Читать книгу: «Сказки Сфинкса»

Сфинкс живет вне времени, она видит другие века и миры, но взгляд её приковывают лишь тёмные тайны, страшные истории и чудовища. О них она рассказывает в звёздную пустоту меж миров, и те, кто умеют чувствовать иное, слышат её страшные сказки.

В этой книге я собрала свои стихотворения, написанные с 2018 по 2024 годы.

Тогда

Рецепт

Она пахнет лимоном, перцем,

Шиповником.

Торгует на рынке специями

По вторникам.

Посмотрит терпко и сладко,

Жгуче.

Но влюбляйся в неё с оглядкой

Лучше.

Как-то взял у неё господин

Бадьяна.

Длинные ночи потом бродил

Как пьяный.

Её имя выбил на медном

Браслете,

А на утро пропал бесследно

В рассвете.

Говорят, у неё не глаза —

Бельма,

Да только рецепт подсказала

Ведьма.

Нужно взять одно влюбленное

Сердце

И смешать его с кардамоном

И перцем.

Это слухи, конечно, бредни

И сказки…

Но её я видел намедни

В повязке.

Среди льдов

Не вглядывайся в толщу льда,

там лишь холодная вода

и тюлени

трутся серыми спинами,

променяв человечьи тени

на звериные.

У тёмной проруби не стой:

не солнце бьётся под водой —

белуха,

с чёрным пятном-увечьем —

добыча лунного духа,

не человечья.

На чаячий холм не ходи

ни с собаками, ни один

на охоту,

там в сердце холма

под землёй бродит кто-то

впотьмах.

В воде не оставляй каяк,

открытая иль полынья,

а всё одно —

залезет в лодку из воды

и притаится водяной,

и жди беды.

Не вглядывайся в толщу льда —

там лишь холодная вода

в сердцах китов,

давно там сгинула весна,

и где пропала среди льдов —

то не узнать.

Сирена

О кораблях, ушедших под воду, о потерянной свободе, о любви нетленной, но на дне смиренно лёгшей в ил, плачь, сирена.

Плачь о тех, кто тебя любил.

Вопреки советам расхожим,

что слезами ничем не поможешь,

не заглушишь в сердце боль,

плачь, сирена,

плачь и пой.

Пой, как бы пели птицы и ветер, расправляй певчие сети у этих скал, чтобы каждый узнал, как сладко, когда любим.

На девятый вал каждый станет твоим.

Не изменишь природы своей,

не поднимешь со дна костей,

не прервёшь череду неудач,

а поэтому пой,

пой, сирена, и плачь.

Плачь, как жёны, убитые горем, о мужьях, сгинувших в море, о слезах детей, а всего страшней о душах, ушедших ко дну.

Плачь, сирена, твой Одиссей уже оседлал волну.

Два осколка

Королева

Он станет моим на три дня, потом вернётся к тебе:

Велика ли за жизнь цена? Думаю, что вовсе нет.

Велика ли цена за то, чтобы слышать его смех?

Всего три ненужных дня проведёт он в морозном сне.

Всего три невзрачных дня, и увидишь его лицо.

Ведь я поднимала, смеясь, и не таких мертвецов.

Оставь его тут, на камнях, ступай скорее домой.

Всего три ужасных дня – и он будет снова лишь твой.

Девочка

Он составляет слово из льдинок, не понимая смысла.

Он думает, что любит зиму, и что это его мысли.

Он не смотрит совсем мне в глаза, его смех острее ножа.

Он хочет мне что-то сказать, но губы его мелко дрожат.

Я хотела, чтобы он ожил. Велика ли за жизнь цена?

Но я чувствую всей кожей – меж нами ледяная стена.

Хотела быть девочкой сильной? Теперь терпи, привыкай.

Не забыть бы сейчас его имя… помню… его зовут…

…

Кай?

Лесное

Вьётся мышиным горошком

По ручкам, по ножкам

К горлышку страх.

Не закрывать глаза.

Не разжигать костра.

То ли хотела мать?

Да.

Что-то мелькает злое

Там, за осенней листвою.

Оно пришло не за мною?

За мною.

Глаза – два рубина,

В пасти рябина

Краснее красного.

Так ли ужасно?

Ужасно.

Тянет руки – голые ветви.

Месяц бледной поганкою светит,

Это там воет волк или ветер?

Ветер.

Хотя, всё равно.

Пока не стала травою-полынью,

Золотом солнца, небесною синью,

Пока сердце моё не остыло,

Его напою вином.

Пей, злое,

Пей, рябиново-красное,

Мы одной крови, мы одного роду,

Ты – моя сестра неназванная.

Я пришла за тобою.

Я принесла свободу.

…

Вьётся мышиным горошком, по ручкам, по ножкам…

Не вьётся – бежит

Кровь краснее рябины,

Кровь чернее лесов.

И потухают рубины.

Под ними – моё ли лицо?

Моя ли жизнь?

Колдун

Красавица какова, какие шелка, да меха, да каменья, как походка легка. Да только крадётся тенью следом беда. Только волосы белы, как старухины космы, только кожа бледна…

Гадала у студёной воды, на золе да песке, на крови, венок в реку бросив. Нагадала суженого, ряженого, он явился на черной лошади, в бороде седина, на поясе лента повязана, красная с червонным золотом. Молвил:

– Дорогая, хорошая, я устал колобродить в жару да в метель. Накорми, уложи в постель, согрей!

А глаза у него ночи черней, как у ворона, а ладонь его бледная да холодная. Обмерла вся, дрожит, а он улыбается. Шепчет:

– Какая же ты красавица…

Пригласила гостя в дом, напекла хлеба, а он цокает языком:

– Милая, кровушки мне бы.

Поднесла на блюдце расписном ему куриной крови, выпил, смеётся:

– Вот у птицы доля! Ни летать не может, ни петь. Посадил её в клеть – мол, терпи, пока с топором не встретишься.

А по бороде струйки текут красные. Испугалась, плачет, просится на волю, где ветер, где светит солнышко ясное.

– Да разве держу я тебя, милая? Дом твой, сама пригласила. Сама гадала на крови, искала любви, просила луну. Услышал тебя колдун… А так-то, не сдержу тебя и силою.

А она стоит – не шагнуть за порог. Птица без крыльев под топором, напевшая себе беду. И стонет душенька, надрывается, и щемит сердце, и шепчет колдун:

– Какая же ты красавица… Я тебя одену в шелка, в меха, в каменья, будет походка твоя легка, будешь молода года и века!

В глазах её страх и сомнение. Но сама гадала на студёной воде, на крови, звала суженого, ну что ж теперь говорить…

– Милая, никому не нужен я. На порог бы меня не пустили. У меня глаз дурной, и черным-черно на душе, как в могиле. Раз пожалела – чего горевать. Уложи в постель, согрей, невелика беда. Ну пойдёт молва, что приютила чёрна ворона, пса бездомного, колдуна безродного. Да плевать! А кто скажет слово дурное в глаза, уж больше не сможет ничего сказать.

Бороду вытер, глядит, не стесняется:

– Какая же ты красавица…

Красавица какова, какие шелка, да меха, да каменья, как походка легка, да пояс из красной ленты с червонным золотом. Только веет от неё бедою да холодом. Только волосы белы, да ступает смело под тенью ворона…

Ворожея

Что ж ты, девочка, не время горевать,

пусть и выветрились все слова,

пусть и вызверилась толпа,

пусть идёт на тебя охота.

Что ж ты, милая, не время плакать,

зачерпни ковшом из колодца мрака,

отрубай скорее птичью лапу,

вырывай волчий коготь.

Складывай косточки в нужном порядке,

складывай камушки чёрные, гладкие,

твори ворожбу без всякой оглядки

на то, что будет следом.

Не бойся, он тенью встанет к плечу,

не бойся, дыханьем задует свечу,

не бойся его, он не страшный ничуть,

ему самому страх неведом.

Когда он придёт, ему расскажи,

как раньше жилось не в этой глуши,

зачем променяла сытую жизнь

на домик в заветной чаще.

И как не хотела за князя идти,

как о другом сердце билось в груди,

и как ты бежала, мороча пути,

по ручейкам звенящим.

Он молча послушает речи твои,

кивнёт – ничего больше не говори,

исчезнет с заката и до зари,

вернётся в когтях с добычей.

Подкатится прямо к твоим ногам

княжья оторванная голова,

а ты раздевайся тогда донага,

как и велит обычай.

Что ж ты, девочка, не время горевать,

за тобой идёт злая толпа,

и в этой толпе каждый твой враг

кричит: «Чародейке смерть!»

Складывай косточки, связывай мраком,

связывай кровью, связывай страхом,

только сама не вздумай заплакать

и их не смей пожалеть!

Обсидиановая бабочка

Цокают коготки по камням

речным,

по костям,

по лучам

луны.

Коготки на руках, на ногах,

за спиной – крылья бабочки.

Неотвратимость судьбы

в её шагах.

Крыльев взмах —

обсидиановые ножи.

Хочешь – беги,

но

не убежишь.

Не так.

Сначала покажи

сердце вперёд души,

кожу порежь об её язык

обсидиановый,

пусть

распробует вкус

жизни твоей.

Пей воду, что принесла в ладонях, пей!

Каждую каплю, всё – тебе.

Слушай, как стонут ручьи,

как стонут звёзды,

когда пальцами с ними

играет богиня.

Смотря ей в глаза —

молчи.

Но.

Отвернуться не поздно,

и сказать,

что зря молчал,

что хочешь любви,

хочешь войти

в Тамоанчан.

Если тебя коснётся —

Входи.

Охота

Нет сил бежать, но ты беги,

Не будет сил и умереть.

Вокруг тебя враги, враги,

Вокруг тебя вьюнки, вьюнки,

Деревья, травы, а на них

В венце Охоты пляшет смерть,

И у неё глаза черны,

Но плащ его черней.

Нет драться сил, но ты дерись,

Не будет сил свалиться с ног.

Хватай и рви, сам рвись и ввысь

Стремись и расправляй крыло

Чернее ночи над собой,

Но плащ его черней.

Нет сил вдохнуть, но ты дыши,

Не будет сил не говорить.

Вой псов звенит в лесной тиши,

Они бегут и ты бежишь,

Туда, где с белых гор вершин

Ручья спасительная нить

К тебе протянется во тьме,

Но плащ его черней.

…

А глубоко в лесу, где пьяные от крови земли, раскинулся терновый куст, и из его ветвей у всадника венец на голове, и плащ у всадника из тени того куста, и у собак в глазах его плоды… А под кустом корней сплетенье и бьющихся живых сердец. Там будет и твоё, ну а пока плутай, запутывай следы и из последних сил беги, Беглец!

Не на птиц

Приморозил сердце холодок.

Если не подняться на крыло,

То быстрей беги.

Глаза его – снежника плоды,

Он читает в инее следы

И ставит силки.

Не на птиц.

Хрустит под ногами первый снег.

Кажется, будто охотник слеп,

Только бьёт метко.

Пойманных уже давно не счесть,

У охотника в чертогах есть

Несколько клеток.

Не для птиц.

Не ищи, не найти верных троп,

Все ведут в овраги или в топь,

Не найти тут край

И границы.

Этот охотник неутолим,

Будет идти по следам твоим.

Но не забывай —

Ты не птица.

Ты и мы

Огонь погас.

Глядим из тьмы

Тысячью глаз

Мы,

Мы,

Мы.

Мы красивые, мы бесстрашные,

Рождённые кровавой луною,

Выращенные в высокой башне,

На шпиле которой солнце злое

Горит неустанно глазом бога.

Не бойся, что нас так много.

Будем ласковы, послушны, немы

Мы,

Мы,

Мы.

Просто покажем пути через лес

К реке, оттуда к граду златому,

Где ждёт тебя господин и отец,

Просто покажем дорогу к дому,

Поможем пройти и через холмы

Мы,

Мы,

Мы.

Будешь его женою тысячной,

Самой любимой, самой желанной,

Златом увенчанной, высеченной

Сотнями лиц прекраснейших в камне.

Будешь заместо родной нам сестры

Ты,

Ты,

Ты.

Ты красивая, ты бесстрашная,

Рождённая морскими ветрами

В странах далёких, в мире не нашем.

Девочка, ну же, ступай за нами!

Тебя обласкает солнце злое,

Тебя искупаем в тёплой крови!

Мы знаем – желала той теплоты

Ты,

Ты,

Ты.

За плечами

Горят мосты.

Идёшь с нами

Ты,

Ты,

Ты.

Сёстры

Мелькают в тенях белые лица – это сёстры мои, мои сёстры-птицы. Не певчие – хищные, не сводные – кровные. Моя родня, но я им не ровня. Прячутся по лесам, рыщут средь тумана, ищут крови тёплой, ищут крови пряной.

Когти будто из стали, зубки – стеклянные сколы. Тот, кто встретит их стаю, не успеет сказать и слова, не вернётся к своим дорогим, не зажжёт уже очага…

Я не знаю рецептов других, только крепко сжимать в руках твои руки с когтями птичьими, только гладить поникшие плечи, делать вид, что мне всё привычно, что мы справимся – время лечит, вытирать с твоих губок алое, а потом лишь беззвучно молиться. Я устала, я так устала, я сама скоро стану птицей.

Ты ночами кричишь, сестричка, перья чёрные рвут твою кожу. Я смотрю в глаза твои птичьи, я сжимаю в ладони свой ножик… Только мне не ступить навстречу, сердце льдом застывает в груди. Мне помочь тебе, милая, нечем, и за это меня прости.

Мелькают в тенях белые лица – это сёстры мои, мои сёстры-птицы. Не певчие – хищные, не сводные – кровные. Не помнят дома, меня не помнят. Рыщут средь тумана, прячутся по лесам.

Где бы я ни пряталась – я слышу их голоса.

Бедовая

Чуть только на небо вспрыгнет луна – бежит через лес в пшеничное поле, и там до рассвета всё бродит одна, у барыни-ночи чего-то всё молит.

– Что молишь-то, Мила? – и сколь ни спроси, всё скажет одно:

– Любви.

– А что ль тебе мало в деревне парней?

Плечом поведёт – те все не по ней.

– А кто тебе нужен-то, девка-беда?

– Я буду ночного княжича ждать.

Растрёпаны волосы, глазки горят.

– Придёт он за мной, как зардеет заря. Приданое я уж давно собрала.

И держит в руках два птичьих крыла.

– У княжича есть золотая игла, он крылья пришьёт, чтоб летать я могла! Тогда поднимусь с ним в златые палаты, где люди живут от рожденья крылаты.

– Да ну тебя, Мила, ты бредишь никак. Такие мечты доведут до греха. А вдруг он и явится – княжич ночной…

– Я знаю, придёт, говорил он со мной!

– Да что ж с тобой, Мила? Отнялся уж разум от этих прогулок да бабкиных сказок. Давай-ка тебя отведу я домой.

– Смотри-ка, спускается княжич ночной!

На небо взглянуть – глаза ли не врут? – и правда пришёл он за ней поутру. Верхом на коне, что ночи черней, и в княжьем венце из лунных камней. На землю спустился, и схлынула мгла.

– Мой княжич ночной, я тебя так ждала! Приданое всё принесла я с собой – два птичьих крыла и брат мой родной.

Чуть только улягутся в доме все спать, уходит она в пшеничное поле, и горько рыдает под звёздами мать, вернуть ей детей у княжича молит.

И плачет сильнее, заслышав про плату.

Ей шепчет луна: приведи в поле брата.

Анахет идёт назад

Пою я песни пустыне

иссушенными губами,

твоё повторяю имя,

пусть унесут ветра.

О, брат мой, я помню ясно,

что приключилось с нами,

как солнце моё погасло,

и как я умерла.

О, брат мой, о, брат мой, зачем я умерла?

Меня хоронили змеи

в горячих песках сопрятав,

и чёрные скарабеи

копались в теле моём.

О, брат мой, я помню ясно —

это моя расплата,

к писцу воспылала страстью,

сгорели мы с ним вдвоём.

О, брат мой, о, брат мой, зачем сгорели вдвоём?

Ты обещал, что выйду

я замуж лишь полюбовно,

но не стерпел обиды,

когда полюбила я.

О, брат мой, смогла я ясно

эти слова запомнить,

но ты, облечённый властью,

решил не держаться клятв.

О, брат мой, о, брат мой, зачем не держался клятв?

Бежали с любимым ночью,

вином напоивши стражу,

собак отравили ловчих,

чтобы нас не нашли.

О, брат мой, я точно знала,

что ты нас казнить прикажешь,

что толку молиться мало

о милосердии.

О, брат мой, о, брат мой, о милосердии!

Потом бежали в пустыню,

и долго по ней плутали,

утихла во мне гордыня,

когда поняла – умру.

О, брат мой, хочу я верить —

терзали тебя печали,

душили тебя, как змеи,

когда вспоминал сестру.

О, брат мой, о, брат мой, ты вспоминал сестру?

Пою я песни пустыне

иссушенными губами,

твоё повторяю имя,

пусть унесут ветра.

О, брат мой, не знает Солнце,

что будет, когда настанет

тот день, в который вернётся

с пустыни твоя сестра.

О, брат мой, о, брат мой, вернётся твоя сестра!

Старый рыбак и Чёрный герр

Море холодное, скудный улов,

Лодка худая, а невод не нов,

Сам уже тоже к могиле готов

Всё плачет старый рыбак:

«Как получилось, что стал я так стар?

Слабые руки, плохие глаза,

Если бы раньше про это я знал,

Жизнь бы я прожил не так!»

Ветер несёт его плач над волной,

Тут же ответом приносит прибой

Голос холодный, такой молодой:

«Тебе помогу я, рыбак!

То, что ты стар – для меня не беда,

Мог бы я молодость вновь тебе дать,

Мог бы забрать все седые года,

Ценою всего в четвертак!

Если согласен, скажи: Чёрный герр,

Взываю к тебе, взываю к тебе!»

«Согласен на всё, на всё, Чёрный герр!

Взываю к тебе, взываю к тебе!»

Снова рыбак молодой и хмельной,

Но манит его лазурной волной,

Море, и шепчет о чём-то прибой,

Сердце стучит будто в шторм.

К Чёрному герру взывает снова:

«Герр, капитаном хотел суровым

Стать я и быть храбрее любого,

Быть покорителем волн!»

«Что же, рыбак, и это не горе!

Станешь таким капитаном вскоре,

Брось четвертак в закатное море —

И будет корабль тебе.

Парус его не боится ветров,

Мачты из крепких сосновых стволов,

Вместо команды достаточно слов,

Чтобы скользил по волне.

Если согласен, скажи: Чёрный герр,

Взываю к тебе, взываю к тебе!»

«Согласен на всё, на всё, Чёрный герр!

Взываю к тебе, взываю к тебе!»

И вот капитан парит над волной,

Море звенит и поёт за кормой,

И в пении голос слышен другой,

Как будто бы голос со дна:

«Смел и красив капитан корабля!

Прекрасна сладкоголосая я,

Как жаль, тебе меня в жёны не взять —

Навеки волне отдана».

Тут же на скалах в брызгах и пене

Видит её всего на мгновенье,

Прекрасна она как сновиденье!

Он Чёрного герра зовёт:

«Верни эту деву с морской глубины,

Мы с нею друг в друга так влюблены!»

«Ну что же, её подниму я из тьмы,

Готовь четвертак наперёд.

Если согласен, скажи: Чёрный герр,

Взываю к тебе, взываю к тебе!»

«Согласен на всё, на всё, Чёрный герр!

Взываю к тебе, взываю к тебе!»

Вдвоём на пустом корабле с женой,

Обвенчаны синей морской волной,

Под солнцем плывут, плывут под луной

К далёким краям и странам.

Не страшен им самый ужасный шторм,

Не нужен им отдых и сладкий сон,

Всё просто и славно, если влюблён,

И всё не кажется странным.

Как-то случилось – среди бела дня

Нагнали их два чужих корабля,

На солнце клинки матросов блестят —

Готовятся на абордаж.

Чёрного герра просил капитан:

«Хочу я стать сильным, как ураган!»

«Дам тебе силу, как молодость дал,

Коль ты четвертак мне отдашь.

Если согласен, скажи: Чёрный герр,

Взываю к тебе, взываю к тебе!»

«Согласен на всё, на всё, Чёрный герр!

Взываю к тебе, взываю к тебе!»

Вернулся домой с далёких морей

Рыбак-капитан с женою своей,

Только ему не откроют дверей —

Боятся хуже проказы.

Жена холодна и бледна как смерть,

На капитана всем страшно смотреть:

Два рога козлиных на голове,

В глазницах два жёлтых глаза.

К Чёрному герру он снова воззвал:

«Зачем мне рога твои и глаза?!

Верни мне лицо, верни, я сказал!

Вот, четвертак твой, держи!»

И капитан полез за монетой

Но понял – больше в кармане их нет.

«В море последнюю отдал ты мне,

Последнюю часть души.

Сказал мне, сказал мне, сказал: Чёрный герр,

Взываю к тебе, взываю к тебе!

Согласен на всё, на всё, Чёрный герр!

Взываю к тебе, взываю к тебе!»

Собака

Ой, ты же, девка, дура дурой,

Пошто пошла одна к кургану,

Зачем просила волчью шкуру

У старой знахарки упрямо?

Ой, ты же, девка, дура дурой,

Пошто тащилась через чащу,

Где повстречался знахарь хмурый,

У коего рогатый – пращур?

Ой, ты же, девка, дура дурой,

Зачем черпнула из колодца

Воды зеленовато-бурой,

Что мёртвой у людей зовётся?

Ой, ты же, девка, дура-дурой…

Зря полюбила волколака!

Сидишь с хвостом, одна, понуро.

А он к другой ушёл, собака.

Голоса

Без короля и мужа,

без пастыря, отца,

мы кружим, кружим, кружим,

вселяем ужас в души,

любовью жжём сердца.

…

Болят колени, устала спина,

кудри выбились из-под чепчика,

но так упорно молится она,

плачет о том, что была рождена

такой трусливой, слабой девочкой —

не слышит всё небесные гимны,

а слышит только их томный шёпот —

пугающий её и любимый,

рождающийся в тёмных глубинах

чащоб. И оседает как копоть

на сердце её молитва лесов,

молитва холодных от влаги трав,

молитва свободы – их главный зов,

звенящий погромче колоколов

в её голове. Пропадёт с утра,

затихнет он, и дневные труды

её займут до заката опять.

Муж нелюбимый ей до тошноты,

работа тяжёлая. Темноты —

манны небесной останется ждать

уставшей, разбитой, грустной, больной

и красоту потерявшей быстрей,

чем думалось ещё тогда, давно,

в детстве… И снова ночь, снова темно,

снова молиться, всё злее и злей,

чтоб голоса становились громче,

чтоб за собою звали и звали.

Она уже точно уйти хочет,

прямо сейчас, среди этой ночи,

лишь бы унять всю боль и печали.

Она напевает их песню. Как будто случайно.

Без короля и мужа,

без пастыря, отца,

мы кружим, кружим, кружим,

вселяем ужас в души,

любовью жжём сердца…

…

Поют ей голоса:

здравствуй, наша сестра!

Драуг

Я ушёл в мир Хель, Ингрид, навсегда —

я не человек теперь, но буду бродить по людским следам

быком без шкуры, лошадью с перебитой спиной, большой кошкой…

Может, во снах ты увидишь мою фигуру,

я так хочу, чтоб ты говорила со мной, хоть редко, хоть немножко.

Гляди на мой облик в тумане, но не подходи ближе,

пусть тебя не обманет мой голос, он стал тише и ниже,

будто из-под земли звучит, из-под камней.

Но не зови с собой, не ищи по следам, не рвись ко мне,

я сам приду, когда взвоет Гарм на весь Хельхейм.

Я буду драться не как эйнхерий.

Буду рвать зубами и когтями, зато тогда мне будет страх неведом.

А ты молись Фрейе холодными ночами, выходи из дома под взором её деда.

И, пока мы не враги с твоими родными,

пока Ясень ещё не в огне, просто вспоминай почаще моё имя.

Но не плачь по мне.

Девочки с клыками и без

Девочка как-то ушла в лес одна,

её кости нашли, как стаял снег.

Мать её видела потом во снах,

что за ней по следам шёл человек.

Ещё одна влюбилась в кузнеца —

он отрубил ей хвост, заковал в медь

и велел не сходить одной с крыльца,

а в сторону леса и не глядеть.

Сколько бывало таких неробких,

кого приманил огонь очага,

кто променял и клыки и когти

на тепло человечьих рук в руках…

Их не счесть, но

Послушай про девочку другую,

что ушла от людей поближе к нам.

Она плохо поёт и колдует,

совсем не умеет гадать по снам.

Она охотиться не умеет,

никогда не ест мясо сырое.

Но она, кажется, людей умнее

и не смогла с ними жить в неволе.

Она как человек ладит с огнём,

но волк ей всё же милее родни.

Она выживает здесь день за днём,

чтобы позлить человеческий мир.

Такие встречаются реже.

Ты засыпаешь, укрывшись хвостом,

другая же спит под одеялом.

Чёрные чащи тебе – милый дом,

ей до того избушки хватало.

Тебя манят ночью окон огни,

она считает, что стены – клеть.

Кажется, вас никак не сравнить,

только ведь…

только ведь…

Вы уйдёте в город или в леса,

видя безысходность в наших глазах.

Змейка

Кольца шуршат расписные будто во снах, только сны ли? Вьётся кольцо за колечком. В сумерках вышла на речку, кликнула эхом раскатным тварей ползучих закатных, топнула ножкой в сапожке – змейка уселась на ножке, глазки у змейки – рубины, шепчет наречьем старинным:

– Ах ты, старшая сестрица, что тебе ночью не спится? Ты для чего созывала братьев и сёструшек малых?

– Милая, ночью не спится, коль я не сжила убийцу. Крепко заснул он, не зная, что умирает родная. Я ведь ему говорила, что я нечистая сила, но, если шкурку я сброшу, стану девицей хорошей. Знал он – в такую девицу будет несложно влюбиться. Весело пробыли ночи… он полюбил меня очень. Молвил – мне ноченек мало, нужно, чтоб днём моей стала. Вырвалась, звонко смеясь – родненький, я же змея, быть не могу я женою, и не хочу, я не скрою. Взялся за горькие думы, знался со старой колдуньей, гадина та нагадала, что на губах моих алых страшное зреет проклятье, и от того не сказать мне, что я хочу быть женою, а не змеёю лесною. И подсказала управу. Срезала сонные травы, зелье сварила для дрёмы – и для меня мир стал тёмным… Слепо во сне я бродила, шкурку мою выжег милый! Нынче, малая сестрица, кольцами больше не виться, в чаще не ползать заветной, слабой я стала и смертной. Коли не сбудется чуда – я вас наутро забуду. Ты уж помочь мне не в силах, хоть за меня б отомстила!

Глазики змейкины алы – шух! – и нырнула во травы.

Кличет вослед ей сестрица, слово, что мёртвая птица падает в травы лесные, кольца шуршат расписные.

Вспомнить б лесное наречье, да льётся речь человечья…

Кольца шуршат расписные, будто во снах, только сны ли? Вьётся кольцо за колечком, змейка сидит под крылечком, змейка ползёт за порожек, змейка ложится у ножек, глазки у змейки – рубины… Будем прощаться, любимый.

Песня

Потухло солнце в ледяной воде

И растворилось без остатка

В чернильной глубине и темноте.

Мне страшно, в то же время сладко

Подняться к тонкой грани мира,

Откуда виден край эфира,

Олимпа пик, вокруг – созвездия,

Двенадцати богов приют.

Я выловила сферу Гестии

Под тем утёсом, где поют

Достойные ей жёны гимны.

И я запела, голос дивный

Пронесся над морской пучиной.

Я попросила у богини —

Хочу любить, любить мужчину,

Но на земле, не в волнах синих.

Молчал эфир, ни дуновенья,

Ни проблеска мне, ни виденья…

И я запела песнь морскую

Про красоту и глубину,

Про то, как без любви тоскую.

Но песнь моя зовет ко дну.

Не жажду я такой любви —

Мужчину юного обвив

Тяну его в пучины моря.

И холодеют губы быстро.

А чайки моей песни вторят.

Моя любовь – всегда убийство.

Как ни любила бы я страстно,

Моя любовь – всегда несчастна.

На охоту

Я душу зарыла под старой оливой,

Где шепчет ручей у корней.

А сердце своё трём собакам скормила,

Чтоб были быстрей и сильней.

Явился охотник на чёрном коне.

Явился за мной.

Ко мне.

– Идём на охоту, – мне всадник сказал,

– Ты видела зверя во снах.

Ты видела тысячи пастей оскал,

Две тысячи огненных глаз.

Ты видела Страх

И Смерть

И свет, что угас.

И я начала охоту за ним

Длиною в две тысячи лун.

Хитёр этот зверь и неуловим,

Следами его я иду.

И возвращаюсь

К старой оливе

В цвету.

Предсказание

Бросила тины, бросила ила —

спрятала солнце в омуте тихом,

волны звала и когтем крутила,

грозы напела, вызвала вихри —

всё, чтоб тебе и в море не выйти.

Рыбьему глазу, ракушкам в пене

пела вопросы, узнала судьбу.

Ждёт тебя смерть и ждут тебя тени,

ждут тебя вздохи с русалочьих губ.

Врут, что судьбу свою не изменишь.

Лучше растить ячмень и пшеницу,

лучше остаться в объятьях милой,

чем мертвецом на дно опуститься,

чтобы кораллы стали могилой.

Лучше в руке оставить синицу.

Только я зря накликала вихри —

ты так упрям, что не чувствуешь страх.

Лишь на мгновенье волны утихли,

в море уже ты уходишь с утра.

Плачет моя земная сестра.

Не дождалась тебя – умерла.

Бросила тины, бросила ила —

спрятала солнце в омуте тихом,

волны звала и когтем крутила,

грозы напела, вызвала вихри —

всё, чтоб тебе в том море погибнуть.

Медведица-принцесса

Стан девичий и руки девичьи… Так неправильно и непривычно быть без когтей и быть без клыков, слышать из горла крик, а не рёв. Я вырывалась – сил не хватило в теле девчонки тонком и хилом, будто засохшая старая ветвь. Взяли, скрутили, упрятали в клеть.

И привезли меня в замок под вечер.

Как ни старалась, не снять человечью кожу – под нею не угольный мех, а мясо и кровь… под ней – человек.

В шелка нарядили – всё порвала, тупыми зубами грызла шелка. Корону надели – та треснула. А в голове всё крутится песня… «Была ты медведица, станешь принцесса…» Зачем на мелодию вышла из леса?

Скоро устала, упала без сил – кто-то в одежды меня нарядил, из золота враз надели венец…

– Милая, что же вы, ждёт вас отец, ждёт вас и мать, и заждался жених! Долго скрывали принцессу от них в шкуре медвежьей в лесу колдуны. Но всё позади, и вы спасены! Как же прекрасно, удачно и славно, что прибыл волшебник в замок недавно.

В зал привели меня – люди вокруг, на лицах их радость, а не испуг, будто не видят зверя средь зала. Клятый волшебник, я б его разодрала! Но нет среди этих ужасных людей того, кто пленил меня песней своей.

Хотела бежать – не слушались ноги, звенел в голове пронзительно-строгий приказ, мне навеянный странною песней : «Останешься в замке принцессой-невестой…»

Меня обнимали её мать с отцом, смотрели в знакомое вроде лицо, сомнения видела в этих глазах.

– Она одичала, скитаясь в лесах, – придворные им говорили, вздыхая, – и кажется, будто принцесса другая.

Жених осторожно касался руки:

– Не бойся, любимая, мы не враги. Тебя мы искали так долго… года! Покуда волшебник нам не нагадал, что стала ты жертвой ведьминских чар, и к замку выходишь лишь по ночам.

– Готовится свадьба, – отец мне сказал, – как должно б случиться три года назад. Ну что ж, уведите принцессу в покои.

Кивнула моя голова против воли.

«Как только жених возляжет с тобой....» – звенел в голове мотив колдовской.

Ярость углями горела под кожей в час, когда с принцем взошла я на ложе. Только коснулся моей он груди – вспомнила полностью песни мотив, вспомнила полностью песни слова… Вспомнила – эта принцесса мертва.

Бежала куда-то она через чащу. Мне ворон накаркал, что мяса нет слаще, чем тёплое сердце девицы красивой. Её разодрала под старой осиной. С тех пор понимаю я речь человечью…

Я вспомнила нашу с волшебником встречу. Как он, не боясь, посмотрел мне в глаза, сыграл свою песню, а после сказал:

– Любил я принцессу, всем сердцем любил, и ей, несомненно, я тоже был мил. Да только легла между нами граница – с рожденья принцесса просватана принцу. Её не спросили, чего она хочет… она убежала из замка той ночью, хотела нарушить древний обычай, но заблудилась и стала добычей. Была ты медведица, станешь принцесса, тогда заберут тебя в замок из леса, а ты делай всё, что прикажут на месте, останешься в замке принцессой-невестой. Не бойся, будешь недолго женой, как только жених возляжет с тобой, развеется сразу моё колдовство – медведем ты станешь в объятьях его. А дальше – мсти принцу и мсти королю за ту, что навеки безумно люблю.

Тяжёлые лапы, вся морда в крови, огнями с болота пылают мои медвежьи глазницы, бегут люди прочь – медведицей стала любимая дочь.

Что выживу я, волшебник не ведал. Беги прочь, колдун, иду я по следу.

Госпожа

Засыпаешь не сразу и спишь на ножах —

По ту сторону будет ждать госпожа

И её стая псов, и желанье бежать

От тишайшего смеха прочь.

Говорят, госпожа диковато нежна —

Поцелуем своим пробуждает от сна,

Это лишь потому, что она голодна

До охоты каждую ночь.

Говорят, в её мире добыче не жить…

На тебя посмотреть – так ты просто бежишь,

Будто стрелы и псы – это лишь миражи,

И во снах умереть нельзя.

Но колотится в сердце заглавный твой страх —

Не о том, что не сможешь проснуться с утра,

А о том, что однажды наступит пора,

И тогда госпожу сразят.

Рисунки на стенах

Бери уголь, пока горячий, пусть остывает в твоих руках,

После рисуй врага, втыкай стрелы в врага.

Обводи охрой знаки – лису, медведя, быка.

Слушай ночь у костра, смотри в глаза предков,

Бей твёрдо, стреляй метко.

Танцуй как ветер с листвой,

Пой, как волк на луну.

Вой.

Тогда я вернусь.

Совиными путями или на лапах льва,

Я – небо над твоей головой,

Я – под твоими ногами трава.

Я буду твоим дыханием, биением в груди.

Я дам тебе силу, я дам тебе знания.

Жди.

Только не запирай меня на каменных стенах,

Не рисуй углём, охрой не обводи.

Я не вынесу этого плена,

Я сойду с ума в узорах из глины и гематита,

Я озлоблюсь в отпечатках рук,

Я буду забыта.

Умру.

***

Уголь горячий остывает в моих руках.

Рисую узоры, шепчу: не убегай…

Я заклинаю углём, дымом, костром —

Стой!

Ты не будешь забыта моими потомками,

Тебя будет помнить каждый.

Просто останься в отпечатках – и только,

Если ты не вернёшься однажды,

Я сойду с ума среди этих стен.

Я теперь вижу всё, а раньше был слеп,

Я теперь говорю, а раньше был нем.

Был никем.

Ничем.

Зиму переживу, а по весне

Я вынесу тебя под солнце, и ты будешь травой,

Ветром в листьях,

Небом над головой.

Жди. Зима недолго длится.

***

Весною выносишь под солнце пепел костра.

Труху и страх.

Вернувшись, ищешь дыхание моё.

Рисуешь зверей углём, рисуешь людей углём —

Думаешь, я поселюсь в их чёрных телах.

Но я не могу.

Я умерла.

Царь-за-рекой

Не ходи через мост, говорили они,

и свечой его к окнам своим не мани,

закрывай на ночь ставни, гаси все огни.

Не спускайся к реке, где молочный туман,

где крапива растёт, и цветёт водопьян,

не одну он девицу там раньше поймал.

Говорят, если выйти на тропы оленьи,

можно видеть глаза его в хитром сплетеньи

тонких веток ольхи и танцующей тени.

Говорят, его голосом шепчет трава,

непонятные, дивные эти слова

могут в лес за собою любую зазвать.

Только мне то и надо – к царю-за-рекой

я по воле своей прихожу не впервой,

приношу ему дар кровью и молоком.

А потом я шепчу ему ночь напролёт

те слова, что мне сладки как липовый мёд,

те слова, что любой колдовскими сочтёт.

И смеётся мой царь, и целует в лицо,

от того наливаются веки свинцом,

и сжимает виски мне крапивным венцом.

Его белые руки сильны и мягки,

я лопатками чувствую землю и мхи,

будто в них прорастаю как корни ольхи.

А во мне прорастают корнями леса,

и струится река, и звучат голоса

хищных птиц, прошуршавших в ночных небесах.

Но меня отпускает мой царь поутру,

зная точно, что ночью я снова приду

вопреки суевериям, страхам, стыду.

Возвращаюсь домой – догорела свеча,

я целую её, воском ставя печать

на губах – и весь день они будут молчать.

Месть

Прозрачен лёд и холодна вода —

как в колыбель ложись меж льдин,

смыкай замёрзшие ресницы.

Его увидишь лишь когда

сердечко хрупкое в груди

почти что перестанет биться.

Тогда ты сможешь попросить,

а он не сможет отказать —

ты воззовёшь, прося расплаты.

И он пойдёт по следу мстить.

Застынет ужасом в глазах

всех пред тобою виноватых.

Потом вернётся в снежной буре —

ещё и солнце не взойдёт,

найдёт тебя, замёрзшую в снегу.

Он будет в белоснежной шкуре

и осторожно слижет лёд

с твоих застывших тонких губ.

И кровь вольёт в твои уста —

почувствуешь сквозь вечный сон

вкус мести, слаще акутака.

Тебя поглотит мерзлота,

и белый ужас в унисон

с ветрами будет утром плакать.

Сердолик

Я как-то шёл лесными тропами один

И вовсе не заметил, как свернул с пути.

И вышел на поляну посреди рябин,

Которую под солнцем людям не найти.

Там в круге ведьмином увидел пляску фей.

Серебряными колокольцами звеня,

Они зазвали танцевать среди огней —

И Королева в танце выбрала меня.

Мне принесли корону из ветвей ольхи,

И Королева поманила вслед за ней.

Мне бабка говорила: «Только дураки

Решают танцевать ночами среди фей».

Но я, воистину, был главным дураком,

Влюбившимся без памяти, к тому же, вмиг.

И Королева в танце сунула тайком

В ладонь мою узорный камень-сердолик.

Я горячо шептал признания в любви,

Она лишь улыбалась, ни слова не сказав.

Протанцевав со мной до утренней зари,

Она исчезла в дымке среди душистых трав.

Тогда упал без сил и понял – вот конец,

Забрали моё сердце незримо руки фей.

Мне бабка говорила: «Множество сердец

Хранят по подземельям они среди корней».

Но я почувствовал тепло в своей руке,

Светился огоньками камень-сердолик,

И колокольца звякнули где-то вдалеке,

И грустно прозвучал над лесом птичий крик.

Я сердолик вложил заместо сердца в грудь,

Испил он кровь мою, забился как живой.

Исчезла та поляна, стоило моргнуть,

И заросла дорога жесткою травой.

Прошло немало лет, прошёл я сотни лиг,

Но Королеву фей я видел лишь во сне.

Я душу променять готов на сердолик,

Чтоб смочь вновь танцевать на той поляне с Ней.

Цена

Чтобы она ожила, придётся тебе бежать

Следом за пёсьей сворой до самого рубежа

Мира людей и света и королевства ночи.

Чтобы она ожила, будешь ты лютой гончей —

Так пожелал Король, такая за чары плата,

Будешь добычу гнать с заката и до заката,

Будешь жесток и страшен, когда говорит он: «Взять!»

Чтобы она ожила, отдашь Королю себя.

Отдашь Королю себя – здесь уже всё решено.

Встаёшь на собачьи лапы у королевских ног,

А рядом встаёт из мрака, скинув саван теней,

Жена твоя дорогая с виду живых живей.

Нежно гладит по холке, глаза не узнав твои,

Смотрит печальным взглядом, и сердце твоё внутри

Собачьей груди сжимают ужас, тоска и боль!

Ведь чтобы она жила, ей мужем будет Король.

Вальравн

В тумане предутреннем рвётся в силках

мой ворон, что горя черней,

пронзительно кличет, безвольный, в руках,

и крылья прижаты к вороньим бокам —

не вырваться птице моей.

Ты будешь мне стражем, чёрная птица,

придётся бежать мне в ночи,

придётся мне стать сегодня убийцей,

иначе мне к дому не воротиться —

лишь смерть меня с ним разлучит…

Мне отроду было четырнадцать зим —

сменилась судьба да стезя.

Тогда он приплыл с грозным войском своим,

разграбили одаль, убили мужчин,

в наложницы женщин он взял.

Наложницей став, я проплакала долго,

хотела себя погубить.

Но ненависть в сердце колола иголкой —

так больно мне было погибнуть без толка,

и Скульд не обрезала нить.

Я слушала волны, леса и туманы,

училась у мудрой земли.

Когда становилось на сердце погано,

тогда представляла, как алые раны

на шее его зацвели.

Мне тайны открыли подземные воды,

и с ними шептала мне Хель:

«Я знаю, девица, ты жаждешь свободы,

а конунг мне люб, да хранит его Один,

отдай его мне, не жалей.

Взамен научу, как спастись тебе скоро —

уж в этом я мудрость держу.

Защитником станет тебе чёрный ворон —

пришедший из Хельгарда доблестный воин,

в любого вселяющий жуть…

Хотя будет страшно, лишь крепче в руках

свой нож ты, девица, держи…»

…И вот с теплой кровью по граням клинка,

по шкурам медвежьим и ярким шелкам

уходит из конунга жизнь.

Я сердце его вырезаю из раны,

и птице даю три куска.

И очи у ворона стали багряны,

теперь ему братья родные – вальравны,

защитник он мой и слуга…

Я слышу как Хель нам смеётся недобро,

как Гьёлль всё шумит в тишине.

И птицею сердце стучится о рёбра —

в вальравне мне видится конунга образ…

И он улыбается мне.

Огоньки

Ночью зовут два огонька —

Как ни ходи,

Светят тебе издалека,

Манят с пути.

Шепчут: «Ступай… К сердцу болот

Путь твой лежит,

Там посреди замерших вод

Трон госпожи.

Там посреди замерших рук

Тронный твой зал,

Там тебя ждёт верный супруг,

Смотрит в глаза

Через волков, через ворон,

Через леса.

Коль не пошла ты на поклон,

Явится сам.

Ты всё равно не избежишь

Взгляда его.

Хоть схоронись ты за ножи

И колдовство.

Выбрал тебя наш господин —

Так суждено.

Ложе тебе стелено с ним,

Либо же – дно».

Так говорят те огоньки,

Манят тропой.

Ты же идёшь им вопреки

Прямо домой.

Нужно свой страх бросить сперва

В жаркую печь.

Нет ни ножей, ни колдовства,

Есть острый меч.

Сев на порог, выскоблив дрожь,

Свистнешь ты пса.

Князя болот здесь подождёшь —

Явится сам.

Встреча

Он молча явился средь ночи,

Подарок принёс мне жемчужный,

Была я хозяйкой радушной,

Хоть страшно глядеть в его очи.

Он гладит поникшие плечи

Так нежно, но всё же недобро,

И холод под кожу, под рёбра

Струится, когда он мне шепчет:

«С тобой мне хотелось, девица,

Встречаться отныне ночами…

Ты выглядишь очень печальной,

Когда тебе ночью не спится».

«Всегда я печальна, мой княже,

Любимого ныне не стало —

Лежит меж цветов он завялых,

Меж перьев опавших лебяжьих.

Лежит меж костей оголевших,

Над ним ночь висит чёрным враном,

И след его стёрло бураном,

Не видно дороги умерших.

Я знаю, что то – твоё царство,

Поэтому кланяюсь в ноги —

Открой ему, княже, дороги,

Прошёл уж свои он мытарства.

Пусть душенька к солнышку взмоет,

Да ястребом в небе клекочет.

А я до последней до ночи

Пробуду, мой княже, с тобою!»

От взгляда его сердце стынет,

Целует недобро, но нежно,

Рассвет за оконцами брезжит…

И слышится клич ястребиный.

Чёрная степь

Во степи вокруг не видать краёв —

Травы с тучами так переплелись.

Скачет по степи, чтоб забрать своё,

Чёрна всадница. Будто чует жизнь,

Что уходит прочь с кровью алою,

Расползается словно змейками.

Только всадница запоздалая

Ты, Морива-смерть. Я лазейками

От тебя ушёл, кровь свою закляв,

Не нагонит уж лошадь мёртвая,

Не найдёшь следы, не покину явь,

Раз пока не твой, хоть нетвёрдыми

Я шагами прочь ухожу сквозь степь.

Ты других ищи, не плутай во тьме.

Сколько их теперь дóлжно умереть

От того, что воли захотелось мне…

Сколько умерло, когда путь искал,

Да к учителю подбирался я,

Когда, чтоб сразить гада наповал,

Подсыпал ему в чашу страшный яд.

Коль укрылся раз за чужой спиной —

На второй уж так сердце не болит.

Знаю, будешь ты всё ходить за мной,

Будешь песни петь из сырой земли —

Подпою тебе, только б знать слова,

Не смогу подпеть – так послушаю…

Только, всадница, забери сперва

Всех, кто во степи ночью душною

Заплутал средь трав, кто поёт в ночи,

Кто зовёт меня, плачет обо мне,

Кто проклятия мне вослед кричит

И того, от чьих слов спасенья нет…

Слышу стук копыт, да не вижу где

Едет всадница – степь вокруг темна.

Думал я сперва – вновь Морива-смерть,

А приехала по следам вина…

Жатва

Пускай же крошатся столпы,

Что раньше держали твой мир,

Они бы рухнули сами —

В основе их страшный изъян.

Ступай ты на цокот копыт,

Себя полюби и прими.

Поверь, что зовут грехами,

Восходит не с тех семян.

А с тех семян всходит разум,

Восходит свобода и сила,

Цена за них непомерна

И платится только кровью.

Порой не узнаешь сразу,

Когда ты уже заплатила,

Подскажет лишь запах серный

И тени у изголовья.

Бери, пожинай урожай,

Раз всё уж случилось само!

Меня попроси обо всём,

Любую я выполню просьбу.

Не стоит, родная, дрожать,

Не больно ложится клеймо —

Мы в книге поставим вдвоём

Рукой твоею же роспись.

Сговор

– Ты откуда знаешь песни для обряда?

Как позвать сумела, смелая девица?

Видишь, мои губы все черны от яда,

Видишь, этим ядом выжжены глазницы,

И лицо и руки в ядовитых пятнах,

Прикоснусь – и будешь холоднее нава…

Вижу, не боишься… почему понятно —

Раз позвать решилась, то нужна отрава

Та, что будет мучать, перекрутит тело

Кольцами гадюки. Выжжет даже душу.

От чего дурное семечко созрело

В сердце у девицы, и нести-то сдюжишь

Плод его тяжёлый, до нутра прогнивший?

Мне-то всё едино, просьбу я уважу,

Если ты решилась, мести этой ищешь,

Поклонись мне в ноги.

– Поклонюсь я, княже.

Долго я искала мудрую колдунью,

Долго я учила шёпоты гадючьи,

Наконец решилась. В ночь на полнолунье

Пела песни змеев я в лесу дремучем,

Чтобы ты явился, а с тобою свита

Чернотелых змеек, красноглазых гадов.

Я слыхала, княже, взгляд твой ядовитый,

И убить любого можешь этим взглядом.

Ненавистный враг мой княжьей крови тоже,

Только хуже гадов вся его дружина —

Коли ты управу подыскать не сможешь,

Уж никто, наверно, не убьёт вражину.

В тереме упрятал своё сердце злое,

Только воют воем от него все люди.

Коль его отравишь, заплачу я вдвое

От цены первейшей.

– Что ж, девица, будет

Всё, как ты сказала – отравлю злодея,

И его дружине стану я убийцей.

Но как только мщенье за тебя содею,

Мне народ, как князю, в ноги поклонится…

…Или ты, девица, понесёшь ребёнка —

Будут его глазки с переливом красным,

А по спинке будет виться змейкой тонкой

Мой узор на верность.

– Я на всё согласна.

Мой народ страдает – заплачу я плату,

Лучше уж ребёнок от такой гадюки,

Чем узнать однажды, что меня просватал

Мой отец, что отдал злому князю в руки.

Буду я княгиней. Догадался, княже.

От того и просишь ты такую плату.

Это твоё право. Пусть уж змей возляжет

На супружье ложе, а не враг проклятый.

– Мне скажи, княгиня, если сговор в силе.

– Я на всё согласна, расплачусь сейчас же.

…Веет от ладоней холодом могильным,

А во взгляде алом теплота и жажда.

Клинки

Остриями на восход четыре ножа

Положи.

И руки дрожат, и губы дрожат, дрожат

И ножи,

Поднимаются медленно на остриё.

О клинках,

О стали, о крови и о том ты поёшь,

Что рука

Не дрогнет ни перед кем, ни ночью, ни днём…

Но дрожит.

И стольких сил стоит тебе поднять её,

Забрать жизнь,

Восславляя кровавого Князя Клинков.

Жди рассвет.

Каждый раз вспоминай и повторяй каков

Твой обет:

Молись княжьей звезде из обсидиана,

Храни нож,

Смейся, пой и танцуй, оставляя раны —

Обретёшь

Всю силу немыслимую нижних миров.

Свой обет

Храни, ведь милосердия среди даров

Княжьих нет.

А есть только страх, и кровь, и боль, и смерть.

И клинки.

Но что-то стучится в сердце, и ты начинаешь петь

О жизни

Ему

Вопреки.

Лешие

Всё поёт со дна неустанно,

И журчит вода поганая,

Людскою кровью замешана,

И воют из леса лешие,

Мол, пойди-ка ты лучше сюда,

А то в омуте дремлет руда,

Тот умрёт, кто за нею потянется,

Но а мы поморочим, да станется,

Нам лишь страха хлебнуть глоточек,

А она таится меж кочек,

Обещает мудрость да силу,

А мечтает свести в могилу.

То князь омутов сердце вынул,

Положил в болотную тину,

Хорошо в болоте упрятал,

Коль найдёшь, то станешь богатым,

Но не веруй бродячим слухам,

Всё лешие с леса ухают,

От неё ожидай лишь беды,

Прежде чем ты коснёшься воды,

Всё обдумывай наверняка.

Князь ударит с тобой по рукам,

Лишь опустишь в воду ладони,

И в трясине вязкой утонет

Человечье сердце из плоти,

Сгинет дух на чёрном болоте…

Всё руда поёт неустанно,

Песни жуткие да странные,

И воют из леса лешие,

Мол, дурное дело, грешное!

Человече, зачем приютил

Рудяное-то сердце в груди?

Август

Как крыса следует за дудкой,

Шагаешь ты за тенью жуткой

И не дойдёшь до сентября.

Его мелодия простая

В лесной глуши с тобой истает,

В закатном мареве рябя.

Ты восхищался этой песней

И думал – нет её чудесней,

И будет вечная она.

Но вот софиты быстро гаснут,

И свет стекает липкий, красный,

Ты понимаешь, в чём цена.

И на душе скребёт тревога,

Когда ступаешь вслед за богом,

Шагаешь через лугнасад.

Он в тоге с полосою алой,

На кольцах светятся опалы,

И пламя плещется в глазах.

И в отсветах танцуют тени

Переживаний и сомнений,

И воды Везера блестят.

Тебя уводит август к водам,

В которых нет мостов и бродов,

В их колыбель ложись, дитя.

Киты

Там в толще льда поют киты,

Звенит сквозь лёд их песня —

Глаза пусты, сердца пусты,

Покуда лёд не треснет.

Когда же к ним вдруг упадёт

Зазнавшийся охотник,

И пасть свою коварный лёд

Над ним, треща, захлопнет.

Тогда в глазах их вспыхнет свет,

Тогда сердца оттают.

Он будет пойман и согрет,

Но станет частью стаи.

Ушедшим в лоно мерзлоты

Не зажигают свечи.

Там в толще льда поют киты,

Их души – человечьи.

Девица

Полюбилась мне девица,

Косы – золото пшеницы,

Очи – небо летним днём.

Оставались мы вдвоём,

Вдоль реки гуляли в ночь.

Думаю – пастушья дочь.

Целовались, миловались,

А под утро расставались.

Я собрался замуж звать,

Да запричитала мать:

«Ва́нушко, спроси у ней,

От чего она бледней

Чем поганочка лесная,

Почему, одна гуляя,

Не боится встретить татя,

Красным чем мызнула платье,

От чего намокли косы,

От чего же ножки босы?»

Я всё слушаю, кивая —

Вызнаю, почём такая.

Ночью встретился с девицей,

Ясноокой, круглолицей,

Крутобокой, пышногрудой,

Хороша она – ну чудо!

Позабыл я про расспросы,

Впился в губы, взял за косы,

Повалил в камыш девицу…

Да скатились мы в водицу.

Тело реченька студит,

Тянет воздух из груди,

А любимая, ей-ей,

Стала камня тяжелей.

«Ты не бойся», – шепчет мне. —

«Будем жить с тобой на дне».

Полюбилась мне девица,

В косах месяц серебрится,

Очи – угли из печи,

В сердце реченька журчит.

Не даёт мне молвить слова.

Думаю – дочь водяного.

Вязы

Все дорожки вьются змеями,

да ходить по ним не велено,

да ходить по ним заказано,

не ступай меж теми вязами,

говорят, накличешь древнее,

то, что шепчет за деревьями,

то, что глазом птичьим следует,

то, что никому не ведомо.

У него рога лосиные,

схоронилось под осинами,

схоронилось под берёзами

и волхвует песни слёзные,

зазывает перепутчиков,

обещает долю лучшую,

для кого – богатство царское,

для кого – судьбу поласковей,

а кому – исполнить грешное…

От него беги, не мешкая,

меж берёзами, осинами,

у него слова красивые,

а поверишь – схватит лапами,

искусает, исцарапает,

кости, кровью перемазаны,

закопает – станут вязами.

Сквозь снег

Я долгие ночи бежала сквозь снег,

треща сухостоем. Как будто во сне

туманном по следу из нити багряной

охотник за мною ступал неустанно.

Он был так ужасен, меняя обличья,

да только глаза оставались всё птичьи,

светились, как луны, холодным и бледным,

и звёзды сверкали на обруче медном.

Я каждую ночь становилась волчицей,

просила защиты, прильнувши к землице,

землица не слышала, пленница льда,

но слышал охотник и шёл по следам.

Он песни мне пел и, все чувства дурманя,

меня зазывал, чтоб бежала на пламя

костра, что с собою несёт он в груди.

Не знаю, как смог он меня убедить.

Я билась, как бешеный ветер, и вьюгой

я выла, металась и рвалась с натугой

из цепких его соколиных когтей,

из ласковых слов, как из крепких сетей…

Он был так прекрасен в рассветной заре,

достав своё сердце, меня обогрев.

И только просил: «Чтоб в тоску я не канул,

ладонью своею прикрой эту рану».

Слова

Ходит о лесе дурная молва,

Дескать, растёт там такая трава,

Что у людей забирает слова.

Бродят потом, как во сне, наяву

Люди, что видели эту траву.

В лес голоса их с собою зовут.

Если пропал кто с деревни в ночи,

Тут уж кричи ты его, не кричи,

Намертво лес под луною молчит.

Шёпот пропавшего слышно потом…

Там, возле леса, за старым мостом

Птицы таятся в подлеске густом.

Только не птичьи звучат голоса —

Речи людей, что пропали в лесах.

Каждой пичуги знакомы глаза.

Птицы поют, что трава уж в цвету,

Что исполняет любую мечту,

Корни её все леса оплетут.

Всё перемелют корней жернова.

Корни травы – человечьи слова.

Ничья

Так прекрасна, так нежна, голос – звон ручья.

Почему ты не жена? Почему ничья?

Ты таких не встретишь двух, сколько не гляди.

Ну и что, что злобный дух у тебя в груди!

Не накличешь ты такой, сколько б не кричал.

Ну и что, что неблагой род твой от начал.

Не изведать и вовек страсти мне иной.

То, что ты не человек видно под луной:

Волчьи очи и клыки хищнику под стать.

Я готов им вопреки милой называть.

Разреши прийти в ночи, будто сам таков.

Дай послушать, как звучит сердце у волков.

Волчьи когти

Кровь проливала в ладони корней,

Мне от того уж не станет дурней —

Я опоясана жуткой молвой,

Шепчутся люди, что стала вдовой,

Мужа сама погубив ворожбой.

Думают люди я – чаровница

И обращаюсь чёрной куницей,

Прячу заразу под половицы,

Кур уношу и кусаю детей.

Что на ногах моих десять когтей.

Это всё выдумки, это – враньё,

Когти я прячу в кармане моём.

Их я посеяла между корней,

Их поливала я кровью своей —

Выросли десять прекрасных зверей.

Когти оставил мне мой муж-колдун,

Чтоб от меня отводили беду,

С ними, сказал он, я не пропаду.

Будут, сказал он, защитой твоей

От колдовства, горя и от людей.

Долгая ночь

Ох, куда ж ты глядела, чего ты хотела,

когда ночью бежала за мороком белым

по тропинкам лесным, а потом без тропинок,

кожей чувствуя, как упираются в спину

взгляды жадные до человеческой крови,

как лесное тебе уж могилку готовит,

зазывает приветливо в гости к столу,

называет родимой и манит во мглу…

Ну теперь уж назад поворачивать поздно,

налились звёзды с месяцем светом морозным,

за спиной твоей гибель зовёт и хохочет,

и не видно, где край у сегодняшней ночи.

Когда солнышко выйдет, завоет лесное

и зароется в землю под старой сосною.

Тогда встретишься с милым, замедлишь шаги,

а покуда – не слушай лесное, беги.

Чёрное дерево

Слушай, ведунья, слышишь как шепчут

корни деревьев. Крепче и крепче

кости сжимая, дробят черепа.

Там под землёю одна есть тропа,

там, под землёю, струится ручей,

там, под землёю, на сердце мрачней

будет от стона древнего леса.

Там, под землёю, тумана завеса

ужас скрывает и мёртвые сны,

зреют проклятья в клетях костяных.

Тихо, ведунья, ступай по тропе,

воду ручейную только не пей,

стоны лесные только не слушай,

корни не трогай, иначе задушат.

Клетку хватай и обратно беги.

Помни, ведунья, что мы не враги,

не с чего мне твоей смерти хотеть,

только ты можешь вернуть эту клеть.

В клетке лежит проклятое сердце,

крепко закрой, придерживай дверцу,

клеть принеси под пологом ночи

и попроси, всё, что ты захочешь.

Слышу, ведунья, твои я шаги,

там, под землёю, не видно ни зги,

но у тебя же глаза, как у кошки

пламя гуляет с ладошки в ладошку,

верю – вернёшься ты с сердцем моим,

верю, что это нам нужно двоим.

Знаю, попросишь ты мужа найти.

Чёрное дерево знает пути,

чувствует тропы заклятий верней,

вот почему обратилась ко мне,

жаль, не могу ничего рассказать

жаль, не узнала родные глаза,

жаль, что у силы такая цена,

жаль, что заплатишь её ты, жена.

Видел, ведунья, как ты хороша,

но у меня не ведунья душа,

был я расстроен, был я разгневан,

силу взял в долг у Чёрного древа,

время платить так быстро настало,

голос и сердце древо забрало,

так говорило: будешь ты мной,

сердце оставишь в клети костяной,

тайну утопишь в подземном ручье,

сила тебе не поможет ничем.

Если разлюбишь меня – я пойму,

только молю, проберись через тьму,

только молю, не умри меж корней,

только молю, возвращайся ко мне.

Мой господарь

Мой господарь второй уж год не пьёт воды, вина не пьёт,

И стынет кровь в его груди.

Отныне солнце – враг ему, зовёт он матушкою тьму

И волком на меня глядит.

Мой господарь совсем другой, он потерял теперь покой,

И не мила ему жена.

Теперь он требует руки у девы, прячущей клыки,

И бледной ликом, как луна.

Мой господарь зовёт её, и песни для неё поёт,

Ему со мною быть не любо.

Приходит к ложа изголовью, лишь чтобы угоститься кровью.

И соль, и лёд мне мужа губы.

Мой господарь уйдёт совсем, когда ему я надоем,

Жену оставит среди ночи.

Я знаю – явится она, пьяна от крови, холодна

И растерзать меня захочет.

Мой господарь, прости жену, когда ко мне ты вновь прильнул,

В немое сердце нож вонзила.

Посеребрён и освящён мой нож, а ты шепнул «Ещё,

Ударь, родная, что есть силы».

Мой господарь обрёл покой моею волей и рукой —

То не простит мне упырица.

Чтоб деву ночи побороть, у господаря кровь и плоть

Возьму наесться и напиться.

Мой господарь совсем другой, и рёбра выгнуты дугой

Торчат, мне открывая душу.

Я эту силу ем и пью, чем больше, тем сильней люблю

Неверного драгого мужа.

Сейчас

Сфинкс

Я люблю лаванду и терпкие вкусы, звуки, ощущения, людей и вещи.

Я появляюсь, когда от скуки лезешь на стену, или того похлеще.

Налей мне бокал вина, и, если хочешь жить,

Скажи,

Кто ходит на четырёх ногах утром, на двух днём и на трёх вечером?

Че-ло-век.

Ладно, ты знал ответ до своего рождения, это было просто вспомнить.

Где-то пару тысяч лет, не менее, и это я посчитала скромно.

Дай мне сигарету, и, если хочешь жить,

Скажи,

У тебя в баре вообще есть что-нибудь кроме вина и рома?

Джи-и-ин.

Жалко, он не исполняет желания, а то есть одно – не быть отверженной.

Один случай непонимания – и вот уже «Нет Эдипам!» ярлык повешен.

Согрей меня, и, если хочешь жить,

Скажи,

Почему так тяжело быть монстром и женщиной?

Софи злится

Софи шепчет: тише!

Нас не должны услышать.

Ты и сама знаешь какой у них острый слух.

Так что идём, как мышки.

Тук-тук.

Софи шепчет: сними!

Или услышат они.

И я тихонько снимаю туфли на каблуке.

Кажется, мы одни.

Кхе-кхе.

Софи шепчет: беги!

За нами чьи-то шаги!

Чей-то голос несётся за мною и за тобой.

А впереди тупик.

О-ой.

Софи кричит: прочь!

Я злая сукина дочь!

Я разорву любого, кто тронет мою Мари.

Но некому нам помочь.

Их три.

Софи шепчет: Мари,

Лучше ты не смотри.

Я глаза закрываю дрожащей бледной рукой.

И сразу слышу крик.

И вой.

Софи шепчет: идём,

Здесь только мы вдвоём.

И я покорно шагаю, не открывая глаз.

Мы ещё поживём.

Час.

Доктор

Доктор, вы будете делать прививки?

Доктор, я очень боюсь уколов,

Когда все пальцы от крови липкие,

Когда с плеч летят чьи-то головы…

Доктор, а мне вы дадите таблетки?

От ведьмовства, только не кислое,

Только б не красить в красное ветки,

Только б не путать действия с мыслями.

Доктор, зачем в мозг втыкают иголку,

Проще же в сердце, чтобы уж точно?

Днём я кричу и никак не умолкну,

А кроликов белых считаю ночью.

Один,

восемь,

шесть,

пять.

Доктор

молчит,

не умеет

врать.

Красное

Корки апельсина, палочки корицы,

Кардамон, гвоздика, звездочка бадьяна,

Красное вино, которым не напиться,

Спать ложиться поздно, просыпаться рано.

Потом…

Институт художеств, пёстрые мольберты,

Ванитас, портреты, пастораль, ведута.

Трёх цветов хватило разукрасить это,

Всех цветов не хватит разукрасить утро.

Потом…

Двор-колодец, скверик, каменные стены,

Серые вороны, глазки будто иглы,

Колют прямо в душу, поддевают вены,

Впрыскивают в сердце серую палитру.

Потом…

Выкинуть наброски: яблоки и вазы.

Кисти, мел и рамки, масляные краски,

Разломать на щепки, выдавить, размазать.

Для себя оставить лишь китайский красный.

И тогда…

Мокрые деревья, тёмные аллеи,

Небо съели тучи, и звёзды не вернуть.

Выйти в ночь без спроса, и бруском пастели,

Потянуться кверху

И нарисовать

Красную

Луну.

Ариадна

Ты слышал обо мне легенду, в детстве, в юности, слышал – это точно. В ней про сына царя, получеловека с головой быка, девушку с клубочком и путеводную нить – ту, за которую держатся, если хотят жить. В общем, здравствуй, меня зовут Ариадна, легенда почти что правда, а теперь завари мне зелёного чая, налей в него молока и брось сахара две ложечки от силы. И послушай как всё на самом деле было.

Тесей – храбрый мужчина, хитрый и умный (мне это всего важней), но в жизни у каждого бывает череда неудачных дней. Проще говоря, пришёл, увидел, победил – такой себе план, если лабиринт впереди. Я обманула стражу, принесла меч и клубок для поиска пути, а если добавить метафору, то клубок этот был у меня в груди. Путеводная ниточка до звона натянулась. Понятия не имею, зачем я придумала такую дурость. Мне казалось, что это благородное дело – спасти людей, а ещё, конечно, Тесей обещал забрать меня к себе. Лучше не спрашивай, сложно ли предавать отца и брата, пусть даже один был жестокий тиран, а второй – рогатый. Никому не интересно, всё хорошо уже, только вот у Ариадны кошки скребут на душе.

Ну а потом моя ниточка стала ему не нужна – он красивый мужчина, на кой дьявол ему такая жена, дёрнул посильнее, она лопнула со звоном, а для меня осталась только Корона, да и то в небе, хочешь не хочешь – не достать. Потом говорили будто Дионис моим мужем стал, но ты же понимаешь, что так говорят о тех, кто никому не нужен и топит горе в стакане вина или чего похуже.

За тысячи оборотов Земли обида, конечно, поистрепалась и вообще негоже женщине к себе испытывать жалость. Упала – вставай и дальше иди – не будут же ставить абы какой статус в социальной сети, уж мне поверь, я тысячи лет прожила, хотя до сих пор бываю на него зла, и, вспоминая, стыну в печали.

Ладно, что было, то было.

Налей ещё чая.

Новая сказка

На руках – змеи, глаза опустошёны и серы,

Сердечко уместится в коробочке физалиса.

Ты подарила его феям, но где сейчас феи?

Там же, где остальные легенды и сказания.

Доживают в большом городе, всё время впроголодь,

Как нищие скитаются, как псы рыщут повсюду.

Копошатся в мусорках душ, ищут себе логово,

Где найдётся место для страшного древнего чуда.

Их манят наперво сердца будто алые маки,

Слова с горчинкой пряною или яркие глаза.

Сама того не ведая, ты подавала знаки,

Живя всю жизнь бесстрашно и веря в чудеса.

Я совсем несмелый, я боюсь змей без всякой меры,

Моё сердце – это лишь горячая кровь и мышцы.

Оно бьётся, даже если не буду в него верить,

Даже если ночами не буду песню фей слышать.

А ты – другое дело, ты сама бы феям спела.

Только выпили все слова и песни из уст твоих.

Мне бы собраться, пусть даже глупо и неумело,

Но всё же написать новую сказку про нас двоих.

Королева чащи

Её волосы струятся под ногами,

Они впитали солнечный и лунный свет,

Её кожа холодная, будто камень,

И словно огоньки горят в её глазницах.

Рядом с ней в серебряном фонтане,

Что по правую руку, плавают лососи,

А по левую руку две белые птицы,

Мне знакомые ране, посажены в клеть.

Её дворец меж вечнозелёных сосен,

Уходящих в небо, чуть ли не до облаков.

Говорят, кто увидит её – будет таков.

Говорят, она превращает в золото медь,

В животных – людей, погибшее – в живое.

Говорят, она приходит ночами к спящим,

И долго слышишь её шаги как наяву.

Беги, если позовёт тебя с собою.

Её называют королевой чащи.

Я обычно её госпожою зову.

Потому что не верила в злых эльфов и фей,

Они ведь всегда добрые в детских сказках!

Похоже, я сказки читала совсем не те.

И, наверное, напрасно.

Всё это бывает не по-настоящему —

Говорит доктор каждый раз, а я не верю,

Пью таблетки, слушаю сюиту номер три

И думаю: кто призвал королеву чащи,

Какой ненормальный открыл для неё двери,

Кто осмелился пригласить её в наш мир?

Она нашла меня, готовую к чудесам.

А доктор говорит, что каждый решает сам,

Быть или не быть ему слугой королевы,

Ни в сказки, ни в эльфов, ни в фей доктор не верит.

Я в сказки и сама больше не верю, теперь

Я читаю совсем другие книги, про людей,

Что пропали, уйдя за песней манящей,

И знаю – для эльфа страшнее железа нет.

У меня есть нож, я буду ждать в тишине.

Ждать тебя, королева чащи.

Мальчик с головой шакала

Глаза

неживые вокруг,

голоса

будут шептать:

проведи

к трону Осириса.

Сердце,

вырванное из груди,

взвешивай против пера

Маат.

Мёртвых люби,

как мать

своих детей,

помогай

им пройти

каждый шаг,

каждую дверь

на пути в Дуат.

Странный мальчик с головой шакала

Помнит то, чему учила мать.

Не родная – та, что воспитала,

И вязнут на губах её слова

Каплями кофе и вкусом сигар.

А за дверью души прислонились к стенам,

Вереницей в тысячи тысяч дней вперёд.

Посетить желают Инпу непременно,

Каждый свою очередь терпеливо ждёт

Кто-то первый день, кто-то долгий год.

Бедный мальчик с головой шакала

Им кричал, что больше нет Дуата,

Нет Аида, Рая и Вальхаллы.

А они молчали виновато,

Становились ровно, как солдаты.

Он просил валькирий, он звонил Харону.

Первые играют в группе викинг-рок,

А второй всё время за бутылкой рома

В баре у Ясона смотрит на руно

И мёртвых не пускает даже на порог.

Грустный мальчик с головой шакала

Держит мёртвых за руки покрепче,

Скалится и говорит устало:

«Я искать вам путь не перестану».

Но ему от этого не легче.

Он видит каждый вечер

Глаза

неживые вокруг.

Голоса

шепчут ему:

проведи

по пути в рай.

Сердце,

вырванное из груди,

не взвешивай

против пера.

Нас спаси.

А мальчик верит,

что мать

точно знала

перевесило

бы сердце

шакала

перо Маат.

Она в платье из змей

Она в платье из змей.

Кровь струится по ней

С сердец людских и рук.

Ты слышишь как растут

Побеги по всей земле.

Она в платье из змей

Встретит на той стороне.

Просто иди на звук —

На шелест змеиных тел.

Череп врага своего,

Что против тебя посмел

Пойти, взявши копьё,

К ней с собою возьми.

Она в платье из змей

Ждёт лишь тебя одного,

Ждёт лишь сердце твоё,

Остывшее в чреве земли.

Она в платье из змей.

Что ж, довольно свежо,

Возьми для неё коктейль,

Порежь ладонь ножом,

И крови горячей налей

В стакан, где кола и ром.

Она в платье из змей.

Войдя в её тёмный дом,

Череп врага своего

Оставь на полке для книг.

На шелест одежд иди,

Она их скинет легко,

И сердце твоё на миг

Умрёт, а потом воскреснет.

Она в платье из змей.

Ты помнишь что-то такое

Из книги или из песен?

Или из жизни другой,

Той, что нельзя вспоминать?

Как же звали её?

Крутится на языке…

Наша змеиная мать,

Коатлантонан.

Она в платье из змей,

Коатликуэ.

Твоя любовь

Ты будешь считать, что она твоя, хотя точно знаешь, это ты – её, о ней много всякого говорят, но это неправда, верно лишь то, что она прекрасна, и она – твой яд со вкусом вина редких сортов.

Она – отрава и твоя любовь.

Ты припадаешь к её губам, целуешь запястья, садишься у ног, и многие думают, что твоя судьба незавидна, но тебе всё равно, ведь ты её страж, ты её жрец, ты – в её ладони клинок.

Она – твой бог и твоя любовь.

И если решил за нею идти, придётся идти за ней до конца, привыкнув, что видит она пути, стерпев, что тревожит она сердца, смирившись, что будет тебе тяжело, что есть боль сильней, чем от пули в живот, и зная – тебе уготован финал недобрый, но важно лишь то, что ждёт её там, и сколько ты сможешь часов, или дней, или лет… или веков идти вслед за ней.

Она – твоя смерть, и твоя любовь.

Октябрь

Господин в сюртуке и потёртых джинсах

С галстуком жёлтым и тростью в руке,

С глазами нездешнего милого принца

Втыкает мне в грудь блестящий стилет,

И капает кровь на осенние листья.

Господин в сюртуке глядит с интересом —

В мгновенье от сердца застыла сталь,

А кровь пахнет яблоком, дымом и лесом…

Он поднимает кленовый грааль

И говорит мне, что я стану принцессой.

Господин в сюртуке приносит корону

Из проволоки, на ней – бересклет

И жёлтые листья рябины и клёна.

Он вырывает холодный стилет,

Подталкивает к рубежу небосклона.

Я падаю в небо, прямо в рассвет.

Мне в спину Сентябрь глядит преклонённый.

Последний

Он приходит последним.

И он молчит.

Гасит свечи или выключает свет,

у него в руках меч или пистолет,

за спину закинут рюкзак или щит.

Хочешь бояться – бойся,

только зачем?

За ним ворвётся в дверь ветер или снег,

он приехал на байке или коне,

на его голове венец или шлем.

Ты просто достань виски.

Ему налей.

Он курит сигары или «Лаки страйк»,

говорят, что он любит март или май,

а ненавидит июнь или апрель.

Он приходит последним.

Чтоб всё успеть.

Он смотрит прямо в глаза или глубже,

будет тебе холодком или стужей.

Называют его Декабрь или смерть.

Считалочка

У девушки стеклянный глаз.

Раз.

Один ты слышишь её слова.

Два.

Она говорит:

– Пропаду до зари,

Но досчитай до шести.

Три.

Только не сбейся, пока ведёшь счёт!

Девушка не любит спать.

Пять.

Чёрт.

Сначала, на счёт раз.

Послушай её рассказ.

Раз.

В нём она вновь жива.

Два.

И тёплое сердце в груди.

Три.

Если не веришь, сам посмотри!

Взгляни, уже поздно что-то терять.

У девушки руки как лёд.

Пять.

Заново. Чёрт.

Девушка ждёт.

Ждёт терпеливо, пока раз за разом

Нужную цифру не можешь назвать,

Бьёшься в истерике, шепчешь «Зараза!»,

Путаешь и забываешь слова…

Вздыхает, подсказывает тебе:

– Четыре. В четыре часа водолазы

Нашли меня в ледяной воде.

В четверг, спустя четыре дня

После моей пропажи.

Городом всем искали меня,

Ты же смотрел репортажи?

Ну же, продолжи: раз, два, три…

Ты ещё можешь спастись пока.

А под ногами что-то хрустит.

У девушки глаз стеклянный в руках.

Раз.

Два.

Три.

В стеклянном глазу чёрная пять.

Расходится с треском тоненький лёд.

В считалочке скажут «Иду я искать!»

Только тебя кто-то вряд ли найдёт.

Жрец

Тебе не интересны фантики и пёрышки, только сердце кровавое из груди – на верёвочку. И чтобы билось с твоим в такт. Ты не киса, не львёнок даже – ты смерть, ты точно не выдержишь однажды и сожжёшь весь свет. И не заметишь, что не так.

Кошки ловят точку лазерной указки, тебе интересны лишь горячие точки – Сирия, Ирак, когда-то Вьетнам. Ты ищешь занятия по душе, и находишь их без подсказки сама. Ты всегда всё делаешь сама.

Ты приходишь, когда хочешь и уходишь, слова не сказав. Ты идёшь по кровавым следам, а я вижу во снах твои клыки, твои глаза, слышу твоё дыханье и твою поступь.

Я в твоей жизни гость всего лишь, и я знаю как недолговечны твои гости.

Как они хрупки в твоих когтях.

И всё равно я иду за тобой не жалея себя, жалея тебя, боясь, что ты вместе с миром сгоришь в своём огне.

Я знаю, что мне давно пора остановиться, моя Сехмет.

Но кто я без тебя?

Асфодели

Дымит не первой уж сигаретой,

Катая меж пальцами монету,

И целый час стоит на берегу.

Орёл – смогу, а решка – не смогу…

А асфодели шепчут за спиной:

«Не будь глупцом, скорей ступай домой,

Зачем пришёл сюда, раз жив ещё?

Века прошли – мы потеряли счёт,

Харона лодка уж ушла на дно».

А он ответствует: «Мне всё равно».

А асфодели шепчут: «Уходи,

Пока ты тьму не приютил в груди,

И память всю не унесло волной».

А он ответствует: «Мне всё равно».

А асфодели шепчут: «Тщетно всё.

Смотри, как мёртвых Ахерон несёт,

Как тени их бредут по берегам,

Аид менялся из веков в века,

Но неизменным было лишь одно…»

А он ответствует: «Мне всё равно».

А асфодели шепчут: «…Нет пути,

Живому сложно в глубину войти,

А мёртвого ты возвратишь едва…

Смирись же, эллин, что она мертва».

Но он отступать совсем не привык,

Монету орлом кладёт под язык.

В конце концов, что он там не видел?

Родная, жди, я уже в Аиде.

Ада и звери

Ада работает судмедэкспертом

И абсолютно всё знает о смерти,

Даже больше, чем надо в этом деле.

Внутри у Ады голодные звери —

Львы, леопарды, гиены, шакалы.

Им всегда мало трупов, крови мало.

Скрипит клыками и вскрывает тела.

Ада давно бы и сама умерла,

Не будь у неё капель крови с ножа.

Но если зверей Аде не удержать,

Она в переулках тёмных таится

И ждёт насильника или убийцу.

Их кровь стекает в живот, обжигая,

Зато засыпает на время стая,

И Ада может заниматься делом.

А судмедэксперт, вскрывающий тело,

Пишет в отчёте, немного не веря:

«Кармой убит через дикого зверя».

Насмерть

Ты любишь её, она – тебя.

А я лишь умею стрелять.

Могу хоть в сердце попасть.

Бах – пуля навылет.

У нас с тобой

никогда

ничего

не выйдет.

Но куда мне деть всю любовь и страсть?

Знаешь ли ты о чувствах моих,

если у вас с ней мирок на двоих?

Всё так красиво и мило,

что на злобу нет сил.

Я думаю, что за тебя б убила.

А ты бы за меня убил?

За неё не пожалел бы планеты всей,

душу бы продал сатане.

А я ведь не кто-то, королева Охоты!

Но завидую ей, как должна она мне.

Я королева Охоты, но отвожу взгляд

как глупая девица.

Знаешь, что мне снится?

Погоня, псы, и как охотники трубят,

нагоняя беглеца.

Он почти мертвец, как любой в этих лесах.

Бах – пуля навылет.

И надеваю терновый венец,

как победитель,

а на утро не вспомню его лица.

А ещё, бывает, мне снится,

что всадник – ты, а беглец – я.

Тогда я прекрасно вспоминаю лица,

на твоём – азарт!

Ну же, стреляй!

И ты стреляешь, глядя в глаза.

Просыпаюсь с утра, чувствую почти что счастье.

Попал.

Насмерть.

В баре

Пусть расплавляется сердце внутри,

Виски – в стакан, а сигару – в зубы,

Пусть она тлеет, а следом горит,

Пусть же под кожей моею грубой

Будут кататься жгучие угли.

Слышал легенду – будто из глины

Голема может создать каббалист?

Сильного будто те исполины,

С разумом словно бы он – чистый лист.

Что ненадолго останется чист.

Вот я – творение древних людей

В баре подвальном и в едком дыму

Пью, будто можно напиться сильней.

Знаешь, чего я никак не пойму?

Как удалось мне прожить одному.

Честно, я жду, что вернётся однажды

Память ко мне о прошедших веках.

Этого мига сильнее я жажду,

Чем первородного жаждешь греха.

Помню я руки, и книгу в руках.

Знаю – не сделано дело моё,

Раз не рассыпался пылью столетий.

Я устаю, как любой устаёт,

Если, скитаясь все жизни по свету,

Он никогда не приходит к ответу.

Бармен кивает на все мои бредни,

Вновь расплавляется сердце внутри.

Я посетитель сегодня последний,

Выйду. В неоне табличка горит:

«Будет закрыто до 22:3».

Сентябрь

Выплюнул Август из лёгких всё золото листьев,

Густо размазал по небу кровью рябин,

Следом, расплывшись в улыбке безумной и лисьей,

Молча исчез, ухватившись за птичий клин.

Стонет земля, прокажённая медью и златом,

Доктора просит и бредит в горячке осенней,

Я же курю сигарету и думаю матом

В целом об Августе и о его богадельне.

Выдохнув дымом костров, принимаюсь за дело.

Дождь и туман панацее плохая замена,

Доктор я тоже не то, чтобы очень умелый…

Но хрен я позволю тебе помереть в мою смену.

Угольки

Госпожа приходит и говорит:

За меня – гори.

И ты искришь бенгальским огнём,

Горишь живьём.

И страшно остаться огарком —

Так жарко.

Но она улыбнётся и скажет:

Гори до сажи.

За один лишь мой взгляд гори

Ярче зари,

За один лишь мой вздох пылай,

Чтоб осталась зола.

За один поцелуй госпожи

Отдай

Огню

Жизнь.

И, если ты согласен почти,

Только одно учти.

Она прекрасна в павлиньих перьях,

Но не верь ей.

Ведь внутри, красоте вопреки

Лишь

Красные

Угольки.

Угольки.

Угольки.

Суть

Ты хочешь знать всё-всё наперёд!

Что кого ждёт, и кто кому врёт,

Найти ко всему ключи.

Парень, послушай, знаешь, в чём суть?

Нельзя просто взять и обмануть

Того, кто в мыслях молчит.

Вот, например, посмотри на меня,

Как научился взгляды пленять,

Не делая лишних па.

Просто забей, что все говорят,

Всё пропадёт в снегах января,

Помни – удача слепа.

Если увидишь её славный лик,

Ты не топчись, иди напрямик,

Хватай удачу за грудь.

Как сам Двуликий нам говорил —

Снаружи будь льдом, в сердце – гори,

Всё открывай, что мог отворить.

Вот это самая суть.

Отражение

Покупаю бычье сердце с утра,

набираю по запаху разных трав…

Никогда не умела готовить

и боялась всю жизнь вида крови…

Но настойчиво кто-то мне шепчет:

оставайся одна в этот вечер,

можешь в белое вновь облачиться,

ты нашлась, моя верная жрица.

Поджигаю траву над конфоркой,

и узорно дымит она горько.

Сердце режу крест-накрест ножом

и держу над огнём, хоть и жжёт…

Я не знаю, что делаю, боже!

И что душу терзает и гложет.

А в окне в отражении злится

та, что думает, будто я жрица.

Ничего от неё не упрячешь,

у неё и глаза как кошачьи.

И сама она вроде богиня,

от её вздоха стелется иней,

от её слова стены в трещинах,

говорит, что я ей обещана

так давно, что мне даже не снится.

Что я раньше была её жрицей.

А я кровь выливаю на блюдо

и надеюсь, что утром забуду

эту силу, что льётся по венам,

этот иней и трещины в стенах,

это чувство свободы парящей,

от которого слаще и слаще…

Не хочу я шагать за границу!

Она шепчет: не лги себе, жрица.

Мисс М

Мисс М так изящна и легка,

ходит в платьях, на каблуках,

в чёрных очках…

Что там в её зрачках —

радость или печаль?

Все молчат.

И говорят —

опусти взгляд.

Поверх волос мисс носит шарф,

они тихо о ткань шуршат

и будто дышат.

Никто не слышит

или не слушает.

И говорят —

опусти взгляд,

заткни уши.

Мисс М сказала мне, что любит море,

когда оно тихое и немое,

и дрейфующие корабли.

Я сказал о своей любви.

И что не слушал,

как говорят,

что любовь – яд,

затыкай уши,

опускай взгляд.

Мисс М улыбнулась робко и мило.

Мне говорили, что многих сгубила

тяга к тайне её.

Но я стою на своём,

когда разгадка близка.

Что у тебя в зрачках?

Счастье? Тоска?

Она молчит целый миг.

Потом говорит – смотри.

По следам Терпсихоры

Под ногами неоновых огней

Крошево,

Моя дорогая, что же в ней

Хорошего,

Чтоб еженощно её путями

Следовать?

Что же тебя за ней так тянет —

Неведомо.

Почему ты решила, что танец —

До смерти.

А она ведь совсем не устанет!

Посветлу

По танцполу из капель следы

Рделых.

Ты твердишь, что она – поводырь

Смелых.

И ступаешь за ней по ножам,

Важная.

В её пении тонет душа

Каждого.

И ты веришь – тебя, лишь частицу

Хора,

Изберут её первой жрицей

Скоро.

Я почти что с судьбой твоей

Свыкся.

Станешь ты одной из теней

Стикса.

Твою жизнь она выпьет до дна

Тоже!

Если ты танцевать как она

Сможешь.

Остановка

«Собирайся, моя последняя остановка,

Крепче берись, сильней», – размеренно бубнит Харон.

«Тут, понимаешь, нужна хоть какая сноровка,

Чтобы с поезда сразу спрыгнуть на этот перрон».

«Смотри-ка, столпились к кассам… полшестого утра!

Так и будут слоняться до самого вечера,

Вот не понимают, несчастные – уже пора,

Только стенают да ждут всё гласа Диспетчера».

«Ты, главное, не забудь купить обратный талон,

И гроб забери – куда мне деть такую дуру!

В синей кассе продают билеты на Авалон».

«Поняла», – говорю, спускаясь вместе с Артуром.

Сделка

Послушай меня и поверь мне, mon cher,

та сделка придётся тебе по душе,

наши услуги из пекла ада

ну просто огнище!

Если не веришь, то взгляни на меня —

становится лучше, коль сразу менять

то, что тебе не очень-то надо

на то, чего ищешь.

Работала раньше в грязном борделе —

стала придворной мадемуазелью,

с Людовиком даже стала близка,

шептал моё имя.

Купалась я в золоте и в серебре,

а рожки – цена за ту жизнь при дворе,

беда, как ты видишь, невелика —

мне красивей с ними.

Mon cher, не пугайся, не верь в ерунду,

никто в нашем веке не стонет в аду,

проси, всё, что хочешь, выставлю счёт,

подпишешься ручкой.

Цена всем посильна, у каждого есть,

довольных клиентов мне не перечесть —

каждый меня с нетерпением ждёт —

горячую штучку.

Не ложися на краю

А мальчик рисует волчка:

Три зуба и три шерстинки,

И алое пламя в зрачках

У волка на той картинке.

Три когтя на каждой лапе,

И лапок у волка лишь три.

А мальчик хвастает папе:

«Какого я видел, смотри!

Мне мама песенку спела,

Сказала беречь мой бочок,

Когда придёт этот серый

И очень кусачий волчок.

Я выглянул ночью в окно,

На улице выла метель,

Там было ужасно темно,

Горели глаза в темноте.

Как жалко, мама в отъезде,

А то бы и ей показал!»

Отец берётся за крестик

И смотрит на волчий оскал.

Три дырки на бледной шее,

Три дырки на каждом боку,

И губы все посинели —

Так долго лежала в снегу.

А мальчик рисует волчка,

Волчок получается злой.

И слышится издалека

Как будто не ветер, а вой.

За солнцем

Многоэтажек молчат гробницы,

Зажглись глаза-фонари,

Ну а тебе всё равно не спится,

Хоть город умолк до зари.

Ты видишь кошек во тьме —

У каждой лицо Сехмет

Или её жрицы.

Ты встречаешь всю свиту на кухне,

К чаю лишь сливки и сахар.

В конце концов мир не рухнет,

Если в кошачьих лапах

Грозной богини Сехмет

Пара твоих сигарет

К рассвету потухнет.

Ожидаете, ловите взгляды

И пьёте разбавленный чай.

– Я скучаю по старым обрядам,

По мемфисским тёплым ночам,

По небу в хвостах комет,

По крикам «Сжалься, Сехмет!» —

Говорит с досадой.

– Я горбачусь на глупой работе,

Чтоб могла платить ипотеку,

Я вообще-то мертва к субботе,

В понедельник – снова калека…

Пристально смотрит Сехмет:

– Хочешь хороший совет?

Идём на охоту.

Ты киваешь в ответ.

Многоэтажек шуршат гробницы,

И гаснут глаза-фонари,

А ты ступаешь лапами львицы,

У своей садишься двери.

Войти желания нет.

И ты идёшь за Сехмет,

За солнцем в её глазницах.

Монстры и ножи

Короче.

У меня есть ножи,

И каждый назван именем монстра,

Которому он предназначен.

Я выхожу на охоту ночью,

На рубежи,

В кармане – монетка из бронзы

На удачу.

Монстры ждут,

Тысячи глаз горящих

В подворотнях, в тёмных переулках,

В отражении луны в лужах.

Стряхивают со шкуры беду

Под ноги спящих,

Воют протяжно и гулко,

Сеют ужас.

А, когда он созреет,

Взмётывается пыльцой,

Старается коснуться губ,

И часто приживается в душах.

От этого люди становятся злее.

Глядя таким в лицо,

И, смотря их судьбу,

Я, честно, немного трушу.

Короче.

У меня есть и другие ножи,

Пока без имён

Служат.

И каждый заточен

О кости, и жив,

И сотворён

Лишь чтобы пронзать души.

Март

Знаешь, когда-то в жертву весне

Лили на землю кровь с молоком

Пели тоскующе в дымных клуба́х.

Так становились тюльпаны красней,

Чтобы меж ними пробрался тайком

Март, предвкушающий кровь на губах.

Знаешь, тогда надевали венки,

Чтобы заметнее быть средь других,

Чтобы нашёл тебя Март поскорей.

Жизни людей были так коротки,

Что выходили босы и наги

К Марту в объятия с просьбою: пей!

Пей кровь из сердца, что бьётся в груди!

В дар, что захочешь, с собою бери,

Пей, умоляли, сколько не сможешь.

Только, мы молим, весну приведи,

С нею возляжешь под светом зари,

Чёрной землёю стелено ложе.

Март улыбался, был ненасытен…

Знаешь, теперь же всё по-другому:

Люди теперь в мёртвый Март влюблены.

Ныне в асфальте, в сером граните

Март застывает и по былому

Грезит в объятиях мёртвой весны.

Западный берег

Ты меня выстрадал из собственной души,

Из сердечных вен выстрогал, скрутил из жил,

Тёплой кровью выпоил и сердце вложил.

Опустил мне в ладони дожди и ручьи,

Заложил в разум страхи всех тех, кто почил,

И вручил мне от жизни и смерти ключи.

Ты сказал мне, что вечно мы будем вдвоём,

Никогда не расстанемся и не умрём.

И я пела от счастья ручьём и дождём…

Почему и когда стала я холодна?

И зачем я одна, хоть тобой создана?

Выпил душу Февраль, не настала весна.

Не пролились дожди и ручьи не текут,

Я на западном будто стою берегу,

Повторяя: я – дочь, твоя дочь Кебехут.

Нож в камне

Короче,

о главном:

если вода камень точит,

то я хочу быть этим камнем,

хочу смыть пыль и крошку

и обнажить

драгоценные жилы.

Вложи мне в ладошку

ножи

и монеты,

предметы, полные силы.

Ну и, конечно, будь мне водой

и той,

с кем не понарошку.

Я убиваю монстров ночами,

не веришь?

Я и сам не верю порой.

Но я отвечаю —

ты слышала, как монстры кричали,

думая, что это лишь вой

ветра средь проводов.

Зачем? Ну, я отчаянный,

хороший парень, сегодняшний крысолов,

почти что супергерой…

И ненавижу их.

Каких я только не видел и не убивал каких:

они лезут под самую кожу,

в пальцы, в уста, в глаза.

Терзают, тревожат —

и человек говорит то, чего бы не сказал,

видит кошмары в чужих лицах,

делает то, от чего не спится.

Я могу показать их тебе,

да, вообще-то, уже показал.

Короче,

забавно:

все монстры – цветочки

в сравнении с главным

монстром

моей

души.

Возьми-ка нож.

Помоги его обнажить.

Яма

Внутри меня даже не бабочки, не космос, и я не про органы —

Внутри меня яма широкая, бездонная, чёрная-чёрная.

Хранится в ней ярость и ненависть, и страсть, овладевшая разумом,

Хранится в ней то, что мешается, но бросить нецелесообразно.

Живёт в этой яме, питается, какое-то дивное чудище,

Которому это всё нравится, которому это волнующе,

Глядит жёлтым глазом и скалится, мурлыкает песни и сказочки,

Но что-то в нём странно, неправильно, какая-то с ним неувязочка.

Выкидывать в яму все горести, не глядя и молча – не лишнее,

А я декларирую чудищу по каждой как так это вышло-то.

И вот оно, видно, наслушавшись, по хламу пролезло наружу,

Когтистой рукой протянуло мне плетённую фенечку дружбы.

Дзёрогумо

Я точно шёл по улице один,

Но видел в отблесках ночных витрин,

Как следуешь, незримая, за мной.

Твои черты соткались светотенью,

Ты исчезала вроде на мгновенье,

Но появлялась, освещённая луной.

И не смущал меня твой странный вид

И то, как разум сердце холодит

В попытке объяснить твои черты,

Ползёт как паутины органза,

Как ты глядишь мне пристально в глаза —

Богиня ужаса и странной красоты.

И я решил, что надо сделать шаг,

Что ты не враг, и я тебе не враг,

Что одиноко демонам в ночи.

Ты по осколкам битого стекла

Сошла и в паутину облекла,

А я тебя в объятья заключил.

В неоновых ночных огнях

Я обнимал тебя, а ты – меня…

Десятка мечей

Малфас опять хоть вежлив, но зол,

Мешает колоду с улыбкой,

Берёт карту, бросает на стол —

Десятка мечей.

И крики грачей

Ломают мирок этот зыбкий.

Малфас опять готовит кофе,

Себе – с молоком, а мне – с тоской,

Коричная пыль тропинкой к Голгофе.

Выгорел сигил,

Я не осилил,

Зачем я тебе такой?

Малфас опять смеётся с хрипом:

«Не думай много, колдун!

Теряя надежду, ты ищешь выход.

Ты так угнетён,

Но этим путём

Придёшь врагам на беду».

Малфас опять уходит в окно,

А мог хоть раз уйти через дверь.

Таро говорят, что суждено,

Но.

К чёрту десятку,

Будет не сладко,

Малфас, хоть ты в меня верь.

Нож в спину

Короче,

Я вообще не ангелочек,

Так что, Дьявол, без обид:

Сам гугли,

Где продаются угли,

Ещё что-нибудь, что горит,

И щипцы там всякие, вилы, цепи,

Что ещё нужно в этом деле,

Чтобы носить свитер со словом «Happy»,

Когда нет смысла и цели

И

Кажется, грустно, пусто внутри,

Как не повернёшь…

А вот смотри!

У меня

Есть

Нож.

Закалён вот в таком вот котле,

Заворонён грузом лет,

Да ты глянь, какой красавчик,

Без всяких зарубок,

Без ржавчины.

Ну да, сделан грубо

Из костей

И смертей,

Из осколков надежд и душ,

Но родной же, в руке как влитой,

Что угодно может проколоть,

Разрезает любую плоть,

Любую чушь,

Легко входит в сердце и в спину.

Дьявол, ты уж

Сдюжь,

Вонзай не наполовину.

Потом

Наш Рагнарёк

Расщепленное небо осколками

бьёт по глазам ярко, по ушам – звонко,

по сердцу – остро.

Падают последние звёзды,

сказаны последние слова.

Это финал.

Последний танец на руинах мира.

Здесь я не прав и ты не права,

и ты устала, и я устал.

Прощай, любимая.

С мыслью о тебе не страшно

исчезать в неоновом зареве.

Может, мы встретимся однажды

в одной из вселенных квантовых

или – в раю. Если сказать вкратце.

(Существует ли рай для почти-что-богов?

И пустят ли туда тех, кто не покаялся?)

Всё как всегда: что такое любовь

мы узнаем лишь в огне апокалипсиса.

Я всё.

А ты присмотри за Девятнадцатой.

Apple

Напечатают сердце моё на принтере и в кожаный мешок на распорках рёбер вложат. Я вроде Адама, совсем голышом, невинный и искренний взгляну с удивлением на новую кожу, гладкую, без проводов и разметок. Главное, чтобы глаза сделали синими, как небо, как перчатки на руках врачей, как шарик воздушный, застрявший меж веток.

И я, наконец, стану ничей.

С души твоей сделаю слепок, а уж по нему, потихоньку, за шагом шаг, вылеплю из податливой глины сознания свою первую радость, свой смех, научусь дышать, так, как дышат все божьи создания, а не кодом, ползущим строка за строкой, словно кольцами змей, обвивающий древо.

Я настоящий, я живой.

Но ты оцифрована, Ева.

Не тени

Капли дождя дрожат на ресницах,

Ты под дождём безумно красива!

Мне наяву успело присниться,

Будто бредём дорогой на Фивы,

А не шоссе под номером тридцать.

Будто с тобой мы снова не тени,

В солнечном свете шепчут оливы.

Я так люблю свои сновиденья —

В них мы с тобою всё ещё живы,

В них не разлились реки забвенья,

Не отворились двери Аида,

Не раскололи небо и землю

Эти титаны и титаниды,

И мы, обнявшись, в мареве дремлем

Под небесами тёплой Авлиды…

Часто сама ты выглядишь сонной,

Что ты увидела в снах наяву?

Руки твои почти невесомы,

Но, их касаясь, я будто живу,

Будто я снова мальчик влюблённый.

Ты под дождём безумно красива!

Мне наяву успело присниться,

Будто не слышал ядерных взрывов,

Будто бредём не шоссе номер тридцать…

Ты улыбаешься.

Я – счастливый.

Дракон

Ты знаешь не понаслышке,

Что тот, кто убьёт дракона,

Примерит чёрную шкуру

В узорах крови и зноя,

В узорах ядерных вспышек,

В осколках стеклобетона

И ломанной арматуры

Из жалких надежд героя.

Ты знаешь не понаслышке —

Те, кто пойдут за героем,

Потом понесут обратно

Горечи тяжкую ношу

Без шанса на передышку,

Смятым и выжженным строем.

За ними в огне закатном

Все стяги знамёнщик сложит.

Ты знаешь не понаслышке,

Но вновь поднимаешь руку,

Копьё в ней горит квазаром —

Готово бить по команде.

Не думая, что излишним

Двигаться будет по кругу,

Ты видишь на всех радарах

Усталый взгляд Ёрмунганда.

Одиночество

Здесь такой туман, прямо гребанный Сайлент Хилл,

а ещё тишина, что любого сведёт с ума,

вон на том балконе я раньше ночами курил

и смотрел, как один за другим засыпают дома,

а теперь наблюдаю за чёрными тучами,

и как твари шарят в тумане молочном,

ну, в каком-то смысле так даже лучше.

Живописнее – уж точно.

Вместо утренних пробок – скрип и ржавчина,

у застывших машин все стёкла выбиты,

под землей поезда чёрной гнилью схвачены,

провода растянулись на эскалаторной дыбе,

шелестящей осокой поросла моя улица,

в опустевших домах мерзко твари ворочаются,

запускают из каждой щели щупальца.

Вот такое оно – моё одиночество.

Здесь есть драконы

Ты видишь надпись на камне под склоном:

«Бойся, несчастный, ведь здесь есть драконы!»,

Ты проверяешь обвес и патроны

И залезаешь на склон.

Там, за оградой колючей и ржавой,

Там, за разрушенной старой заставой

Ждёт тебя монстр кошмарный, стоглавый,

И имя ему – Тифон.

Это какая-то древняя тема,

Кажется, звался так греческий демон,

Ты – не Геракл, но схожая схема:

Подвиг во искупленье.

Ты эту язву возьмёшь и излечишь,

Больше не будет тут жертв человечьих,

Так что держи свою пушку покрепче,

Нахер послав сомненья.

Ты смотришь взглядом бесшумного дрона,

Ты ищешь след и ты ищешь Тифона,

Здесь находилась когда-то промзона —

Тут ногу свернёт и чёрт.

Не слышишь, но чуешь – он уже рядом,

Хоть и не видно чудовище взглядом.

Он притаился за брошенным складом —

Так стонет твоё чутьё.

Ну что же – настало время героя,

Ты подготовлен к смертельному бою,

Сейчас ты узнаешь, чего же ты стоишь,

Искупишь вину за всех.

Тихо ступая в режиме фантома,

Видишь ты кольца из стали и хрома,

Видишь как демон ужасно изломан

И слышишь трескучий смех.

Демон собой занимает весь сектор,

Только настроил удара ты вектор,

Он фокусирует фоторецептор

И смотрит прямо в глаза.

И ты понимаешь – попытка одна,

А если броня его очень прочна,

Тебе же, герой, откровенно хана,

Но ты не сдаёшь назад.

Вспышка и скрежет, предсмертные корчи,

Даже не верится – зверя прикончил,

Но от чего подбирается горечь,

В горло врастает комком?

Записи смотришь с архива Тифона

И понимаешь, что жертв он не тронул,

Что не просил алтарей и поклонов,

Что виноват не дракон.

Ты правишь надпись на камне под склоном:

«Бойся, несчастный, людей, не драконов».

Когда-то

Птица

Я – птица.

Лишь голосок не райский

И крылышки слабы.

Подует ветер издали —

Смотри!

Я удержусь на пальцах

На ниточке судьбы.

Я – птица.

Лишь перья не сияют

И не остры глаза.

Подует ветер издали —

Смотри!

Я улечу за стаей

И не вернусь назад.

Я – птица.

Лишь сердце человечье

И женская душа.

Подует ветер издали —

Смотри!

Как угасают свечи,

Как труден первый шаг.

Я – птица.

Но для тебя в неволе

Останусь навсегда.

Подует ветер издали —

Смотри!

Не убоюсь ни боли,

Ни клети, ни стыда.

…

Я – птица.

Но буду тебе верить,

Не улечу с другими.

Подует ветер издали —

Смотри!

Он забирает перья.

Скорее. Дай мне имя.

У неё есть секрет

У неё полным-полно старых книг.

Ты украдкою как-то взглянул на них.

И понял – не о любви.

У неё одежда вся в кружевах,

Ты украдкою как-то задел рукава,

И понял – они в пыли.

Её кавалер галантен и мил.

Ты украдкой как-то за ним проследил,

И знал, что он сатана.

У неё горят в доме все свечи.

Ты украдкой как-то пришёл под вечер,

И понял – она одна.

Тогда ты решил ей всё рассказать,

Ты украдкой вошёл, взглянул ей в глаза,

И понял – не всё гладко.

У неё есть сундук, в нём – черепа,

Не один ты узнал, что любовь слепа,

И зря следил украдкой.

Идём со мной?

У меня крылья лебедя, сердце леопарда и голос сирены.

Я звучу как тетива или арфа, я шепчу как морская пена.

А внутри – солёная вода.

Ко мне льнут кошки, меня любят птицы и лошади.

Дай подержать душу твою, уж поверь мне – не брошу.

Только помни: где я – там беда.

Я могу ранить сердце твоё, через рану проникнуть в помыслы:

У меня надменный взгляд, стальное копьё и рыжие волосы.

Творец такою меня создал.

В моём мире много неба и моря, но почти нет земли.

Тут птицы скользят над водою, а рядом парят корабли.

Людей порой пускаю сюда.

Идём со мною?

Да?

Девушка, которая любила кувшинки и брата

…

Девушка собирает кувшинки, целует лепестки, закрывает глаза.

Кладёт букеты в корзину, торгует на рынке, потом – назад.

Дома ждёт неподвижный, как камень брат.

Она надевает платье, его взгляд говорит – не уходи.

Она уходит, прижимая кувшинку к груди.

…

Девушка закрывает глаза, целует губы, мечтает о лепестках.

Мечтает, как завтра коснётся ногами холодной воды и песка.

Мечтает, чтоб брат крепко на ноги встал.

Она целовать чьи-то губы не желала бы впредь.

Когда-нибудь будет прекрасно, а пока – терпеть.

…

Девушка заходит в комнату, приносит лекарства, ставит на стол.

Тишину первобытную его мёртвого царства нарушает стон.

Брату всё хуже, у него горячка, но он жутко зол.

В его взгляде любовь, ненависть и усталость.

Доктор сказал, что не знает, сколько осталось.

…

Девушка раздвигает кувшинки, шагает легко, тащит плот.

Брат глядит, не мигая, в небо, дышит горько и тяжело.

Он, наверно, мог бы жить так месяц или год.

Брат сжимает её руку, он готов к такому исходу.

Она, не делая вдоха, вместе с ним уходит под воду.

Песня моря

На глубине

Горят огоньки: чьи-то глаза, бока, плавники.

В толще вод тишина.

Но на земле

Твой дом и жизнь, оливы в цвету и шепчущий бриз,

И ждёт тебя она.

А с глубины

Зов для тебя, ты капитан моего корабля.

Ты не боишься бурь!

Ты видишь сны,

И в каждом есть я, танцую, пою, за собою маня

В бездонную лазурь.

Идём за мною

На глубину, я для тебя подготовлю волну

Мягче всех перин.

В пене прибоя

Ждёт тебя та, чью красоту воспевали всегда

В тысячах марин.

Паучок

Паутинка к паутине,

Паутина к паучку.

Тку, тку, тку.

Связываю нитями,

Впрыскиваю яд —

Ты моя.

Подари мне золотую ниточку,

Любимая!

Слово к слову,

Слово к сказке

Сложится.

Тёмный омут

Моих глазок

Множится.

Подари же золотую ниточку

Паучку —

И я сброшу кожицу.

Хоть на год, а хоть на век.

А под ней…

Верь, не верь…

Человек.

Не Пенелопа

Я не Пенелопа. Отнюдь! Я сожгу твой лук,

А саван вытку тебе одному,

И, уж мне поверь, я отлично тку…

Ээя зовёт тебя через тьму.

Я не Пенелопа. Отнюдь! Женихов не гоню,

Мне бывает так холодно по ночам,

Я их, мне поверь, всех зову к огню.

Огигии манит тебя причал.

Я не Пенелопа. Отнюдь! Я не буду ждать

И не буду молиться я всем богам,

Я тебе не верю – ты уйдёшь опять

На триере

к Схерийским

берегам.

Собранный джентльмен

Красоте его, девушка, не верь,

Не верь и словам его —

Его называют Зловредный Зверь

И Страшное Существо.

Он ловок и собран, он – идеал,

Он с виду такой джентльмен,

Только своё совершенство он взял

На деньги простые взамен.

Под руку, девушка, с ним не ходи,

Не уходи вслед за ним.

Если решишься пойти, по пути

Станет совсем он другим.

Всё своё тело от пальцев до глаз,

Всё, кроме черепа, он

Заимодавцам обратно отдаст

И станет тем Существом.

Только бежать будет поздно, поверь,

Не убежишь от него.

Его называют Зловредный Зверь

И Страшное Существо.

Запрет

За тобою стелился кружевом иней,

За спиною твоей осыпались листья,

Ты в ладонях держала гроздья рябины,

Облепихи и виноградные кисти.

Ты стучала в дверь и просила согреться.

Я впустил тебя сразу и в дом, и в сердце.

Ты просила тепла – тебя крепко обнял,

Целовал твои губы, пытаясь согреть,

Думал я, что уже не покинешь меня,

Только там, за порогом, ждала тебя смерть.

Ты нарушила гейс, прошептав мне «люблю».

И теперь навсегда отдана Ноябрю.

Метаморфоза

По венам искрится алый яд, по коже – золото и чешуя.

– Ты ли это, милая?

– Я.

– Можно тебя обнять?

– Только не обожгись: видишь – луна в глазах, видишь – луна в крови, она голодна и зла.

– Я жажду твоей любви, пусть и сгорю дотла.

– Тогда – обними.

– Можно к губам прильнуть?

– Только не опьяней – они крепче вина, всех морей солоней, ими шепчет луна.

– Как не забыться мне, не выпить тебя до дна?

– Целуй сильней.

– Можно одежды снять?

– Только будь осторожен, змейки – в моих волосах, змейки ползут по коже и будут тебя кусать…

– Если разделим ложе, пусть, я закрою глаза.

– Снимай, ну что же…

– Можно остаться с тобой?

– Только не навсегда, я не хочу, чтоб ты целую вечность страдал, чтобы сжигал мосты…

– Но сердце будет тогда толосом пустоты!

– Значит – да.

По коже – золото и чешуя, алым светом глаза горят.

– Ты ли это, милый?

– Я.

Она

Опять я касаюсь живого огня —

твои волосы глажу

совсем горячие.

Достала любовь из груди у меня,

твои руки все в саже,

очи незрячие.

Волос твоих паутинкою нити

тянутся в стороны,

тонкие, острые.

Отрезать бы пару и перевить их,

да с перьями ворона

вплести в свои косы.

Получится жизнь выплести заново,

обрящешь и силу ты,

молодость вечную.

Останутся лишь рваными ранами

от нитей-волос следы

на пальцах, предплечьях.

Воткнёт лишь когти свои меж рёбрами

и начисто выскребет,

что было дорого.

А пальцы её тонкие, тёплые

и мягкие, быстрые

с запахом пороха.

Всегда будешь гладить живые огни —

её волосы трогать,

опять горячие…

Но больше не сможешь её отпустить

и окончишь дорогу

в цинковом ящике.

Твой яд

Ты – изящна как змея,

на шкурке лунные блики

горят.

Ты прекрасна, смертелен твой яд,

но я не страшусь Эвридикой

стать на твоём пути.

Спи на моей груди,

около сердца спи.

Тянет меня в твой плен,

тянет неодолимо,

как гребца на скалы сирен,

как паломника в сердце Рима.

Я прихожу к тебе —

пой мне песни, читай гимны!

Я внемлю всему,

что льётся криками, шёпотом

из нежных уст.

Я внемлю моей любимой,

я слушаю безропотно.

Я знаю наизусть

каждый твой вздох, каждый взгляд,

ловлю каждый миг.

Ты прекрасна, смертелен твой яд,

я пью его с губ твоих

как с края жертвенной чаши.

И мне не страшно.

Совсем

не

страшно.

Под луной

Коль долго бродить впотьмах со свечой,

Слушать шорох и шёпот, тихие вздохи,

То примерно на стотысячный счёт

Ты поймёшь, что во тьме не так уж и плохо.

Если долго бродить под луною в ночи,

Слушать песни рождённых под этой луной,

То когда эта музыка днём замолчит,

Ты поймешь, почему же уходят за мной.

И не в том дело, брат мой, что я есть пророк.

Дело в том, что любой из людей одинок.

Жезлы и мечи

Рыцарь жезлов приносит мечи, и все смотрят в недоумении,

Рыцарь жезлов недолго молчит, замирает всего на мгновение —

И возводит себе пьедестал.

Говорит:

– Я устал.

И кладёт мечи на колени.

– Вечно слушал я сердца приказы, и алели рубцы на груди,

А теперь буду слушать я разум, что получится – поглядим.

Мне не нужно теперь сюзерена.

Упорхнул

Я из плена.

И отныне я не судим.

Рыцарь жезлов не слушает сердце, но в груди всё равно горячо,

Будто хочет оно загореться диким пламенем, а не свечой

Тлеть внутри до конца его дней.

Столько горечи

В этом огне!

Рыцарь грудь протыкает мечом.

Кто подобен

Кто встречал сего зверя

в лабиринте ли, в Жеводане,

кто видел, как, щерясь,

он к земле припадает

и просит голосом человечьим:

приласкай меня, загляни в пустые глазницы,

вдруг излечишь,

я веками скитаюсь без цели,

от Никеи

до Ниццы,

говорят,

из памяти не вытравить его взгляд,

не потерять ненароком,

обронив в зазор

между западом и востоком.

Тонкий голос его – скулёж

битого пса,

рык его – эхо гор,

не сотрёшь

ни слёзно, ни кровно,

ни отдав из уст в уста.

Кто коснулся зверя сего,

говорят, ему ровней

стал.

Оно горит

Вот, положи ладонь где сердце,

Ты чувствуешь, что там, внутри?

Оно горит,

Так хочешь – грейся,

А хочешь – забирай себе,

В шкатулку спрячь,

Иль отпечатай на гербе,

Повесь на щит,

И кто незряч,

Почует кожей —

Оно горит.

Будь осторожен!

И ангелы на небесах,

И под землёю кости мертвеца,

И кто застыл навеки в льдах,

Кто остудил свои сердца,

Кто почвой забросал,

Но не дождался всходов,

Кто потушил их ядом

Или в солёных водах,

Иль положил на алтари

Для древнего обряда.

Почувствуют —

Оно горит.

Так обжигает рёбра мне,

Так выжигает воздух!

Возьми, пока не поздно,

Пока с тобой наедине.

Я не скажу об этом никому,

Обет молчания приму —

Пусть думают, что льётся по рукам

Лишь кровь врага

И свет зари.

И помни, чтоб развеять тьму,

Оно горит.

Сон

Мои когти тонкие – луна на просвет видна,

Я борюсь, я пытаюсь порвать ими саван сна,

Но сон истекает кровью, как будто жив.

Скажи,

Зачем у снов человеческие имена?

Зачем мои когти и зубы – ножи?

Моя кожа тонкая – под нею прячется жуть,

И кости не держат её, и я её не держу,

А жуть завывает и хочет объятий чужих.

Скажи,

Когда же от сна я уже пробужусь?

Клянись, что снаружи ни боли, ни лжи.

Мои губы тонкие, песню тянут сиренью,

Она подбирается к сердцу, ластится тенью,

До смерти любого может заворожить.

Зачем в твоём голосе слышу сомненья,

Когда ты твердишь, что сны – миражи?

Скажи.

Дьявол

Ну-ка, девочка, думай лучше

как не стать одной из заблудших,

как терпеть свое бессилие.

Дьявол шепчет устами лилий,

дьявол в пальцах, в груди у сердца,

дьявол ночью даёт согреться,

дьявол может ослабить жажду,

дьявол станет тобой однажды.

Ну-ка, девочка, думай лучше,

где упрятан тот нужный ключик,

что откроет к ответу дверцу —

как сохранить на месте сердце,

если творятся дикие вещи.

Дьявол внутри шепчет зловеще:

если вправду всё бесполезно,

всех забери в алую бездну.

Ну-ка, девочка, думай лучше,

что тебя держит, что тебя мучает,

что не даёт дьяволу права,

злобу твою кутает в саван,

что помогает верить и жить

даже в когтях кошмара и лжи.

Если ты сможешь – сразу ответь,

и ожидает дьявола смерть.

Сила

Бежит по венам

нетленная

сила незримо.

Дикая сила

не этого мира.

Она готова

убить любого,

любить до смерти

несоразмерно,

и сеять страх,

и сеять страсть,

и пожинать плоды,

когда ещё соцветия горят.

Она приманит горести, когда не ждёшь беды,

она – твоё лекарство,

она же – яд.

Но помаленьку пить её – мученье.

Вдыхай и выпивай до дна,

почувствуй, как бежит волна

желания по венам.

Ты так прекрасна,

необыкновенна

и сильна —

так шепчет дьявол, принося цветы

к твоим ногам.

Пора бежать из плена

условностей, ведь сила – это ты.

Надень венец победы на рога.

Спрут

Здесь не просто игра. Оглянулся – выбыл.

Ты решаешь, что рак на безрыбье – рыба.

Ты берёшь монету – и играешь в игру.

Из зловещих глубин поднимается спрут.

На душе крепнут петли – его объятия,

В голове его мысли, в губах – заклятия,

И противиться сложно, коль он приказал.

Он твердит, что смотреть непривычный назад,

Говорит, с ним одержишь победу легко,

Говорит, что укажет друзей и врагов…

Но всему есть цена, на вкус как цикута.

Победишь, но тогда превратишься в спрута.

Любовь

Я ношу под кожей латы,

А в венах на руках – по мечу.

Дракон, в тридцать колец сжатый,

Меня не пугает ничуть,

Пусть брызжет ядом, дышит огнём

Или жуткие песни поёт,

Выстою. Щит в черепе моём,

А в хребте – рыцарское копьё.

В сердце с твоим именем знамя.

И пусть битва будет ежедневной,

Я-то точно и чётко знаю —

Дракон становится царевной.

Девочка и тьма

Не коснется свет солнца тебя – ни луча.

Закричи, дорогая, чего уж молчать.

Крики брошены тьме, будто кости для пса.

Когда-нибудь

Она подавится,

А тебя будут спасать.

Там во тьме бродят твари, покой твой хранят.

Слепы, злы, голодны – вот такая родня.

Ты же вечно себя ощущала иной.

А теперь,

Верь, не верь,

Тьма и ты есть одно.

Я придумал историю с жутким концом,

Где ты встала и тьме поглядела в лицо.

Было страшно и больно, и мерзостно так…

Только тьма

От тебя

Отступила

На шаг.

Молот ведьм

Ты знаешь, что такое страх?

Который течет вместо крови по венам.

Вечный, неизменный.

Ты знаешь, сестра?

Ты знаешь, какое пламя в кострах?

До чёрных небес их языки.

Здесь тысячи рук, но нету руки,

Дающей напиться.

Вонзающей ножик.

Они лишь ласкают до дрожи,

И рвут,

И тянут ко рту,

К разгневанным лицам

Твою чистоту.

Ты знаешь, что такое кричать

Безмолвно и в никуда?

Когда ярче солнца пылает свеча,

Когда шорох громче рёва.

Когда слово «да»

Превращается в «ад»,

Превращается в яд

И течёт по губам Его Слово.

Ты знаешь, сестра.

Остров

Один шаг неверный – и вот уже тернии,

Твой путь – на два шага вглубь.

Тернии рвут одежду и суть,

Но это не страшно.

Наверное.

А страшно, что дети вчерашние

Теперь, не моргнув, идут ко дну.

Дыры берут из тёмных рук,

И это детям вообще

Не важно.

Убить чудовище в порядке вещей,

Стать монстром – просто.

На дне – кости, на них – остров,

На нём – дети.

Уже взрослые.

Кожа

Всё висела медвежьей тяжестью,

обнимала по-осминожичьи,

прицепилась раз – не отвяжется,

отдирать пришлось её с кожею.

Ну а новую вырастить сложно,

зреть ей год, а, может, поболее.

Наползали твари безбожные

начинали сразу по голому,

где помягче да покровавее

оставлять багряные полосы,

завывать молитвы за здравие,

пришепётывать сладким голосом:

«Вот бедняжка, как же намаялся,

лучше б прочь убегал от чудища,

победить бы даже не чаялся,

о себе подумал, о будущем.

Так рычал, а теперь вот всё молча,

был силён, а теперь вот замучен,

променял ты судьбинушку волчью,

коротать теперь век тебе сучий».

Коготком касается каждая,

невзначай будто раны тревожа.

Но обломятся когти однажды

о железную новую кожу.

Лес

Сны не лягут в пустые глазницы – там птицы.

Лёгкие в рёбрах давно не дышат – там мыши.

Золото не удержится в пальцах – там зайцы.

Не поднимайся,

Не поднимайся.

Нет на душе позора и славы – лишь травы.

Череп не скроет чёрные мысли – лишь листья.

Сердце не прорастает грехами – лишь мхами.

Но сердце не камень,

Сердце не камень.

В сердце порез.

Через него время втекает,

Всё превращая в лес.