжие, а затем и прозрачные проблески. Вонючая жижа стекала по трубам и постепенно вода стала такой, какой и должна была быть.

Желание окунуться уже пропало, но необходимость все же осталась. Моране подумалось, что при следующей встрече, надо будет копнуть в голове у мальчишки про быт современных людей. Такие сюрпризы были ей не по душе. Чуть выше головы женщина нашла лейку душа. Покопавшись с устройством воды и переключателя, она настроила воду и нужную ей температуру.

Здесь не осталось мыла, но простой воды было достаточно. Хотя бы сейчас. Горячие струи воды окутали тело женщины и кожа, наконец, начала оживать, отзываясь на легкую боль от жжения. Осталось совсем немного, скоро все будет как нужно. Скоро она станет собой.

***

Он вернулся утром. Кирилл мялся на пороге, но твердо был уверен в своем решении. Подумай он чуть лучше, поговорил бы с мачехой. Все-таки так себе история, когда взрослая чужая тетя собирается тебя присвоить. Но Данилов и себя считал взрослым. Ему семнадцать, он выпускник, в июле станет совершеннолетним и поэтому он не обязан отчитываться или советоваться. Он вообще никому ничем не обязан. Поэтому добровольно будет служить кому хочет.

— Агнец на заклание? – в голосе слышится ехидная улыбка. Интуитивно ему кажется, что она ждала его и… она ему рада?

Морана встречает его в грязном коридоре. На фоне этого безобразия она выглядит еще прекраснее. В доме холодно. По коже женщины пробегают мурашки и она озадаченно гладит себя по руке.

— А… а разве можно вам использовать отсылки на библейские мотивы? – Кирилл мнется на пороге, оставляя мокрые следы от ботинок.

— Почему нет? Думаешь, я сгорю в адском пламени за упоминание всуе? – она хмурится, все еще потирая руки, словно стараясь разогнать вязкую кровь по венам. — Это не так работает. Да и ад по сути-то моя вотчина, мальчик.

Морана машет ему рукой, приглашая пройти дальше, и, наконец, перестает тереть кожу, на которой уже появились красные пятна. Озадаченная чем-то, она выглядит слишком буднично, по-домашнему. Как будто еще вчера не сидела иссохшей мумией черт знает где.

— Скажу честно, долго я не думал, - аккуратно начал Кирилл, ощущая легкий озноб от волнения.

— Не самое хорошее качество, - Морана перебивает его легкой усмешкой, но осекается, понимая, как трудно мальчику даются слова. Даже спустя тысячелетия ей трудно промолчать. А ведь однажды это почти стоило ей жизни.

— Да… в общем, я согласен. Что бы там ни было, я согласен, - Данилов говорит на одном дыхании, чеканит слова так, словно если остановится, больше никогда не сможет продолжить.

Морана складывает руки на груди и внимательно смотрит на мальчика. Если она передумает, если заставит забыть и отпустит, его жизнь вряд ли принесет ему много радости. Молчание затянулось, заставляя Кирилла неуютно ёжиться в стороне. Всё это становилось похоже на глупую шутку. Мальчишку было жаль, но это лишь размышления в пустую, выбора у нее не было. Она не могла отпустить его, даже если б захотела. Она затевает игру, в которой будут жертвы и потери. Станет Кирилл жертвой или нет зависит только от него.

— Давай-ка кое-что проясним. Это не тоже самое, что в игру сыграть, - женщина чуть нахмурилась, и облокотилась на стену. Конечно, он не передумает что бы она ни сказала. Конечно, она не отпустит его. Но для себя ей будет приятно знать, что она пыталась его предупредить. — Ты принесешь мне обет и слова его свяжут тебя со мной неразрывной нитью. Ты, мальчик Кирилл, будешь моей правой рукой, моей Десницей и только я буду решать беречь эту руку или отсечь. Ты пойдешь за мной во мрак Нави, в глубины ада, сделаешь все, что я скажу и все, что мне будет нужно.

Голос ее стал на тон ниже, как бывает у мамы, когда она вот-вот потеряет терпение объясняя упертому ребенку, почему он совершает глупость. И отчего-то именно этот тон дал Кириллу еще больше уверенности в том, что он должен быть с ней.

— Я понял, но ты как будто немного давишь на меня, - Кирилл почесал затылок и нелепо улыбнулся, пытаясь разрядить обстановку. На лице Мораны отразилось мимолетное непонимание. Затем она коротко кивнула и продолжила:

— Не давлю, но предупреждаю. Ты не сможешь нарушить обет. И обретешь свободу только если я решу подарить тебе её. Ты не предашь меня, если не захочешь умереть. Но и смерть не спасет тебя, мальчик, я – Смерть.

Кирилл слушал внимательно. Он и не думал предавать ее. Конечно, пока непонятно, чего она захочет, но разве можно было предать такую, как она? За одну лишь ее красоту можно было умереть. А еще, она была забавная, для древней богини. Возможно, они даже подружатся.

— Я готов, - Кирилл стянул куртку и прошелся по комнате. Что-то здесь изменилось, но его слишком колотило от переизбытка эмоций, чтобы всматриваться в детали.

— Тогда подойти ко мне. Будет немного жечь и ты почувствуешь слабость в конце. Не смей отпускать мои ладони и смотри мне в глаза. Повторяй за мной:

«Я, Кирилл, сын Константина и Ирины, даю тебе, богиня Морана, своё слово, свою верность. Вверяю в волю твою жизнь свою и душу. Повинуясь тебе, исполню, что скажешь. Отныне и на века. До тех пор, пока не решишь иного.»

Морана говорила четко, спокойно, давай Кириллу время повторить за ней. И он говорил слово в слово, не отрывая ни рук, ни глаз. Странное жжение проникало в его ладони с каждым новым словом. Будто каждый звук отдавался в его крови. Ощущение жара поднималось от рук к сердцу и голове. Где-то в ребрах начало саднить. Если бы он мог посмотреть, то увидел бы, как из рук Мораны к нему текли серебряные нити и проникали под кожу. В ее тело впивались точно такие же. Как только Кирилл закончил говорить, она слегка кивнула, а затем продолжила говорить сама:

«Я, Морана, владыка зимней стужи и воплощение Смерти, принимаю тебя, Кирилл, сын Константина и Ирины не в рабы, не в услужники, но в соратники. Дарую тебе свое покровительство и благословление. Отныне и на века. До тех пор, пока я не решу иного.»

Боль пронзила виски и она сильнее сжала его руки, чтобы он и не вздумал рефлекторно сжаться и отступить. Пульсация с голове стихла также быстро, как и началась. Жар спал, как только Морана отпустила его руки.

Тело ослабло и обмякло. Кирилл плюхнулся в кресло-качалку, которое появилось тут вчера, и поморщился. Потерев лицо, а в особенности глаза, руками, Данилов посмотрел на Морану. Она также стояла недалеко от стены, но выглядела намного лучше. Ее кожа стала живее, а глаза вспыхнули живым светом. Даже волосы как будто стали ещё чернее, если такое вообще возможно.

— А ты прям посвежела, - Кирилл попробовал встать, но Морана оказалась рядом в три шага, словно перелетев через комнату, и рывком усадила его обратно.

— Тебе нужно перевести дух. Мы обменялись истинными обетами, такие и раньше-то не все последователи культов были готовы дать своим богам, а они были постарше и посильнее тебя.

— И что в нем особенно? В этом обете.

— Он связывает тело, душу и разум с богом, которому служишь. Его слова теперь выжжены на твоих ребрах. Этот обет убивает того, кто нарушает его и отправляет в те края Пекла, о которых даже среди богов не всем известно. Но я там бывала, чай моя вотчина, - на мгновение Кириллу показалось, что в глазах женщины снова мелькнула эта самая змея. Скользкая, зеленая, но отчего-то печальная. Данилов решил, что как-нибудь спросит об этом. Выглядит жутковато. — Ну и самое главное, он позволяет обменяться энергией жизни. В другое время все было бы иначе и ты подпитался бы от меня. Возможно, получил бы силу. Но я слаба и поэтому пока меня питаешь ты. Для человека это может быть смертельно, если бог возьмет слишком много. Но это пустяки, я верну тебе все с лихвой, - Морана махнула рукой, как будто для нее это и правда был пустяк.

Кирилл часто заморгал, пытаясь осмыслить, что из перечисленного звучит ужаснее: Пекло или то, что к его жизненной энергии припиявилась богиня. Причем богиня не цветочков и летнего ветерка. Богиня смерти.

— Ну как-то меня больше зацепили слова о Пекле, - неуверенно подал голос Кирилл и тут же осекся, когда на лице женщины заиграли желваки. Глаза ее при этом не выражали злости. По-прежнему лишь какую-то тихую, далекую печаль.

— Тебе нечего бояться, мальчик. Ты не предашь меня.

***

На главной улице пахло блинами. Почему-то именно в их поселке Масленицу праздновали вообще всю неделю. Соседи ходили друг к другу в гости, таскали свои блины и еще кучу всякой еды. А на общей площади, где народ собирался на каждый праздник, стояло огромное чучело в ожидании воскресного дня. По закону, конечно, жечь его нельзя. Но все жгли. Везде.

По правде говоря, отмечать тут любили не только Масленицу. Новогодние гуляния всегда плавно перетекали в Рождественские, а те, в свою очередь, переходили в празднование старого Нового года. День Защитника Отечества неизбежно встречался с Международным Женским днем, а первомай с Днем Победы. Летом было небольшое затишье, после Дня Защиты детей. Кирилл был безмерно благодарен всем этим активным людям за то, что хотя бы именины всех подряд они не празднуют.

Обусловлено это было тем, что целыми днями в поселке находились в основном женщины с малышами. Они часто гуляют, часто болтают между собой и бесконечно находят себе новые занятия, лишь бы не торчать дома, беспомощно разгребаясь с домашними делами и подгузниками.

Как и большинство подростков, Кирилл такие мероприятия избегал. Не круто это, хороводы водить. Да и Алина никогда особо не настаивала, чтобы он ходил с ней за компанию.

Сутра над контрольным проездным пунктом повесили баннер о празднике, по улочкам ближе к площади поставили небольшие палатки, где были и игры, и горячий чай с разносолами.

Кирилл шел в школу, уткнувшись носом в свою ветровку. Сегодня он впервые за несколько лет позавтракал дома. За последние два дня его жизнь круто поменялась. Морана хитрой кошкой втерлась Алине в доверие и стала подружкой. Вот она и пригласила ее пожить с ними. Данилов чуял, что без чар там не обошлось, но вопросов особо не задавал. Сначала ему это показалось довольно забавно, а потом они начали командовать. Алина, словно завороженная, практически во всем слушала новую «подружку». Это неплохо работало, пока отец в командировке, но когда он вернется, могут начаться проблемы. Хотя и командировки отца могут длиться до полугода. Кирилл даже не спрашивал, куда он укатил на этот раз.

Самое неприятное в жизни под командованием не одной, а сразу двух женщин, стало то, что они советовались и обсуждали. И если ругаться с Алиной было просто, то Морана, даже не будь богиней, одним взглядом выжигала душу. Дескать, неприятно ей, что Кирилл так относится к мачехе, которая о нем заботится.

Уже к вечеру воскресного дня Данилов понял, что никакой женской солидарности там нет, просто Морану почему-то забавляет издеваться и причинять ему неудобства. Как она сказала, она проверяет его на стрессоустойчивость. И хоть она обещала не лгать ему, здесь он ей совсем не верил.

Была она какая-то чудная. Иногда казалось, что она совсем обычная. Например, когда пробовала кофе, удивлялась чайной карте и разнообразию напитков в целом. Когда за ужином говорила о каких-то небылицах и обсуждала с Алиной платья. Когда проживала обычные человеческие моменты. А потом наступал вечер, и она стихала, становясь снова таинственной и недосягаемой.

За эти два дня она ничего ему не сказала о планах или чем-то, связанном с её миром. Вместо этого она как будто училась привыкать к его миру. К технологиям, быту, новым словам и человеческим привычкам. Морана впитывала реалии современности как губка, шустро перестраиваясь под нынешние правила. Она открывалась для него, знакомилась с кофеваркой и мобильником, который Кирилл давал на время. На неделе он купит ей её собственный, чтобы не лезла больше к нему. А пока она брала его ноутбук, училась пользоваться поисковиком и шерстила интернет. Ее веселило обилие мифов о себе, а еще льстило количество произведений, где ее образ брали за прекрасную героиню.

— Зачем тебе интернет, если ты – богиня? – Кирилл откусил сушку и хрустел ей над ухом женщины.

Морана чуть пихнула его макушкой и перекинула косу через плечо. Вид ее сосредоточенного лица был типичен для всех мам, которые просили детей научить их пользоваться теми же социальными сетями. Она пыхтела над ноутбуком, силясь справиться с этой чудо-книжкой с кнопками.

— Я – богиня, а не всесильный телепат-поисковик. А эта штука, ну, как будто как раз телепат-поисковик, - она пожала плечами и продолжила искать что-то о деревушке, название которой Данилов не запомнил. Мало ли, что в голове у этой взбалмошной женщины.

За это время она велела привыкать Кириллу к режиму и смене питания. Он должен быть крепким и здоровым. Он просил сделать все как по волшебству, но она отказала. Магия не игрушка и если можешь сделать что-то сам, то бери и делай.

Она начала тренировать его и заставляла спать с открытой форточкой. Когда она уходила к себе, Кирилл пару раз пытался закрыть окно, чтобы снова оказаться в тепле, духоте и комфорте. Окно не поддалось ему. Ни разу.

Этим утром Морана казалась ему задумчивой и от того еще более прекрасной. Он хотел пропустить уроки, начать обучение и готовился принимать силу божественную на блюдечке, но она отправила его в школу. Казалось, что-то тревожит ее. И лишь увидев на баннере с «Масленицей» чучело, то же самое, что стояло на площади, до него наконец дошло. Она боится, потому что из века в век это чучело было символом ее изгнания. Зиме конец, Морана ушла. И уж было ли дело в обете или просто он привык к ней за эти дни, но от одной мысли, что его богиня могла чего-то бояться, у Кирилла по коже пробежали мурашки.

Чучело жгут в воскресенье. У них есть шесть дней и он чувствовал, что эти шесть дней очень важны. Вот только не понимал почему.

***

Морана сидела в комнате, потягивая горячий чай и смотрела в окно. Много веков назад в это время она сходилась в бою с Ярило, неизменно уступая ему в схватке. Не потому что была слабее, а потому что рядом с ним ее сердце трепетало и разгоняло кровь по телу в приятном предвкушении того момента, когда все условности будут исполнены и они снова смогут ненадолго сбежать и скрыться от чужих глаз. Те дни, когда люди радовались капели и первому потеплению, но снег еще лежал на улицах, Морана и Ярило проводили наедине.

Теперь же он и знать не знал где она и что с ней. И спустя столько времени эта мысль, наконец, грела её душу. Прикрыв глаза, она позволила воспоминаниям наполнять ее силой.

Девушка мечется по комнате, пытаясь сорвать нити из чистого золота. Она вопит, плачет, задыхаясь от беспомощности. Всхлипы становятся истеричными и срываются на крик. Её черные волосы липнут к мокрому от слез лицу, нос красный, а щеки бледные, словно из них ушла вся кровь. Она бросается к ногам светловолосой женщины и просит её не поступать так. Просит не выдавать замуж…

…

…Белоснежное платье слишком узкое. Талия сжата так, что становится сложно вдохнуть. Лицо прикрыто полупрозрачной вуалью. Достаточно плотной, чтобы скрыть красные от слез глаза. Дыхание все еще прерывистое, неровное. Успокоительные настойки сгладили истерику, но тело еще помнит. Мать оставила её, оттолкнула, когда она нуждалась в ней. Единственная, кто мог бы образумить отца, на все мольбы дочери она только отворачивалась. Её отец протягивает ей руку:

— Не бойся, дитя моё, я лишь хочу уберечь тебя от предречения Судьбы.

— А что, если это и подтолкнёт меня к моей судьбе, - шипит девушка, откидывая вуаль назад, — что, если… - её глаза темнеют и становятся иссиня-чёрными. Цвет, насыщенный гневом, чуть выходит за пределы радужки.

— Не говори глупостей, Морана! Ты станешь его женой, будешь при деле и это как раз и убережет тебя!

Морана трет виски указательным и средним пальцем, когда пульсация становится невыносимой.

Двери, отлитые из чистого золота, распахиваются. Перед глазами открывается вид на необычайно красивую, светлую и полную воздуха комнату. В углу в большом мягком кресле сидит женщина, а в ногах у неё играет девочка с черными, как смоль, волосами.

— Мора, милая, позволь мне расчесать тебя, - женщина улыбается, а у самой ладони сжимаются в кулаки.

— Нет, мама. Ты снова отнесешь мои волосы Судьбе. Я не хочу, - капризничает девочка и хватает в руки куклу. Фарфоровое произведение искусства рассыпается в пыль, когда девочка начинает злиться сильнее.

— Мора, я…

— Нет!

…

Свадебная церемония подошла к концу и пока гости упивались счастьем, а её отец тешил своё тщеславие, она растила в себе не злость, но уже лютую ненависть. Она сочеталась браком. Ничто не позволит ей нарушить священные узы брака и она будет верна мужу всю свою или его жизнь, но любовь к Весеннему богу разрывала Морану на части. Лицо её каменное и безжизненное. Пророчество гласило, что одна из дочерей Бога, та, чьи волосы будут черны как и её душа, станет Смертью. Смертью, которая превзойдет по силе всех, той, кто однажды заберет с собой самого Верховного бога.

— Я ненавижу тебя, - шепчет Морана, когда муж подходит к ней сзади и помогает расстегнуть платье. Он делает шаг назад, учтиво, без лишних касаний.

— Ты полюбишь меня, прекрасная Мора, - Чернобог улыбается, но она этого не видит. Он оставляет её одну, закрыв дверь в её покои. Он не запирает их. Им еще предстоит научиться доверять друг другу.

Мысли о муже вырывают её из дымки воспоминаний. Морана медленно поднимается и смотрит на часы. Кирилл скоро вернется и они начнут обучение. Медлить нельзя.

— Я всё помню и скоро я приду за тобой, - шепчет она сама себе, но прекрасно знает, что где-то в недрах в Нави он слышит ее. А если не слышит, то точно чувствует.