Читать книгу: «Знак леопарда»

© Степанова Т. Ю., 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Дизайн обложки Е. Петровой

Предисловие

Есть люди, встреченные нами на жизненном пути, подобные маякам, освещающим наш путь во мраке перемен и сомнений, помогающие нам понять собственное предназначение, подаренное судьбой.

Для меня таким маяком была Ирина Михайловна Иванова.

Мой самый первый детектив «Знак леопарда» был опубликован с ее подачи и благословения.

Мне было двадцать шесть лет, и жизнь моя после окончания юридического факультета МГУ в очередной раз круто менялась: от стресса пусть и недолгой, но напряженной работы следователем у меня начались серьезные проблемы со здоровьем. После месяцев госпиталя я находилась на реабилитации в санатории МВД в Лунево. Появилось вдруг свободное время, и книга – эта самая моя первая книга – детектив вдруг буквально полилась из меня. Я писала текст романа от руки в беседке парка санатория, а Ирина Михайловна, приезжавшая меня проведать, читала уже готовые главы и говорила: «Таня, мы это обязательно напечатаем в журнале „Милиция“».

Мне потребовался год на создание этого детектива. И в двух первых номерах за январь и февраль 1994 года мой первый роман под названием «Леопард» был напечатан.

Ирина Михайловна вручила мне журналы со словами «Поздравляю тебя, Таня. Ты должна писать – всегда помни об этом».

А познакомились мы с подполковником милиции, следователем Ириной Михайловной Ивановой, в августе 1988-го, когда я после окончания юридического факультета МГУ пришла в Химкинский ОВД на должность следователя двадцатидвухлетней барышней в розовых очках – честно признаюсь – с намерением «перекантоваться» два года «на земле» для стажа и поступить в аспирантуру Института государства и права РАН, где меня ждали.

Как сейчас помню: коллега-следователь в Химкинском ОВД в первый мой рабочий день открывает дверь в кабинет. И я заглядываю растерянно – первый этаж, зарешеченное окно открыто, воробьи чирикают, августовская жара, на спинке стула милицейский китель с погонами, а на столе рядом с пишущей машинкой раскрытая книга «Лукино Висконти и его кинематограф». На мой изумленно-восторженный взгляд следователь кивает: «Да, ваш наставник Ирина Михайловна кроме работы увлекается еще и книгами, литературой, сама пишет, человек она очень умный, образованный, интеллектуалка, мы ее здесь все даже слегка побаиваемся»

Она вошла, и… меня тогда сразу поразило ее внешнее сходство с Мариной Цветаевой. А потом я поняла – сходство было глубже, затрагивало саму суть и душу подполковника милиции и следователя Ивановой.

Она учила меня азам следственной работы. Я убеждалась – насколько мудрый, опытный, требовательный профессионал передо мной и одновременно многосторонне образованный человек, культурный, обладающий искренностью и подлинной сердечной добротой и стремлением помочь…

Мы очень быстро подружились, несмотря на разницу в возрасте. Узнав, что я пишу стихи со студенческих времен, она прочитала мне свои. Ее тесная квартирка на Рязанском проспекте поразила меня обилием книг. Муж Ирины Анатолий Иванов был известнейший библиофил-коллекционер и знаток литературы Серебряного века и белоэмигрантской прозы и поэзии. Позже, в начале девяностых, он готовил к выходу самое первое в России полное пятитомное издание Саши Черного. А Ирина Михайловна помогала ему писать комментарии к стихам поэта. Она отлично знала Серебряный век. И мой первый детектив был навеян впечатлениями от ее рассказов о десятых годах двадцатого века, где и она, и ее муж чувствовали себя практически «своими».

А в августе 1988-го, возвращаясь на метро из их гостеприимного дома, я везла две рукописи. Повесть-детектив самой Ирины Михайловны о реалиях ее многолетней работы следователем (она мне говорила тогда: «Никогда мою книгу не напечатают. Понимаешь, цензура не пропустит!») и рукопись-самиздат «Москва-Петушки» Венедикта Ерофеева. Веничка, как его звали Ивановы, был долгие годы близким другом мужа Ирины Михайловны.

Но когда я прочла обе рукописи – не знаю, какая меня больше потрясла…

Наверное, все же детектив Ирины, где очень правдиво, без прикрас, без лакировки и пафоса описывалась женщина – советский следователь и расследуемые ею уголовные дела, подозреваемые, ее коллеги… Голая, весьма неудобная для советской цензуры правда. Я-то ее знала – мои родители работали в МВД, и все их друзья – осведомленные и высокопоставленные люди… И я подумала: «Вот как надо писать настоящие вещи!»

В девяностых и нулевых, когда я уже работала в газете ГУВД Московской области «На страже», а затем в Пресс-службе ГУВД Московской области, Ирина Михайловна трудилась в министерском журнале «Милиция».

Время тогда было хорошее, историческое, великое – несмотря на «лихие девяностые» и на то, что мы все просто зашивались на работе, а преступность зашкаливала, все равно это было светлое время перемен, свободы и надежд на лучшее. Открывались невиданные горизонты и возможности, мы познавали сложный многообразный мир и ставили перед собой цели.

Нынешним силовикам, наверное, трудно даже представить, как в те далекие годы следователи с Житной ходили вместе с нами – сотрудниками редакции «На страже» и «Милиции» – в театр МГУ на поэтические вечера ордена куртуазных маньеристов и поэты ордена были еще все вместе – все живы…

И тяжко им, нынешним силовикам, поверить в открытость архивов, реальную, не мнимую свободу слова, отсутствие запретов… В то, например, как мой коллега по газете «На страже», бывший следователь ГСУ полковник милиции Эдуард Хлысталов, мог беспрепятственно получить материалы для своей документальной книги «13 уголовных дел Сергея Есенина»… Это сладкое слово «свобода»! Никто никогда не отнимет у нас воспоминаний о ней!

Я рада, что мне повезло жить в эпоху перемен и надежд. Ирина Михайловна мне говорила: «Запоминай, потом ты все опишешь, и детективы твои станут не просто историями про убийства и расследования, но зеркалом времени». Она учила меня критически оценивать реальность и пристально всматриваться в людей, не деля их на плохих и хороших, не отсекая белое от черного. Она была на сто процентов уверена, что главное в работе сотрудников правоохранительных органов не стремление всех покарать и посадить, вернув даже смертную казнь, не раболепие перед начальством и властью, но преданность Закону и то самое милосердие, внутреннее, настоящее, не фальшивое, о котором еще братья Вайнеры говорили в своей «Эре милосердия»…

С Аркадием Вайнером в шестидесятых, в «оттепель», моя мама была знакома, они вместе работали на Петровке, 38.

Мои родители и к Ирине относились словно к родному человеку – и коллеге по службе, и соратнику по взглядам на жизнь…

Она была очень мудрой.

Она многое мне дала как старший товарищ и учитель.

Она читала каждый мой роман, когда он выходил, и ее советы и оценки были полезны.

Она поддерживала меня в самые трудные периоды моей жизни…

Ее не стало в 2008 году…

Мой самый первый детектив «Знак леопарда» в новом издании я посвящаю светлой памяти Ирины Михайловны Ивановой с великой благодарностью за все!

Татьяна Степанова

* * *

Посвящается Ирине Михайловне Ивановой

Глава 1

В высокой траве леопард оставил след и ушел.

Я любопытен, и я пошел за ним.

Он показывает клыки, точно смеется.

Он машет хвостом, точно грозит копьем.

Теперь я вижу: он разъярен.

(Из баллад народа бапенде. Западная Африка)

Если вы, милостивый государь, мечтаете переехать из провинции в столицу, то, честное слово, сделав это, часто будете сожалеть о непоправимом. Особенно по утрам. И особенно осенью. Если к тому же вы меняете юг на север, Черное море на Балтийское, а город Одессу на Петербург, то, уверяю, в будущем вам уготованы угрызения совести, припадки патриотического помешательства и взрывы отчаянья. И особенно по утрам. И особенно осенью. Ах, какой я был осел! Какой я был круглый, первобытный идиот!

Когда вы открываете глаза, то первое, что они видят,– серый плотный туман за окном. Стекло не просыхает от мутной слезливой влаги. В комнате полусвет-полутьма, а проще сказать – столичное утро. Пора вставать.

Красовский от этой мысли только прикрывает глаза. Ни за что! С улицы доносится шум. По Литейному наперегонки катят извозчики, обдавая грязью нерасторопных прохожих. В глубине квартиры плещет вода. Степан наполняет ванну. Домашний распорядок барина расписан у него по минутам. Ванна готова, извольте вставать. Это вам, голубчик, не ленивая провинция, где можно валяться в постели до обеда, а энергичная Северная Пальмира.

После ванны Красовский решает уточнить некоторые события минувшего дня. Застегивая запонки, он с деланой небрежностью бросает:

– Степан, во сколько я вернулся?

Степан снимает с плечиков английский пиджак и подает его барину. По бритому бесстрастному лицу его угадать ничего нельзя.

– В четвертом часу, Александр Георгиевич.

– Дверь открывали вы?

– Точно так, Александр Георгиевич. Постелил, как приказано, на диване в кабинете.

Красовский мгновение колеблется, потирая рукой чисто выбритый подбородок, но все же спрашивает:

– Я был вчера один?

– С вами приезжал господин Алисов,– сообщает Степан,– и сразу же откланялся.

«Борис Алисов не бросает друзей» – всплывает в памяти Красовского сердечная фраза, сказанная вчера кем-то из приглашенных. Дай бог здоровья Бореньке и богатую невесту!

За завтраком лезут в голову самые поганые мысли. Долг яростно барабанит в дверь, услужливо запертую благодатной российской ленью. Размешивая в кофейной чашке сахар, Красовский берет со стола мятую визитную карточку и читает: «Присяжный поверенный г. Красовский А. Г., Литейный, 16, прием от 3 до 4». Карточка летит на пол. К чертовой матери! Со стен насмешливо и нагло глядят символы сладкого прошлого: фотографии действительных членов одесского велоклуба, групповой портрет друзей атлетического общества «Геркулес» и снимки одесских футболистов. Вон там пятый во втором ряду, молодой, счастливый, известный всей Одессе футбольный бек Сашенька Красовский скалит зубы в ослепительной улыбке, снисходительно взирая на нынешнего петербургского присяжного поверенного: отгулял, мол, свое.

Нет, в университете все виделось совершенно в другом свете!

Во-первых, столица. Прибывший на каникулы студент юридического факультета Петербургского университета становился дома идолом, к стопам которого повергался стар и мал. «Саша очень занят,– уверяла гостей тетя Лена.– Я думаю, он сделает блестящую карьеру!» «Красовский сдает экзамены,– шептались пламенные любители футбола в пивной Брунса,– в июле приедет в Одессу. Вот наши и покажут „быкам“ в следующем матче!» «О, мистер Красовски!– широко улыбался очередной „бык“ – английский моряк с зашедшего в порт парохода.– Рад вас видеть! Встретимся в воскресенье на поле?» «Саша, я вас просто не узнала! Вы так изменились,– щебетала сахарная Ирочка Балабухина, встряхивая душистыми каштановыми кудрями,– настоящий столичный адвокат! Не забыли нас, грешных?»

Во-вторых, будущее виделось полированной шахматной доской, по которой бодро маршировала белая королевская рать успеха и всероссийской славы. Строчки знаменитого Семена Трецека в «Одесском листке» о том, что «первому футбольному беку широко известной в нашем городе команды Большого Фонтана, потрясшей одесситов своей игрой в матче с командой английского торгового парохода „Бирмингем“, Александру Красовскому был торжественно вручен диплом с отличием об окончании курса столичного университета», становились трубным гласом, возвещавшим наступление великого дня. И ДЕНЬ пришел. Заказать табличку, визитные карточки и бланки было просто и приятно. Первые посетители молодого присяжного встречались им с таким энтузиазмом, что даже не сожалели о потраченных деньгах. Столицу беспрерывно терзали болезненные припадки судебной истерии. Однако на долю молодых адвокатов доставались мелкие судороги вроде взыскания у мирового по просроченному исполнительному листу 25 рублей с мещанки Колбасовой или защиты в суде плотника Чугунова, затеявшего скандал в трактире. Страстный голос, одиноко взывавший из глубин темного самодержавия к общественности, обличавший несправедливость, бесправие и беззаконие, выходил из моды. Слишком много развелось голосистых. О политических защитах и говорить не приходилось. За стрельбой по губернаторам, бомбометанием и террором зорко следили светила адвокатуры. Маститая личность типа Маклакова или князя Урусова, утомленная гонорарами и собственной славой, трагическим бархатным баритоном повествовала суду о том, какое безобразие представляет собой Россия и как в ней тяжело жить простому человеку, часто прерывая свой рассказ из-за всхлипывания господ присяжных. А вот ему, Саше Красовскому, с трудом втискивавшему атлетические плечи в безукоризненную визитку, на слезы катастрофически не везло. Никто, хоть убей, за все дни начавшейся самостоятельной практики не желал рыдать из-за взыскания по просроченному векселю или из-за кражи медного самовара у караульного сторожа. Так прошел год. За ним другой. Затем третий. Цивилистика¹ приносила достаточно денег, и все же к концу третьего года Красовский возненавидел ее лютою ненавистью. Тихого крючкотвора, шелестящего страницами Гражданского уложения, из него бог не создал. Все познания ревностно изучавшейся криминалистики пропадали за ненадобностью. Гимнастические гири, футбольный мяч и велосипед со спущенными шинами пылились в чулане. Петербург не позволял себе подобных причуд, а Одесса осталась где-то по правому борту. Прямо по курсу маячил ресторан «Вена», мигал разноцветными огнями русский «Фоли-Бержер» да сияла стерильной белизной мраморная лестница окружного суда.

Степан принес утренние газеты и почту. Поворошив бумажную стопку, Красовский брезгливо перебрал пакеты с казенными печатями. Долг властно заявил о своем присутствии, но Красовский плюнул ему в морду и потянулся за «Новым временем». Из газеты выпал узкий белый конверт. Адрес был начертан твердым кособоким почерком. Красовский достал письмо, прочел и присвистнул. Ну и ну! Откуда-то, наверняка прямо с Луны, в Петербург свалился Ленька-Мореход, или, в переводе с одесского-гимназического на русский-казенный, Леонид Дезирелли. С ним Красовский бок о бок проучился семь незабываемых лет во 2-й Одесской гимназии.

Ленька, по отцу – итальянец, происходил из полусумасшедшей семьи табачных негоциантов, воображавших, будто они ведут свой род от генуэзских корсаров. Папаша Леньки проводил будние дни в тесной табачной лавке в Канатном переулке, но по воскресеньям, порядком хлебнув из плетеной бутыли, занимался составлением родословного древа. Ленька сызмальства был помешан на море, кораблях, сокровищах и пиратах. Красовский вспомнил шумные игрища берегового братства, где Дезирелли выступал в роли Черного Капитана. После гимназии Дезирелли поступил в Морские Николаевские юнкерские классы, однако по окончании ушел на торговый флот. По слухам, он исполнил свою заветную мечту. Последний раз Красовский встретил его в Одессе перед сдачей выпускных экзаменов четыре года назад. Дезирелли служил старшим помощником капитана на новеньком пароходе русско-французской компании «Меркурий». Он отпустил усы, и Красовский с трудом узнал в щеголеватом загорелом офицере прежнего кудрявого Леньку. Начав с кофейни Любмана, они расстались глубокой ночью на пороге пивной Брунса, утопив в черном мюнхенском пиве множество воспоминаний детства.

«Дорогой Саша!– писал Дезирелли.– Шестого октября я приехал в Петербург и остановился в гостинице Теодориди в Малом проезде. Рад буду тебя видеть. Мне крайне нужен твой совет и твоя помощь. Буду ждать в восемь вечера у Донона. Твой Леонид Дезирелли».

В тусклом сумраке забрезжил теплый домашний огонек. Красовский вздохнул: Дезирелли объявился очень кстати.

Окончив завтрак, Красовский отправился, точно на Голгофу, в чопорное здание Судебных установлений, где до обеда провозился с кляузным делом лесоторговца Перемыкина. Избавившись наконец от прилипчивого клиента, он заехал в цветочный магазин на Невском, выбрал фиалки и попросил отослать букет на Таврическую, 22, госпоже Остроумовой. Вернувшись домой, он потратил еще два часа на беседу с караулившим его господином Веревкиным – старым маразматиком, вознамерившимся отсудить часть дома страхового общества «Россия». Когда Степан закрыл за дряхлым кретином двери, Красовский почувствовал, что на сегодня Долг наконец получил свое сполна.

– Александр Георгиевич, обедать будете дома или в клубе?– осведомился Степан, появляясь на пороге кабинета.

– Дома!– отчаянно выкрикнул Красовский, заставив Степана недовольно поморщиться.

За обедом он сообщил, что вернется поздно, наверняка с товарищем. Степану велено было приготовить вторую постель на диване в кабинете и подать туда коньяк и холодную закуску.

– Если кто придет, гони к черту!

– Осмелюсь доложить, звонили в три часа, просили передать, что Ксения Александровна ждет вас, как обычно, в семь у себя.

Красовского перекосило, точно от зубной боли. Его лицо стало таким несчастным, что Степан пожалел о сказанном. «Молодой, силой бог не обидел. Вот и покоя не дают»,– посочувствовал он.

– Сегодня вторник!– простонал барин.– Я, слава богу, забыл об этом. Если она снова будет звонить, скажи, что я не приходил домой и когда буду, неизвестно.

В половине восьмого Красовский вышел из дома и на извозчике поехал к Донону. Войдя в высокий красный зал ресторана, он огляделся. Народу было мало. Подозвав метра, Красовский осведомился о господине Дезирелли. Однако, к его удивлению, Ленька в ресторане еще не появлялся. Посмотрев на часы, Красовский отметил, что прибыл на встречу с королевской точностью. Сев за двухместный столик, осененный разлапистой малахитовой пальмой, он заказал белого вина и стал ждать. Прошло два часа, но Мореход так и не пришел. Красовский разозлился на мерзавца, выкидывающего такие штучки. «Небось закатился в кафешантан да и забыл про все на свете»,– яростно думал он, вспоминая фатоватые Ленькины усики. Просидев у Донона до одиннадцати, он выпил в полном одиночестве бутылку вина. К изумлению Степана, барин вернулся домой рано и сразу же лег спать. На следующий день, переворошив утреннюю почту, Красовский не нашел никаких вестей от Дезирелли. Он занялся составлением постылой кассационной жалобы, однако мысли его почему-то вертелись вокруг загулявшего прохвоста. Дезирелли в прежние годы берегового братства слыл человеком слова. К тому же в письме он просил помощи и совета, что было ему крайне несвойственно. Ленька охотнее сам играл роль советчика и покровителя. Отложив наконец бумаги, Красовский оделся и поехал в гостиницу Теодориди.

Гостиница помещалась в недавно построенном трехэтажном доме с великолепными витражами. Открыв зеркальные двери, Красовский попал в уютный вестибюль, обставленный немецкой мебелью. Гостиница Теодориди была новой и весьма респектабельной. Здесь любили останавливаться южные помещики и офицеры, приезжавшие в столицу провести отпуск. За стойкой красного дерева дежурил набриолиненный портье. Красовский осведомился, в каком номере остановился господин Дезирелли.

– В сорок шестом. Второй этаж, направо по коридору,– сообщил портье, сверившись с толстой книгой.– Видимо, господин Дезирелли дома, так как ключ от номера мне не сдан,– добавил он, вежливо улыбаясь.

Красовский поднялся на второй этаж и свернул направо по коридору, устланному пушистым ковром. Разглядев серебряные цифры 46 на одной из дубовых дверей, он громко постучал. Никто не ответил. Дернув дверь, он убедился, что она заперта. Обернувшись, он увидел шедшего с подносом коридорного.

– Скажи, любезный, барин из сорок шестого номера уже ушел?

Коридорный, ясноглазый парень маленького роста, подошел к двери.

– Нет-с. Не уходили вроде. Вчера днем велели мне вычистить туфли. Сказали, чтоб к шести были готовы. Я подходил, стучал, да они, видно, задремали, дверь мне не открыли. И горничная утром говорила, что сорок шестой не убирала, потому как жилец спит.

– Да, но я стучу, а он не открывает,– сказал Красовский. Он снова громко постучал в номер, крикнув: – Леонид, это я, Красовский! Ответь, пожалуйста!

Внутри было тихо.

– Может, и ушли! Только ключа не оставили. Опять же туфли их! Коли б ушли, я приметил бы. Он видный, высокий, загорелый. В глаза бросается среди нашей питерской публики. Дома, должно быть!– Коридорный застучал в дверь.– Ваше благородие, извольте открыть! К вам пришли!

Но Дезирелли молчал. Что-то кольнуло Красовского в сердце.

– Скажи, братец, а запасной ключ у тебя от номера есть?

Коридорный пристально посмотрел на Красовского и пошел за ключом. Через минуту он вернулся вместе с портье. Тот достал запасную связку ключей. Вставив нужный ключ в замок, он дважды повернул его и открыл дверь. То, что они увидели, Красовский запомнил на всю жизнь.

Номер был большим. Напротив двери во всю стену располагалось венецианское окно. Рядом стояли два низких плюшевых кресла и широкая кровать, прикрытая до половины шелковым покрывалом. Возле нее на ковре пестрого узора лежал Ленька-Мореход, одетый в черные брюки и белую истерзанную, залитую кровью рубашку. Большая лужа крови впиталась в ковер рядом с телом. Кровь забрызгала покрывало и часть стены, оклеенной розовыми обоями. Коридорный с криком бросился вниз звонить в полицию. Красовский, не переступая порога комнаты, удержал ринувшегося вперед портье:

– Здесь лучше ничего не трогать.

Спустя некоторое время в гостиницу приехал частный пристав вместе с двумя чинами сыскной полиции. Приложив руку к лаковому козырьку новой фуражки, он осведомился, кто обнаружил тело. Узнав, что Красовский по образованию юрист, присяжный окружного суда и друг убитого, он разрешил ему присутствовать при осмотре. Красовский вошел в номер вместе с полицией. Дезирелли лежал на спине, сжимая в руках полустянутое с кровати покрывало.

Лицо его изменилось почти до неузнаваемости, посинело, широко раскрытые глаза вылезли из орбит. На шее виднелись темные пятна и глубокие царапины, точнее раны с рваными краями. Множество таких же ран, напоминавших кровавые борозды, было и на теле, особенно на груди и боках. Шелковая рубашка превратилась в окровавленные лохмотья. Приехавший врач осторожно перевернул тело на бок и осмотрел. Затем извлек из карманов брюк Дезирелли пачку бумаг и передал ее приставу. Тот бегло просмотрел их: два оплаченных счета гостиницы, корешок билета на поезд до Петербурга и бумажку, где кособоким почерком были написаны адрес и фамилия Красовского.

– Господин Красовский, можно вас на минуту?– позвал он.– Скажите, когда вы видели господина Дезирелли в последний раз?

– Четыре года назад в Одессе, господин пристав.

– Вы давно знакомы с ним?

– Мы вместе учились в гимназии, но затем редко встречались. Только когда бывали в Одессе наездами.

– А чем занимался господин Дезирелли?

– Он служил старшим помощником на пароходе «Меркурий» русско-французской компании, насколько я знаю. Однако эти сведения четырехлетней давности.

– А в Петербурге вы с ним не встречались?– спросил пристав, разглядывая бумагу с адресом Красовского.

– Никогда. Вчера я с утренней почтой получил его письмо. Вот оно.– Красовский передал конверт приставу. Прочтя, тот вернул его адресату.–  В восемь я пришел к Донону,– продолжал Красовский,– но Леонида не встретил. Я прождал его до одиннадцати, затем вернулся домой. Сегодня утром решил приехать сюда, и вот…– Он замолчал и махнул рукой. Пристав с интересом оглядел статную фигуру молодого, одетого на английский манер адвоката, больше похожего на военного или спортсмена.

– Вас что-то тревожило и вы поехали в гостиницу, не так ли?

– Не могу сказать точно,– пожал плечами Красовский.– Леонид просил о встрече и помощи. Думаю, у него были на то серьезные основания.

Врач позвал пристава к телу. Вдвоем они продолжали осмотр, тихо переговариваясь.

– Когда, по-вашему, наступила смерть?– спросил врача один из полицейских.

– Точно сказать пока нельзя. Думаю, между пятью и девятью вечера.

– Какова причина смерти?

– Удушение. Это видно сразу. Хотя эти раны не дают мне покоя. Ума не приложу, чем они могли быть нанесены!

– Действительно,– подтвердил второй полицейский, занимавшийся осмотром комнаты.– Никаких острых предметов в номере нет.

– Такие раны нельзя причинить ни ножом, ни бритвой. Видите, какие рваные края? Тело словно рвали, выдирая куски кожи. Он потерял много крови.

– Но при таких ранениях Леонид должен был кричать!– не выдержал Красовский.– Это ж адская боль!

– Думаю, да. Хотя если его одновременно душили, то кричать он не мог, бедняга!

– По-вашему, преступников было несколько?– вмешался пристав.

Врач пожал плечами. «Все же какие необычные повреждения»,– подумал он, разглядывая кровавые борозды на загорелой груди убитого.

– Погибший – молодой, сильный мужчина,– говорил пристав, доставая документы из папки.– Подвергнувшись нападению, он, несомненно, стал бы бороться за свою жизнь. Однако следов борьбы нет?

Красовский оглядел ковер рядом с кроватью, где лежало тело Дезирелли. Весь он был залит кровью. Приподняв угол, он обнаружил под ковром перепачканный паркет. Кровь забрызгала и стену на высоте примерно аршина от пола.

– Его, видимо, повалили на пол, господин пристав,– посмотрите, вся борьба происходила здесь. Ковер сбили, а затем уже аккуратно придвинули к кровати. Другие вещи не сдвинуты, потому что находятся сравнительно далеко.

Полицейский прошел через комнату и открыл платяной шкаф. Там в аккуратном порядке лежало стопками крахмальное белье, висели костюмы и осеннее пальто. Внизу стоял пустой кожаный чемодан. На камине был найден бумажник, а в нем восемьсот рублей ассигнациями и несколько золотых червонцев, в хрустальной пепельнице покоились золотые часы и кольцо с опалом.

– Вещи на месте. Нет только ключа от номера. Видимо, убийца или убийцы унесли его с собой, заперев дверь снаружи.

Вошли двое городовых с носилками и запыхавшийся долговязый фотограф. У Красовского сжалось сердце, когда он заглянул в посиневшее, перекошенное лицо того, кто сутки назад просил его о встрече. Ничего от Ленечки Дезирелли в чертах этого лица уже не было. Фотограф, пошептавшись с приставом, начал устанавливать громоздкий фотоаппарат, один из полицейских деловито сопел, составляя протокол осмотра. Красовский подошел к окну. Оно было крепко заперто изнутри. Серый петербургский день за стеклом дышал сыростью и туманом. Ветер срывал ржавые листья с чахлых деревьев и швырял под ноги прохожим. Малый проезд выглядел немноголюдным. Напротив располагалась кондитерская. С витрины скалил зубы в плотоядной улыбке шоколадный негр в белом колпаке, вздымавший высоко над головой пышный кремовый торт. «Требуйте только у нас мармелад фабрики Абрикосова!» – прочел Красовский приказ ядовитого рекламного плаката над входом в кондитерскую. Сердце его наполнила такая тоска, что он стиснул зубы. Вдруг вспомнилась белая, нагретая солнцем Потемкинская лестница и он сам в центре ее, осторожно съезжающий на велосипеде вниз по крутым ступенькам. На спор! Чтоб доказать этому самому Мореходу, что и он может одолеть все лестничные пролеты. Не упадет, не испугается и не уступит.

Он так и не доехал до конца лестницы, с треском и звоном грохнувшись с велосипеда. Дезирелли тогда первым помог ему встать из бесславной пыли.

Убедившись, что фотограф сделал снимки, городовые уложили тело на носилки и унесли. Отвернувшись от окна, Красовский наступил на что-то твердое. Нагнувшись, он поднял подкатившийся к креслу предмет. Странная вещица! Он рассматривал маленькую изящную статуэтку черного дерева, изображавшую пантеру или леопарда, изготовившегося для прыжка. Детали были переданы очень искусно: хищное тело, прижатые уши, хлещущий по бокам хвост зверя. Фигурка умещалась на ладони, но в облике хищника чувствовалась затаенная злоба.

Подошел пристав.

– Забавная штучка!– произнес он, разглядывая фигурку.– Наверное, упала с подоконника и закатилась. Она принадлежит гостинице?

– Нет, нет. Это их, барина, вещь. С собой привезли. На камине стояла, я видел,– пояснил коридорный.

– Леопард,– произнес доктор, разглядывая вещицу,– видите пятнистый узор на шкуре? Колониальная поделка.

Фигурку занесли вместе с другими вещами в список имущества убитого. После осмотра полиция занялась опросом прислуги, но узнала немногое. Дезирелли приехал в гостиницу к обеду шестого октября, по его словам, прямо с курьерского поезда Одесса – С.-Петербург. Снял номер, заплатив за неделю вперед. Седьмого его разбудила горничная около восьми утра. Дезирелли отсутствовал примерно до полудня, затем вернулся. Просил коридорного вычистить туфли и подать их к шести часам вечера. С обеда, по мнению прислуги, он находился в номере. Когда коридорный в шесть постучал к нему, дверь не открыли. Полиция тщательно опросила троих дворников, городового, извозчиков, дежуривших у подъезда, но ничего не прояснилось. Вежливый пристав записал адрес Красовского и, пригласив его явиться в полицейский участок к двенадцати часам следующего дня, откланялся.

Выходя из гостиницы, Красовский заметил в небольшой толпе любопытных, галдевших у подъезда, несколько знакомых физиономий. Репортеры уголовной хроники, ежедневно встречаемые им в суде, уже пронюхали о случившемся и слетались, подобно стае стервятников, чуя сенсацию. Наиболее настырные – два субъекта в клетчатых пальто – пытались бочком протиснуться в вестибюль. Однако дюжий городовой, подкручивая тараканьи нафабренные усы, отпихивал наглецов прочь. Красовский быстро сбежал по ступенькам и сел в первую подвернувшуюся пролетку. Через некоторое время он с удивлением обнаружил, что извозчик сердито спрашивает его о чем-то. Барин не сказал, куда ему надо! Ах, герою русского романа полагалось бы по сюжету ехать в ближайший трактир – пить горькую за упокой загубленной души! Но что делать, если вы банальный присяжный поверенный? И хотя ваше сердце рвется на части от тоски и горя, но в суде уже ждет вас дело о наследственных пошлинах, где вы представляете интересы казны. Красовский заехал за бумагами домой и поспешил в окружной cyд.

Слушая какой-то бред, состоящий из мешанины нотариального права, ссылок на решения Кассационного департамента и разъяснений Правительствующего Сената, он подавал по ходу действия реплики, зачитывал документы – словом, механически подчинялся ритуалу судебного разбирательства. А Мореход смотрел на него с каждой страницы, как тогда, звездной южной ночью, ласково-грустными генуэзскими глазами.

Глава 2

Утренние петербургские газеты вышли с устрашающими заголовками на второй странице: «Трагедия в гостинице Теодориди», «Убийство в номере», «Полиция находит труп». Красовский, пробежав глазами отделы уголовной хроники в «Русском слове» и «Новом времени», скомкал газеты и уронил на пол. Репортеры злоупотребляли кровавыми метафорами, пугая с утра пораньше вялого обывателя. Некоторые писали о трагедии таким тоном, словно отлично знали убийцу, но не желали сообщать его имя господам читателям из элементарной вредности.

К двенадцати часам Красовский, бледный и расстроенный, приехал в полицейский участок, где молоденький офицер битый час задавал ему каверзные вопросы. Красовский машинально отметил, что фараон в основном интересовался, где был сам адвокат в день убийства. Узнав одесский адрес Дезирелли, полицейский наконец отпустил его.

Очутившись на улице, Красовский бесцельно пошел вперед. В голове было пусто-пусто. Бродили обрывки каких-то мыслей, но бог знает, что это были за мысли! Через некоторое время он с удивлением обнаружил, что оказался в парке возле Адмиралтейства. Здесь было чинно и тихо. Солнышко выглянуло из-за тучи, щедро позолотив гордый шпиль с корабликом. Старые парковые липы рассеянно роняли желтую листву. Навстречу бежала по мокрой дорожке толстая розовая девочка, пытаясь догнать укатившийся мяч. Красовский остановил мячик ногой и подал его толстушке. Покраснев, та сделала книксен и, ухватив мяч пухлыми ручками, побежала дальше. «Собственно, зачем Леонид приехал в Петербург?– подумал Красовский, садясь на скамейку.– Что за дела вынудили его покинуть Одессу? Приехал, намереваясь пробыть неделю, и на второй день был задушен в собственном номере. Последний раз его видели портье и коридорный. Он собирался на встречу со мной, но уже в шесть дверь номера была заперта, а смерть, по мнению врача, наступила между пятью и девятью».

С Невы налетел ветер и погнал листву пестрым клубком по аллее. Красовский, поднявшись со скамьи, решительно направился в сторону набережной. Через полчаса он уже вылезал из пролетки у гостиницы Теодориди. Войдя в вестибюль, он, как и вчера, направился к конторке. Однако там никого не обнаружилось. Синяя униформа портье мелькнула в дверях кондитерской и скрылась в кремовом мареве. Красовский поднялся по пустой лестнице на второй этаж. Здесь также не было ни души. Он прошел мимо дверей служебной комнаты, свернул по коридору направо. Проделав путь до сорок шестого номера, направился дальше по коридору, который делал неожиданный поворот. Звук шагов скрадывала толстая ковровая дорожка. Миновав коридор, Красовский обнаружил в конце его запасную лестницу. Спустившись, он попал в помещение, смежное с гостиничной котельной. Там пыхтели паровые котлы. За столом в глубине котельной спиной к дверям сидели истопник и дворник и самозабвенно пили чай из пузатого тульского самовара. На Красовского они не обратили внимания. Под лестницей располагался черный ход, дверь которого запиралась изнутри на задвижку. Красовский вернулся на второй этаж. На этот раз в коридоре ему повстречался господин в котелке и английском пальто, на цепочке он волочил за собой ожиревшего мопса. На молодого человека господин едва взглянул. «И это после того, как здесь произошло убийство!» Красовский направился к служебной комнате и, постучав, открыл дверь. Коридорный, тот самый ясноглазый малый, стоял перед зеркалом. Сосредоточенно приглаживая напомаженные вихры, он сооружал на голове что-то вроде бесподобного «капуля» месье Жоржа. Услышав стук, он обернулся.

– Добрый день, любезный!– поздоровался Красовский. Франт-коридорный с достоинством кивнул.–  Видишь ли, убитый господин Дезирелли был моим другом. Я бы хотел, чтобы ты ответил мне на некоторые вопросы.

– Да я уж все, ваше благородие, рассказал в полиции. Чего уж тут выдумывать!– буркнул коридорный, но Красовский показал ему целковый, и недовольство пропало.

– Итак, когда ты его видел в последний раз?

Коридорный задумался:

– В третьем часу. Они вернулись откуда-то. Потом я здесь был – звонок из сорок шестого. Прихожу. Они в халате. Возьми, говорят, туфли и почисть до блеска. К шести чтобы были готовы. Я и взял. До полпятого занят был, барин из двадцать третьего самовар затребовал, потом у барыни из пятьдесят пятого что-то с трубами случилось. Я все туда-сюда по коридору бегал. Игнатий, наш истопник, помогал. Ну, уморился до невозможности. Спустился в котельную чайку попить. А потом вычистил туфли и, как шесть пробило, понес в сорок шестой номер. Дернул дверь – заперта. Ну, думаю, барин вздремнул перед вечером. Я оставил туфли да и ушел к себе.

– Значит, с пяти до шести ты сидел в котельной, чаевничал?– уточнил Красовский, кладя целковый на стол.

– Да недолго совсем. За день так набегаешься – голова кругом. Без чая хоть помирай. Потом уж в восьмом часу смотрю – туфли все стоят. Я взял их и отнес к себе. Еще подумал, чего, мол, делать зря заставляют, коли вещь без надобности. Ну, закончил все да спать лег.– Коридорный кивнул на диван у стены.– В шесть поднялся, горничная пришла, коридор стала мести. К восьми доложила, что сорок шестой не убирала, мол, жилец спит и дверь не открывает.

– А кого из постояльцев ты вчера встречал в коридоре?– спросил Красовский, подумав, что задает глупые вопросы.

– Каких постояльцев!– махнул рукой коридорный.– У нас, господин хороший, постояльцев пока кот наплакал. А теперь и последние съедут. Десять номеров всего занято. Не сезон. А встречал почти всех. То один позвонит, то другой. То самовар, то спичек, то бумаги потребуют. Народ солидный, слова поперек не скажи! Барин из сорок шестого строгий был, да не гордый. Уходили человека!

– Кто, по-твоему, уходил?

– Да шут его знает. Это дело не наше. Значит, было за что. За миндаль да пряники за горло не хватают!– нахмурился коридорный, показывая, что лимит суммы исчерпан. Красовский вытащил еще один целковый.

– А кто живет в сорок пятом и в сорок седьмом номерах?

– Да никто. В правом крыле только два номера занято: сорок шестой да пятьдесят пятый. Я ж говорю: в пятьдесят пятом с трубами что-то случилось. Так барыня нас с истопником кликнула, а сама спустилась в зеленую гостиную. Как раз под нами. Она там часто сидит, все кружева плетет. Небось и сейчас там!

Красовский отдал ему заработанный целковый и спустился на первый этаж, решив заглянуть в зеленую гостиную. Это была просторная комната с обоями малахитового цвета, со вкусом обставленная павловской мебелью. В углу в мягком плюшевом кресле сидела пожилая дама. Закутавшись в пуховую шаль, сдвинув на нос круглые очки, она сосредоточенно плела лиловые кружева. Красовский кашлянул. Когда старушенция подняла от кружев черепашью головку, вежливо произнес:

– Какая милая комната!

– Вы совершенно правы, молодой человек,– произнесла дама, разглядывая высокого красивого господина, нарушившего ее уединение.– Только здесь можно спастись от дикого беспорядка, который процветает в этой злосчастной гостинице!

– Да, да,– закивал Красовский,– я приехал сегодня утром и уже наслышан. Какая страшная история!

– Вы имеете в виду убийство?– встрепенулась дама.– О, я знала, что надо ждать чего-то в этом роде!

– Неужели?– испугался Красовский.

– Этот беспорядок должен был кончиться трагедией. Всегда начинается с мелочей: лентяй коридорный ничего не хочет делать, его не дозовешься, простыни сырые, паровое отопление не работает, постояльцы постоянно шумят, роняют вещи на пол, на улице всю ночь грохочут пролетки, мигрень разламывает голову. И в конце концов все это завершается трагедией! Ничего удивительного!

– Но я не заметил, чтобы здесь было очень шумно!– улыбнулся Красовский.

– Это вам только кажется!– возмущенно парировала старушка.– Я спасаюсь от шума только здесь, в гостиной. Причем плотно прикрываю дверь. Но третьего дня и это не помогло. Мало того что они шумят за стеной, они еще шумят и наверху!

Красовский пожал плечами.

– У меня потекли трубы в номере,– продолжала старушка,– я позвала негодяя коридорного, но они вместе с истопником так громко ругались и стучали железками, что я не выдержала и спустилась сюда. В тишине я только-только справилась со своей мигренью, как надо мной раздался шум. Жилец сверху бросал на пол какие-то предметы. Что за невоспитанность! Я хотела подняться и сделать ему замечание, но он, слава богу, прекратил это безобразие.

«Над зеленой гостиной находится сорок шестой номер, где в это время убивали Дезирелли. И старуха одна во всей гостинице слышала шум борьбы». Но пугать божий одуванчик расспросами Красовский не стал, а сказал несколько незначащих фраз и откланялся. Вернувшись в вестибюль, он убедился, что за конторкой все еще никого нет. На улице он перешел на другую сторону и заглянул в витрину кондитерской. У прилавка, уставленного коробками, стоял молодец-портье и увлеченно беседовал с румяной кондитерской барышней. Очевидно, этому занятию страж гостиницы ежедневно посвящал немало служебного времени.

Из гостиницы Красовский поехал в анатомический театр при Обуховской больнице, куда было отправлено тело Дезирелли. Войдя в светлый зал, благоухающий формалином и трупным тленом, он спросил у смотрителя, где находится патологоанатом Борис Михайлович Шпеер.

Профессор Шпеер блестяще читал в университете курс судебной медицины. В дни его лекций залы Петербургских Коллегий были переполнены. Крошечный лысый старичок-профессор, влюбленный в патологоанатомию, с упоением рассказывал студентам кровавые истории, где героями выступали утопленники, висельники и другие жертвы общественной несдержанности, которых он собственноручно потрошил на анатомическом столе в течение сорока пяти лет. Красовский в прошлом не пропускал лекций Шпеера, но за последние годы многие сведения по судебной медицине просто выветрились у него из головы.

Смотритель провел адвоката на второй этаж в кабинет профессора. Шпеер сидел за массивным письменным столом. Красовского он вспомнил и обрадовался. Он вообще помнил многих шалопаев с юридического факультета, ставших впоследствии судебными следователями, прокурорами и адвокатами.

Выслушав Красовского, Шпеер покачал лысой головой:

– Увы, голубчик, вскрытие дало, к сожалению, немного. Официальное заключение уже передано мной судебному следователю. Причина смерти – асфиксия, сдавление горловых дыхательных путей. Смерть господина Дезирелли наступила в пять тридцать – пять сорок вечера. Незадолго до этого он плотно пообедал, пил коньяк. Но степень опьянения незначительна. Кроме того, на его теле обнаружены множественные повреждения в области грудной клетки и шеи в виде вертикальных рваных ран. Причинены они твердым острым предметом. Однако, голубчик, я затрудняюсь описать этот предмет.

Красовский внимательно слушал.

– Да, милый мой Александр Георгиевич,– продолжал Шпеер,– очень странные раны!– Он показал адвокату растопыренную ладонь.– Словно у кого-то выросли железные когти. И вот такой дланью он и погладил господина Дезирелли. Царапины на горле особенно красноречивы. И еще: мелкие раны нанесены Дезирелли, когда он был жив, то есть одновременно с удушением. Но три раны в левой верхней части грудной клетки в области сердца были нанесены уже трупу. Это установлено. Очень нехорошие раны, молодой человек! В моей практике подобного не встречалось.

– Борис Михайлович, а что вы сами думаете по этому поводу?

Шпеер снял золотое пенсне и протер стекла белоснежным платком.

– В Джека-потрошителя я не верю. Но боюсь, что ваш друг стал жертвой лица психически нездорового. Тело уродовали уже после смерти. Зачем? Я думаю, что для удовлетворения каких-то низменных страстей. Правда, в таких случаях мы находим возле трупов следы некоторых выделений, здесь такого нет. Подобное случается, когда преступник либо очень осторожен, либо его спугнули, прежде чем он мог завершить желаемое. Как врач я могу определить, что это убийство бессмысленное и дикое, только так.

Когда Красовский покинул анатомический театр, на город опустились сумерки. Осенью в шестом часу на Петербургских линиях уже зажигались газовые фонари. День прошел. Время скользнуло между пальцами речным песком и развеялось на холодном ветру. Наверстывая потраченные за день минуты, спешила по улицам говорливая толпа. Горожане жаждали возместить потерянное в дневной суете время хорошо проведенным вечером. Один за другим зажигали яркие огни лучшие петербургские рестораны. Из дверей кафешантанов и кабаре доносилась музыка. Наплевать, что на улице дышит чахоткой холодный чухонский туман! За зеркальными стеклами радужными огнями переливаются хрустальные люстры. Слепят глаза крахмальные скатерти. Блестит столовое серебро. Шелестят над головой пальмы зимнего сада. «Эй, человек!» – и возникает, угодливо склоняя пробор, гибкий официант. Чего изволите? Устриц, икры, расстегая под померанцевую водочку? Холодного ростбифа к мозельскому? Хлопают пробки. Наполняют высокие бокалы янтарный «Редерер», шипучее «Аи» и божественный сок вдовы Клико. Чего изволите? За столиками фраки, крахмальные пластроны, гвардейские мундиры, кружева, бриллианты, страусовые перья и полуобнаженная плоть в ширазских шелках. Чего изволите?! Ничего. Налетел ветер, и потухли огни. Выдохлось вино в бокалах. Красовский вспомнил, что с утра ничего не ел. После анатомички, впрочем, о еде думалось как-то вскользь. Он решил провести вечер в Юридическом клубе.

В клуб шел пешком, брел вдоль набережной. Нева била о гранит упругими волнами. В направлении Петропавловской крепости спешил патрульный катер. В окнах старых домов зажигался свет. По дороге он вспомнил, что на завтра в суде назначено слушание дела о выморочном наследстве купчихи Желудевой. Завтрашний день сулил мелкие интриги, кляузы, переливание из пустого в порожнее и тупую усталость. Дело Дезирелли, погибшего, по мнению профессора Шпеера, от руки психопата-садиста, помимо воли Красовского вошло в его благоустроенную жизнь. И требовало внимания. Береговое братство имело свои законы. Принятые в тайный мальчишеский орден жили по ним до старости, ибо это было делом чести. Сидя в отдельном кабинете Юридического клуба, Александр окончательно решил уладить в ближайшие дни осточертевшие дела и ехать в Одессу.

Глава 3

Когда Господь Саваоф разгневался на строителей Вавилонской башни и смешал в наказание их языки и наречия, был в свите Господа один сердобольный ангел. Он сам страдал от окружающего его непонимания. И решил при случае тайком от всех создать на земле местечко, где люди могли бы обрести прежний язык. Долго ждал ангел часа, а потом взял и явился во сне князю Григорию Потемкину-Таврическому, намекнув, что есть один подходящий для нового города уголок на берегах южного моря, только что отвоеванный у Оттоманской Порты. Махнул ангел белым крылышком, и возник на пороге княжеской каюты загорелый голодранец Осип де Рибас. Махнул другим крылышком, и выпорхнул вспугнутый революцией французский герцог де Ришелье – будущий незабвенный Дюк. Пришли солдаты, приковыляли мужики, подоспели купцы и по наущению отчаянного ангела заложили, благословясь, град Одессу. Спохватившись, узрел Господь на берегу Черного моря новый город, пыльный, пропитанный солью, солнцем, запахами рыбы, кофе и белой акации. А по улицам города катит волны шумная человеческая река. И кого только нет, Господи: и греки, и русские, и евреи, и французы, и малороссы, и итальянцы, и армяне, и татары, и левантинцы, и англичане, и даже негры. Говорят, говорят – и все понятно. Вы понимаете, а вас и подавно. Господь вздохнул и оставил эту самую Одессу, где стоит. Но ангела за своеволие сослал на год на каторгу в Одесский порт. А тот прижился там, растерял как-то ангельское благолепие и остался насовсем.

Одесса встретила своего бывшего футбольного бека ясным теплым днем, сапфировым небом, золотистой листвой каштанов, спокойным морем. Тетя Лена от радости заплакала, роняя слезы на страницы нового романа. Ворчливая кухарка Савельевна подала, как прежде, к завтраку свои особенные пожарские котлеты. Вальяжный кот Крафт прыгнул Александру на колени. А в его комнате ничего не изменилось: книги, фотографии, футбольный мяч и лавровая ветвь на письменном столе.

Первый день Александр ходил по Одессе точно пьяный. Все никак не мог надышаться и насмотреться. Весть о его приезде распространилась молниеносно. К вечеру многие из тех, кто помнил знаменитую команду Большого Фонтана, собрались в неизменной пивной Брунса. Красовского встретили там звоном кружек, криками и грохотом румынского бубна. Под гимн болельщиков поднесли кубок Серебряного Орла с черным пивом. Подходили те, с кем он жил по соседству, учился в гимназии, рыбачил в лиманах, играл в одной команде. Расспрашивали, рассказывали о себе и общих знакомых. О гибели Дезирелли многие уже знали. Его семье пришло сообщение по телеграфу, и старший брат Леонида спешно выехал в Петербург.

За кружкой пива Красовский между прочим узнал, что Дезирелли год назад ушел с корабля. По словам всезнающего одесского репортера Зенкевича, он пропадал в Западной Африке с какой-то экспедицией. В Одессу прибыл в мае на пароходе Добровольного флота. Чем он занимался по приезде, точно никто не знал. Говорил, что готовит отчет о путешествии для Русского географического общества. Однако в научные способности Дезирелли верили с трудом. Зенкевич, улыбаясь, сообщил о скандальном романе Морехода:

– Это некто Моника Ларская из «Северной гостиницы». Для бедняги Дезирелли она мадемуазель Моника, а для нас, репортеров,– Маня Сапунова. Бывшая кокотка, а сейчас певичка. Голосок от фа до ля. В основном поцелуйные плечи и дьявольски умная головка. Дезирелли сходил по ней с ума все лето. А потом застукал с неким Мансуровым. Слышали и раньше о ее причудах! Но Дезирелли как с цепи сорвался. Мансурова грозился в узел завязать. Но тот вовремя отшвартовался. Скандал был потрясающий. А Манечка от всего этого шума расцвела, как пышный розан. Реклама, сударь мой! Сделала программу в духе забав императора Аврелия. Мода! Нимфы там, фавны, Антинои всякие, священные вакхические пляски. И аншлаг каждый вечер! Кстати, не угодно ли? В одиннадцать начало. Весьма советую.

Красовский поблагодарил подвыпившего репортера и заплатил по счету.

Через час он, облачась в новый смокинг, переступил порог «Северной гостиницы». Одесситы самонадеянно считали это заведение первым кафешантаном не только России, но и Европы. Уютная зала была переполнена. За столиками собралась та самая «вся Одесса», которую так любил бывший футбольный бек: моряки в белых с золотом мундирах, франтоватые обрусевшие итальянцы, забубенные русские и бессарабские помещики, богатые оливковые греки с Малого Фонтана, кутящие студенты в мундирах на белой подкладке и великое множество пьяных, бледных, вежливых офицеров с манерами влиятельных особ. Красовский заметил свободный столик недалеко от эстрады и направился к нему.

Подбежавший официант смахнул с турецкой скатерти крошки, зажег свечу в розовом подсвечнике и, записав заказ, испарился. Красовский, закурив, откинулся на спинку стула. С высокого потолка за ним равнодушно наблюдали призрачные лики олимпийских богинь. Неслись вокруг хрустальной люстры в бешеной скачке римские колесницы, и черные кони, выхваченные из мрака розовым светом, косили налитыми кровью безумными глазами. На эстраде распахнулся золоченый занавес. К рампе вышел известный всей Одессе горбун Лейба Берман. Откинув со лба редкие рыжие волосы, поднял миниатюрную скрипку и коснулся смычком струн. Слушая странную, густую, как мед, мелодию, Красовский не мог оторвать глаз от гибких рук горбуна-скрипача. Они ласкали скрипку, трепетно гладили точеный гриф. «А Лейба совсем не переменился за эти годы». Словно из-под земли вырос официант. Поставил на столик заказанный адвокатом мозель и бутылку «Аи»:

– Прошу-с. Шампанское вам приказали отнести господа военные вон с того столика,– шепнул он удивленному Красовскому.

От компании щеголеватых морских офицеров в углу зала отделился один и, приблизившись к его столику, поклонился:

– Честь имею представиться, мичман Дугин. Иван Сергеевич.

– Красовский, Александр Георгиевич,– ответил адвокат, пожимая протянутую руку и приглашая офицера за свой столик. Дугин кивнул друзьям и сел к Красовскому.

– Рады вас снова видеть, господин Красовский,– улыбнулся он.– Имел честь следить за ходом многих футбольных матчей с вашим участием. Вы личность заметная, узнали сразу.

Адвокат разлил вино по бокалам.

– Вот не думал, что мое юношеское увлечение создаст мне такую популярность!

– Одесса есть Одесса!– засмеялся Дугин.– А в футбол вы играли первоклассно. Я видел в Ливерпуле Бена Фолкенбриджа. Вы ему ни в чем не уступали. Жаль, что бросили футбол! У вас искра Божия была к этой игре.

– Погасла!– усмехнулся Александр.– Остались одни воспоминания.

– Служите?

– Имею адвокатскую практику в Петербурге.

Мичман с недоверием оглядел атлетическую фигуру Красовского и тряхнул кудрявой головой:

– Никогда бы не подумал, что вы адвокат! Адвокаты, по-моему, в большинстве евреи. Какие-нибудь Маснизоны, Гершензоны. Вам бы, Александр Георгич, больше пристало сделаться авиатором или коннозаводчиком.

– Или сыщиком!– засмеялся Красовский, и они подняли хрустальные бокалы.

– Вы часто здесь бываете?– спросил он раскрасневшегося мичмана.

– Когда заходим в порт, первым делом узнаем: поет ли вечером мадемуазель Моника. И всей кают-компанией, кроме вахтенных офицеров, сюда! В Ларской есть пьяная изюминка. Чудо, что за женщина! Вы сами сейчас убедитесь.

– А давно она выступает?

– Около двух лет. Сейчас у нее новая программа: «Александрийские сны». Дионисии, великий Эрос. Иногда просто с ума сводит.

Мимо них к эстраде прошли четверо молодых людей, одетых во фраки с вычурными кружевными жабо. Они тихо уселись за ближайший столик.

– Видели?– дернул бритой щекой Дугин.– Мразь. Вьются вокруг Ларской, точно осы над медом. Она для них вроде Прекрасной Дамы. Декаденты гнилые!

Красовский взглянул в ту сторону. Сидящие за столиком были весьма молоды. У троих гладкие напудренные лица, подкрашенные кармином губы, тонкие пальцы в перстнях. Но четвертый заинтересовал его. Склонив изящным движением небольшую головку, он нюхал белую лилию. Ворох влажных цветов рассыпался у него на коленях. Юноша напоминал мальчиков с полотен Караваджо. Темные волосы крупными локонами падали ему на плечи. Красовский запомнил матовую кожу, высокие брови, точеный нос и округлый девичий подбородок.

– Господин Мансуров собственной персоной,– хмыкнул Дугин.– Отпрыск сахарозаводчика из Феодосии. Местный Прекрасный Иосиф. Сколько раз уж собирались проучить этого щенка! Таким, как он, позорно появляться в приличном обществе. Однажды ему уже набили морду, да, видно, мало!

Мансуров лениво протянул цветок одному из спутников и обернулся, точно услышав последние слова Дугина. На мгновение их с Красовским взгляды встретились. Глаза у Мансурова были огромные, зеленые. Он слабо улыбнулся краешком подкрашенных губ. Горбун Лейба Берман заиграл бурное испанское фанданго. Ему аккомпанировали вышедшие на эстраду гитаристы в испанских костюмах.

– Учить таких господ – занятие не для брезгливых. Что-то уже было в этом роде?

– Недели три назад в этом зале ему дал по физиономии поклонник мадемуазель Моники. Говорят, колоритнейшая личность! Был в Африке, то ли у англичан, то ли у буров. Настоящий мужчина, не то что этот слизняк. Мансуров подкараулил его потом в вестибюле и замахнулся стилетом. Но африканец спустил его с лестницы, как паршивого котенка. С тех пор Мансурова здесь никто не видел. Видно, где-то пропадала его милость. И надо же, опять осчастливил «Северную гостиницу» своим присутствием!– Дугин ударил ладонью по скатерти.

Фанданго кончилось. Среди оживленного гула Красовский вдруг услышал ломкий мальчишеский голос:

– Соловушка, возьми, пожалуйста, цветы. Когда выйдет дама, брось их ей под ноги. Я хочу посмотреть, как она раздавит эти чистые лилии.

Один из фрачников, носящий нежное имя Соловушка, поднялся из-за стола и подошел к самой эстраде. Упал занавес. Через минуту на его фоне появился некий господин и, сверкая золотой улыбкой, выкрикнул в загудевший зал:

– Итак, господа! Я объявляю номер горячо любимой всеми нами несравненной мадемуазель Моники. «Сны Александрии» и божественная Моника Ларская!!!

Зал взорвался аплодисментами и криками. Дугин, обернувшись к сцене, бурно аплодировал. Многие встали из-за своих столиков. Огни потухли. В тишине зазвучала далекая флейта. Когда открылся занавес, на темной сцене появилась одинокая хрупкая фигурка, закутанная в белое покрывало.

 
Вечерний сумрак над теплым морем,
Огни маяков на потемневшем небе², —
 

в унисон флейте запел чистый женский голос. Красовский с удивлением прислушался:

 
Запах вербены в конце пира,
Свежее утро после долгих бдений,
Воркуют голуби, светит солнце,
Когда увижу тебя, родимый город?
 

Голос точно оборвался на высокой ноте. На эстраде зажглись огни, появилась группа танцовщиц в прозрачных одеждах. Точно тени скользили они в грациозном танце. Громче и громче пела флейта, вступали скрипки, арфы и трубы невидимого за кулисами оркестра. Мелькали полупрозрачные нимфы-балерины. Сквозь тонкий газ просвечивала обнаженная плоть. Женщина, скрытая покрывалом, протянула к залу тонкие белоснежные руки:

 
Как люблю я, вечные боги, прекрасный мир!
Как люблю я солнце, тростники и блеск зеленоватого
Моря сквозь тонкие ветки акаций!
 

Красовский услышал то, о чем болело его сердце все эти годы.

 
Как люблю я пестроту толпы на площади,
Крики, пенье, солнце, возвращение домой при
Звездах с уже далеким другом!
Как люблю я, вечные боги, светлую печаль,
Любовь до завтра, смерть без сожаления о жизни,
Где все мило,
Которую люблю я, клянусь Дионисом,
Всею силою сердца и милой плоти!
 

Женщина царским жестом скинула покрывало. Зал всхлипнул. Красовский, ожидавший увидеть банальную кафешантанную певичку, присвистнул. Ларская была изумительно хороша. Хрупкая, нежная, беззащитная под жадными мужскими взглядами. Прозрачная туника обнажала грудь почти до сосков; стройные босые ноги, гибкая шея, на голове золотистая корона роскошных кос, а лицо, точно фарфоровое, поражало алебастровой белизной. Глаза у нее были серые, зоркие. А брови подобны двум ломаным линиям, проведенным черной тушью от переносицы к вискам.

Ларская улыбнулась залу. Раздался шквал аплодисментов. Морские офицеры золоченым строем придвинулись к самой сцене. В это время полузабытый Соловушка бросил под ноги Ларской белые лилии. Она засмеялась и, наступив босыми ногами на цветы, стала танцевать под звуки бубна и флейты странный языческий танец. В бешеном ритме мелькали гибкие руки, обнаженные ноги, прозрачным парусом развевалась туника, а под ней изгибалось прекрасное тело. Красовский не мог отвести от него сухо заблестевших глаз. Его, как и других, стало пробирать. «Саломея!» – раздался чей-то приглушенный крик. Мансуров закрыл лицо руками и отвернулся от эстрады. Из глубины сцены к Ларской подбежали два существа: полулюди-полузвери, ряженые языческие фавны. Втроем они закружились в бешеной пляске. Фавны настигали нимфу, а она уходила от их звериных объятий. Наконец один из них стиснул ее мохнатыми лапами. Продолжая танец, они упали на колени. И зрители узрели, как пылкий фавн увлек свою добычу в самую гущу душистых трав священной александрийской рощи. В свете гаснущих огней зрители видели хрупкие нежные руки, обнимающие звериную рогатую голову. Во мраке тихо пела лукавая флейта. Вновь зажглись огни, освещая женское распростертое тело, сладкие останки любви на полураздавленных лилиях.

 
Когда мне говорят: Александрия, я вижу белые стены
дома, небольшой сад с грядкой левкоев, бледное
солнце осеннего вечера и слышу звуки далеких флейт, —
 

запел прежний высокий голос. Женщина встала на колени.

 
Когда мне говорят: Александрия, я вижу звезды над
стихающим городом, матросов в темных кварталах,
танцовщицу, пляшущую «осу», и слышу звук тамбурина.
Когда мне говорят: Александрия, я вижу бледно-багровый
закат над зеленым морем, мохнатые мигающие звезды
и светлые серые глаза,
которые я вижу и тогда, когда не говорят мне:
Александрия.
 

Зал взорвался от аплодисментов, Ларская отвечала на них смиренным наклоном прелестной головки. Одной рукой она словно прикрывала свою обворожительную грудь, а другой посылала в зал воздушные поцелуи. К ее босым ногам летели розы и лилии. Улыбнувшись алыми губами в последний раз, она скрылась в боковых кулисах. Зрители возвращались к своим столикам, громко разговаривали, пили ледяное вино, заливая внутренний пожар.

– Ну?– обратил к Красовскому побледневшее лицо Дугин.– Как вам она?

– Не предполагал, что увижу такое в кафешантане! Что за песни она поет? Я точно слышал их раньше.

– Вот.– Дугин кивнул.– Точно. Вы их где-то слышали. Так же как я, как все в этом зале. Даже тот слизняк их слышал. Потому мы и приходим сюда. Это зрелище притягивает, как вино. Но оно лучше вина!– выкрикнул Дугин.

Он был пьян. Александр обнял его за золотые погоны.

– Давайте выпьем на «ты», Дугин?– предложил он.

– Давай,– согласился мичман,– выпьем. И набьем морду Мансурову.

Они выпили по бокалу шампанского.

– Ну, а теперь пойдем,– поднялся Дугин, застегивая ворот кителя.– Эта мразь не имеет морального права пить в присутствии лучшего одесского спортсмена и морского офицера! Пойдем и покажем ему его место.

Красовский из-за плеча Дугина увидел, что соседний столик пуст. У самого выхода мелькнул профиль Прекрасного Иосифа. К бледной потной щеке прилипла кудрявая прядь волос.

Глава 4

Наутро адски болела голова. Перед самым рассветом снилась какая-то фантасмагория. Дезирелли, исполосованный и окровавленный, сидел за столиком в «Северной гостинице», обнимая Мансурова, увешанного цветочными гирляндами. А высоко над ними в голубом нарисованном небе качалась на хрустальной люстре прозрачная актриса.

За утренним кофе Красовский рассказывал тете Лене о своей столичной жизни. Тетка – милейшая старая дева – не сводила с племянника восторженного взгляда.

– Как ты изменился, Сашенька!– сказала она после кофе, проведя сухонькой ручкой по его волосам.– Совсем взрослый. Красивый, сильный. Ты стал очень похож на отца. Меня всегда удивляло, как быстро мальчики превращаются в мужчин! В твоем возрасте отец уже ухаживал за моей сестрой – твоей матерью, они повенчались, и… родился ты.

Красовский поцеловал маленькую ласковую руку.

– Мне очень хочется дожить до дня, когда у тебя тоже родится сын,– просто сказала тетя Лена.– Это будет лучший подарок от Бога. Только не заставляй свою глупую тетку слишком долго ждать.

На парадном зазвенел звонок. Савельевна, ворча, пошла открывать. В передней раздалось ее недовольное брюзжание, а потом чей-то раскатистый баритон, весьма знакомый Красовскому.

– Господин Саблин пожаловали,– сказала Савельевна, появляясь в дверях столовой. Следом за ней входил высокий, под дверную притолоку, молодец, облаченный в белоснежный полицейский мундир с новехонькими золотыми погонами. Молодец прищурил разбойные глаза и гаркнул:

– Га-аспадин Красовский! Что за непорядок? Почему я вынужден узнавать о вашем приезде последним в Одессе?

– Валька!!!– воскликнул Красовский так, что кот Крафт, развалившийся в кресле, подпрыгнул и порскнул в дверь.– Ты?! Откуда?!

– Это ты откуда, а не я,– с достоинством парировал Валентин Саблин, чинно прикладываясь к ручке тети Лены.– Ваша милость в Одессе три дня и нос не кажут к старому другу.

– Ты же на Кавказе!

– Валечка год как переведен из Владикавказа в Одессу,– улыбнулась тетя Лена.– Это ты, Александр, вечно никогда ничего не знаешь.

– Мог бы и написать!– буркнул Красовский, обнимая могучие плечи друга.

– Хвастаться, брат, нечем! Вот и не писал,– усмехнулся Саблин.– Переведен с понижением в чине. Одесскому управлению полиции сделан по моему адресу прозрачный намек, дескать, замешан в скандале с сиятельной особой, ершист и неблагонадежен. Теперь вот – полицейский пристав. Вожусь с контрабандистами, проститутками и прочей мелкой дрянью.

Валентин Саблин после окончания столичного университета служил в Министерстве внутренних дел. Быстро пошел в гору. Служил чиновником по особым поручениям при наместнике Кавказа графе Воронцове-Дашкове. Но, на свою беду, слишком рьяно пекся о делах службы. Получив негласную информацию от одного из агентов о крупной махинации известной фирмы, он постарался вывести жуликов на чистую воду. Но путаные следы вели прямехонько к господам из свиты наместника. Саблина дважды вежливо предупредили, однако он, неугомонный, не унялся. Тогда его просто подставили, преподав на его примере урок всем не в меру любопытным и рьяным.

– Понимаешь, Саша, я хотел бросить все к чертовой матери! Но они могли подумать, что я испугался. Мол, лапки кверху, Саблин, и в отставку!– говорил он, щуря разбойные глаза.– Предложили со сладчайшей улыбочкой: а приставом Николаевской части в благословенной родной Одессе быть не желаете? Фараоном, дескать, простым? Белые перчаточки в грязи пачкать наверняка неохота? А я согласился! И не жалею.

– Милый мой фараон! Коли бы таких, как ты, было побольше в русской полиции, то нашей интеллигенции не о чем было бы болтать за обедом!

– А!– ухмыльнулся Саблин.– Наслышан! Душители свободы, палачи, опричники. Чего только не кричат!

– Ладно тебе. По ком страдаешь, богатырь?– задал Красовский старинный гимназический вопрос.

– По Ирочке Балабухиной! А Ирочка недавно вышла замуж за киевского фабриканта. Упорхнула в стольный Киев-град. И знаешь, сказала мне: «Не понимаю, как вы можете служить в полиции? Ни один порядочный человек не стал бы этого делать!»

Валька Саблин с седьмого класса гимназии ухаживал за кокетливой Ирочкой, которая давным-давно влекла к себе и юного Красовского.

Они помолчали.

– Валька, а я ведь приехал не просто так.

Он подробно поведал Саблину о письме Морехода, трагедии в гостинице Теодориди и выводах профессора Шпеера.

Саблин потрогал светлые усы:

– В Одесское управление полиции пришло сообщение об убийстве Дезирелли. Поручено по месту жительства опросить его родных и знакомых. О Лене я тебе расскажу, что знаю: я встретил его в начале мая на Александровском бульваре. Он был загорелый, худой и страшно довольный. Посидели, вспомнили дни былые. Он плавал старшим помощником на «Меркурии». Полтора года назад «Меркурий» ходил к берегам Западной Африки, кажется, в Лагос. Есть такая британская колониальная дыра. Вернувшись, Леонид в неделю уволился с парохода. Потом где-то пропадал. Когда я спросил, где он был, Ленька неохотно буркнул, что участвовал в экспедиции в Дагомею. Ну, понимаешь, я удержаться не мог! Все тормошил его и расспрашивал. Но он рассказал мало. Ему предложили на очень выгодных условиях принять участие во французской экспедиции к верховьям реки Нигер в Западной Африке. Он хотел заработать и согласился. Якобы в этой экспедиции участвовали и другие русские. За каким чертом они туда отправились, он умолчал. Похвастался только, что экспедиция была удачной.

– Похоже на него,– кивнул Красовский,– он вечно бредил дальними странами!

– Больше он мне ничего не поведал. Летом я его раза два видел в «Северной гостинице». Однажды вместе с Костей Лакриди.

– С Костей? Он все плавает?

– Шутишь! Купил спасательную шхуну «Святая Ирина», елочки точеные, работает в порту вместе с водолазами. Такой стал судовладелец, прямо караул!

Костя был лучшим форвардом команды Большого Фонтана. А в обычной жизни зарабатывал тем, что рыбачил на греческих баркасах. Господ гимназистов он поначалу бил смертным боем, утверждая превосходство над «гербовыми карандашами». Но, повзрослев, сменил гнев на милость.

– Ну вот. А потом разразился скандал с Сапуновой-Ларской. Владелец гостиницы подал мне жалобу о том, что во время программы Ларской произошла драка между Мансуровым и Дезирелли. Я выяснил, что Леонид публично ударил Мансурова, а тот на лестнице бросился на него с холодным оружием. Ни от Дезирелли, ни от Мансурова жалоб не поступало. И дело заглохло. Но, как мне донес один из агентов, дежуривший в кафешантане, Мансуров говорил, что сведет счеты с Мореходом.

– А что представляет из себя Мансуров?

Саблин усмехнулся:

– Как для кого! Лилия Сарона! Этакий цветик-семицветик. Сын недавно почившего сахарозаводчика из Феодосии. По наследству получил большой капитал, дачу в Аркадии. Говорят, что с пятнадцати лет находился дома под постоянным надзором врача-психиатра. Но с тех пор, как умерли его родители, он ни к одному врачу в городе не обращался. Окружают его в основном приживалы. Однако никаких претензий полиция к ним не имеет. Все шито-крыто. Вместе с ним проживает на даче личный секретарь, некий господин Коломиец-Соловушка.

– А про Ларскую полиция что-нибудь знает?

– Да почти все! Дочь мещанина Сапунова, родилась и выросла в Киеве. Окончила частную балетную школу и недолго выступала в кордебалете Одесского оперного. А затем перешла в кафешантан. Обнаружился и голосок, и кое-какой сценический талант.

– Что же связывает ее с Мансуровым?

– В Одессе говорят, что именно он написал для нее эти самые «Александрийские сны», которые сейчас свели всех с ума. Слышал уже?

– Да.

– А по-моему, она еще и влюблена в него. После скандала Мансуров исчез на время. Где он сейчас, я не знаю.

– Сегодня ночью был на представлении Ларской. Я сам его там видел.

– Значит, голубок прилетел,– прищурился Саблин.– Сделал дело и вернулся, а?

Красовский прошелся по комнате:

– Мне, Валя, не дают покоя две вещи. О чем Ленька хотел со мной советоваться, что за помощь была ему нужна? И почему его тело изуродовано? Чем оно изуродовано, для чего?

– Давай пофантазируем,– сказал Саблин.– Предположим, Дезирелли едет в Петербург и в поезде замечает Мансурова. Зная, что этот человек, мягко говоря, имеет к нему некоторые претензии, Дезирелли по приезде обращается к единственному своему знакомому в столице – к тебе, прося совета и помощи в избавлении от прилипшего мстителя. Но Мансуров проникает в гостиницу, выследив своего врага, набрасывается в ярости на оскорбителя и в припадке психического умоисступления душит его и уродует тело. Ну и как?

– Складно! А мог ли Мансуров справиться с Ленькой?

– Во время психических припадков больные нередко обладают феноменальной силой. Ты это знаешь лучше меня.

– Остается пустяк – доказать, что Мансуров действительно убил Дезирелли!– усмехнулся Красовский.– Сам-то в это веришь?

– Мое дело маленькое. Петербургская полиция поверит.

– А ты можешь официально вызвать Ларскую и Мансурова для дачи показаний по делу Дезирелли?

– Я все могу!– самодовольно хмыкнул гордый Саблин.– А тебе советую побеседовать с матерью Дезирелли и Костей Лакриди. Я их стращать полицейским мундиром не хочу. Да Лакриди вообще фараонов не любит. Меня терпит по старой памяти, но ничегошеньки не скажет. А он, по слухам, был весьма близок к Дезирелли в последнее время.

Уговорившись провести вместе вечер, они расстались.

Глава 5

Саблин направился в полицейский участок. Вызвав дежурного околоточного, он поручил ему известить госпожу Ларскую о необходимости явиться к трем часам дня в участок. Затем Саблин зашел в сыскное отделение, где быстро переговорил с одним из лучших агентов, Васькой Червоточиной. Прикинув все, Саблин решил лично навестить дачу Мансурова, а затем установить за ним с помощью Червоточины негласное наблюдение. Взяв с собой для большей солидности двух полицейских, Саблин поехал с визитом к Иосифу Прекрасному.

Дача Мансурова пряталась в густой каштановой роще. Была она выстроена в восточном вкусе, с арками и стрельчатыми башенками-минаретами. Виллы Аркадии традиционно соперничали между собой, но дача Мансурова была одной из лучших. Старый сахарозаводчик считал себя потомком крымских Гиреев и в память о давних татарских корнях выстроил на берегу моря этот дом. Оставив одного полицейского у кованых ворот, Саблин вместе со вторым направился по обсаженной кипарисами песчаной дорожке к белоснежному дому.

В парке стояла тишина. На ухоженных клумбах красовались поздние анатолийские розы. Южная осень щедро одарила цветы багряными красками. Темные кипарисы грустно шелестели на теплом ветру, печалясь о неумолимом беге времени. Саблин подошел к мраморным ступенькам. В глубине веранды мелькнула чья-то фигура. К приставу быстро спускался тонкий юноша, облаченный в алую форменную куртку и белые перчатки.

– Господин Мансуров дома?

– Так точно. Сейчас доложу, прошу, господа!

«Отрок нежный и прекрасный»,– подумал Саблин, глядя на хрупкую спину юного лакея. Через несколько минут тот вернулся и попросил полицейских следовать за ним. Они прошли через веранду и целый ряд комнат, обставленных дорогой мебелью пастельных тонов.

– Прошу,– провозгласил паж, открывая белую дверь.

Саблин вошел в просторную, залитую солнцем комнату. Огромные стрельчатые окна смотрели прямо на море. Легкий бриз ласкал кисейные шторы. На мягком диване у окна сидели Мансуров и тот самый личный секретарь Соловушка, известный полиции под фамилией Коломиец. Мансуров был одет в белые брюки и тонкую кружевную рубашку. Поднявшись с дивана, он протянул Саблину изящную руку с розовыми ногтями.

– Рад вас видеть, господин Саблин! Чему обязан?– спросил он, разглядывая пристава неподвижными зелеными глазами.

– Исключительно делам службы!– обворожительно улыбнулся Саблин, пожимая мягкую, точно бескостную, ладонь.

Мансуров пригласил его сесть в кресло. Саблин кивнул полицейскому, и тот вышел из комнаты. Из боковой двери выскользнул алый паж с подносом. Пока он разливал вино в три высоких бокала, Саблин разглядывал любопытную парочку напротив.

Мансуров был вял и бледен. Густые волосы темной живописной гривой падали ему на плечи. Под глазами лежали синие тени, а губы казались неестественно красными для бескровного лица. Коломиец-Соловушка суетился, беспрерывно сучил тонкими ручками и ножками, постоянно меняя их положение. Маленькие глаза его были подведены, веснушчатое лицо густо напудрено, а губы подкрашены кармином. На столике возле него лежало круглое зеркальце.

– Итак, господин Мансуров, в связи с убийством Дезирелли я официально уполномочен задать вам несколько вопросов касательно ваших с ним отношений,– промолвил Саблин, удовлетворившись осмотром.

Мансуров ленивым жестом коснулся виска.

– Насколько я слышал, Дезирелли убит в Петербурге. Какое же я имею отношение к этому происшествию?

– Мы опрашиваем всех лиц из круга знакомых убитого. Вы не исключение. С вашего позволения, мои вопросы и ваши ответы будут записываться в протокол.

Саблин вызвал из-за двери полицейского, и тот, расположившись за круглым столом, раскрыл папку с бумагами и приготовился писать.

– Итак, для протокола: ваше имя, отчество, фамилия, возраст, вероисповедание, род занятий?

– Мансуров Валерий Юрьевич, двадцать лет, католик, занимаюсь литературной деятельностью.

– Вы этим зарабатываете на жизнь?

– О нет! У меня постоянный доход. Литература – это только увлечение. Шалость!– улыбнулся Мансуров.

– Валерий Юрьевич, был ли знаком вам господин Дезирелли?

– Да.

– Как давно вы познакомились?

– Примерно три месяца назад.

– При каких обстоятельствах?

Мансуров посмотрел на старательно пишущего полицейского.

– Мне не хотелось бы отвечать на этот вопрос.

– Я вынужден настаивать!

Мансуров тряхнул кудрями.

– Нас познакомила Моника Викторовна Ларская на одном из банкетов после ее выступления.

– Как часто вы виделись с господином Дезирелли?

– Практически мы не были знакомы, только представлены. Несколько раз я встречал его в «Северной гостинице».

– Когда вы видели его в последний раз и где?

– Там же, двадцать третьего сентября.

– Что произошло между вами?

Мансуров хлопнул ладонью по колену. Глаза его блеснули.

– Вы же прекрасно знаете, что между нами произошло! Извольте! Он ударил меня, а я хотел получить сатисфакцию там же и немедленно. Короче – я хотел убить его!

Полицейский поднял голову и торопливо записал последние слова Мансурова.

– Но не смог при всем желании!– продолжал тот, криво улыбаясь.– Яко наг, яко слаб! Дезирелли вырвал у меня стилет, и на этом все кончилось.

– Какова причина конфликта между вами и Дезирелли?

Мансуров отвернулся.

– На этот вопрос я не буду отвечать.

– Хорошо. Где вы находились седьмого октября?

Мансуров удивленно приподнял брови.

– То есть как где? Здесь.

Соловушка кашлянул и протянул унизанную перстнями руку к бокалу с вином.

– Точнее, я уезжал на несколько дней.

– Куда, осмелюсь спросить?

– Второго я уехал по делам в Феодосию и вернулся позавчера.

– Говоря «здесь», вы имели в виду, что не были на севере, в Петербурге? Не так ли?

– Совершенно верно.

Саблин погладил пальцем светлые усы.

– Последний вопрос. Валерий Юрьевич, не страдали ли вы душевными заболеваниями?

Соловушка жалостно всплеснул руками, а Мансуров засмеялся. Смех у него был звонкий и странный: с придыханиями и всхлипами.

– Ах ты боже мой, господин пристав! Видно, и вам известны одесские слухи: дескать, Мансуров – психопат, клиент сумасшедшего дома! Но нет, уважаемый Валентин Всеволодович! Никогда я не страдал ничем в этом роде. Никогда! Батюшка, правда, держал возле меня врача. Милая была личность! Но родному батюшке и полагалось печься о здоровье наследника. Я совершенно здоров. Только немножко не похож на других, правда?

– Правда,– усмехнулся Саблин.

Мансуров прочел и подписал листки протокола. Саблин поднялся с кресла, надел фуражку.

– Господин Мансуров, предупреждаю, вы можете потребоваться для дачи дополнительных показаний.

– Всегда готов.– Мансуров быстро поднялся с дивана, приблизился к Саблину. Глядя на гиганта пристава снизу вверх мерцающими глазами, он добавил: – Прошу покорно попробовать! – И подал Саблину бокал с рубиновым каберне.

Тот усмехнулся в усы и пригубил вино.

– А знаете, Валентин Всеволодович, вы похожи на викинга! Может быть, вы потеряли где-то свои серебряные доспехи и рогатый шлем? И не ждет ли вас там, за морями, быстрый корабль с лихой дружиной?

Саблин наклонился к Мансурову и тихо сказал:

– Как знать, Валерий Юрьевич, может быть, ждет меня где-то и византийская полоняночка с зелеными глазами?

Мансуров взмахнул длинными ресницами.

– До свидания,– промолвил он.

Очутившись за коваными воротами бахчисарайской дачи, Саблин увидел на противоположной стороне улицы расположившегося в тени платанов живописного золоторотца³. Тот лениво покуривал огрызок сигары, найденный в пыли. Червоточина хорошо знал свои обязанности.

«Ладно, Антиной Прекрасный!– подумал Саблин, улыбнувшись золоторотцу.– Теперь посмотрим, что поведает нам госпожа Ларская – новоиспеченная одесская гетера».

Ровно в три часа Моника Ларская сидела напротив Саблина в его кабинете. Для визита в полицию она выбрала черное шелковое платье и густую вуаль, которую, впрочем, подняла, оставшись наедине с приставом. Саблин не мог отвести глаз от ее тонкого гордого лица. В комнате веял аромат нежных духов «Убиган».

– Я познакомилась с Дезирелли в середине мая. После одного из выступлений он пришел за кулисы с цветами. Затем стал бывать в «Северной гостинице» почти каждый вечер, когда я пела,– спокойно рассказывала Ларская.– Со временем я поняла, что он питает ко мне некоторые чувства. Мы объяснились.

– Он был влюблен в вас?

– В конце июля сделал мне предложение.

– Вы отказали ему?

– Да.

– Почему?

Ларская посмотрела прямо в глаза приставу и усмехнулась:

– Когда мы познакомились, Леонид заинтересовал меня. Он видел мир, был отважен. Одно его путешествие в Западную Африку чего-нибудь да стоило! И я подумала: почему бы и нет? Но потом все изменилось. Я встретила необыкновенного человека. Вы верите в судьбу?

– Я? Даже не знаю!

– А я верю. Этот человек – моя судьба.

Саблин почувствовал, что сейчас эта женщина скажет все. Он промолвил:

– Мансуров – сложная натура!

– А кто сказал, что я – простая натура?– воскликнула Ларская.– Знаете, что говорят обо мне? Мансуров – единственный, кто понимает меня и не осуждает. И я не буду его осуждать, несмотря ни на что!

– А что все же произошло между ним и Дезирелли?

Ларская задумалась:

– Леонид ошибался во всем. Грешно ненавидеть человека, если его желает другой человек. Забавно ревновать к мужчине женщину, если мужчина на самом деле не питает к ней никаких чувств. А Леонид ненавидел и ревновал. Но для Валерия я – некий символ, которому он постоянно придает разные значения. На беду, я люблю его именно за это. А Леонид не мог простить Мансурову мое к нему отношение, которое, по его мнению, оскорбляло меня!

– Вы упомянули о неординарности Мансурова, в чем она заключается?

Ларская закрыла глаза.

– Он такой юный! Он живет точно в снах. У него зеленые глаза и алые губы. Он видел миры, которыми мы только грезим. Лодка плыла по Нилу, шелестел лотос, солнце жгло спины покорных гребцов. Пели рабыни, и царица увидела мальчика и полюбила, и приблизила. При свете факелов в голубом зале танцевали рабыни, и вино пролилось на обнаженную грудь, пальцы запутались в шелковистых кудрях, и тень ресниц легла на ланиты. И кричал павлин…

Саблин молчал.

– Вы понимаете?– спросила Ларская, в ее глазах горел странный огонь.

– Да.

– Не думала, что полицейский поймет меня. Когда я говорю, большинство только пожимает плечами: мол, юродивая заговаривается!

– Я понял вас.

– Дезирелли публично оскорбил Валерия, пользуясь правом сильного. Пользуясь этим наглым, самодовольным правом, которое я так ненавижу! Был большой скандал. О нас говорили бог знает что. С тех пор мы с Дезирелли не встречались.

– Где вы находились седьмого октября?

– Пела, как обычно. Валерий за неделю до этого уехал. Кажется, в Петербург, у него были там какие-то литературные дела.

– В Петербург?!– не удержавшись, воскликнул Саблин.

– Ну да, он сам говорил. Я точно не знаю, что-то срочное. Он собрался буквально в один день.

Саблин достал протокол допроса Мансурова и прочел вслух его показания. Ларская опустила голову. Когда она вновь взглянула на пристава, взгляд ее не сулил ничего доброго.

– Для чего Мансуров заявил, что ездил в Феодосию?– Саблин решил прояснить этот важный вопрос.

– Я не знаю.

– Вы виделись с ним после приезда?

– Да.

– Откуда же он прибыл?

– По его словам, из Петербурга. Дела, которые он улаживал, окончились удачно.

Саблин поднялся.

– Благодарю вас. Ваши показания весьма ценны для следствия.

Ларская встала, взяла со стола перчатки и сумку, расшитую черным стеклярусом. У самой двери она оглянулась.

– Господни Саблин, вы думаете, что Валерий убил Леонида Дезирелли?

– По-вашему, он способен на убийство?

– Дело в том, что вид крови вызывает у Валерия что-то вроде припадка. Это началось у него в детстве, когда на его глазах упал с купола собора рабочий. Мальчика лечили, но припадки случаются и теперь. Однажды я была тому свидетелем: при виде крови он бьется в судорогах, пока ему не дадут успокоительного.

* * *

Сидя на открытой веранде греческого ресторана «Аркадия», расположенного у самого синего моря, Красовский увлеченно слушал Саблина. Октябрь дарил одесситам последние теплые звездные ночи. Над керосиновой лампой, освещавшей столик, кружились засыпающие на лету мотыльки. Адвокат смотрел на дальние огни порта, на мигающий алый огонек берегового маяка и сравнивал их с тлеющей искоркой сигары Валентина.

– У Дезирелли был отличный вкус,– говорил тот, пуская кольца дыма…– Эта мадемуазель Моника – дорогая игрушка с секретным заводом. Видишь ли, если ты носишь фамилию Сапунова, то твоя прямая дорога после гимназии – куда-нибудь на акушерские курсы. Но мадемуазель Монику сначала манит балет, а потом запретный плод – кафешантан. А в мыслях – волшебная окрошка: египетские ночи, Антинои, аве, Цезарь и прочее. И вот появляется человек, который уверяет, что видит в ней не Маню Сапунову и даже не Монику Ларскую, а царицу, гетеру древнего царства. Поппею и Октавию! И ему за это прощается многое!

– Держу пари, она тебе понравилась!– улыбнулся Красовский.

– Жаль, пропадет она с этим сахарным Антиноем! Знаешь, ее почему-то весьма разгневало, что Мансуров солгал ей по поводу поездки. Она была уверена, что тот ездил в Петербург.

– Ты думаешь, он был не там?

– Я запросил по телеграфу Феодосию. Ответ должен прийти завтра к полудню. Если его не было там, где он сказал, то мы прищучим этого Иосифа его же собственным враньем.

Грек-официант принес им ужин. Саблин с аппетитом принялся за еду. Красовский не отставал от бравого пристава. Ему, в отличие от Вальки, повезло меньше. Лакриди ушел на неделю со шхуной в Балаклаву. В порт его ждали не раньше воскресенья. Разговор с матерью Дезирелли ничего не прояснил. Пожилая женщина была убита горем. О делах Леонида она знала немного. Последние годы он редко жил дома. Приходя из плавания, обычно останавливался в меблированных комнатах или гостиницах. По словам матери, он отправился в Западную Африку в ноябре. До этого усердно хлопотал о разрешении. Ради участия в экспедиции даже бросил службу на «Меркурии», хотя был ею доволен. Заплакав, она вспомнила, что у сына были какие-то бумаги и дневники, но дома их не нашли. По приезде Леонид жил дома вместе с семьей старшего брата. В июне ездил ненадолго в Ялту, а в августе – в Гельсингфорс. Но к кому и зачем – неизвестно. Общался он в основном с Лакриди. О Ларской и Мансурове мать Дезирелли ничего не знала.

– Негусто!– хмыкнул Саблин, выслушав ответный рапорт адвоката.– Маловато, господин добровольный детектив!

– Да уж, свет мой, Валентин Всеволодович, далеко нам до вас, профессионалов!

– Конечно, и Лакриди может ничего не знать,– задумчиво протянул Саблин,– однако, если ниточка Мансурова оборвется, мы все равно должны найти новую. Будем искать!

– Так точно, господин пристав!– гаркнул Красовский.– Будем!

К их столику подкатился колобком грек Маврокордато – владелец ресторана. Наклонившись, он что-то прошептал Саблину.

– Извини, Саша, приехал околоточный надзиратель Конопленко. Я только переговорю с ним.

Пристав вслед за греком пошел через зал к выходу.

«Валька, Валька! Фараон ты мой прекрасный!– думал Красовский, глядя вслед другу.– Сколько же ты хлебнул и сколько еще хлебнешь на своей собачьей службе!»

Красовскому вспомнились многие статьи бойких борзописцев, бесчестивших и поносивших русскую полицию. Вспомнились брезгливые высказывания речистых либералов, усмешки чиновников, презрительные гримасы столичной аристократии в адрес полицейских. Слова «городовой», «урядник», «становой пристав» были для так называемой «передовой» общественности символами того самого заклейменного социал-демократической прессой «темного царства», которое во что бы то ни стало мечталось разрушить. Журналисты традиционно шельмовали полицию. Сопливые студенты и истеричные барышни жаждали револьвера, чтобы сделать трясущейся рукой выстрел в «столп проклятого самодержавия» и «пострадать за идею». А господа уголовники тихо посмеивались, покручивая франтоватые французские усики: пришили фараона – воздух чище! Образ полицейского – этакой медной «держиморды», пьяницы, лихоимца и труса – упорно в течение многих лет насаждался в российских умах. «Истинно, истинно говорю вам: не ведают, что творят. Это Саблин-то „держиморда“! Саблин, гимназический Дон Кихот, заступник слабых и маленьких, знавший наизусть Пушкина и Тютчева, блестяще окончивший курс университета русский мальчик, выбравший не тепленькое местечко в столичном департаменте, а службу на Кавказе. Саблин, рисковавший жизнью под пулями конокрадов, взявший в одиночку знаменитого Газиза – вора и убийцу, залившего кровью многие кабардинские и черкесские аулы. Эх, Россия!»

Саблин вернулся к столику, глаза его горели.

– Собирайся скоренько, господин детектив! Доужинаем позже.

– Куда едем?

– К Мансурову. В участок звонил оставленный у дачи агент. Там, видно, готовится пасхальный фейерверк.

– Что-то случилось?

– У ворот дачи только что вылезла из пролетки Моника Ларская. По словам агента, на дамочке нет лица, одна гримаса боли!