Читать книгу: «Онир»

Name: Онир
Author: Стей Ше

Шрифт:

Книга 1

Важно

Эта история содержит сцены психологического напряжения, кошмаров, искаженного восприятия реальности, темы утраты, смерти, зависимого поведения, курения, употребления медикаментов, нецензурную лексику и откровенные сцены.

Для создания и сохранения атмосферы в повествовании присутствуют непереведенные термины и ники: их значения можно посмотреть в сносках и в глоссарии в конце книги.

Если что-то из перечисленного может вас смутить и травмировать, пожалуйста, не читайте книгу

18+

Плейлист

Чтобы окунуться в атмосферу книги, читай ее под этот плейлист: https://clck.ru/3UJ9Mb

Предисловие

Иногда человеку кажется, что сон – это побег.

Место, где можно спрятаться от боли, утрат, одиночества и памяти о том, что уже невозможно изменить.

Но, возможно, самые опасные сны – вовсе не кошмары. А те, из которых не хочется просыпаться.

Эта история – не только о сновидениях.

Она о человеческом желании создать для себя реальность, в которой будет не так больно жить.

Каждый из нас однажды оказывается перед неоновым указателем, мигающем в темноте, и на этом указателе ровно три варианта выбора: сопротивляться этому миру и отрицать его, поехать кукухой вместе с миром, либо построить вокруг и внутри себя свой собственный – более безопасный и более счастливый мир.

Я не знаю, существует ли коллективное бессознательное.

Не знаю, способны ли люди встречаться во сне.

Не знаю, можно ли потеряться внутри собственных миров настолько, чтобы перестать хотеть возвращаться обратно.

Но я точно знаю: человек всегда сам выбирает, в какой реальности жить.

Спасибо, что открыли «Онир».

И, пожалуйста, не забывайте иногда просыпаться

Ваша Стей Ше

Глава 1. Повторяющийся сон

«Современная нейробиология рассматривает сон преимущественно как механизм обработки и консолидации информации. Однако ряд аномальных REM-феноменов указывает на то, что сновидение может представлять собой не только внутреннюю реконструкцию памяти, но и форму взаимодействия сознания с промежуточной реальностью между состояниями сна и бодрствования»
– Профессор Рэй Морита, вступительная лекция проекта «Журнал сна 365» Олдербриджского университета

Сначала всегда темно.

Эта темнота иная – не та прирученная пушистая темнота спящего дома, которая обычно наполнена уютным шорохом занавесок, поскрипыванием деревьев за окном, запахами свежего белья, глубокими тенями и едва заметными пятнами света от фонарей.

Сейчас окружающая меня темнота – дикая и глубокая, без единого звука, без проблеска света. Я не осознаю ее, но ощущаю всеми фибрами души на каком-то животном уровне. Она давит своим величием и непостижимой угрозой так, словно рядом шевелится абсолютно бесшумный необъятный океан, и из-за темноты я не могу понять, в какой именно момент сделаю неверный шаг и ухну в него вниз с обрыва.

Если это случится – океан поглотит меня, и я уже никогда не всплыву на поверхность – я абсолютно в этом уверена.

– Есть… – я запнулась. Собственный голос царапал горло наждачкой, был хриплым и ощущался чужим в этом пространстве, не имевшем ни стен, ни границ. – Есть здесь кто-нибудь?!

Фраза вылетела из моих губ и мгновенно рассеялась: пустота не откликнулась и просто впитала дрожащий звук.

Я судорожно вобрала воздух в грудь, задержала дыхание и крепко зажмурилась: почему-то именно такое простое движение родом из детства всегда помогало и выстраивало судорожно мечущиеся мысли в ровную цепочку.

Вдох.

Выдох.

Повтор.

Ноздрей коснулся резкий запах.

Ухватив это ощущение, я распахнула глаза и с непривычки часто заморгала: пространство стало объемным и обрело цвета.

Я стою босиком в длинном скудно освещенном коридоре, ногами чувствую холод.

Опустила взгляд: под ступнями блестят лужи – ледяная вода неторопливо просачивается сквозь старый паркет, медленно растекается по полу, словно под досками находится озеро.

Озеро.

Воздух остро и резко пахнет озерной водой и влажной землей.

Сердце отчаянно ударило в ребра, и мое дыхание прервалось: это коридор старого дома моих родителей. На стенах – ажурные светильники с теплым светом, старые светлые обои в мелкий вертикальный цветочный узор, полки с фоторамками, пол устилает старый паркет, и черная дверь маячит в конце коридора.

Очень длинного коридора.

Сейчас все фоторамки на полках пустые, у части из них в стеклах пошли трещины, лампы в светильниках светят тускло и изредка мигают с тихим электрическим треском, обои посерели и медленно отслаиваются от стен, стекая неровными полосками сверху вниз на пол. Вода медленно просачивается снизу из трещин меж паркетных досок, словно озеро, отрицая все законы гравитации, окутывает коридор саваном.

Воздух тяжелый и спертый.

А дверь в конце коридора – всегда закрыта.

Мы не живем здесь вот уже как девять лет, но я раз за разом возвращаюсь сюда.

Во сне.

Я никогда не помню, как оказываюсь здесь.

Просто в какой-то момент понимаю: я снова здесь. И ночь за ночью я стою в этом коридоре старого умирающего дома и никогда не могу выбраться из него.

Вода поднимается все выше, и вот она уже тонким слоем покрывает весь пол. Холод вгрызается в кости, пальцы немеют. Я отрываю ступни от паркетных досок и начинаю медленно идти вперед.

Моих ушей касается тихий шепчущий звук: где-то далеко капает вода.

Кап.

Я иду быстрее.

Потом почти бегу.

Вода разбрызгивается под ногами, пятнами оседает на сползающих обоях.

Коридор такой же, как и всегда, я вижу его во сне чуть ли не каждую чертову ночь и выучила наизусть каждую трещинку в досках паркета и ритм мигания каждого светильника.

Впереди маячит, словно издеваясь, черная входная дверь нашего дома, но она не приближается, как бы быстро я к ней не бежала. Серые стены уходят вперед, теряясь в полумраке, конец коридора медленно отодвигается от меня все дальше и дальше, тусклые лампы дрожат болезненным желтоватым светом, будто вот-вот должны перегореть. Но они никогда не перегорают.

Коридор никогда не заканчивается.

Воздух тяжелый.

Но не просто влажный или душный – он словно сопротивляется каждому моему вдоху, как вода или как густой кисель. Как сама ночная вязкая усталость, которая всегда сковывает меня в этих отвратительных снах.

Я бегу, и мои босые ступни ударяются о холодный паркет.

Шлеп.

Звук шагов отдается эхом от облезающих стен, отскакивает и, усиленный, возвращается ко мне, бьет по ушам и нервам.

Слишком громко.

А дверь – слишком далеко.

Я знала этот гребаный сон наизусть, но все равно бежала, потому что где-то глубоко внутри жила детская надежда: «Вдруг сегодня получится? Вдруг сегодня я открою эту дверь? Вдруг я обнаружу окно, лестницу, что угодно?».

Любой выход, любое изменение.

Любое доказательство того, что этот мир способен закончиться.

Легкие жгло, ноги наливались тяжестью и коченели от воды, которая была уже выше щиколоток. Каждый следующий шаг давался мне труднее предыдущего, словно сам коридор постепенно становился гуще, вязче, медленнее.

Я чувствовала, что сон засасывает меня, как трясина.

Как чьи-то невидимые пальцы обхватывают щиколотки и тянут назад.

Оскользнулась на ледяных досках, ткнулась плечом в стену, и та зыбучим песком принялась затягивать в себя мою руку. Ну уж нет!

Беги.

Беги.

Если остановишься – будет хуже. Я не помнила, почему знала это, но я точно это знала.

Всегда знала.

Поэтому продолжала бежать, несмотря на боль в груди, несмотря на дрожь в ногах, несмотря на то, что силы давно закончились.

В этом сне усталость никогда не означала конец, она просто становилась частью тебя, как становились и стены.

Как тахикардия бесконечно умирающих ламп.

Как запах сырости.

Как бесконечность коридора.

И с каждым новым шагом в голову заползала одна и та же тихая, липкая, пугающая мысль: а вдруг выхода никогда и не было?

Я резко замотала головой так сильно, что мокрые пряди облепили все лицо.

Нет!

Нельзя думать об этом!

Потому что стоило этой мысли задержаться хоть на секунду, как она начинала разрастаться, заполнять все сознание, подчинять его себе.

А вдруг ты уже годы идешь по этому коридору?

А вдруг за его пределами ничего нет?

А вдруг это и есть твоя жизнь?

Или это чистилище, куда я попала за какие-то мирские прегрешения, и теперь я буду бесконечно бежать по коридору, раз за разом не достигая цели, раз за разом умирая, снова и снова, до тех пор, пока моя сущность не рассеется?

Я побежала из последних сил, почти задыхаясь и плача.

И каждый раз мне кажется, что, если я побегу достаточно быстро, на этот раз успею.

Успею!

И, словно призванная этой мыслью, впереди появляется дверь. Ее контуры в полумраке серого коридора резко очерчены тонкой полоской пробивающегося из щелей света.

Дыхание перехватывает, и я кричу, ускоряясь, насколько возможно ускориться в воде, добравшейся до середины бедер.

Я уже знаю, что будет дальше, но все равно рвусь вперед, уже почти плыву, хотя икры медленно сводит судорогой, тяжело загребаю ногами ледяной кисель озерной воды. Знаю, что это именно озерная вода, потому что в нос бросается резкий запах тины, ступни увязают в иле, а за щиколотки цепляются склизкие водоросли.

За дверью слышно озеро и его тихие волны, ударяющиеся о дерево пирса. Слышно ветер, играющий листвой прибрежных деревьев, и дождь, шорохом расходящийся по траве.

Слышно еще и легкие шаги по намокшему песку, и от этого звука у меня мурашки встают дыбом и перехватывает дыхание.

Потому что я слышу детский голос, тихий и такой спокойный:

– Миа…

Я останавливаюсь.

Сердце начинает биться так сильно, что становится больно: я знаю этот голос.

– Оуэн?!

Тишина.

Только мерцающий свет, вода, и запах сырости.

Водоросли тянут мои щиколотки вниз, я оступаюсь, в злом исступлении срываю их со своих ног, сплевываю попавшую в рот воду и, пошатываясь, как пьяная, продолжаю брести вперед, загребая ледяную воду руками.

– Миа…

– ОУЭН!!! – я кричу изо всех сил. Легкие саднит, звук едва вырывается из заиндевевших губ.

– …Ми…

– НЕТ!

– …а…

В этот момент лампы начинают мигать быстрее, в воде то тут, то там появляются круговороты, полки трескаются с оглушительным раскатистым звуком, и фоторамки съезжают с них и тяжело падают в воду, которая мне уже по грудь.

– ОУЭН, НЕТ, СТОЙ!!! НЕ ИДИ ТУДА… ОУЭН!

– Миа…

Все звуки замирают.

– …ты…

Оглушительная тишина накрывает голову мягкой подушкой.

И единственное, что я слышу, – тихий плеск воды за дверью.

Чьи-то маленькие руки шлепают по воде в беспорядочном безмолвном ужасе, будто кто-то тонет где-то очень далеко.

Я судорожно из последних сил протягиваю руку и почти касаюсь кончиками пальцев ручки двери.

Еще чуть-чуть.

Еще совсем немного…

– Ты опять не успела.

Ледяная волна черной озерной воды накрывает меня с головой, водоросли опутывают ноги и предплечья, с силой тянут на дно, где нет ни единого луча света.

Я открываю рот и исхожу не беззвучный среди толщи воды крик.

Вижу, как изо рта тонкой струйкой тянутся наверх последние пузырьки воздуха, и я протягиваю руку вверх к этим пузырькам, будто могу ухватиться за них и всплыть.

И затем ледяная вода заполняет мои легкие до краев.

Сковывает и замораживает – уже окончательно.

Я опять не успела.

Я опять утонула, захлебнувшись в этой густой черной воде.

Я…

…просыпаюсь с судорожным, булькающим хриплым криком, который едва слышен.

Сажусь слишком резко и тут же чувствую, как кружится голова.

Часто дыша, хватаюсь дрожащими пальцами за футболку на груди, тяну ее, ощупываю тело, провожу ладонью по шее, запускаю пальцы в волосы – не мокрые.

Сердце бьется.

И вокруг меня нет ненавистной воды.

Мне больно – первые глотки воздуха после пробуждения из кошмара, где я опять тону, всегда самые болезненные и вязкие, словно в легких действительно есть тот самый черный кисель из сна. Он как паразит свернулся калачиком в грудной клетке и пожирает кислород, который я вхолостую гоняю по легким, подкармливая им живущий внутри ужас, но не насыщая саму себя.

Несколько секунд я вообще не понимаю, где нахожусь, просто сижу, прижав к груди ладонь – ощущаю, как отчаянно бьющееся сердце беспорядочно нагоняет кислород, ведь оно, как и мои мысли, все еще там – в этом чертовом коридоре.

Я сжимаю зубы и делаю глубокий вдох на счет четыре, потом задерживаю в течение четырех секунд, и затем снова выдыхаю на счет четыре. Дыхание постепенно выравнивается.

Поднимаю голову, сдуваю с глаз потные пряди и осматриваюсь вокруг. Темнота комнаты смешивается с остатками сна и медленно мягким успокаивающим шорохом занавесок и шепотом дождя по стеклу растворяет в себе отголоски кошмара.

Пальцы на груди все еще дрожат, футболка неприятно прилипла к потной коже.

Верчу головой и первое, что я делаю каждый раз, когда хоть немного возвращаю себе контроль над телом – смотрю на стоящие у изголовья часы.

На черном экране красным светом мигают цифры 03:17 AM¹.

Конечно.

Я закрываю глаза ладонями и пытаюсь восстановить дыхание.

Вдох.

Выдох.

Мне все еще кажется, что я чувствую запах озерной воды.

Тихий капающий звук продолжает звенеть где-то в голове.

Кап.

Я отрываю ладони от глаз и резко включаю ночник.

Теплый свет заливает комнату, но становится только хуже, потому что теперь я вижу, что на полу возле кровати серебрится цепочка моих мокрых следов. И вода продолжает расширяться.

Что?!

Я замираю.

Сердце пропускает удар.

Несколько секунд просто смотрю вниз, не двигаясь.

Но потом понимаю, что это не вода, а просто падающие на пол тени от дождя за окном.

Уличный фонарь играет со мной злую шутку, отражаясь от потоков воды по стеклу, устилает движущимися тенями пол около моей кровати, и я нервно смеюсь, а затем смех переходит в тихие слезы.

– Миа, какого гребаного черта ты разнылась, – ворчу я себе под нос и резко вскакиваю с кровати. Шлепая себя по щекам. – Тоже мне, будущий нейробиолог.

Вытираю глаза и начинаю беспокойно шагать по комнате, проверяя приготовленную на утро одежду, собранные в рюкзак документы, путеводитель со стикерами-заметками, уровень зарядки ноутбука и наушников. Прикасаюсь к каждой вещи, отмечая, что все на завтра приготовлено и заряжено как надо.

Конечно, жаль, что все для поездки уже было собрано мной заранее – после кошмара меня особенно успокаивают монотонные сборы и перекладывание вещей.

Хотя, стоп! Все, да не все.

Задумалась и потянулась к лежащему на полке старому складному зонту. Возможно, он пригодится мне завтра: Ноа говорил, что в Олдербридже из-за гор частенько скапливаются тучи, и может пойти внезапный дождь, даже если на небе полчаса назад не было ни облачка.

Рука сжала зонт и уже было стянула его с полки, но тут в мое поле зрения попала старая фоторамка.

Я почувствовала, как к глазам снова подступают слезы: на фото изображена десятилетняя я, сжимающая в объятиях младшего брата. Мы стоим радостные и взъерошенные: я в красном платье, а в темные волосы вплетены уже растрепанные белые ленты, брат в любимой синей футболке, на которой написано название футбольной команды, и в светлых шортах, на его коленях уже налились свежие синяки. Кажется, в тот день мы в очередной раз грохнулись с дерева, потому что пытались своровать яблоки у соседа, и получили от матери сочный нагоняй. Но, несмотря на это, мы оба что-то радостно кричим маме, сделавшей этот кадр.

Мой большой палец прошелся по стеклу, смахивая пыль.

– Я обязательно поступлю, Оуэн, – прошептала, сдвинув брови. – И разберусь во всем. Вот увидишь.

Кинула зонт в собранный рюкзак, развернулась к кровати и, поморщившись, стянула потную футболку.

Упала на спину, раскинула в стороны руки, невидящим взглядом уставилась в потолок, по которому плясали тени от волнующихся за окном веток.

Почему-то перед тем, как заснуть, мне становится страшнее всего.

Не из-за сна, а из-за того, насколько сильно я хочу вернуться в этот коридор и проверить, что случится, когда я распахну эту ненавистную дверь.

Олдербридж поможет мне это выяснить.

Я была уверена в этом.

Тогда я еще не знала, что именно в Олдербридже впервые встречу человека, который перевернет все мои представления о сне, памяти и реальности. И уж тем более не знала, что однажды снова окажусь у той самой двери.

Только на этот раз – с другой стороны.

Глава 2. Добро пожаловать в Олдербридж

«Я принял предложение Олдербриджа
по простой причине: здесь даже
тишина звучит иначе. Озеро, туман,
старые мосты – все вокруг словно
напоминает, что между известным и
неизвестным всегда есть вода,
через которую нужно решиться
перейти. Вода – лучший
метафорический образ сознания из
всех, что придумало человечество:
чем спокойнее поверхность, тем
легче забыть, какая бездна
скрывается под ней»
– Профессор Рэй Морита, лекция о REM-среде

Новенький комфортный автобус медленно поднимался по извилистому серпантину вдоль горного склона. За окнами мелькали сосны и вышки электропередач, блестели крыши частных домов, уютными рядами спускающиеся вниз. Я с огромным интересом вертела головой по сторонам, стараясь впитать и увидеть как можно больше.

Сидящего рядом со мной Ноа слишком очевидно мутило: обычно смуглое лицо сейчас было бледным как мел, под глазами залегли зеленовато-серые тени, казалось, даже веснушки приглушили свой яркий цвет и готовились вот-вот капитулировать, как и весь съеденный другом завтрак.

Автобус в очередной раз заложил вираж на горном серпантине, и Ноа тихо застонал.

Я оторвалась от окна и покосилась на парня.

Лицо у друга приобрело такой оттенок зеленого, которого я раньше у людей не встречала.

– Эй, ты жив?

– Пока да.

Автобус снова качнуло: он заходил в очередной резкий поворот.

Ноа судорожно вцепился в спинку переднего кресла и выдохнул так, что выбившаяся кучерявая рыжая прядь, радостно запрыгала по его лбу, резко контрастируя со страдальческим выражением лица.

– А теперь?

– Мгхм...

Я фыркнула и отвернулась на мгновение, занырнув рукой во внутренний карман рюкзака, где лежала аптечка.

Краем глаза отметила, как за окном из-за поворота показались покрытые весенним лесом склоны. Где-то далеко внизу меж соснами мелкими серебристо-синими осколками подмигнуло озеро, к которому мы медленно направлялись по извилистой горной дороге.

– На, держи.

Снова повернулась к другу и протянула ему упаковку с таблетками.

Ноа посмотрел на нее с таким видом, будто я предлагала ему яд.

– Таблетки от укачивания? У тебя? Откуда?

– Потому что я знала, что тебя укачает.

– А я не знал.

– Именно поэтому я поступаю в университет, а ты сейчас пытаешься не умереть на заднем сиденье автобуса от кинетоза². Пей, говорю. Хотя, по-хорошему, надо было выпить ее до поездки, а не перед смертью: тебе уже вряд ли поможет, а мне только таблетки переводить.

– Ха. Ха. ХА. Очень смешно.

Он все-таки выдавил таблетку из блистера и запил водой.

Автобус качнуло снова.

Ноа откинул голову на спинку кресла и застонал:

– Кто вообще придумал строить университет у черта на рогах?!

– Гениальный человек? Говорят, что озеро очень красивое, как и университетский городок.

– Зато дорога сатанинская.

Я усмехнулась:

– Строители просто оплошали и не успели закончить тоннель к приезду великого и ужасного мистера Беннетта.

– Возмутительно.

– Я знаю.

– Безответственно.

– Абсолютно.

– Надеюсь, я приеду сюда один раз и навсегда.

– Не драматизируй, на дворе май, и сегодня у нас только собеседование. Если нас примут, мы приедем сюда повторно в августе на Ориентационную неделю³, так что тебе еще страдать и страдать.

Я участливо похлопала друга по плечу, и тот застонал.

– И сколько еще раз я посещу эту Дорогу Смерти?!

– Ты у нас гениальный математик, вот и посчитай. Как минимум, два.

– ДВА?! Миа, – друг распахнул зеленые глаза, развернулся ко мне и с драматичным видом вцепился в мой рукав, – если я сдохну на этой дороге – в этот раз или в следующие – то завещаю тебе очистить всю историю моего браузера и выкинуть жестяную закрытую коробку в моем домашнем шкафу!

– Ого, – протянула я, – а что в ней?

– Закрытую коробку, Миа!

– Ладно-ладно, – я улыбнулась. К истории браузера у меня никаких вопросов не было, а вот коробка вызвала прямо-таки научный интерес.

Колеса автобуса проехались по кочке, и Ноа с резким выдохом натянул капюшон худи на свою кучерявую голову.

– Надеюсь, кампус там нормальный. Если мне придется ездить по этой дороге каждую неделю, – послышалось из тьмы капюшона, – я либо сдохну, либо заблюю весь северный склон горы.

– Зато войдешь в историю университета.

– Как?

– «Студент, сорвавший строительство тоннеля биологическим оружием».

Ноа приподнял кончик капюшона и посмотрел на меня из-под него долгим осуждающим взглядом.

– Иногда мне кажется, что наша дружба токсична, – буркнул он.

– Иногда? – я скептически изогнула бровь.

– Хорошо. Постоянно.

Я снова отвернулась к окну, улыбаясь.

Чуть дальше по склону было видно, как среди вечнозеленой хвои яркими мазками вспыхивали цветущие вишни и яблони, будто кто-то разбросал охапки белых, розовых и вишневых лепестков. Автобус медленно вошел в очередной поворот, за окнами очень близко к дороге замелькали ели, и салон окутала мягкая зеленая мгла. Небо затянули низкие весенние тучи, из них уже начинал накрапывать мелкий дождь – не настоящий ливень, а едва заметная морось, оседающая на стекле тонкими прозрачными точками.

В стекле автобуса отражалось мое лицо, и я задумчиво смотрела в глаза самой себе.

Короткие темные волосы – почти черные в этом скудном свете – едва касались подбородка. Челка падала на сдвинутые к переносице брови, придавая лицу привычно хмурое выражение, будто я вечно чем-то недовольна. Хотя, если честно, так оно часто и было.

Под глазами залегли тени от недосыпа – подарок бессонных ночей, кофеина и чертовых повторяющихся кошмаров. Но больше всего меня – да и окружающих, что уж – всегда раздражал мой взгляд: слишком внимательный и слишком настороженный, будто какая-то часть меня постоянно ждала подвоха от мира.

На шее висели старые большие наушники – мой любимый способ временно отключать реальность эмбиентом⁴ и белым шумом. На плечах – черное старое худи без единого рисунка.

Ноа всегда шутил, что рядом со мной он выглядит как солнце на фоне локального грозового фронта.

Я усмехнулась.

Возможно, он был недалек от истины.

Лениво провела пальцем по запотевшему со стороны салона окну, мысленно поблагодарила себя за то, что догадалась взять зонт.

И замерла.

Потому что автобус, наконец, миновал последний поворот, часто-часто замелькали тяжелые еловые макушки, и лес на склоне расступился, резко и полностью открывая всему автобусу обзор на величественное озеро Брайар.

Я невольно ахнула, как и половина студентов в автобусе, некоторые начали вскакивать со своих мест в левом ряду и перебегать в правый ряд, не сводя восторженных глаз с открывающегося вида. Водитель слегка сбросил скорость, вызвав очередной писк из-под капюшона Ноа.

Озеро оказалось огромным, гораздо больше, чем выглядело на фотографиях. Темное до черноты, оно больше напоминало море, однажды случайно забредшее сюда и уснувшее между гор так глубоко, что за века забыло дорогу обратно. Вода отражала низко нависшие тучи, лениво рябила волнами и стелилась к самому горизонту, где уходила дальше, словно раздвинув стоящие слева и справа склоны гор. Над поверхностью озера медленно ползли тени низких облаков, мелкий дождь серебрил водную гладь, деревья на склоне и по берегам гнулись от сильного ветра, но само озеро почти не волновалось: так спокойно может выглядеть только сила, которой не нужно ничего доказывать.

Я подняла глаза к небу и увидела, как далеко впереди произошло настоящее чудо: весенние тучи расходились, будто невидимая рука осторожно раздвигала тяжелые серые занавеси, и сквозь образовавшийся просвет на озеро сверху сорвалась россыпь солнечных лучей. Они пробивали облака длинными золотыми колоннами света, падали на воду, рассыпались по ней сверкающими дорожками, заставляя отдельные участки озера сиять так ярко, словно там кто-то разлил расплавленное золото и сверху щедро добавил золотых блесток.

На мгновение мне показалось, что я смотрю не на реальное место, а на иллюстрацию. Или на чей-то очень красивый сон. В груди возникло странное чувство, настолько мимолетное, что я сперва решила, будто ошиблась – что-то между восторгом и тревогой, между восхищением и… узнаванием. Словно какая-то древняя, иррациональная часть меня вдруг напряглась и тихо прошептала: «Ты уже была здесь». Я сглотнула и потерла шею и затылок: по позвоночнику пробежал холодок. На короткий, почти смешной миг мне показалось, что я уже видела эту линию берега. Этот разлом между склонами. Этот свет на воде. Даже ветер, играющий в волнах.

Нахмурилась.

Глупость.

Я никогда раньше не видела озеро Брайар вживую.

И все же, пока золотой свет скользил по темной воде, а ветер гнал по поверхности серебристую рябь, меня не отпускало странное ощущение, будто озеро тоже смотрело в ответ.

И почему-то ждало.

Лишь спустя несколько секунд я поняла, что в самом центре озера есть кое-что еще.

Остров.

Обширный, покрытый зеленым лесом, который то тут, то там разрезали цветущие деревья. Сверкали на солнце старинные башни и шпили. Между ними виднелись крыши зданий, мосты, каменные стены, высокие стрельчатые окна корпусов. Перед нами во всей своей красе медленно показывался целый университетский город, будто случайно потерявшийся среди воды и лесов. Остров соединялся с большой землей широким каменным акведуком, в котором я насчитала порядка десяти арок.

Олдербридж.

Я почувствовала, как внутри все сжалось, по коже рук и ног от восторга и ощущения нереальности прошлась россыпь мурашек. Внезапно я осознала, что это место существует на самом деле, что оно реально. Что оно не на фотографиях в интернете, не в рекламных буклетах, и не в мечтах. А вот оно, реальное, вот здесь, прямо передо мной. И скоро я окажусь там.

У меня вдруг появилось странное, почти пугающее ощущение, будто я стою на пороге чего-то огромного, чего-то, после чего жизнь уже не сможет остаться прежней.

– Охренеть... – выдохнула я. – Красиво…

Рядом раздался слабый стон.

Я с трудом отлепила нос от окна и повернулась к другу.

Тот все еще был бледным как смерть, но даже он, смотря в окно, тихо произнес на выдохе:

– Окей.

– Что?

– Действительно красиво. Опасно красиво, – он икнул и страдальчески закатил глаза. – Если меня сейчас стошнит, запомни этот момент как мои последние слова.

Я фыркнула.

Ноа еще раз посмотрел на остров, на лучи солнца, золотом плавившие недовольные тяжелые тучи, на старинные здания, выглядывающие из леса.

И нехотя признал:

– Ладно. Ради такого вида Мое Величество можно было немного помучить.

Автобус качнуло на очередной кочке, и лицо Ноа снова приобрело опасный зеленоватый оттенок.

– Но совсем немного, – поспешно добавил он, укоризненно зыркая на водителя.

Мы спускались со склона, и дождь, все-таки догнавший автобус, уже в полную силу заморосил по окнам автобуса. Капли стекали по стеклу, закатное солнце все еще пробивалось сквозь разрывы в низких тучах, и красило воду в золото и медь.

Я прижала лоб к стеклу, и тут послышался щелчок включающегося микрофона.

– Итак, – бодро заговорил сопровождающий нас экскурсовод, – возможно, кое-кто из вас сейчас мог заметить, что по правому борту открывается чудесный вид на знаменитое озеро Брайар.

Студенты, не отлипавшие от окон, засмеялись, а снова натянувший капюшон Ноа протянул что-то типа «ну да, ну да».

Экскурсовод явно почувствовал интерес и продолжил:

– Согласно местным легендам, именно с него началась история Олдербриджа. Конечно, историки с этим не согласятся. Они считают, что все началось с торгового поста, построенного здесь около двухсот лет назад, который раза три сгорал из-за пьяных смотрителей и заново отстраивался, разрастаясь. Но местные жители, как ни странно, предпочитают другую версию, более романтичную, а потому – и более известную…

Несколько студентов засмеялись.

– …По легенде, на берегу озера когда-то росла огромная черная ольха. Настолько старая, что никто не помнил времени ее появления. Рыбаки говорили, что дерево старше самого города и даже старше первого моста через Брайар.

Экскурсовод сделал театральную паузу.

– Считалось, что если заснуть под этой ольхой, во сне тебе откроется не просто будущее...

Он понизил голос:

– А то, от чего ты на самом деле не сможешь убежать!

В автобусе на секунду стало тише.

Студенты переглянулись.

Я закатила глаза – в легенды я не верила, а вот экскурсовод отлично поддерживал динамику в автобусе и умело управлял вниманием слушателей.

И все же почему-то я поймала себя на том, что пальцы сильнее сжали лямку рюкзака.

– …Одни говорили, что дерево показывает самую большую мечту человека. Другие – его величайший страх. А третьи утверждали, что ольха вовсе не показывает ничего нового…

Он улыбнулся.

– Она просто заставляет увидеть правду, которую человек всю жизнь старательно не замечал.

В воздух взметнулась рука одного из сидящих в салоне автобуса:

– А где сейчас эта черная ольха? Я не вижу на берегу никакого здоровенного дерева.

Довольный вниманием экскурсовод поиграл бровями и усмехнулся:

– Местные старики сказали бы, что задавать такой вопрос – плохая примета.

По автобусу прокатились смешки.

Микрофон щелкнул, эффектно переброшенный в другую руку.

– Потому что – никто не знает, куда делось дерево.

– Как это?

– Очень просто. В какой-то момент дерево перестали находить там, где оно росло.

С задних рядов послышалось «серьезно?»

– То есть… его украли?

– Если кто-то смог украсть дерево высотой с пятиэтажный дом, – со скепсисом ответил экскурсовод, – я бы хотел познакомиться с этим человеком. По официальной версии, дерево погибло очень давно. Но некоторые жители Олдербриджа уверяют, что в особенно туманные ночи его все еще можно увидеть на дальнем берегу Брайара.

Он понизил голос.

– Главное – не засыпать рядом.

На секунду в автобусе повисла тишина.

А потом по салону рассыпался смех.

Скрывшийся на мгновение мост снова появился из-за деревьев, и его арки блеснули отражением в воде.

– …Затем появился мост. Первый мост через Брайар. Его построили поселенцы, и со временем вокруг переправы начали возникать дома, мастерские и торговые лавки.

Автобус под стон Ноа выехал на городскую набережную, и перед нами медленно начал вырастать город.

Я невольно выпрямилась: в неровном свете выглядывающего из-за туч солнца и моросящего дождя город оказался красивее, чем на фотографиях. Старые кирпичные здания соседствовали с современными стеклянными фасадами. Из-за поворота над деревьями показывались башни, шпили, крыши и узкие улочки с резными тяжелыми фонарями. Прогуливающиеся по набережной люди раскрывали разноцветные зонты. Дождь делал все вокруг блестящим, словно выуживал целый город из чьего-то сна.

– …Так появилось название «Олдербридж», – экскурсовод сделал драматическую паузу, – «Ольховый мост».

Кто-то из сидевших на заднем ряду вежливо похлопал.

– …Сегодня Олдербридж известен прежде всего благодаря университету, который был основан сто восемьдесят четыре года назад на острове посреди озера. Университетский остров разделен на несколько академических кварталов, – продолжал экскурсовод. – При посадке в автобус вы все получили распечатанную схему университетского городка, а пока что прошу обратить внимание на презентацию.

Экран над головой экскурсовода мигнул, и появилось схематическое изображение Олдербриджа сверху. Следуя словам экскурсовода, слайды менялись, отчего на схеме подсвечивались то один участок острова, то другой.

– В северной части расположен Факультет естественных наук.

На схеме загорелся большой сектор, в котором отдельно высветились здания «оранжерея» и «обсерватория».

– Химия, физика, генетика, нейрофизиология, молекулярная биология, биохимия... А еще в оранжерее наши студенты постоянно хотят устраивать пляжные вечеринки у надувных бассейнов, но ректор Эдмунд Торн постоянно им отказывает.

В салоне раздались одобрительные возгласы, экскурсовод, довольный произведенным эффектом, прислонился к поручню и подмигнул:

– Впрочем, если среди вас есть те, кто могут убедить даже мертвого восстать и прийти к первой паре, то вы можете попытаться убедить ректора все-таки одобрить подобные вечеринки.

Ноа стрельнул в меня глазами, и я отмахнулась от друга.

Следом на экране вспыхнул другой район.

– Восточный квартал занимают Факультет инженерии и вычислительных систем и Факультет компьютерных наук и искусственного интеллекта. Здесь разрабатываются технологии для медицинских и научных исследований, анализируют большие данные и… эээ… – экскурсовод за мгновение запнулся и подглядел в шпаргалку, –… моделируют нейорные сети…

– «Нейронные сети», дубина, – проворчал Ноа так, чтобы было слышно на пару рядов вперед. Я, не сдержавшись, прыснула: друг очень трепетно относился к своему будущему факультету и ревностно поправлял всех, кто допускал хоть малейшие ошибки в названии и специализации.

– …самый молодой и современный участок острова, вы легко узнаете его даже без карты: там сплошные стекло и металл – это все исследовательские центры. У старожилов было очень много споров с архитекторами, но в итоге задумку все же реализовали.

Развернула свою распечатку карты. Действительно, на схематичном изображении университетского городка фотографии невысоких корпусов из стекла и металла выглядели хоть и чудаковато, но вполне гармонично вписывались в старый город.

– Южный берег принадлежит Медицинскому факультету и университетской клинике.

Я заметила несколько белых зданий возле воды.

– Западный квартал считается самым старым. Здесь расположены: Факультет гуманитарных и интерпретативных исследований, Факультет психологии и когнитивных исследований…

Сердце ударило быстрее: именно туда я и ехала.

– ...А в центральной части острова находится знаменитый Институт сознания и сна с той самой Лабораторией, о которой вы наверняка читали в буклетах и новостях чаще, чем о собственных факультетах. Да-да, из-за которой половина студентов приезжает сюда учиться, а вторая половина – просто посмотреть, существует ли она на самом деле.

Сидящие в салоне автобуса студенты зашептались.

– Многие из вас наверняка слышали имя профессора Мориты. Если нет – не переживайте, услышите, не пройдет и пары недель, – экскурсовод заговорщически понизил голос, – За последние двадцать лет его исследовательские программы пытались закрыть столько раз, что университетская бухгалтерия уже устала менять названия папок в архиве.

Несколько человек засмеялись.

– Его обвиняли в том, что он занимается псевдонаукой, фантастикой, философией, мистикой, а один особо возмущенный профессор даже назвал его работу «дорогостоящей попыткой доказать существование коллективных галлюцинаций».

– И что потом? – крикнул кто-то с задних рядов.

– Потом Морита опубликовал результаты, получил очередной грант и построил новый исследовательский корпус.

По автобусу прокатился смех.

– Поэтому если услышите, что какая-нибудь теория профессора Мориты звучит совершенно безумно, не спешите смеяться. В Олдербридже это обычно плохой прогностический признак.

Несколько студентов рядом со мной начали что-то искать в телефонах.

– И напоследок еще одна местная легенда!..

Голос экскурсовода стал тише, и в автобусе неожиданно воцарилось молчание.

– Старожилы говорят, что в туманные ночи возле старого моста можно увидеть отражение той самой ольхи, которой давно нет.

Кто-то провыл, подражая приведениям.

– И еще говорят, что если посмотреть в эту воду под перед рассветом, можно увидеть не свое отражение.

– После этого вашего серпантина тут у всех в автобусе – не свои отражения, – буркнул Ноа.

В салоне послышались смешки.

– Конечно, это всего лишь легенда, – экскурсовод хмыкнул в микрофон.

И затем с загадочным видом протянул:

– Но почему-то никто из местных никогда не проверяет.

Автобус начал въезжать на мост, соединяющий город с университетским островом.

Я посмотрела вниз на воду.

На дрожащие отражения моста и загорающихся фонарей, на темную гладь озера.

Экран погас, и экскурсовод, оттолкнувшись от поручня, театрально развел руками.

– Итак, добро пожаловать в Олдербридж – университетский город, который в ближайшие годы станет для вас домом, источником хронического недосыпа и, возможно, пары экзистенциальных кризисов.

Соседи зашушукались, послышался смех, кто-то начал шуршать вещами, собираясь.

– Здесь есть все, что нужно студенту для выживания: общежития, распределенные по курсам, кафе, магазины, рестораны, библиотеки, прачечные, спортивный центр и даже собственный кинотеатр.

– И паб?

Экскурсовод выдержал паузу.

– И, конечно, паб! Но только если вам есть 21 год, тем, кто младше, паб просто не показывается.

– А если мне нужен «Выручай Паб»⁵?

– Все равно не показывается! – захохотал экскурсовод, и студенты в автобусе загоготали. Было видно, что многим пришлась по душе идея с «Выручай Пабом».

– А еще здесь есть три вещи, которые невозможно найти ни на одной карте.

Кто-то заинтересованно поднял голову.

– Первая – место, где варят лучший кофе на острове. Вторая – место, где подают худшую еду на острове. И третья…

Экскурсовод улыбнулся.

– …место, в котором ваша жизнь незаметно разделится на «до» и «после».

Автобус начал замедляться.

– …И сейчас – первое домашнее задание от меня! За годы вашего обучения здесь вы должны найти все эти места самостоятельно. Итак, – экскурсовод хлопнул в ладони и согнулся в легком поклоне, – я благодарю вас за внимание, и желаю вам прекрасного времяпрепровождения в Олдербридже! Мы въезжаем на Центральную площадь, и это конечная остановка.

И, довольный собой, экскурсовод под вежливые аплодисменты и вскрики «Вууу! Да!» уселся рядом с водителем.

Когда автобус выехал на Центральную площадь, я невольно прильнула к окну. Сердце университетского острова оказалось огромным кольцом из темного мокрого камня, блестевшего от легкого дождя так, словно был им отполирован до зеркального блеска. В центре застыл старый каменный фонтан, в чаше которого собиралась дождевая вода, превращая ее в неподвижное черное зеркало. От площади в разные стороны расходились широкие мощеные дорожки – к факультетам, общежитиям, библиотекам и стеклянным галереям исследовательских центров. Вокруг теплыми огнями витрин уже жили своей жизнью кофейни, книжные магазины, маленькие рестораны, шумели студенческие кафе. Все выглядело одновременно живым и странно нереальным – будто город не строили, а аккуратно собрали из воспоминаний о сотнях других университетов, а затем оставили под моросящим дождем ждать нашего приезда.

Автобус, наконец, остановился, двери с тихим шипением раскрылись, и Ноа, сжав свой рюкзак, буквально скатился по крутой лестнице автобуса вниз на улицу.

Я едва успела спуститься по ступенькам, когда он уже пересек обочину, добрался до ближайшего клена и с чувством обнял его обеими руками.

– Спасибо, – проникновенно произнес он, прижимаясь щекой к коре. – Спасибо тебе за то, что ты стоишь на месте.

Я прыснула.

– Ноа...

– Нет, Миа. Не мешай мне переживать духовное единение с неподвижными объектами.

Весенний ветер растрепал его и без того непослушную копну рыжих кудрей.

Вообще-то Ноа был одним из немногих людей, которым природа совершенно несправедливо раздала все и сразу, но к крепкому вестибулярному аппарату это не относилось. Рыжие кучерявые волосы, ярко-зеленые глаза, прямой нос, широкие плечи, крепкое телосложение человека, который мог бы играть за университетскую команду по футболу и отлично бы смотрелся во всей этой экипировке, если бы не тратил все свое свободное время на книги и компьютерные симуляции.

При этом ростом он был почти с меня, и издалека мы с ним выглядели как очень странная пара близнецов: оба – невысокие, у обоих схожие носы и скулы, будто мы действительно были родственниками, только одна – худощавая брюнетка, одетая во все черное, с серьезным выражением лица, а другой – коренастый рыжий парень в ярко-желтом худи и зеленых джинсах.

Неизменным оставалось одно: мы вечно спорили друг с другом.

Мы познакомились еще детьми – сначала как соседи по улице, потом как одноклассники в школе с углубленной программой по естественным наукам, куда каким-то чудом одновременно попали два одинаково социально неловких ребенка с нездоровой любовью к формулам и спорам. Ноа с тех пор каким-то образом незаметно встроился в мою жизнь, и настолько прочно, что я уже не помнила, как она выглядела без него.

Он всегда оказывался рядом. Когда мой характер, острый язык или полное отсутствие инстинкта самосохранения втягивали меня в неприятности, Ноа неизменно появлялся где-то поблизости – обычно с видом человека, которому опять приходится разгребать последствия чужого сарказма. После смерти Оуэна он тоже остался рядом – без громких слов, без попыток меня «починить», просто упрямо не позволяя мне исчезнуть в собственном молчании.

Если бы кто-нибудь сказал, что Ноа – мой старший брат, в это было бы легко поверить. Он действительно был старше меня на полгода, но дело было вовсе не в возрасте.

Однажды в старшей школе мы попробовали поцеловаться.

Это оказалось настолько чудовищно плохой идеей, что уже через пять минут мы с вытаращенными глазами сидели с банками дешевого пива и обсуждали, как именно умудрились допустить такую вычислительную ошибку.

Сейчас же этот самый старший брат продолжал обнимать дерево так, словно оно только что спасло ему жизнь.

Возможно, так оно и было.

– Ноааа. Ты закончил?

– Нет.

– Нам пора на собеседование, и надо еще разобраться, куда идти.

– Дай мне еще минуту.

– Для чего?

– Поблагодарить все остальные деревья по очереди. Вон то и вон то. И еще вот это.

Я закатила глаза и мягко улыбнулась. Другу нужно было поступать не на Факультет инженерии и вычислительных систем, а в академию кино и искусств на актерское мастерство.

– Знаешь, Ноа, иногда мне кажется, что тебя нельзя выпускать в общество.

– А мне кажется, что строители тоннеля должны сидеть в тюрьме за срыв дедлайнов и мою тошноту.

Он наконец отпустил клен, сделал два осторожных шага, качнулся, развел руки в стороны и подозрительно посмотрел на горную дорогу вдали.

– Смотри у меня, только не вздумай снова начать двигаться.

– Ты сейчас разговариваешь с горой?

– После последних сорока минут она для меня вполне полноценный собеседник.

Я не выдержала и рассмеялась.

Вновь поднявшийся ветер заиграл бумажной картой Олдербриджа, и я опустила на нее глаза. Затем завертела головой, осматриваясь.

Город поднимался по берегам озера широкими террасами из красного кирпича и серого камня. Между корпусами университета тянулись старые улицы, обсаженные кленами, елями и розовеющими вишнями, сквозь них просматривались незнакомые мне корпуса зданий, мелькали вывески, подмигивали резные фонари. Судя по карте, слева от нас возвышалась башня университетской библиотеки с часами – на фоне разорванных дождевых туч она казалась декорацией к старому фильму.

Красиво.

В родном городе все было иначе.

Там не было старых башен, не было этих бесконечных кирпичных фасадов, не было ощущения, что каждый камень пережил несколько поколений студентов и мог рассказать собственную историю.

Здесь все выглядело так, словно город одновременно принадлежал и настоящему, и прошлому.

И почему-то именно в этот момент меня накрыло простое и неприятное понимание: если сегодня после собеседования меня не возьмут на программу Мориты, то без стипендии я никогда сюда не вернусь.

Никогда не буду ходить по этим улицам.

Не увижу озеро зимой.

Не узнаю, что скрывается за окнами этих лабораторий.

Ветер принес запах дождя, мокрой земли, свежих листьев и воды.

Ноздри щекотнул аромат кофейных зерен, донесшийся из приоткрытых дверей кофейни.

Низко и гулко пробили университетские часы.

Я вытащила смартфон из кармана и посмотрела на цифры на экране: до собеседования оставалось ровно полчаса.

Крепче сжала лямку рюкзака.

Ну уж нет.

Я не проехала шесть часов по горному серпантину, не пережила экскурсию и не выслушала Ноа с его переговорами с древесной растительностью ради того, чтобы развернуться и уехать домой.

Не ради этого я с шестнадцати лет подрабатывала в круглосуточной забегаловке, засыпая над учебниками после ночных смен.

Не ради этого жертвовала сном, готовясь к экзаменам.

Не ради этого писала свои первые научные статьи и выиграла национальную олимпиаду по биологии.

Не ради того, чтобы повернуть назад или проиграть.

Меня возьмут.

Глава 3. Кросс-Кросс

«Некоторые связи выглядят
статистической ошибкой. Пока
однажды не выясняется, что именно
они удерживали всю систему…»
– профессор Рэй Морита, мемуары

Вся моя бравада испарилась через десять минут, когда мы с Ноа начали блуждать в корпусах.

Прямо скажем, детальность распечатанной карты к реальности вообще никак не приравнивалась.

С каждой минутой мы оба все меньше понимали, куда нам нужно идти: Олдербридж оказался значительно больше, чем выглядел на фотографиях и карте. И значительно запутаннее. Кирпичные и каменные фасады зданий без вывесок пестрели перед глазами и сливались, а всякие ориентиры типа кофеен и магазинов на распечатанной карте не указывались.

Ноа, стоявший рядом, ворчал:

– Безобразие! Век технологий, ага. Нейроинтерфейсы, голограммы, большие данные, черт их дери, а карта универа ПЕЧАТНАЯ! Дайте мне две недели, десять ящиков колы, я напишу им приложение с картой и с ориентацией на местности! Позорище! Просто позорище!

Я ругнулась сквозь зубы.

– Мы точно должны были повернуть возле башни с часами, – друг ткнул пальцем через плечо.

– Ноа, здесь четыре башни с часами.

– Тогда возле вооон той башни с часами. Это стопроцентная вероятность!

– Ты точно математик? – я тяжело вздохнула и поправила лямку рюкзака.

Вокруг сновали студенты, кто-то катил чемоданы, кто-то торопился в открытые двери кафе. Несколько студентов группами стояли на площади и что-то обсуждали, часть уже садилась в обратный автобус, следующий из Олдербриджа в соседние города.

– Давай просто еще раз спросим кого-нибудь, – протянула я, вертя головой по сторонам и нервно поглядывая на часовую башню. У нас есть еще полчаса. – Кого-то, кто уже стопроцентно знает кампус. Видишь таких?

Еще немного, и я просто ворвусь в рандомный корпус, возьму за шкирку первого попавшегося человека с местным бейджиком и заставлю меня проводить. На собеседование опаздывать нельзя ни в коем случае.

Ноа обреченно посмотрел на карту.

– Мы уже спросили трех человек, – буркнул он.

– И все отправили нас в разные стороны.

– Именно.

Я снова огляделась.

Неподалеку от нас возле фонтана кучковалась группа студентов. В центре компании стоял высокий светловолосый парень, который что-то рассказывал, иронично вздернув белесую бровь, остальные слушали. Причем, слушали внимательно и с услужливым хихиканием, будто тот выступал на персональном стендапе.

– Пойдем, вон того спросим, – я дернула Ноа за рукав, – выглядит как вожак стаи.

– Не нравится мне его лицо. Вот увидишь, он окажется говнюком.

– Да мы просто дорогу спросим и всё, – я закатила глаза и направилась к компании.

Ноа поплелся следом.

Наша цель стояла чуть впереди остальных, и именно это почему-то первым бросалось в глаза.

Не рост – хотя ростом парень действительно был выше большинства вокруг. И не дорогая одежда – хотя даже мне, человеку, который с трудом отличал брендовые вещи от масс-маркета, было очевидно, что его пальто стоило как моя аренда квартиры за несколько месяцев.

Нет.

Внимание притягивало другое: манера держаться.

Он стоял так, будто пространство вокруг естественным образом выстраивалось под него.

Воротник пальто поднят, но ровно так, чтобы не помялся ворот белой рубашки. Светлые волосы цвета сухой пшеницы уложены безупречно – не зализаны и не вычурны, а просто слишком аккуратны для дождливого весеннего вечера. Казалось, даже ветер, гулявший между корпусами Олдербриджа, предпочитал обходить этого парня стороной.

– Извини, – начала я, – подскажешь, как пройти к Институту сознания и сна? У меня там собес через 20 минут, у друга – в соседнем корпусе, и нас водят кругами.

Светловолосый парень оборвал фразу на полуслове и перевел взгляд на нас. Его компания тут же замолчала. Он скользнул взглядом ярко голубых глаз по Ноа, по карте в моей руке, задержался на мне, изучив волосы, лицо, наушники, худи – на пару секунд дольше, чем позволяла вежливость.

На губах появилась едва заметная усмешка.

– Дай-ка угадаю, – протянул он низким, хорошо поставленным голосом. – Мятая карта, бесформенная кофта, сумасшедшие глаза… Собеседование к Морите?

Я вскинула бровь.

Эээ… Простите?!

Ноа рядом раздраженно засопел, и ментально я почувствовала, как друг орет мне «А я говорил!».

Блондин спокойно и даже лениво смотрел на меня сверху вниз, и его свита, не скрываясь, хихикала. Он был не только в брендовых шмотках, но и на голову выше меня и Ноа. Двойное превосходство.

Я сжала кулак: мне захотелось вмазать ему по его красивому прямому носу, чтобы чуть подрастрепать идеальную укладку. Но вместо этого я в ответ медленно окинула блондина взглядом и протянула:

– Самоуверенность, дорогие шмотки, литры лака на голове, поддакивающая группа поддержки. Дай-ка угадаю: бизнес-школа, куда тебя устроили родители?

Кто-то из его компании тихо поперхнулся смешком, кто-то присвистнул и протянул «ооо».

Светловолосый парень моргнул.

Затем его брови чуть сдвинулись, и он коротко бросил:

– Не угадала. Мы с тобой на одном факультете.

– Ого. Вижу, вас там учат не только нейробиологии, но еще и искусству пассивной агрессии.

Ноа фыркнул в кулак, едва сдерживая смех.

Та самая группа поддержки блондина уже откровенно веселилась над своим вожаком.

Тонкие аристократические губы тронула улыбка – удивительно, но похоже, ответ ему понравился.

– Тушé. Леонард Кросс, – оппонент сощурился, слегка наклонил голову и, глядя мне в глаза, протянул, – для тех, кто не боится со мной спорить, можно просто «Лео».

Я дернула уголком рта, принимая раунд.

– Ноа Беннетт… – на автомате произнес Ноа так кисло, словно представлялся сотруднику налоговой службы. Затем, видимо, в его умной голове что-то щелкнуло: глаза моего друга округлились от осознания, он поднял руку и пальцем указал в лицо блондину. – ТАК! СТОП! Никому не двигаться!

Лео скользнул по нему взглядом и глубоко вздохнул. Судя по всему, он уже понял, что будет дальше, и для него такая реакция новых собеседников была привычной.

– ТОТ САМЫЙ КРОСС?!

Друзья блондина снова зашептались. Несколько студентов, стоявшие недалеко от фонтана, обернулись. Я стояла с каменным выражением лица, не понимая, что происходит.

– Ты Кросс?!

Блондин кивнул.

– КРОСС-КРОСС?!

– Боюсь, что да.

– «Кросс Текнолоджис» Кросс?!

Лео наклонил голову и вкрадчиво протянул:

– У меня начинает складываться ощущение, что мои ответы «Да» не слышат.

– Это нормально, потому что это Ноа, – фыркнула я.

– Да ладно нахрен! – не унимался Ноа и снова ткнул в блондина пальцем. – Да вы же выпускаете половину нейроинтерфейсов на мировом рынке!

– Тридцать семь процентов, если быть точнее.

– Это почти половина!

– Поразительно. Да ты математик, судя по всему?

Веселящиеся друзья Лео переводили глаза то на него, то на нас с Ноа, будто наблюдая прыгающий туда-сюда мячик в матче по настольному теннису, и им не хватало, разве что, попкорна в руках.

– Кто-нибудь объяснит мне, что происходит? – протянула я и снова глянула на часы.

– Ты серьезно не знаешь? – Ноа развернулся ко мне всем корпусом, рыжие кучеряшки подпрыгнули.

– Ну, в мире действительно есть что-то, чего я не знаю.

– Миа, ты сейчас держишь в руках смартфон производства «Кросс Тек».

Я тупо посмотрела на свой телефон.

Потом на Лео.

Потом снова на телефон.

Потом снова на блондина.

Тот едва заметно приподнял угол губ, смерив взглядом уже изрядно потасканную обложку на моем смартфоне и приложил руку к сердцу.

– Вижу, активно пользуетесь нашей продукцией. Всегда пожалуйста.

– МОГУ СДЕЛАТЬ С ТОБОЙ СЕЛФИ?! – не унимался Ноа, и я закатила глаза. Блондин снисходительно кивнул, и радостный Ноа кинулся к нему, поднимая телефон перед собой. Стоя рядом, они выглядели уморительно: друг был как турист, поймавший в камеру своего телефона звезду кино, но Лео не возражал, и по его движениям и дежурной полуулыбке было заметно, что делать подобное ему не впервой.

– Ноа, нам пора на собес, – я перевела взгляд на блондина, – раз ты с моего факультета, проводишь нас?

Друг отстал от Лео и принялся листать сделанные снимки, а богатей убрал руки в карманы пальто и внимательно посмотрел на меня.

– Даже не знаю, – протянул он, – Матушка запрещает мне общаться с незнакомками.

Я резко выдохнула сквозь зубы. Вот же гад.

– Миа Харпер.

На секунду что-то изменилось.

Улыбка не исчезла, но в ней словно пропала декоративная вежливость. Глаза слегка сощурились, светлая бровь чуть приподнялась, взгляд стал острее, собраннее. Ничего себе, вот это преображение. Впервые за весь разговор он смотрел на меня не как на забавное препятствие, а скорее как на задачу, которая внезапно оказалась интереснее, чем предполагалась.

Я заметила едва уловимую паузу – слишком короткую, чтобы посторонний вообще обратил внимание, но достаточную, чтобы понять: мое имя что-то ему сказало, словно в голове блондина за пару секунд с щелчком наложились друг на друга две картинки: человек, которого он ожидал увидеть, и человек, стоявший сейчас перед ним.

– О. Харпер?

– Да.

– Та самая Харпер?

Я нахмурилась.

– Смотря что ты под этим «та самая подразумеваешь».

В этот момент Ноа наконец отлип взглядом от смартфона и вмешался:

– Если ты на ее факультете, то знаешь, что Миа выиграла национальную олимпиаду по когнитивным наукам и поступает по стипендии с полным покрытием⁶.

Я медленно повернула к нему голову.

– Ноа...

– Чего?

– Зачем?!

– Потому что последние пять минут вы оба пытаетесь доминировать в пищевой цепочке. Я просто добавил в экосистему недостающие данные. Он – сынок богатых родителей и будущий владелец международной технологической корпорации, ты – гений и будущая восходящая суперзвезда когнитивной нейробиологии. Вот. Теперь вы оба в одинаково некомфортном положении. Общайтесь.

– Предатель.

– Лучший друг.

Лео усмехнулся, коротко перевел взгляд с Ноа на меня.

В его глазах мелькнуло что-то новое, и вместо снисходительности там появилась оценка.

– Значит, это действительно ты.

Мне стало неуютно.

– Надеюсь, я никому ничего не должна?

– Пока нет.

– Отлично.

– …Но эта твоя конкурсная работа про реконструкцию воспоминаний была очень неплохой.

Теперь уже замерла я, потому что эту работу видели разве что члены жюри и несколько преподавателей.

– Ты ее читал?

– Конечно.

– Зачем?

– Я читаю работы людей, которые поступают на мой факультет, выиграв национальную олимпиаду. Это… – голубые глаза еще раз медленно осмотрели меня с ног до макушки. – Своего рода подготовка досье.

Он произнес это с такой будничной легкостью, будто собирать информацию о людях было для него столь же естественно, как проверять прогноз погоды за чашкой кофе по утрам.

– А если я не поступлю?

Лео посмотрел на меня так, словно я спросила, взойдет ли завтра солнце.

– Поступишь.

– Самоуверенно. Хотя… ты, кажется, привык так себя вести.

Впервые за все время Лео растянул губы в улыбке.

– Любопытно…

Он качнулся с пятки на носок.

Я вскинула подбородок, ожидая очередное словесное сражение, на которое у меня не было времени. Минуты утекали, и пора уже было бежать искать корпус Института.

Улыбка блондина стала шире.

– Вживую ты оказалась занимательнее, чем… в досье.

Пару секунд он смотрел на меня, затем кивнул и произнес:

– Окей. Это будет интересно. Я провожу.

Едва уловимая тишина повисла на пятачке около фонтана.

За спиной Лео парень с азиатскими чертами лица негромко присвистнул. Темноволосая девушка в длинном бежевом плаще удивленно перевела взгляд с Лео на меня, будто пыталась понять, что именно сейчас произошло.

Потому что, судя по всему, произошло что-то необычное.

Лео кивнул своим друзьям, которые остались стоять у фонтана, достал из кармана новенький смартфон, быстро что-то набрал в нем и махнул нам с Ноа рукой:

– Следуйте за мной.

Мы с другом переглянулись. Ноа сверкал воодушевленной широкой улыбкой, видимо, испытывая гордость от знакомства со знаменитостью, а я ответила ему кислой миной.

Ну хоть какой-то сопровождающий, и на том спасибо.

Мелкий дождь почти закончился, лишь редкие капли срывались с карнизов старых корпусов и разбивались о темный мокрый камень мостовой. Между кирпичными зданиями тянулись стеклянные переходы – в них размытыми мазками отражались серое небо, зажигающиеся фонари и спешащие студенты. Вечерняя суета мягко охватывала кампус.

Лео вел нас через Центральную площадь в сторону западного квартала.

Я шла на полшага позади блондина и с раздражением ловила себя на том, что украдкой продолжаю его изучать.

Это бесило уже само по себе.

Он был слишком аккуратным. Слишком собранным. Слишком дорогим. И слишком… настоящим.

В этом-то и была проблема, потому что где-то глубоко внутри я, наверное, ожидала увидеть карикатурного золотого мальчика из сериалов или книг – избалованного, поверхностного, злобного и самовлюбленного наследника с брильянтовой ложкой в заднице и с секьюрити по бокам, которому все в жизни досталось просто по факту рождения в правильной семье. Это было бы удобно. Намного удобнее, чем признавать очевидное: Лео Кросс не производил впечатления пустоголового идиота, которого мир носил на руках исключительно из-за фамилии. Он говорил размеренно, думал быстро, считывал людей почти мгновенно и, что раздражало сильнее всего, явно привык быть самым умным человеком в комнате.

Почти как…

Я оборвала мысль, даже не позволив ей сформироваться до конца.

Вот же гад.

Я вдруг с неловкостью осознала, что на фоне его безупречного пальто и аккуратной укладки я выгляжу так, словно была испытуемой, сбежавшей из лаборатории после трех бессонных ночей.

Мои хмурые размышления прервала солнечная непосредственность Ноа.

– Так-с, длинноногий! – друг ускорился, догоняя блондина и закатал рукава. – Есть вопросы!

– Слушаю.

– Если ты «Кросс-кросс», зачем тебе вообще Олдербридж?

Лео даже не обернулся.

– Прости?

– Ну, зачем учиться здесь, если у тебя в кармане буквально корпорация размером с маленькое государство?

– Со среднее государство, – машинально поправил Лео.

– Это был риторический вопрос.

Парень повернулся к Ноа и скептически вскинул бровь:

– Дьявол кроется в деталях, математик-Ноа.

– А снобы – как я погляжу, – в дорогих пальто, – не выдержала я.

Лео усмехнулся и покосился на меня, снова медленно окинув взглядом:

– Понятно. Значит, чувство самосохранения у тебя отсутствует не избирательно, а в целом.

Я фыркнула, уже собираясь ответить, но Ноа внезапно прыснул от смеха так, что даже остановился на полушаге. Рыжие кудри снова дернулись на лбу, и он с трудом выдавил:

– Она у нас так с начальной школы живет.

Я резко повернула к нему голову:

– Без подробностей.

– Я не виноват, – Ноа поднял руки, будто сдается. – Это просто факт.

Он кивнул на меня, уже обращаясь к Лео:

– Миа всегда говорит вслух быстрее, чем успевает подумать, как это воспримут окружающие. Обычно это заканчивается тем, что кто-то пытается ее задушить. Или ударить. Или оба варианта сразу.

Я пожала плечами и поправила сползший рюкзак.

– Это художественное преувеличение.

– Это статистика, – невозмутимо отрезал Ноа. – И мне же с ней потом и разбираться! Кулаками. Защищая тебя.

– Я и сама могу себя защитить.

– Чем? Сарказмом и уровнем IQ?

Лео слегка прищурился, будто сверяя информацию со своей внутренней базой данных.

– Интересно.

И снова посмотрел на меня:

– Ты, значит, не фильтруешь мысли перед тем, как превращать их в речь?

Я скрестила руки и недовольно уставилась на блондина. Чего привязался?

– Зачем фильтровать очевидное? Умные люди и так меня поймут, а общаться с остальными нет особого смысла, – кивнула на него. – К примеру, ты сейчас нужен нам исключительно для того, чтобы найти корпус, и дальше наши дороги разойдутся. Мне нет смысла стараться тебе понравиться, Лео Кросс, мне и без этого есть, о чем поволноваться.

Блондин снова изобразил вежливую полуулыбку:

– Потрясающе.

– Что именно?

– Ты в двух предложениях умудрилась одновременно оскорбить большую часть человечества и меня лично.

– Я просто честная.

– Вот об этом я и говорю, – в его взгляде мелькнуло что-то довольное, – продолжай, Харпер. Мне начинает нравиться твоя методология.

– Какая «методология»?

– Оскорблять людей, не теряя академической точности.

Я моргнула, не понимая, как считывать его реплику.

Это сейчас что было?.. Флирт? Или просто интеллектуальный пинг-понг?

Ноа рядом уже, не скрываясь, ржал в голос, а чертов богатей смотрел на меня так, будто видел насквозь: очень внимательно и с каким-то пониманием.

Передернула плечами и, чтобы занять руки, покосилась на экран телефона, где отображалось время. Пока успевали, даже не смотря на то, что шли мы достаточно размеренно, будто продолжая экскурсию.

Я сжала смартфон в ладонях и с досадой глянула на крошечный логотип.

«Кросс Тек», ну надо же.

Лео шел рядом между мной и Ноа. Двигался он быстро, но без суеты – с той раздражающей легкостью людей, которые никогда не сомневаются, куда идут, как не сомневаются и в том, готов ли пышный прием в их честь в точке назначения. Каждый раз, когда навстречу попадались студенты, они здоровались с ним первыми, некоторые улыбались и перебрасывались с ним фразами, другие заметно заискивали, третьи напрягались. Все его знали.

И, что раздражало сильнее всего, Лео со всеми был спокоен и вежлив.

– Так ты поступил сюда сам? – решила я перевести тему.

Лео даже не замедлил шаг, но интонация впервые стала сухой:

– Дай уточню, ты спрашиваешь, не купил ли мой отец мне место в Олдербридже?

Вопрос прозвучал слишком ровно и слишком отрепетировано, будто нашему новому знакомому приходилось отвечать на него далеко не впервые.

– Я спрашиваю, стоит ли мне впечатляться, – протянула я.

Никакой пощады этому богачу я давать не собиралась.

Ноа насмешливо зыркнул на меня из-за плеча блондина.

Тот чуть повернул ко мне голову и вкрадчиво протянул:

– Если тебя это утешит, попечительский совет⁷ действительно очень любит пожертвования моего отца.

– Но? – прищурилась я.

В голубых глазах мелькнул холодный блеск.

– Но экзамены за меня они почему-то все равно не сдают. А жаль, это было бы удобно. Да, я поступил сюда сам, финальный собес с ректором был на прошлой неделе, – блондин посмотрел на меня сверху вниз. – Ну так как, ты впечатлилась?

Вот же зараза. На прошлой неделе интервью с ректором проходили только те, чей средний балл был самый высокий среди поступающих. Так он, выходит, действительно еще и при мозгах?

Не показав своего разочарования, я чуть наклонила голову, изобразила что-то среднее между недореверансом и капитуляцией и, подражая блондину, протянула:

– Тушé.

На секунду в голубых глазах мелькнуло удивление. Похоже, он ждал очередной подколки и вообще не ожидал, что я способна взять и признать чужую правоту.

– Ого, – присвистнул Ноа. – Миа только что согласилась с человеком из списка Forbes. Зафиксируйте дату. Где журналисты?

– Просто согласилась с аргументом, – лениво протянула я, – не драматизируй.

На секунду повисла тишина.

А потом Лео не выдержал и громко рассмеялся.

Смех оказался совсем не таким, каким я ожидала: не снисходительным и не язвительным, не так, как смеялась его свита у фонтана, не тем идеально отрепетированным смешком, которым обычно пользуются люди, привыкшие смеяться скорее из вежливости и на публику, чем по-настоящему и от души.

Наш новый знакомый смеялся коротко, но совершенно искренне – его смех звучал тепло и расслабленно, будто у Лео сняли с плеч тяжелый груз. Губы растянулись в красивой широкой улыбке, показывая идеально-белые ровные зубы, на щеках появились ямочки. Парень даже выглядеть стал моложе, живее и менее… безупречным.

Я нервно поправила ворот худи под своими большими наушниками. Рука потянулась поправить волосы, но я, опомнившись, быстро пресекла этот жест.

Отсмеявшись, он качнул головой.

– Харпер… – его голос все еще звучал с остатками смеха, – ты, кажется, первый человек за долгое время, который осмеливается спорить со мной.

– Не привыкай.

– А придется, мы с тобой не только на одном факультете, но и на одном курсе.

Я захлопнула рот и вытаращилась на блондина. Вот же невезуха.

Тот, продолжая улыбаться, смотрел на меня, а Ноа рядом переводил глаза с меня на нашего нового знакомого.

– Этот взгляд! – внезапно заорал друг. – Блин, Лео, не совершай ошибку!

Мы с Лео вздрогнули и одновременно повернулись к нему.

Ноа, остановился и в показательном ужасе схватился за голову.

– Беннетт? – фыркнула я. – Не пугай нашего навигатора.

– Миа, я должен его испугать! Я уже предвижу будущее.

Я моргнула.

– Чего?

– Я ЗНАЮ ЭТО ЛИЦО!

– Ноа…

– Нет, Миа, молчи и слушай! – он махнул рукой в мою сторону. – Я уже видел у парней этот взгляд!

Он обвиняюще ткнул пальцем в Лео.

– Сначала вы начинаете уважать ее интеллект.

Палец сместился на меня:

– Потом вы говорите: «Ого, она не такая, как остальные, хочу узнать ее поближе».

Снова в Лео.

– Потом начинаете задавать ей слишком много вопросов.

Обратно в меня.

– А потом – склейка! – через месяц вы уже спорите о квантовой механике в три утра на кухне, пока все спят, она ругается как сапожник, а потом случайно разрушает вам психику и разбивает сердце. Занавес!

Я в ужасе уставилась на друга.

– Что за бред ты несешь?

Ноа трагически поднял глаза к небу:

– Я пытаюсь предотвратить катастрофу.

Его рука поднялась, и палец обвиняюще ткнул в сторону Лео.

– Лео, тут есть мост!

Блондин моргнул:

– …И?

– Давно ли ты скидывался с моста от несчастной любви?

Повисла короткая тишина.

Палец переместился на меня.

– Бойся! Ибо ВОТ перед тобой – причина!

Тот смерил меня недоверчивым взглядом:

– Миа не похожа на сердцеедку, – уголки его губ дрогнули.

– Лео, все гораздо хуже! Она вообще не одупляет. Я ее лучший друг уже тринадцать лет, и я знаю, о чем говорю! Это СТАТИСТИКА, ЛЕО!

– Чего-чего?! – возмутилась я.

Блондин замер, и буквально на секунду на его лице появилось выражение человека, который впервые в жизни не нашел подходящего ответа.

А потом он фыркнул и, не сдержавшись, снова рассмеялся в голос.

Парень запрокинул голову, прикрыл глаза ладонью, словно безуспешно пытаясь сохранить остатки достоинства. Я обратила внимание на его длинные пальцы и то, как на указательном мигнул перстень. Несколько светлых прядей все-таки выбились из укладки и упали ему на лоб, рукав пальто задрался, показывая крепкое запястье и блеснувшие на солнце дорогие часы.

Смех удивительным образом менял его лицо. Исчезала холодная выверенность черт, пропадала эта раздражающая безупречность, и на короткое мгновение перед нами вновь оказался уже не наследник империи «Кросс Тек» и не идеально упакованный золотой мальчик, а просто наш сверстник, парень, которого до абсурда рассмешила идиотская шутка от нового знакомого.

И, что раздражало сильнее всего, таким он нравился мне гораздо больше.

Словно в усиление последней странной мысли сильный весенний ветер с озера пронесся мимо нас, взъерошил волосы и полы пальто, заиграл бумажной картой в моей руке. Я придержала свои и без того пушащиеся пряди, чтобы те не лезли в глаза, и с удовольствием отметила, что прическа блондина наконец-то растрепалась на ветру. Но затем перевела взгляд на его лицо и заметила, как его сощурившиеся от смеха голубые глаза внимательно изучают мои руки, придерживающие волосы, челку, хлопающую по глазам… сами глаза.

Мы встретились взглядами буквально на пару секунд, и именно в этот момент под его внимательным взглядом я остро осознала, как выгляжу – растрепанное после дороги гнездо на голове, старое черное худи, поцарапанные наушники, простецкая бумажная карта, которую я до сих пор мяла в руках.

Черт.

Я почувствовала, как щеки медленно начинают гореть, сделала резкий вдох и развернулась к другу:

– Ноа! – воскликнула я.

– Что?

– Ты сейчас угрожал человеку сбросить его с моста… статистикой?

Ноа возмущенно вскинул подбородок.

– Я не угрожал, а предоставил аналитический прогноз.

Отсмеявшись, Лео медленно выдохнул, потер переносицу и покачал головой:

– О, черт…

Он перевел взгляд сначала на Ноа, потом на меня, в голубых глазах все еще плясали остатки смеха.

– Я даже не думал, что учиться здесь окажется настолько интересно.

– Не обольщайся, – отмахнулась я. – Это разовая акция.

Лео усмехнулся:

– Почему-то не верю.

Через несколько минут он свернул к отделенному от остальных корпусов зданию из стекла и металла.

Институт сознания и сна не был похож ни на одно здание, мимо которых мы проходили до этого. Среди старого кирпича, башен и резных фонарей он выглядел почти чужеродно – словно кто-то взял фрагмент будущего и аккуратно встроил его в ткань старого университета: стекло, матовый металл, светлый бетон и плавные линии без единого резкого угла. Даже фасад казался странно текучим, будто здание не строили, а вырастили или выплавили прямо здесь.

Окна не шли привычными строгими прямоугольниками – широкие стеклянные панели всех пяти этажей мягко изгибались, перетекали одна в другую. Из-за отраженных в них деревьев, бликов от фонарей, разводов от дождя становилось трудно понять, где заканчивается стекло и начинается внутреннее пространство здания. Плавные линии фасада почему-то напоминали срезы коры головного мозга – борозды и извилины, переведенные в стекло и бетон. На секунду у меня возникло абсурдное ощущение, что если слишком долго смотреть на это здание, оно начнет, перетекая, незаметно менять форму.

Я моргнула, прогоняя наваждение, и завертела головой по сторонам. Что резало внимание сильнее всего – здесь стало заметно тише, будто сам воздух возле здания поглощал лишние звуки. Шум кампуса остался где-то позади, приглушилось все – далекие голоса и смех, хлопающие двери, звуки транспорта. Даже шаги по мокрой дорожке звучали приглушенно, только похрустывала каменная крошка под подошвами.

Те немногие студенты, кого мы видели, выходили из здания и шли обособленно друг от друга, держали под мышками книги, на ходу изучали что-то в матово поблескивавших планшетах, словно и написанное там, и их собственные мысли были гораздо интереснее окружающей реальности.

Над стеклянным входом серебристыми буквами светилась надпись: «Институт сознания и сна». И ниже, более мелким шрифтом: «REM-лаборатория».

У меня внутри всё мгновенно сжалось.

Мы пришли.

– Милейшее место, – наш проводник остановился. – Тебе сюда.

Я оторвала глаза от здания и уставилась на Лео так, будто только что вынырнула из сна, на мгновение позабыв, что стою с ним и Ноа на одной дорожке. Голубые глаза блондина оценивающе прошлись по странным стенам и окнам здания, красноречиво задержались на студентах-одиночках, остановились на мне. Блондин снова спокойно взирал на меня, засунув руки в карманы пальто.

Друг встал рядом, осмотрел здание и присвистнул:

– Ну всё. Удачи, Миа. Выглядит реально как Центр Промывки Мозгов, – заявил он, – Если через час не выйдешь, я начну штурм.

– Чем?

– Паникой. Криками. Заставлю нашего богатенького мальчика поднять всю его службу безопасности. Мы запустим фейерверки, чтобы отвлечь, а ты быстренько смотаешься.

– Если будет, чему сматываться, – усмехнулся Лео. – Удачи, Харпер.

Я посмотрела на него. Блондин кивнул с прищуром, будто заранее знал, что ждет меня за этими стенами.

– Она тебе понадобится.

– Эээ. Спасибо.

Повисла короткая пауза.

– Из-за собеседования?

Несколько секунд Лео молчал, потом едва заметно улыбнулся.

– Не только.

Он кивнул на здание.

– Из-за людей внутри.

По моей спине почему-то пробежал холодок, хотя причин для этого не было, и я расценила это как мандраж перед встречей с профессором.

Я кивнула Лео, затем повернулась к другу и тронула его за плечо.

– И тебе удачи. Увидимся по ту сторону.

– По ту сторону собеседования? – уточнил Ноа.

– Желательно.

Лео тихо усмехнулся.

Развернувшись и отойдя на несколько шагов, он поднял руку в прощальном жесте.

– Поступайте уже. У меня плохое предчувствие, что без вас здесь было бы слишком спокойно.

Глава 4. Собеседование

«Я узнаю их сразу: по небрежному виду, по скупой формулировке предложений. По взгляду. Это взгляд человека, который однажды выберет какую-нибудь странную загадку и посвятит ей всю свою жизнь. Будет копаться в ней годами, потеряет сон, вложит время и все свои мысли, и однажды либо совершит великое открытие, либо станет совершенно невыносимым собеседником. Чаще всего – и то, и другое одновременно. За двадцать лет преподавания я так и не научился выбирать лучших студентов, зато научился узнавать опасно одержимых: они умны и задают внезапные, бьющие в самую суть, вопросы, они спорят с преподавателями, они забывают есть, они не умеют вовремя останавливаться. Именно поэтому они двигают науку вперед…»
– Профессор Рэй Морита, мемуары

За автоматическими дверями воздух оказался заметно холоднее.

Тихое шипение, и створки закрылись за моей спиной, отсекая от запаха дождя с улицы. Ноздри защекотала стерильная смесь металла, пластика, озона и слишком чистого кондиционированного воздуха.

Я замедлила шаг, осматриваясь.

Красиво. И странно.

Пространство внутри не напоминало привычный университетский холл. Это был атриум – высокий, вертикально уходящий вверх несколькими уровнями, которые не разделялись перегородками этажей, а словно перетекали один в другой, как слои прозрачной структуры.

Людей, кроме администратора за ресепшеном, не было.

Вверх, обнимая этаж за этажом, спиралью поднималась лестница с прозрачными перилами. Чуть дальше серебристым боком поблескивала в приглушенном свете одна единственная капсула лифта – сейчас он не двигался, ожидая на первом этаже. Видимо, уже поздно, и большая часть сотрудников и студентов разошлась.

Все линии здесь были странно мягкими. Даже углы стен казались сглаженными, как будто архитектура избегала резких решений. Белый бетон сочетался со стеклом и матовым металлом, отражающим свет так, что пространство постоянно меняло глубину – стоило сделать шаг, и перспектива слегка смещалась, будто здание подстраивалось под твое движение.

Вдоль стен тянулись экраны с медленно меняющимися изображениями: волны нейросигналов, мягкие графики активности мозга, фрагменты научных формул и короткие фразы, в том числе и на японском. Иногда изображения сменялись беззвучными фрагментами новостных сюжетов и научных конференций. В центре нескольких кадров я заметила знакомую фигуру: профессор Рэй Морита.

Я невольно замедлила шаг.

Это точно был он, руководитель Института сознания и сна, одного из самых спорных и одновременно самых популярных исследовательских центров факультета психологии и когнитивных наук Олдербриджского университета. Даже без звука и подписей с регалиями этого человека было легко узнать в кадре: вот он, пятьдесят пять лет, средний рост, спокойный, сдержанный и почти нечитаемый, чуть опущенная голова, черные волосы аккуратно уложены, на висках – едва уловимая седина, внимательный взгляд поверх круглых очков в тонкой серебристой оправе. Что-то говорит в микрофон и делает минимум жестов – просматривая одно интервью за другим, я поняла, что профессор никогда не выглядит человеком, который старается привлечь к себе внимание.

Я закусила губу.

За последние месяцы я просмотрела, кажется, всё, что смогла найти: лекции, подкасты, интервью, научные дискуссии, откопала даже выступление пятнадцатилетней давности, записанное в таком плохом качестве, будто его снимали на микроволновку.

Иногда мне казалось, что я знаю его голос лучше голосов некоторых родственников.

И все равно было странно осознавать, что уже через несколько минут я увижу его не на экране, а вживую.

– Мисс? Я могу вам помочь?

Голос администратора за стойкой ресепшена вывел меня из оцепенения и заставил вздрогнуть.

– Э… Да, иду.

Я сжала лямку рюкзака и направилась к ресепшену, с удивлением разглядывая пушистый зеленый ковер на стене за стойкой.

Вертикальный сад.

Растения поднимались плотными широкими слоями вверх, образуя живую стену: насыщенная зелень, тонкие длинные листья, кучерявые падающие побеги и пушистые вееры папоротника, редкие белые цветы, будто вырастающие прямо из стены. Та делала изгиб, и я обратила внимание на небольшой внутренний ручей, встроенный в камень пола. Он стекал в узкий резервуар и снова поднимался наверх – вода двигалась по замкнутому циклу, и каждый раз, возвращаясь, падала сверху в бамбуковую трубочку содзу1⁸, издавая звонкий звук. Он повторялся с удивительной регулярностью, почти как сердцебиение здания. Наполняясь водой, трубочка опрокидывалась, стучала, выливая воду, и снова поднималась.

Стук!

Я поправила наушники на шее и с ужасом подумала о том, каково это, сидеть за ресепшеном и слышать каждую минуту день за днем этот звонкий стук. Я бы окончательно поехала крышей.

– Здравствуйте, – тихо буркнула я, снимая рюкзак с плеча. – Миа Харпер, собеседование.

Администратор – миловидная шатенка средних лет с аккуратной прической и в строгой белой рубашке – поехавшей совсем не выглядела. Она улыбнулась мне тонкими губами и протянула руку за документами. Я передала папку, и та исчезла за столешницей, пальцы защелкали по клавиатуре, внимательные ненакрашенные глаза пробежались по строкам на экране ноутбука и, замерев на секунду, поднялись на меня, затем вернулись обратно. Клавиши снова защелкали.

Мне показалось, или это была какая-то заминка?

Стук!

Я подпрыгнула, сглотнула сухим горлом и в мыслях начала судорожно перебирать детали: дата, время, корпус – все ли верно? Ничего ли я не перепутала? А если корпус не тот? Да вроде тот, я видела надпись. А что если есть другой? Я прибью этого блондинистого гада, если он привел меня не…

– Профессор Морита ожидает вас, мисс Харпер, – аккуратная рука протянула папку с документами обратно мне, поверх нее лежала карточка временного посетителя. Я вцепилась в папку так, словно администратор могла передумать. – Карточку приложите к ридеру, далее – к лифту. Пятый этаж, кабинет в конце коридора. Удачи.

Стук.

«Удачи».

Почему они все желают мне удачи?

– Спасибо, – буркнула я и направилась к лифту.

Моих шагов по отполированному покрытию почти не было слышно, кроссовки ступали мягко, и пол будто поглощал звук. Я была рада отойти от этого ресепшена, потому что, казалось, еще пара стуков бамбуковой трубки, и я начну дергаться, как тот самый кот из видео, который всем телом подпрыгивает от метронома.

Лифт плавно поднял меня на пятый этаж, двери открылись, выпуская.

Сердце начало частить, когда я шагнула в коридор и увидела в его конце дверь со светящейся табличкой.

Я глубоко вдохнула: опять коридор.

Только на этот раз – я дойду до двери.

Ступая аккуратно и с благоговейным трепетом, я вертела головой по сторонам.

По обе стороны коридора тянулись стеклянные стены лабораторий, какие-то были прозрачными, другие – скрыты за матовой пленкой. На некоторых дверях были указаны направления исследований. Идя по коридору, я бегала по табличкам глазами и чувствовала, как ладони потеют от восторга: «Лаборатория реконструкции памяти», «Отдел гипнагогических состояний», «Отдел нейроинтерфейсов», «Отдел нарушений сна и парасомний», «Лаборатория моделирования сознания».

На дальней матовой двери я увидела такую табличку: «REM-лаборатория. Только для уполномоченного персонала» – а поверх аккуратной заводской таблички кто-то прилепил слегка помятый лист А4 с отпечатком кофейного следа от кружки. На белой бумаге крупным шрифтом было напечатано: «Внимание! REM-лаба из-за возгорания временно переехала на минус первый этаж. Э. Вейл». И ниже – приписка маркером, уже от руки: «Снова».

Я невольно хмыкнула, слегка расслабляя плечи. Этот дурацкий лист на двери лаборатории мгновенно сгладил весь окружающий пафос. Он напомнил мне простую вещь: за стеклянными стенами, дорогим оборудованием и громкими научными титулами работали не абстрактные гении, а живые люди.

Пусть и, судя по всему, слегка сумасшедшие.

Разглядывая лаборатории через прозрачное стекло, я с любопытством отмечала, как мерцали экраны с трехмерными моделями мозга, бежали строки данных, пульсировали цветные нейронные карты. Несмотря на половину восьмого вечера, в помещениях были люди: сидели за столами напротив компьютеров, заполняли бумаги, стояли около экранов и что-то обсуждали. Мужчины и женщины, азиаты, афроамериканцы, европейцы, разная внешность, разный возраст – их всех объединяли белые халаты и одинаковые бейджи.

Некоторые головы повернулись в мою сторону, и я, нервно насупившись, снова уставилась на дверь в конце коридора.

Где-то тихо гудело оборудование.

Я шла все дальше и, делая глубокие вдохи и медленные выдохи, старалась успокоить бешено бьющееся сердце.

Я готовилась к этой встрече неделями, но все равно нервничала как школьница.

Читала статьи профессора Мориты – от ранних работ по нейропластичности до его последних публикаций о когнитивной архитектуре сна. Разбирала формулы, схемы, гипотезы, делала пометки на полях, рисовала и чертила, пока страницы ежедневника не начинали напоминать конспекты безумца, дав Ноа непаханое поле для шуток.

Я изучила все.

Все, что могло пригодиться.

Все, что могло доказать: я не просто хочу поступить сюда – я принадлежу этому месту.

Потому что профессор Морита и его команда – лучшие специалисты в мире, и они помогут мне понять природу моих бесконечных мучительных кошмаров.

Чем ближе оказывалась ко мне дверь в конце коридора, тем сильнее росло странное ощущение, будто я не просто иду на собеседование, а пересекаю границу.

Еще шаг, и передо мной на матовом стекле серебристыми буквами засветилось: «Проф. Рэй Морита».

Сердце ударило быстрее: сжатые в кулак пальцы замерли в нескольких сантиметрах от двери, в голове осталась только одна мысль.

Вот оно.

Я постучала.

Секунда.

Две.

Три.

Да господи боже!..

– Войдите.

Голос оказался именно таким, каким я помнила его по лекциям: спокойным и негромким, словно человеку никогда не приходилось повышать тон, чтобы его слушали.

Выдохнув, я толкнула дверь и вошла.

Кабинет оказался небольшим, но уютным: почти всю дальнюю стену занимало панорамное окно, за которым виднелось озеро, часть зданий старого Олдербриджа, клены и цветущие вишневые деревья. Краем сознания я отметила, что, возможно, деревья были высажены именно здесь, под окнами профессора из Японии, специально для сезонов ханами и момидзи2⁹. Слева возвышались книжные шкафы от пола до потолка, заставленные монографиями, папками, фигурками мозга, нейронов. Справа на большом экране отображались графики активности мозга, диаграммы и строки данных. На журнальном столике под экраном лежала гора папок и планшетов, около журнального столика стояло глубокое кресло. В кабинете пахло бумагой, зеленым чаем и чем-то стерильно-холодным, напоминающим лабораторию.

Я подняла глаза и увидела его: передо мной спиной к окну за столом сидел человек, чьи статьи я цитировала чаще любых других.

Черная водолазка, сверху – шерстяной пиджак. Ему больше пятидесяти лет, но морщин достаточно мало. Средний рост и обычное телосложение – в нем не было ничего из того, за что бы зацепился глаз, выуживая профессора из толпы. Темные волосы аккуратно зачесаны вправо, на висках серебрится едва заметная седина, на переносице – аккуратные круглые очки в тонкой серебристой оправе. Поверх них на меня смотрят миндалевидные карие глаза под черными бровями, меж которыми покоится заметная глубокая складка.

Чуть опущенная голова.

И взгляд.

Этот взгляд невозможно было передать ни через камеру, ни через фотографии: внимательный, спокойный, глубокий настолько, будто он привык смотреть немного дальше внешности – за те самые слои от первого впечатления. На долю секунды мне показалось, что он увидел не только мое лицо, но и бессонные ночи над статьями, десятки перечитанных работ и все тревоги, которые я безуспешно пыталась спрятать за прямой спиной и сжатыми кулаками.

Руки профессора лежали на столе поверх закрытой папки, пальцы сцеплены в замок. Кроме папки на столе идеальными параллельными линиями вдоль края выравнивались закрытый ноутбук, две ручки, поднос с кувшином с водой и двумя бокалами.

Сглотнув, я замерла у двери.

Вот он – человек, благодаря которому я вообще решила заниматься исследованием сна.

Человек, который изменил мое представление о сознании еще до того, как узнал о моем существовании.

Несколько секунд Морита просто смотрел на меня.

– Мисс Харпер, – произнес он. Голос оказался неожиданно мягким. – Вы ожидали увидеть кого-то другого?

Я удивленно подняла брови:

– В смысле?

– Обычно люди, которые готовятся к интервью со мной, при встрече выглядят менее удивленными.

Я моргнула и прежде, чем успела подумать, ответила:

– Невозможно объять необъятное.

На секунду в кабинете повисла тишина.

В глазах Мориты мелькнуло что-то похожее на одобрение.

– К счастью.

– Простите?

– Было бы крайне неприятно жить в мире, который можно полностью… «объять» к двадцати годам.

– К двадцати одному году, – автоматически ляпнула я.

Профессор наклонил голову, блики от ламп мягко скользнули по линзам его очков.

– Тем более.

Он расцепил пальцы и указал рукой на кресло напротив стола.

– Доброго вечера, мисс Харпер. Присаживайтесь.

– Добрый вечер, – промямлила я, снимая рюкзак и усаживаясь в кресло, с ужасом осознавая, что поздоровалась с Моритой только что, хотя диалог мы ведем уже несколько минут. В моей голове забила в металлические тарелки заводная обезьянка с лицом Ноа, который орал «Где твои манеры, Харпер?!».

Пауза.

– Рад видеть, что вы все-таки нашли дорогу к корпусу.

Я моргнула и в недоумении вылупилась на профессора.

В уголках его глаз появились едва заметные морщинки.

– Леонард Кросс написал мне десять минут назад и сообщил, что вы заблудились, и что он проводит вас лично.

Чегооо?!

Обезьянка в голове забила тарелками быстрее, и мой мозг мгновенно врубился на полную катушку: в каком это смысле «Леонард Кросс написал»?

– Хорошо, что вы нашлись.

Я откашлялась и пробормотала:

– Мы не заблудились.

– Вот как?

– Мы проводили полевые исследования пространственной организации университетского кампуса.

– О, – угол губ профессора дрогнул. – И к каким выводам пришли?

– Кампус достаточно большой, а нормальной карты нет, – протянула я. – Ноа будет делать приложение, чтобы можно было ориентироваться на местности в режиме реального времени.

– А Ноа – это?..

– Будущий студент Факультета компьютерных наук и искусственного интеллекта. Очень доставучий и еще более гениальный. Друг.

– Очень хорошо, – серьезно кивнул профессор. – Будем иметь в виду этого талантливого молодого человека.

Я поерзала в кресле, не отводя от профессора взгляд. Не таким я представляла начало нашего собеседования, и я никак не могла проанализировать и понять, хорошо это или плохо.

В речи профессора угадывался едва различимый японский акцент – мягкое, почти текучее произношение согласных, чуть округлые гласные и необычно ровная мелодика фраз, из-за которой даже короткие реплики звучали удивительно выверенно. Но странным образом акцент не смягчал впечатление от его слов. Наоборот, каждое произнесенное им слово ощущалось еще более точным, словно профессор привык обращаться с языком так же осторожно и педантично, как с научными данными.

И хуже всего было то, что даже молчание Мориты звучало как часть разговора.

Пальцы профессора коснулись обложки папки, и я поняла, что это та самая папка со всей информацией по мне.

Сейчас начнется собеседование?

Каким будет первый вопрос, который отправит меня в нокаут?

Когда я искала информацию об интервью, я вообще ничего не смогла найти, и меня это очень нервировало.

– Харпер.

– Да, профессор?

Он чуть наклонил голову:

– Есть ли нейробиологическое объяснение феномену у вас на шее?

Я зависла.

Морита взглядом указал вниз на мои большие наушники, и я медленно коснулась их пальцами.

Вот же дьявол! Я не то, что причесаться – я даже наушники с шеи снять забыла. Видимо, со стороны я выглядела совсем нелепо.

– Это… – я замялась, – наушники.

– Что ж. Очевидно, – глаза профессора чуть сощурились. – Меня интересует не инженерная, а поведенческая составляющая.

Я округлила глаза.

Разумеется, профессор Морита не стал бы тратить первый вопрос собеседования на аксессуар.

Он уже видел главное: он заметил привычку, поведенческий паттерн, защитный механизм.

Черт.

Естественно, это не был вопрос про устройство на моей шее!

Я медленно опустила свою руку и постаралась абстрагироваться от мысли, что мой самый первый ответ был абсолютно глупым.

– Да… нейробиологическое объяснение есть.

Профессор молчал: ждал, слегка наклонив голову.

– Ежедневно людей окружает очень много входящих стимулов. Мозг довольно эффективно их фильтрует и быстро снижает их значимость, позволяя сосредоточиться на чем-то одном, чтобы не перегрузить рабочую память. Для большинства людей этот процесс происходит почти незаметно...

Я сглотнула, сделав паузу. Потом выдохнула и продолжила:

– У меня этот фильтр… работает не настолько агрессивно.

Карие глаза поверх очков внимательно удерживали мой взгляд.

– Иногда внешний шум становится слишком… громким, – нахмурилась, подбирая слова. – Не буквально громким. Скорее… слишком многослойным и обильным, что ли.

Я подняла руки и развела их, будто показывая что-то огромное:

– Люди разговаривают. Где-то шумит вентиляция. Кто-то смеется. У кого-то играет музыка из машины. Орет кот. Хлопает дверь. У кого-то пищит телефон. Рядом проносится курьер на скутере. Иногда создается ощущение, будто моя нервная система маркирует слишком много входящих сигналов как потенциально значимые, и я слышу вообще всё.

Я коснулась амбушюры пальцами и чуть нервно усмехнулась:

– Не что-то одно, а все сразу. И поэтому музыка помогает.

Профессор медленно кивнул:

– Каким образом она помогает?

Теперь вопрос прозвучал быстрее.

Острее.

Я почти машинально ответила:

– Музыка становится первым… и самым важным слоем, – медленно произнесла, словно ловила мысль за хвост и притягивала ее к себе. – Своего рода вуалью, о которую... спотыкаются и не могут пробиться остальные входящие сигналы.

Профессор молчал, и я продолжила, уже увереннее:

– Это мой контролируемый, структурированный слой звуков, который отодвигает все остальные на второй план.

– Иными словами? – тихо уточнил Морита.

Я встретилась с ним взглядом.

– Так моей нервной системе не приходится одновременно обрабатывать все сразу… И это помогает мне услышать собственные мысли.

– Любопытно, – профессор опустил взгляд на папку. – Большинство людей используют музыку, чтобы заглушить мысли. Вы – чтобы наконец их услышать. Очень любопытно.

Повисла тишина.

Профессор больше ничего не говорил, просто смотрел на меня поверх тонкой оправы очков так долго, что я начала физически ощущать собственное сердцебиение где-то в горле.

Он что…

Сейчас буквально анализирует меня?

Мозг услужливо подсунул картину: профессор Морита мысленно вскрывает мою черепную коробку, заглядывает в голову, что-то бормочет под нос, принимается аккуратно раскладывать содержимое по категориям, качая головой и клея сверху стикеры: «сенсорная перегрузка», «высокая тревожность», «сарказм как защитный механизм», «социальная фильтрация: отсутствует».

Мои руки опустились на колени, и я постаралась незаметно вытереть потные ладони о джинсы.

– Что именно вы ожидаете от этого интервью, мисс Харпер?

Я моргнула.

Странный вопрос.

Еще один, черт его подери, странный вопрос.

Не «почему вы хотите поступить». Не «почему выбрали мой институт». А «что вы ожидаете?»

Бьющая в тарелки обезьянка испарилась, и ее место занял огромный перекати-поле, радостно подпрыгивающий по сухой растрескавшейся земле моей подготовки. Все вопросы, которые я старательно отрабатывала перед зеркалом, исчезали, и я понимала, насколько глупо с моей стороны было попытаться предвосхитить вопросы одного из самых выдающихся нейробиологов мира.

Разумеется, он не собирался спрашивать то, к чему можно подготовиться, потому что профессор Морита, кажется, проводил собеседование не с моим резюме – он собеседовал мой способ мышления.

Черт.

И хуже всего было то, что какая-то совершенно нездоровая часть меня испытывала от этого восторг.

Вот оно.

Кажется, я, наконец, поняла, почему все вокруг желали мне удачи.

Это собеседование будет не проверкой знаний.

Это будет дуэль.

Я медленно выдохнула.

– По итогам интервью ожидаю поступить в университет.

– Это цель, – он сделал короткую паузу. – Я же спросил про ожидание.

Сжала руки в кулаки на своих коленях, и ногти впились в ладони. Я почти физически чувствовала, как мозг лихорадочно перебирает карточки с вариантами ответа.

Профессор наблюдал спокойно, ждал и не торопил, и именно это нервировало меня сильнее всего.

Я сглотнула.

– Тогда… честно?

– Желательно.

– Я ожидаю… что вы попробуете понять, кто я.

Морита не шелохнулся, и я продолжила:

– Не мои баллы. Не дипломы. Не статьи.

Чуть сильнее сжала пальцы:

– А то, как я думаю.

– И зачем мне это? – его взгляд будто стал острее.

Я вскинула подбородок. Была не была.

– Потому что, если верить вашим лекциям, профессор, хороший исследователь – это не человек, который знает много ответов, – выдохнула и резко продолжила. – А человек, который задает опасные вопросы.

Повисла тишина.

Я услышала собственный пульс в ушах и добавила тише:

– Думаю… я ожидаю, что вы поймете, достаточно ли я… э… опасна.

Профессор Морита даже не моргнул, только чуть склонил голову, и тонкая оправа очков поймала блик света.

– Допустим, – спокойно произнес он. – И что, если окажется, что да?

Я почувствовала, как сердце ударилось о ребра.

Вот оно.

Точка невозврата.

– …И если это действительно окажется так, – произнесла я, уже не отводя взгляда, – то вы ни за что не отпустите меня и мои мозги в мир без образования здесь, профессор.

Тишина.

Мне показалось, что я даже услышала, как где-то далеко внизу на первом этаже стучит, выливая воду, бамбуковая трубочка.

Морита смотрел на меня несколько долгих секунд.

Без улыбки и без реакции.

Настолько непроницаемо, что я впервые за весь разговор не могла прочитать вообще ничего.

А потом уголок его губ вновь едва заметно дрогнул, и профессор произнес:

– Самонадеянно, как считаете?

Я нахмурилась:

– Возможно.

Он медленно снял очки и аккуратно положил их на стол.

Я отследила этот жест, будто цепляясь за него как за спасательный круг.

Вот и все? Меня сейчас развернут обратно?

Все годы подготовки насмарку?

Я вскинула глаза на его лицо, и мое сердце опять долбануло в ребра, на этот раз радостно: по его лицу я поняла, что очки на столе – это был не жест усталости. Это был жест внимания.

Полного и абсолютного.

– Нет, Харпер, – тихо произнес профессор. – Не самонадеянно.

Его темные глаза цепко смотрели на меня без стеклянной преграды линз.

– Опасно, – и этот взгляд оказался почти пугающе прямым. – И поэтому мы продолжим.

Он все-таки открыл папку и опустил на нее взгляд.

– Миа Харпер, – спокойно произнес Морита, листая папку с моими документами. – Исследования и статьи в школьную газету о нарушении сна. Высокий средний балл. Отличные рекомендации. Победа на национальной олимпиаде по когнитивным наукам, работа финалиста про реконструкцию воспоминаний набрала высший балл из возможных…

Я набрала воздуха в грудь и кивнула с облегчением. Он упомянул мою конкурсную работу! Наконец-то начнутся вопросы, к которым я готовилась!

Но профессор сделал короткую паузу и продолжил:

– …И эссе о повторяющемся кошмаре.

Мои плечи напряглись.

Из всех документов в папке именно эссе о кошмаре меньше всего хотелось обсуждать вслух.

Олимпиада, статьи, исследования – пожалуйста.

Но не это.

Не тот текст, который я писала глубокой ночью, почти не редактируя, потому что иначе просто не смогла бы закончить и нажать кнопку «Отправить».

Профессор перевернул страницу, отложил папку в сторону и внимательно посмотрел на меня:

– Скажите, Харпер, – он произнес это спокойно, почти буднично, будто мы обсуждали, какой чай будем пить. – Почему вы приложили именно это эссе к заявке?

Я моргнула.

– Сэр?

– Работа сильная, – он слегка коснулся пальцем листа и выдвинул его из папки вперед ко мне. – Но она выбивается из остального пакета.

Пауза.

– Здесь вы пишете не как исследователь, – его глаза поднялись на меня. – Здесь вы пишете, как человек, который чего-то боится.

Воздух словно стал плотнее.

Я медленно выдохнула: вот он – этот момент.

Сейчас меня признают профнепригодной и выставят вон.

Отлично, Миа.

Блестящий план: приложить хреновый текст про сны к высоким баллам и превосходным рекомендациям, а потом признаться одному из величайших нейробиологов мира, что твоя академическая мотивация выросла из незакрытой психологической травмы.

Браво.

– Харпер, я вижу ваше волнение, – Морита сделал короткую паузу, налил в один из бокалов воду и протянул его мне. – Признаюсь честно, ваше лицо – одно из самых читаемых лиц в этом кампусе.

Мои щеки вспыхнули, и я, приняв бокал, сделала глоток воды. Профессор действительно читал меня как открытую книгу, и от этого мне резко стало не по себе.

Внезапно его губ коснулась легкая улыбка, собрались тонкие морщинки в уголках глаз.

– Я хочу, чтобы вы поняли одну вещь, – Морита сложил пальцы в замок и поставил локти на стол. – Самые настойчивые исследователи редко приходят в науку из душевного благополучия.

Я не сводила с него взгляда и молча вертела бокал в руках, пытаясь унять беспокойство.

– Вопрос не в том, есть ли у вас внутренние демоны, Харпер… – Морита слегка наклонил голову. – Вопрос в том, кто в итоге будет управлять всей вашей жизнью, включая карьеру. Вы… Или они?

Глубокий вдох, и я вернула себе самообладание. Было заметно, что Морита привык беседовать с такими как я: то, с какой интонацией он говорил, как смотрел, как делал паузы, давая мне секунды на подумать, помогало мне успокоиться и понять, что в меня прямо сейчас не будут тыкать пальцем и вопить «Заберите отсюда эту сумасшедшую».

– Итак, Харпер, – спокойно произнес профессор, вновь коснувшись пальцами папки, – я повторю вопрос. Почему вы приложили именно это эссе?

Я опустила взгляд на собственные сжимавшие бокал пальцы и с отстраненным удивлением отметила, что те слегка подрагивали.

– Потому что… – начала я и тут же осеклась.

Нет.

Не так.

Резко подняла глаза на профессора. Тот ждал спокойно, не подгоняя, не закатывая глаза, а просто оставлял мне ровно столько тишины, сколько мне сейчас требовалось, чтобы я либо соврала, либо сказала правду.

Окей, тогда погнали.

– Я приложила именно это эссе, потому что я устала притворяться, что мной движет только академический интерес, профессор.

Он не шелохнулся.

– Да, мне крайне интересны сон, память, сознание, REM-фаза, нейробиология кошмаров… всё это. Но это не первопричина. Когда я писала это эссе в ночи, я впервые в жизни захотела быть честной.

Карие глаза внимательно смотрели на меня, удерживая взгляд, и я почувствовала, как сердце начинает биться быстрее от волны непонятно откуда взявшейся смелости.

Я помнила ту ночь.

Тогда я проснулась в разгар панической атаки – ее спровоцировал тот самый повторяющийся кошмар. Помню, как не могла сделать полноценный вдох, как сердце колотилось с такой скоростью, что мне казалось: еще немного – и оно просто не выдержит, перегорит от ужаса и горя.

Где-то на краю сознания все еще существовала Миа-рационалистка. Именно она заставила Мию-паникершу сползти с кровати, прижать стопы к холодному полу, коснуться его ладонями. Заземлиться. Дышать. Сжать и разжать кулаки. Посмотреть налево и затем направо, назвать пять предметов вокруг. Миа-рационалистка знала: рано или поздно это закончится. Через десять минут. Через пятнадцать. Паническая атака не убивает. Но Миа-паникерша в ужасе кричала внутри, заглушая логику: «Сделай хоть что-нибудь! Действуй! Не сиди! Не жди!».

Мысли метались внутри черепа, сталкиваясь друг с другом с оглушительным звоном, будто кто-то бил изнутри по огромному металлическому колоколу. И когда дрожь, наконец, начала отступать, я, даже не умывшись, села за ноутбук, открыла пустой документ и начала писать.

Я писала почти три часа без остановки.

– …Меня привело сюда не только любопытство, сэр, – мой голос стал тише и честнее. – Меня привел страх.

Тишина.

Не считав никакой реакции в ответ, я заставила себя продолжить:

– Мне снится один и тот же сон с детства. Снова и снова. И однажды я поняла, что у меня осталось только два варианта.

Морита чуть прищурился:

– Какие?

Я выдохнула.

– Либо продолжать бояться того, чего не понимаю. Продолжать глотать выписанные психиатром таблетки, и однажды все-таки умереть во сне от ужаса… Либо посвятить жизнь тому, чтобы наконец-то понять природу этих снов, понять… себя. Потому что мне кажется, люди слишком мало знают о собственном сознании и о собственных снах. Я хочу разобраться сама. И я хочу помочь другим разобраться.

Карие глаза смотрели на меня, не моргая.

– Вот теперь это похоже на честный ответ, Харпер.

Морита дернул бровью и слегка кивнул, снова надевая очки.

Стекла вспыхнули бликами, и я нервно выдохнула, будто на каком-то глубинном уровне ощутив, что самая сложная часть завершена.

– Большинство студентов, – начал профессор, – приходят на мою кафедру, потому что считают сон эдаким интересным нейробиологическим феноменом, и именно так они аргументируют свой выбор во время собеседований.

Он сцепил руки перед собой.

– Это ошибка.

По моей коже пробежали мурашки.

– Сон – не просто состояние мозга. Это среда, в которой человеческое сознание проводит почти треть своей жизни.

Он смотрел прямо на меня поверх очков:

– И если мы до сих пор не понимаем, что именно происходит с человеком в эти часы… значит, мы очень плохо понимаем самих себя. Наша цель, – Морита взял ручку со стола, перелистнул несколько документов в моей папке, – познать это.

Словно в замедленной съемке я видела, как ручка – простая синяя шариковая ручка – приближается к моей анкете.

И затем профессор Морита поставил свою подпись в углу, подтверждая успешное завершение последнего этапа отбора на факультет.

Кажется, я слишком громко выдохнула, потому что снова уловила едва заметную усмешку, мелькнувшую на его непроницаемом лице.

Он аккуратно закрыл папку и придвинул ее ко мне.

– Поздравляю, мисс Харпер.

Мое сердце пропустило удар.

Я сидела, окаменев, и неверящим взглядом смотрела на папку с моими документами.

Подождите.

Что?

Мозг будто отказался обрабатывать услышанное и увиденное.

Еще секунду назад я мысленно перебирала все возможные варианты отказа – недостаточно психологической стабильности, недостаточно рекомендаций, недостаточно… чего угодно.

Воздух вдруг показался слишком холодным.

– Это значит?.. – собственный голос прозвучал непривычно тихо.

Морита надел колпачок на ручку и положил ее параллельно краю стола с почти пугающей точностью.

– С этого дня вы официально зачислены на факультет психологии и когнитивных наук… с допуском к практике в Институте сознания и сна.

Я, кажется, перестала дышать.

Дрожащей рукой я поставила на стол уже давно опустевший стакан и медленно с недоверием взяла свою папку: не исчезнет? Не вырвется обратно?

Папка никуда вырываться не собиралась и преспокойно лежала в моих руках. Угол анкеты высунулся из нее, и я увидела, как на бумаге красовалась витиеватая и самая что ни на есть настоящая подпись профессора Мориты.

Я выдохнула.

И позволила себе переполниться счастьем!

Получилось. У меня получилось! Получилось!

Ликование вспыхнуло внутри так резко и ярко, что на секунду стало почти больно, грудную клетку будто распирало изнутри, а в висках шумела кровь.

Пальцы сжали папку крепче, по коже рук пронеслась волна мурашек. Меня приняли. Поверить не могу, меня действительно приняли!

Сердце часто забилось, вновь нагоняя кровь к щекам.

Мое тихое счастье прервал звук резко распахнувшейся двери кабинета, и я вздрогнула так резко, что едва не выронила папку. Обернулась: в дверях стоял светловолосый молодой сотрудник в белом лабораторном халате. Со своего места я не могла рассмотреть имя и должность на бейдже, но по растерянному выражению его лица было очевидно, что он новичок.

– Профессор?!

Морита даже не вздрогнул.

– Да?

– Вы нужны в Лаборатории.

Линзы очков на носу Мориты сверкнули, отражая свет настольной лампы.

Он медленно перевел взгляд на вошедшего.

– У меня собеседование со студентом, – с плохо скрываемым раздражением произнес Морита. – Я просил не беспокоить меня до половины девятого.

Сотрудник нервно сглотнул и пробормотал:

– Вейл сказал, что если вы не придете через десять минут… эээ… он сам запустит реактор REM-среды.

На долю секунды в кабинете повисла абсолютная тишина.

Затем лаборант добавил уже совсем обреченным голосом:

– И… цитирую… «весь кампус заснет к чертям».

Я вскинула брови и краем глаза заметила, как бровь профессора едва заметно приподнялась.

– Передайте мистеру Вейлу, – спокойно ответил Морита, – что если он снова попытается усыпить весь кампус ради чистоты эксперимента, я лично лишу его доступа к Лаборатории на месяц.

Лаборант нервно кашлянул:

– Он сказал, вы говорили это в прошлый раз.

– Тогда на два, – протянул профессор, массируя пальцами переносицу. – А где же Петрова?

Парень почесал светлую макушку и пробормотал:

– Елена ушла домой и сказала, чтобы вы сами разбирались со своим сумасшедшим исследователем… – Он сглотнул. – Простите, профессор. Это… дословная цитата.

Морита медленно сделал вдох, будто возвращая себе привычное спокойствие.

– Запускать REM-реактор без меня – плохая идея.

Лаборант замялся:

– Вейл сказал, цитирую: «Именно поэтому будет интересно».

Я повернулась и уставилась на профессора.

Морита медленно снял очки, достал из кармана салфетку, тщательно протер линзы и затем очень тихо произнес:

– Когда-нибудь этот мальчишка станет либо величайшим ученым своего поколения… – профессор аккуратно надел очки обратно. – Либо причиной инцидента, для расследования которого соберут федеральную комиссию. Передайте Вейлу, что я буду через восемь минут. И проследите, чтобы служба безопасности заблокировала его пропуск на завтра. Это его расстроит и заставит… обдумать последствия своих решений.

Лаборант, бормоча благодарности, поспешно вышел из кабинета, закрыв за собой дверь.

– Вот такие у меня сотрудники, мисс Харпер, – коротко бросил Морита, слегка сощурив глаза, и глянул на меня. – Готовы работать с такими… личностями?

На мгновение мне показалось, что сердце снова пропустило удар.

Страх, восторг, любопытство – все смешалось в один горячий, электрический импульс под ребрами.

– Готова, сэр, – тихо ответила я.

И только тогда я заметила, как профессор открыл нижний ящик стола и достал тонкую черную папку.

На обложке серебрились слова: «NDA. Согласие на участие в исследованиях».

Ого.

Профессор молча придвинул ко мне очередную папку, и я аккуратно тронула ее пальцами, раскрывая и бегая глазами по строкам.

«Согласие на участие в исследовательских протоколах и соглашение о неразглашении.

Я, нижеподписавшийся(аяся), добровольно подтверждаю свое согласие на участие в исследовательских и экспериментальных протоколах Института сознания и сна Олдербриджского университета, включая, но не ограничиваясь: исследования сна и REM-фазы, эксперименты по нейростимуляции, процедуры индуцированного сна, процедуры картирования сновидений и реконструкции памяти.

Настоящим подтверждаю, что обязуюсь не разглашать третьим лицам информацию, полученную в ходе участия в исследовательских программах, включая: данные экспериментов, исследовательские материалы, протоколы лаборатории, сведения ограниченного доступа, касающиеся REM-среды.

Подписывая данный документ, подтверждаю, что я уведомлен(а) о возможных побочных эффектах, связанных с экспериментальными исследованиями, включая, но не ограничиваясь: нарушения восприятия реальности, диссоциативные состояния, ложные воспоминания, сенсорные искажения, эпизоды REM-дрифта, трудности разделения состояний сна и бодрствования, кратковременные нарушения автобиографической памяти.

Олдербриджский университет, Институт сознания и сна, а также научные руководители исследований не несут ответственности за краткосрочные или долгосрочные когнитивные, эмоциональные или перцептивные изменения, возникшие вследствие добровольного участия в экспериментальных протоколах... Дата… Подпись…»

– Э-э-э… – кажется, у меня слегка отвисла челюсть.

– Хорошо, что вы поступаете не на филологический, – спокойно произнес профессор.

Я подняла взгляд и ткнула пальцем в строки документа.

– Ничего себе. Краткосрочные или долгосрочные когнитивные изменения? Экспериментальные протоколы? Тут делают зомби?

– Нет, – спокойно ответил Морита.

Я прищурилась:

– Это вообще законно?

– Да. Юридически. Этически… вопрос сложнее.

На секунду я решила, что это шутка, но профессор даже не улыбнулся.

Он лишь молча подвинул ко мне ручку.

Я уставилась на нее так, словно та могла в любой момент превратиться в змею и броситься мне в лицо.

– Что будет, если я не подпишу?

– Вы не получите доступ на практику в Институт сознания и сна, – ровно ответил Морита. – На факультете, разумеется, вы останетесь.

Я закусила губу.

Рациональная часть мозга настойчиво советовала остановиться. Другая – та самая, из-за которой я вообще сидела сейчас в кабинете Мориты, – уже все решила. И я последовала именно за ней: схватила ручку и быстро поставила подпись.

Была не была.

Скорее всего, это просто юридическая перестраховка. Как инструкция к таблеткам, где перечисляют все побочные эффекты – от сонливости до внезапной смерти.

Тем более, это лаборатория под руководством профессора Мориты.

Что здесь вообще может пойти не так?

Глава 5. Проект 365

«Я абсолютно уверена, что пассивная агрессия – одно из фундаментальных свойств не только вселенной, но еще и кое-какого отдельно взятого университета…»
– Миа Харпер, проект «Журнал сна 365»

Четыре месяца спустя Олдербридж выглядел совсем иначе.

Когда я была здесь в последний раз в мае, меж зданий гулял свежий ветер с озера, и весенняя сырость пронизывала город. Сегодня же она уступила место тяжелому августовскому теплу, вязкой пеленой накрывшему всю долину Олдербриджа.

К счастью, раскаленная летняя духота с улицы почти не проникала сквозь толстые каменные стены главного корпуса факультета. Внутри было прохладно, пахло старым деревом, бумагой и кофе. Коридоры гудели голосами студентов, потому что Ориентационная неделя официально началась. Их толпы сновали туда-сюда, от обилия лиц пестрело в глазах, по коридорам гуляла какофония голосов и смеха, изредка между расслабленно болтающими группами старшекурсников мелькали торопящиеся студенты с выпученными глазами – первокурсники считывались сразу.

И я была одной из них.

Отсутствие духоты в здании радовало меня исключительно потому, что я бежала, жутко опаздывая на первую лекцию в честь приветствия первокурсников факультета психологии и когнитивных наук!

Я застонала в голос.

– Да чтоб тебя!

К моменту, когда я в третий раз свернула не в тот коридор, стало окончательно ясно: Олдербридж меня возненавидел. Или же он просто потешался надо мной, перестраивая коридоры сразу же после того, как я вбегала в очередной поворот! Ну не может же быть такое, что я настолько плохо ориентируюсь по этой карте. Я с раздражением встряхнула распечатку в своих руках и сразу же вспомнила, как зачертыхался Ноа, увидев, как ему вместе с приветственным набором вручают очередную сложенную карту-путеводитель.

Мы с другом разминулись около раздаточных столов для первокурсников на Центральной площади, и он пошел в сторону корпуса своего факультета. Уверена, что уж у Ноа точно проблем с поиском корпуса не было!

Я неслась вперед, прижимая к боку дурацкую холщовую сумку-шопер с приветственным набором1¹⁰ для первокурсников и стараясь одновременно не врезаться в людей.

Получалось так себе.

– Простите… извините… простите…

Я боком проскользнула между двумя старшекурсниками, едва не зацепив одного шопером. Сумка больно ударила меня по ноге. Из нее торчали уголки неразобранного приветственного набора: темно-синий худи с логотипом университета и такая же футболка, записные книжки, папка факультета с какой-то мелочью и буклетами, и чертовски неудобный пластиковый стакан-термос, который то и дело бился о мое бедро, и который я уже успела возненавидеть.

После автобуса я даже не успела толком отдышаться: простояла в очереди к столу регистрации, получила пропуск студента, сдала багаж, в обмен получила сумку, повесила ее на плечо и побежала.

И все равно опаздывала!

– Эй, – я уцепила девушку с двумя светлыми хвостиками, радостно болтающую с подругой, – где аудитория А-301?

– Так тебе в другую сторону, – девушка повернулась и махнула рукой, указывая направление. – На третий этаж через стеклянную галерею. Здесь не пройдешь, лестница на ремонте.

Я испустила страдальческий стон, поблагодарила студентку и под ее легкий смешок резко развернулась, припустив по коридору к стеклянной галерее.

Старое кирпичное здание снаружи притворялось логичным, но внутри оказалось архитектурным преступлением: коридоры ветвились под странными углами, лестницы, следуя известной лишь им логике, возникали из ниоткуда, а стеклянные переходы соединяли этажи так, словно проектировщик находился под воздействием сильнодействующих веществ.

Я выскочила в стеклянную галерею, соединяющую третьи этажи двух корпусов, и машинально бросила взгляд вниз.

Кампус кипел.

Толпы студентов всех курсов текли по дорожкам разноцветными потоками. Кто-то тащил чемоданы, кто-то обнимался после летней разлуки, первокурсники толпились у раздаточных столов, чуть дальше по Центральной площади открыл двери автобус, возле которого родители инструктировали своих отпрысков. Около припаркованных дорогих тачек стояли богатеи и обнимали своих богатеньких детей. Над площадью колыхались флаги Олдербриджа и баннеры с университетским девизом: «Между тем, что есть, и тем, что может быть».

Очень вдохновляюще.

В данный момент между тем, что есть, и тем, что может быть, находилась еще и аудитория А-301, которую мне нужно было найти!

Я резко затормозила у очередной развилки: коридор предлагал мне пойти налево, направо, или по еще одной лестнице вверх.

Я уставилась в карту, потом на таблички дверей по бокам, потом снова в карту.

Мозг отказывался сотрудничать.

– Это вообще карта или психологический тест?! – воскликнула я и повертела головой: в этом коридоре не было студентов, но зато за поворотом направо слышались голоса, куда я и побежала, скомкав карту.

И тут же врезалась во что-то твердое.

Точнее – в кого-то удивительно твердого.

От неожиданности я коротко ахнула, карта выскользнула из пальцев и плавно спланировала на пол.

Сильная рука мгновенно удержала меня за талию, не давая потерять равновесие.

Я застыла.

Чужие пальцы почти сразу отпустили – ровно настолько быстро, чтобы жест не стал фамильярным. Я медленно подняла голову. А затем – еще выше.

Ого.

Высокий.

Очень высокий.

Передо мной стоял мужчина лет тридцати с небольшим: широкоплечий, в идеально сидящей светлой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Прямые темные волосы аккуратно уложены, подчеркивая высокие скулы и четкую линию челюсти. На переносице – тонкая оправа очков. Планшет, который мужчина, судя по всему, выронил, валялся у наших ног. Во второй руке он все еще удерживал стакан кофе, который, хвала всем богам, не опрокинулся на меня.

И взгляд: заинтересованный, внимательный.

Миндалевидные глаза быстро скользнули по моему лицу, затем – вниз.

Проследив за его взглядом, я с ужасом осознала, что, удерживая равновесие, вцепилась ладонью в его рубашку, и мои пальцы лежали на его груди.

Мужчина легко улыбнулся.

– Обычно я не перехожу на вторую базу2¹¹ так быстро, – низким голосом протянул он.

Я уставилась на собственную руку. Щеки и уши мгновенно вспыхнули, и я отскочила от мужчины.

– Простите! – выдавила я.

– И как же тебя зовут, будущая гроза всех марафонцев Олдербриджа?

– Миа, – пробормотала я, все еще заливаясь краской.

– Просто Миа?

– Харпер.

Он улыбнулся и окинул меня взглядом, чуть приподняв бровь.

– Отлично бегаешь, Харпер, – почти мурлыкнул мужчина и слегка наклонил голову. – Я Джулиан Парк.

Он протянул мне руку, и я машинально пожала ее.

– Приятно познакомиться, – автоматически пробормотала я.

– Не уверен, что это взаимно, – невозмутимо заметил он, бросив взгляд на валяющуюся карту. – Судя по скорости, ты планировала снести все на своем пути.

– Только двери и собственное достоинство, – буркнула я, поднимая карту и зажимая ее под мышкой.

Уголки его губ поднялись заметнее.

Очень зря я обратила на это внимание.

Потому что человеку с таким лицом открыто улыбаться следовало только при наличии специальной лицензии. Хотя, кажется, она у него и так была. Темная прядь мягко упала ему на лоб, теплые карие глаза из-под полуприкрытых век смотрели спокойно, почти лениво. В этом взгляде, в расслабленной позе, в легком наклоне головы читалось одно: Джулиан Парк прекрасно знал, насколько хорош собой, и без малейших угрызений совести пользовался этим знанием.

Сейчас под его прицелом была я.

– Куда так торопимся, Миа Харпер? – нараспев протянул Джулиан.

– Опаздываю на приветственную лекцию первокурсников факультета психологии и когнитивных наук.

Его глаза пробежались по моей сумке с приветственным набором.

– И сильно опаздываешь?

Я бросила быстрый взгляд на часы, сердце ухнуло вниз.

– На восемь минут.

– Неплохо.

Я уставилась на него.

– Что значит «неплохо»?

– Значит, у тебя еще есть шанс войти незаметно, они обычно только собираются и рассаживаются минут десять.

– Спасибо за моральную поддержку.

– Всегда пожалуйста.

Я помялась. Он явно не собирался уходить: стоял, лениво разглядывая меня поверх очков и загораживая проход.

– Вы старшекурсник? – спросила я.

– А ты как думаешь, Миа? – на секунду в его глазах что-то лукаво мелькнуло.

Я окинула его взглядом: рубашка, очки, планшет, кофе. Он выглядел слишком взрослым, и каким-то… слишком… профессорским. Внутри что-то неприятно щелкнуло, и я округлила глаза.

О, черт.

Только не это.

– …Вы не студент.

Улыбка Джулиана стала шире.

– Хорошее наблюдение, Харпер, – протянул он. – Рад, что когнитивные науки не ошиблись с набором.

Окинув меня напоследок еще одним красноречивым оценивающим взглядом, Джулиан отошел поближе к стене, освобождая мне проход, и кивнул на дальний конец коридора.

– Аудитория А-301 здесь за поворотом. Тебе туда.

Я резко повернула голову в сторону закрытых дубовых дверей – за ними уже слышались голоса.

Закрытых! Я опоздала!

– Беги, Харпер, – усмехнулся Джулиан. – Покоряй науку о сознании.

Помолчав, он кивнул и вкрадчиво протянул:

– И да… увидимся на вводной лекции по академическому письму.

Я смерила его убийственным взглядом, поправила сумку и рванула к дверям под его очередной смешок.

Я подумаю о Джулиане Парке позже.

Намного позже.

Например, никогда.

Сейчас мне нужно было каким-то чудом просочиться в аудиторию так, чтобы меня не заметили.

Выдохнула, набираясь смелости, ухватилась за бронзовую ручку дубовой двери и осторожно потянула ее на себя.

И тут дверь издала громкий и протяжный звук! Такой, будто кто-то специально смазал петли смесью ржавчины и человеческого унижения. Петли взревели, скрежет медленно открываемой двери взлетел под высокий потолок, откуда, множась и усиливаясь, волной схлынул вниз по рядам сидений. Мне показалось, что даже стекла зазвенели.

Я застыла, вцепившись в ручку двери, а потом медленно просунула голову внутрь.

Аудитория оказалась огромной – старой, почти театральной. Ряды тяжелых столов из темного дерева амфитеатром поднимались вверх к высокому сводчатому потолку, пересеченному массивными балками. По бокам тянулись арочные окна, за которыми синим небом подмигивал августовский день. Между окнами мерцали старинные латунные лампы. За кафедрой на стене, расположенной ближе к выходу, серебрился герб Олдербриджа, чуть ниже, словно в противовес изяществу старого дерева, висел современный огромный экран, на нем мигал слайд с надписью «Добро пожаловать, первый курс Факультета психологии и когнитивных наук» и чуть ниже: «Приветственное слово декана Карла Уитмора».

В воздухе пахло полированным старым деревом и чем-то еще, почти неуловимым, но очень университетским: смесью духов, тревоги, амбиций и радостного предвкушения.

Закончив оглядывать аудиторию, я сразу поняла две вещи.

Первая – все студенты уже сидели на своих местах и смотрели на меня, перешептываясь и посмеиваясь.

Вторая: как и говорил слайд на экране, за кафедрой напротив микрофона и лицом к залу уже стоял декан Карл Уитмор. По всей видимости, декан как раз произносил приветственную речь, когда раскатистый скрип открываемой мной двери прервал его на полуслове.

Тот замолчал и обернулся. Так же, как и почти все головы в аудитории.

Декан оказался невысоким, плотным, с добротным округлым животом, который не скрывал даже идеально сидящий твидовый жилет. Декан совершенно не походил на человека, способного держать под контролем сильнейший и, судя по слухам, самый сумасшедший факультет Олдербриджа. Круглое румяное лицо, редеющие седые волосы, густые выразительные брови и мягкая располагающая улыбка делали его похожим скорее на добродушного дедушку из рождественского фильма, чем на академика.

Но стоило взглянуть в его маленькие серо-голубые глаза, как иллюзия пошла трещинами: на меня смотрели внимательно, лукаво и с каким-то пониманием, будто я отлично вписывалась во все, что декан ожидал сегодня увидеть.

Уитмор несколько секунд смотрел на меня, затем его круглое лицо неожиданно расплылось в широкой улыбке.

Ооо нет-нет-нет!..

– А, прекрасно! Судя по всему, последний элемент уравнения прибыл.

По аудитории прокатились смешки.

– Мисс..?

– Харпер, сэр, – буркнула я, входя в аудиторию. Щеки пылали алым, и я вцепилась в ручку сумки на плече, чтобы хоть чем-то занять пальцы.

– Мисс Харпер, добро пожаловать, – тепло произнес декан. – Боюсь, свободных мест на дальних рядах уже не осталось.

Мое сердце рухнуло.

Уитмор добродушно указал рукой на первый ряд.

– Так что присаживайтесь на первый ряд около мистера Кросса.

Я медленно перевела взгляд вниз на первый ряд и замерла.

Ну конечно.

Рядом со свободным креслом сидел тот самый блондин из кампуса.

Леонард Кросс.

Даже в фирменной форме университета он умудрялся выглядеть так, будто пиджак шили персонально под него. Хотя, возможно, так оно и было. Темная ткань безупречно сидела на широких плечах, вышитый слева на груди герб Олдербриджа казался скорее знаком принадлежности к старой элите, чем частью студенческого дресс-кода. Из-под пиджака белизной сияла рубашка, тонкий черный галстук аккуратно уходил в вырез жилета.

Светлые волосы, как обычно, были уложены с почти раздражающей идеальностью и точностью. Под слегка приподнятыми бровями голубые глаза сначала смотрели на меня с удивлением, а затем сузились в усмешке.

Ага.

Узнал, гад богатенький. И видно, что он был доволен тем, какой концерт я сейчас устроила.

Перед Лео уже лежали планшет и блокнот, а сам он сидел, чуть откинувшись назад, словно происходящее скорее забавляло его, чем удивляло.

Я почувствовала, как где-то внутри меня окончательно умерла надежда на нормальный день. Под смешки аудитории я на деревянных ногах подошла к первому ряду и буквально рухнула в свободное кресло. Бросила шопер рядом со стулом, вытащила из него какой-то рандомный блокнот с ручкой.

Только бы исчезнуть.

Только бы раствориться.

Только бы…

– Опять без меня не можешь быстро найти нужный корпус, Харпер?

Спокойный голос прозвучал рядом слишком тихо, чтобы услышал кто-то еще.

Я ошарашенно повернула к нему голову. Лео даже не смотрел на меня, но по его профилю было видно, как уголок губ едва заметно пополз вверх. Потешается, гад.

– Выходит, наши дороги все-таки не разошлись, – негромко продолжил он. – Как ты тогда говорила.

– Вижу, твоя семейная корпорация до сих пор не инвестировала в нормальную навигацию по кампусу, – процедила я. – Удивительно.

На секунду Лео замер, будто не ожидал такого ответа, а затем моргнул и медленно повернулся ко мне.

До этого я видела лишь его профиль, светлые волосы, идеально ровную линию челюсти. Теперь же голубые глаза Кросса встретились с моими напрямую – и на короткое, почти неприлично долгое мгновение Лео просто задержал взгляд.

И меня тут же накрыло узнавание: это выражение лица я уже видела весной, когда блондин провожал нас к нужному корпусу Института. Тот самый внимательный взгляд, когда он не просто смотрит, а будто мгновенно раскладывает по полочкам каждую реакцию, каждую эмоцию, каждую попытку спрятаться за сарказмом.

Лео тихо усмехнулся:

– Вот теперь я окончательно убедился, что запомнил тебя не зря, – его взгляд на мгновение скользнул по моему лицу. – Очаровательный румянец, кстати.

У меня на долю секунды отказал мозг.

Что, простите?

Он сейчас… Сделал мне комплимент? Или это была издевка? Почему, черт возьми, он произнес это с интонацией человека, который спокойно комментирует результаты лабораторного эксперимента?

Я почувствовала, как щеки вспыхнули еще сильнее.

Вот же гад!

Кросс чуть шире улыбнулся, и я против воли снова заметила ямочки, появившиеся на его щеках. Черт. У него еще и ямочки. Как будто во вселенной было мало остальных проблем.

Резко дернув головой, я нервно сползла по спинке сидения как можно ниже, поправила волосы, чтобы хоть как-то скрыть пылающие уши, и уставилась на декана.

Уитмор развел руки и продолжил говорить, будто мое драматичное появление было заранее запланированной частью его выступления.

– Что ж, теперь мы действительно все в сборе.

По аудитории прокатились тихие смешки. Я нервно дернула плечом.

Декан обвел зал внимательным взглядом и тепло улыбнулся:

– Итак… добро пожаловать в Олдербридж на Факультет психологии и когнитивных наук. Сейчас многие из вас испытывают смесь из как минимум четырех состояний: восторга, тревоги, синдрома самозванца и острого желания проверить, где здесь ближайшая кофейня. Хорошая новость: это абсолютно нормально, – Уитмор положил руки на кафедру и сцепил пальцы замком. – Тем более, что кофеен здесь действительно много.

Несколько человек в аудитории рассмеялись, и декан благосклонно покивал.

– За следующие годы вы будете изучать мышление, память, эмоции, язык, внимание, поведение, сознание – и, возможно, самое сложное из всего перечисленного… самих себя.

Он чуть приподнял брови:

– Некоторые из вас пришли сюда, потому что хотят стать исследователями, чтобы докопаться до истины. Кто-то – потому что хочет помогать людям. Кто-то мечтает строить искусственный интеллект. А кто-то, – его губы дрогнули, – все еще не до конца понимает, как и зачем вообще сюда поступил.

Смех и разговорчики стали громче. Декан лишь слегка приподнял брови и посмотрел на шумные задние ряды – без раздражения, почти добродушно. Этого оказалось достаточно: весельчаки мгновенно притихли.

– Позвольте открыть вам маленький секрет, – декан слегка подался вперед. – Никто из сидящих в этом зале не является полностью готовым к тому, что его ждет.

Он сделал паузу, и по аудитории прошлась звенящая тишина.

– И это прекрасно, – Уитмор улыбнулся. – Потому что в университет не приходят полностью готовыми. Университет – место, где вы учитесь задавать вопросы, искать на них ответы, расти и лучше понимать окружающий мир и самих себя.

Он обвел зал ладонью.

– Не бойтесь ошибаться, – его глаза на какое-то мгновение задержались на мне, и я нервно поерзала. – Потому что вы будете ошибаться всю свою жизнь. Не бойтесь менять мнение, потому что мнений в мире столько же, сколько и людей. Не бойтесь однажды обнаружить, что теория, в которую вы верили вчера, сегодня покажется вам недостаточной или даже спорной.

Он посмотрел на ряды студентов почти по-отечески.

– Самые интересные открытия редко начинаются с уверенности. Обычно они начинаются с фразы: «Подождите-ка… что-то здесь не сходится».

По залу пробежала волна одобрительного смеха.

– Так что сомневайтесь. Спорьте. Исследуйте. Будьте любопытными. И, пожалуйста… – в уголках его глаз появились морщинки, – Хотя бы иногда спите.

Аудитория рассмеялась.

– Потому что ирония судьбы в том, что даже на факультете, где изучают когнитивные процессы, хронический недосып почему-то считается студенческой доблестью.

По залу пронеслись хлопки, кто-то из студентов заулюлюкал, и декан очаровательно улыбнулся, приложив ладонь к груди. Затем он поднял руку, требуя внимания и тишины.

– Благодарю вас за теплый прием и помните, что вы всегда можете обратиться ко мне, мой кабинет открыт для студентов по четвергам с половины второго до пяти. Итак, – он хлопнул в ладони и сделал широкий приглашающий жест рукой, – позвольте представить вам моего коллегу и старинного друга, который, еще к тому же будет вести у вас междисциплинарный курс по Сознанию и субъективному опыту, руководителя Института сознания и сна Олдербриджского университета, ведущего специалиста в области нейробиологии сна и когнитивного моделирования. Профессор Рэй Морита, прошу!

Зал взорвался аплодисментами, и даже сидящий рядом Леонард Кросс поднял руки и сдержанно похлопал. Я подскочила на месте и вытянула шею, пытаясь разглядеть Мориту.

И тут меня накрыло запоздалое осознание: профессор все это время сидел в первом ряду? Совсем рядом? Сердце неприятно подпрыгнуло от понимания, что Морита видел мое недавнее представление с дверью.

Профессор Рэй Морита спокойно поднялся со своего кресла в конце первого ряда, почти у самого прохода. Все та же черная водолазка под темным пиджаком, спина прямая, безупречно ровная осанка, аккуратно зачесанные назад темные волосы, тронутые на висках серебром.

Я не могла отвести от него взгляд, все сидела и думала о том, каково это будет – учиться на курсе профессора.

Он одернул пиджак одним точным движением и без спешки и суеты направился к кафедре, будто овации вокруг не имели к нему никакого отношения. Поднявшись на сцену, Морита едва заметно улыбнулся декану, пожал ему руку и занял его место за кафедрой. Затем сделал паузу, пристегивая к отвороту пиджака миниатюрный микрофон, и обвел аудиторию взглядом.

Линзы очков мягко мигнули в свете ламп.

И произошло нечто странное: овации сами собой стихли – никто не давал команды замолчать, но все почему-то очень синхронно замолчали, и аудитория вновь погрузилась в звенящую тишину.

– Спасибо, Карл, – спокойно произнес Морита. – Признателен за столь органичный переход от темы хронического недосыпа к моему представлению.

Декан добродушно хохотнул. Рэй Морита обвел зал внимательным взглядом, ненадолго остановился на мне, заскользил по рядам дальше.

– Впрочем, это действительно так, – профессор слегка усмехнулся. – Часть из вас в ближайшие годы пересмотрит свой подход ко сну и его составляющим, поскольку по собственной воле и, я надеюсь, в здравом уме записались на мой курс по психологии сна и циркадным ритмам.

В аудитории раздались смешки, и Морита благосклонно выдержал короткую паузу.

– Начну с не самой приятной новости. Сон – не роскошь. Не награда. И не опция, которую можно отключить ради дедлайна, вечеринки или иллюзии продуктивности, – он сложил руки за спиной. – Сон – это биологическая необходимость. И ваш мозг рано или поздно взыщет долг за каждую украденную у него ночь.

Смешков больше не было.

– Многие молодые люди вашего возраста считают, что сон – это пассивное состояние. Что вы закрываете глаза, и мозг… отключается, – он слегка наклонил голову. – Это одно из самых устойчивых заблуждений о человеческом сознании.

Линзы очков мягко блеснули, когда профессор развернулся, выходя из-за кафедры.

– А теперь вопрос к аудитории…

Морита расцепил руки, в его пальцах мелькнул кликер-пульт.

Приветственный слайд на экране сменился, и на нем высветилось: «Проф. Рэй Морита. Вступительная лекция. Зачем человеку снятся сны?»

– Кто-нибудь хочет сразу ответить на этот вопрос? – профессор окинул взглядом замерших студентов. Все, как завороженные, пялились на него и молчали. – Ну же. Обещаю не исключать вас в первый же день.

В аудитории послышись шорох и шепотки.

Я повернула голову и быстро пробежалась глазами по головам сидящих студентов. Кто-то заметно выпрямился, некоторые вжали головы в плечи, но все, как и я, смотрели на Мориту, почти не моргая.

В воздух взметнулось несколько рук, и профессор кивнул.

– Прошу.

– Для обработки информации.

– Хорошо.

Следующая рука и снова кивок.

– Для консолидации памяти.

– Верно.

– Для эмоциональной разгрузки!

– Тоже верно.

Морита кивнул и щелкнул кликером.

На экране появился рисунок, на котором разными цветами были выделены отделы мозга.

– Большинство людей считает сон чем-то вроде режима ожидания. Но правда заключается в том, что мозг во сне иногда работает активнее, чем во время бодрствования.

Студенты подняли головы.

– Пока вы спите, мозг сортирует воспоминания. Удаляет лишнее и укрепляет полезное. Перерабатывает эмоции, тренирует поведенческие модели. Спящий пианист утром становится пианистом лучше, чем был вчера. Спящий спортсмен утром становится спортсменом лучше, чем был вчера. Спящий студент… сдает экзамены лучше, чем не спящий студент.

По залу прокатился одобрительный гул.

– К сожалению, это не означает, что можно подготовиться к экзамену во сне.

Раздался смех, и даже Морита слегка улыбнулся.

Профессор кивнул кому-то в аудитории, разрешая задать вопрос.

– Тогда зачем вообще нужны осознанные сновидения, если обычные сны уже выполняют функции консолидации памяти? – голос был женский, мягкий, с идеально выверенной интонацией.

Я машинально обернулась. Через ряд от меня сидела девушка с роскошной копной темно-русых волос, спадающих мягкими волнами на плечи. Высокий лоб, аккуратные черты лица, полные губы, светлая кожа и безупречная осанка, дорогой минимализм в украшениях. Ее лицо показалось мне смутно знакомым.

Профессор замолчал и кивнул, словно ждал именно этого вопроса.

– Очень хороший вопрос. Почему вы его задали?

Девушка едва заметно выпрямилась.

– Мой отец учился в Олдербридже и рассказывал, что состоял в Обществе люцидных исследований. Они изучали осознанные сновидения и техники управления сном.

Морита чуть приподнял брови.

– Как вас зовут?

На губах девушки мелькнула легкая улыбка.

– Сьюзан Харгривз, сэр.

– О, Харгривз, – протянул профессор, слегка наклонив голову. – Я помню вашего отца.

Лицо девушки заметно просветлело.

Она повернула голову в сторону первого ряда, и я проследила за ее взглядом: серо-зеленые глаза с гордостью смотрели на Лео. Тот взирал на нее с вежливым вниманием, и Сьюзан ответила ему короткой сияющей улыбкой.

А затем ее взгляд скользнул дальше и уперся в меня.

Улыбка девушки не исчезла, но всего на долю секунды я заметила, что в ней промелькнуло что-то острое и холодное.

И тут моя память наконец щелкнула! Это же была одна из девушек из той самой хихикающей группы поддержки вокруг Лео, когда мы с Ноа подошли к блондину просить помощи с поиском корпуса.

Стоп. Это что еще за взгляд сейчас был в мою сторону? Не то чтобы откровенно враждебный, а скорее… оценивающий. Внимательный. Слишком внимательный для человека, с которым мы даже не знакомы.

Я нахмурилась.

Ладно.

Либо я уже начинаю выдумывать лишнее, либо мое эффектное появление в аудитории привлекло куда больше внимания, чем хотелось.

Профессор Морита повернулся к экрану и снова щелкнул пультом.

Слайд сменился, и на нем появилась надпись: Проект «Журнал 365».

По аудитории прошелся тихий шепот, а Морита повернулся к нам и снова сцепил руки за спиной.

– Прежде чем говорить об осознанных сновидениях, REM-фазах, гипнагогии и механизмах сновидений, необходимо понять одну важную вещь, – он выдержал паузу. – Невозможно изучать сон, игнорируя субъективный опыт спящего.

Профессор медленно прошел вдоль первого ряда.

– В Лаборатории мы умеем измерять электрическую активность мозга. Можем отслеживать движения глаз, мышечный тонус, сердечный ритм, уровень кортизола, нейронные паттерны… – Морита говорил спокойно и будто слегка небрежно, а у меня от каждого его слова сердце начинало радостно частить в груди: все, что он перечислил, можно исследовать прямо здесь, в Лаборатории Института!

– …Но даже самые точные приборы не могут ответить на один фундаментальный вопрос: что именно переживал сам человек, находясь внутри сна?

В аудитории повисла тишина.

– Поэтому Институт сознания и сна уже несколько лет проводит лонгитюдное исследование3¹² под названием «Журнал 365» или просто «365».

На экране появились страницы дневников: сначала бумажных, затем электронных, скриншоты интерфейсов, графики сна, таблицы данных.

– Участники проекта ежедневно фиксируют продолжительность сна, качество засыпания, ночные пробуждения, эмоциональное состояние, содержание сновидений, частоту повторяющихся образов, кошмаров и феноменов вроде сонного паралича, ночных панических атак или ложных пробуждений.

От последних слов у меня внутри что-то неприятно сжалось и застыло: ты собрала бинго, Харпер.

Я свела брови, тряхнула головой и закусила губу. Не сейчас.

– Один день наблюдений почти бесполезен. Неделя – любопытна. Месяц – информативен.

Морита поднял взгляд.

– А вот год… Год начинает показывать закономерности, – кликер снова щелкнул, и на экране вспыхнуло число 365. – Отсюда и название.

По аудитории прокатился гул – сначала тихий, потом все громче.

Общее возмущение, набирая обороты, катилось по рядам и ударяло в стены, усиливаясь.

– Триста шестьдесят пять дней?!

– Это что, буквально каждый день писать?

– «Дорогой дневник, сегодня мне опять снилась какая-то дичь…»

– А если мне вообще сны не снятся?

– Да снятся, ты просто не помнишь.

– Можно сразу психолога?

По залу прошла волна нервных смешков. Кто-то закатил глаза, кто-то потянулся к телефону, будто собираясь немедленно вычеркнуть курс Мориты из списка выбранных курсов. На задних рядах пара студентов оживленно спорила о том, считаются ли дневной сон и сон в поезде достойными снами для исследования.

Рядом со мной кто-то тихо простонал:

– Господи, да у меня даже отношения столько не длятся, сколько этот проект.

Я издала булькающий звук, едва сдерживая гомерический хохот, и Леонард Кросс скосил глаза в мою сторону.

В уголках глаз Рэя Мориты мелькнула тень усмешки.

– У всех студентов первого курса факультета психологии и когнитивных наук будет возможность присоединиться к проекту добровольно…

По аудитории прокатился отчетливый выдох облегчения, быстро сменившийся одобрительным гулом.

– О, ну слава богу!

– Я уж думал, нас всех сейчас завербуют.

– Добровольно – это уже звучит гуманнее.

– Нормально, можно просто не записываться.

Морита дождался, пока шум немного утихнет, и затем почти буднично добавил:

– …Однако для студентов, дополнительно выбравших мой курс «Психология сна и циркадные ритмы», участие строго обязательно.

Аудитория взорвалась.

– ЧТООО?!

– Да вы издеваетесь!

– Это была ловушка!

– Он специально сначала сказал «добровольно»!

– Психологическое манипулирование, между прочим…

Несколько человек театрально схватились за голову.

Кто-то на заднем ряду драматично выкрикнул:

– Это газлайтинг!

Даже декан Карл Уитмор, стоявший сбоку от сцены, прикрыл рот рукой, явно пряча улыбку.

Морита невозмутимо дождался, пока волна возмущения схлынет, затем поправил очки и сухо произнес:

– Рад видеть, что базовые эмоциональные реакции у аудитории функционируют исправно.

Профессор вновь вернулся за кафедру, поставил на нее локти и сцепил пальцы в замок.

– Сразу предупрежу: проект требует дисциплины, – миндалевидные глаза внимательно изучали студентов поверх очков. – Через две недели большинство участников забывает делать записи. Через месяц половина начинает сокращать заметки до фраз вроде: «спал нормально» и «сон был окей».

В глазах профессора мелькнуло что-то острое:

– Это бесполезные данные, и по ним студенты получают «незачет».

Аудитория снова загомонила, но на этот раз Морита поднял руку, останавливая волну возмущения и продолжил говорить:

– Меня интересуют детали. Повторяющиеся, нелогичные и тревожные, даже несущественные. Особенно те, которые вы сначала сочтете несущественными.

У меня по спине пробежал холодок.

Морита обвел аудиторию взглядом.

– Потому что человеческий мозг удивительно талантлив в одном: игнорировать закономерности, пока они не становятся слишком очевидными, чтобы их отрицать.

По клику пульта на экране появился слайд с брошюрами из той самой папки, которая, нераспакованная, покоилась на дне моей сумки.

– Сегодня каждый из вас получил приветственный набор для первокурсников факультета. В нем есть брошюры и раздаточные материалы по всем общедоступным исследованиям лабораторий нашего Института, в которых может принять участие любой студент.

Он щелкнул пультом, и на экране появился интерфейс личного кабинета.

– Принцип проекта «365» следующий: вы регистрируетесь на сайте Олдербриджского университета и в личном кабинете получаете уникальный идентификационный номер, который затем можете преобразовать в ник. Ваши персональные данные защищены, однако мы настоятельно рекомендуем использовать ники для ведения дневника, чтобы соблюсти… анонимность.

По аудитории прокатился бубнеж. Морита снова щелкнул пультом.

На следующем слайде отобразились вкладки «Дневник снов», «Форум», «Карта закономерностей», «Сообщения».

– Помимо прочего, на платформе проекта участникам доступен форум с тематическими ветками и система персональных сообщений. Как показывает практика, форум и сообщество часто оказывают эффект, частично сопоставимый с групповой терапией. Нередко люди сообщают нам о снижении тревожности и улучшении качества сна.

Я подняла руку.

– Да, мисс Харпер?

– Профессор, куда направляются данные из дневников? Кем и как они интерпретируются?

На губах Мориты мелькнула едва заметная тень улыбки.

– Хороший вопрос.

Он развернулся к экрану.

– После загрузки записи проходят многоуровневую обработку. Сначала система естественно-языкового анализа выделяет ключевые объекты, символы, пространственные паттерны, повторяющиеся сюжеты и эмоциональные маркеры…

Щелчок кликера.

На экране возникло облако слов: вода, падение, коридор, зеркало, преследование.

Я на секунду замерла и сжала кулаки, заметив слова «вода, коридор».

– …Далее алгоритмы семантического кластерного анализа группируют схожие сновидения по смысловой близости, даже если участники описывают их разными словами. В этом нам активно помогают коллеги из факультета гуманитарных и интерпретативных исследований.

Морита сцепил руки за спиной.

– После этого данные поступают в вычислительный центр факультета компьютерных наук и искусственного интеллекта.

Щелчок. На экране появилась сложная интерактивная схема, напоминающая звездную карту. На ней чернели узлы, которые соединялись линиями, пульсировали точки, взлетали тонкие соединительные стрелки.

– Там на основе графовых моделей формируется карта коллективного бессознательного – динамическая модель, отображающая, какие образы, страхи, архетипы и повторяющиеся мотивы чаще всего возникают у исследуемых.

В аудитории стало совсем тихо.

– Проще говоря, – сухо добавил Морита, – мы пытаемся обнаружить закономерности в том хаосе, который большинство людей по утрам описывает словами: «Мне че-т сегодня снилась какая-то странная фигня».

Пару секунд в аудитории висела звенящая тишина.

А затем студенты начали смеяться и возбужденно перешептываться.

Рэй Морита стоял, явно довольный произведенным эффектом, и медленно обводил аудиторию взглядом.

А потом его взгляд остановился на мне.

Всего на мгновение, но я совершенно точно поняла: профессор заметил, как я подалась вперед, как вцепилась пальцами в край стола, и как у меня буквально загорелись глаза.

Сердце колотилось где-то в горле.

Боже.

Мне хотелось вскочить с места и начать вести этот чертов дневник прямо сейчас. Хотелось немедленно зарегистрироваться на сайте, залезть в каждый раздел, открыть каждую ветку форума, прочитать каждый пост, каждую историю, каждую запись о повторяющихся снах, ложных пробуждениях, сонных параличах, кошмарах. Потому что… Вдруг? Вдруг где-то там уже есть ответ на вопрос, который мучил меня столько лет: как избавиться от этого кошмара?

У меня похолодели ладони.

Боги милостивые!

Это же не просто исследование.

Это сокровищница!

Рядом едва слышно перестал шуршать страницами Лео. Кажется, он смотрел на меня и видел мои выпученные от восторга глаза, но меня это не особо беспокоило.

Экран погас, и я часто заморгала, словно выныривая из сна.

Профессор Рэй Морита положил кликер на кафедру, и теперь все внимание аудитории принадлежало только ему.

– Теперь, пожалуй, самое время вернуться к вопросу мисс Харгривз: зачем нужны осознанные сновидения, если обычные сны уже выполняют функции консолидации памяти?

Он сделал несколько шагов вдоль первого ряда.

– Большинство людей воспринимает сон как кино. Вы одновременно зритель… и главный герой.

Морита остановился.

– Но осознанное сновидение принципиально меняет правила игры. Во время обычного сна вы наблюдаете за происходящим, почти не влияя на него. Даже если сон абсурдный, пугающий или противоречивый, сознание во сне чаще всего принимает его как данность.

Морита подошел к сидевшему около прохода студенту и коснулся пальцем крышки его ноутбука:

– Во время осознанного сна происходит редкое и крайне любопытное событие: наблюдатель понимает, что находится внутри модели.

По моей спине пробежал холодок.

Морита поднял взгляд.

– Представьте, что персонаж видеоигры внезапно осознал, что он не в реальном мире… – он дал аудитории секунду переварить мысль. – Что он сделает первым?

На заднем ряду кто-то негромко ответил:

– Начнет нарушать правила?

– Именно, – Морита кивнул. – А теперь представьте, что этим персонажем являетесь вы сами.

Тишина.

– Осознанное сновидение дает нам уникальную возможность наблюдать, что происходит с психикой человека в момент, когда он осознает искусственность воспринимаемой реальности… но продолжает в ней существовать.

Он слегка наклонил голову, и мягкий блик скользнул по линзам его очков.

– Для нейробиолога это почти идеальная лаборатория. Для психолога – окно в механизмы контроля, страха, памяти и идентичности. А для некоторых людей… – голос Мориты стал тише. Профессор медленно обвел аудиторию взглядом, – это единственный шанс перестать быть беспомощной жертвой собственного кошмара.

У меня перехватило дыхание.

Профессор смотрел прямо на аудиторию, но в ту секунду мне почему-то показалось, что последние слова были адресованы лично мне.

– А теперь вы мне ответьте на кое-что, – профессор развернулся и направился обратно к кафедре. – Допустим, вы освоили осознанные сновидения. Что это вам дает?

Поднялось сразу несколько рук.

– Возможность создавать объекты во сне.

– Хорошо, – кивнул Морита.

– Менять окружение и сюжет.

– Верно.

Морита вдруг остро посмотрел на аудиторию поверх очков.

– Можно ли полностью контролировать сон?

– Конечно! – выкрикнул кто-то с дальнего ряда у стены.

Профессор внезапно улыбнулся.

И в ту же секунду я поняла, что он поймал всех нас на крючок. Попались!

– Если вы действительно полностью управляете сном… почему вам все еще снятся кошмары? – негромко протянул Морита.

Тишина.

Аудитория пораженно загалдела. А я, окаменев, сидела на своем месте, пытаясь ухватить за хвост одну очень важную мысль, которая ускользала прямо из-под пальцев.

Рядом со мной зашевелился Лео и поднял руку:

– Кошмары снятся, потому что наш контроль над сном неполный.

Морита перевел на него взгляд и медленно кивнул.

– Верно. Еще?

– Даже в осознанном сне значительная часть процессов остается бессознательной.

– Отлично.

Я почувствовала, как моя рука сама взметнулась вверх.

– Да, мисс Харпер?

– Или… – я сглотнула, – мы не можем стереть кошмары, даже управляя сном, потому что… кошмары выполняют полезную функцию.

Лео резко повернулся ко мне, и его голубые глаза округлились от удивления.

Похоже, такого ответа он от меня не ожидал.

Профессор заинтересованно наклонил голову:

– Продолжайте.

– Когда мозг создает кошмар, – осторожно произнесла я, – возможно, он пытается решить какую-то задачу.

– Например? – поднял бровь Лео.

Я бросила на него раздраженный взгляд и снова повернулась к профессору.

– Отработать страх.

Морита кивнул.

– Или?

– Эээ… подготовить нас.

– К чему?

– К… угрозе, – выдохнула я.

Лео рядом развернулся ко мне уже всем корпусом, я заметила, как в его глазах появился холодный аналитический блеск.

– Это слишком романтизированное представление о работе мозга.

Я резко дернула головой в его сторону:

– Почему?

– Потому что мозг не обязан иметь цель, – его бровь скептически изогнулась.

– Тогда зачем он создает кошмар? – протянула я.

– Потому что ошибается.

– Мозг? Регулярно ошибается?

– Иногда.

– Годами?! – воскликнула я.

Лео слегка сощурился. Теперь в его глазах читалось не раздражение, а чистый интеллектуальный азарт.

– Бывает.

– То есть ты хочешь сказать, что мозг тратит колоссальное количество ресурсов в течение нескольких лет на бессмысленную деятельность? – выдохнула я и раздраженно откинула ладонью волосы, упавшие на лицо.

Взгляд Лео непроизвольно проследил за этим движением.

– Иногда да, – он даже не моргнул. – Эволюция не проектирует идеальные системы, Харпер. Она сохраняет достаточно рабочие.

По аудитории прокатилось дружное:

– О-о-о!

Я уставилась на него.

– Достаточно рабочие? Годами повторяющийся кошмар – это, по-твоему, достаточно рабочая система?

Лео чуть наклонил голову.

– Если организм после этого все еще жив, функционирует и способен размножаться – с точки зрения эволюции, да.

Задние ряды взорвались.

Кто-то захлопал, кто-то заулюлюкал.

– Ой, да ладно!

– Харпер, не сдавайся!

– Кросс, добивай!

Я вспыхнула.

– Это самая бессердечная формулировка, которую я слышала за сегодня.

– Это самая точная формулировка, – спокойно парировал Лео. – Допустим, человеку снится падение. Что именно полезного несет этот сон?

– Подготовку к угрозе, – уже почти рычала я.

– Какой? – Лео запустил пальцы в волосы и безотчетно провел в них пятерней.

– Например, к потере контроля!

– Слишком абстрактно, Харпер.

– А сон вообще работает через абстракции, Кросс.

– Удобный аргумент.

– Зато рабочий!

Я уже открыла рот для новой реплики, когда над аудиторией негромко прозвучал голос Мориты:

– Достаточно.

И шум мгновенно стих.

Я краем глаза заметила профессора.

Он не вмешивался раньше и не останавливал нас, а наоборот стоял, чуть склонив голову, и наблюдал с выражением человека, который неожиданно обнаружил в эксперименте две крайне любопытные переменные.

Морита перевел взгляд сначала на Лео, затем на меня:

– Мистер Кросс настаивает на том, что мозг не является идеально рациональной системой.

Профессор выдержал паузу.

– Мисс Харпер утверждает, что повторяющиеся паттерны редко возникают без причины.

Я моргнула.

Лео едва заметно нахмурился.

– Кто прав? – профессор повернулся к аудитории.

В зале мгновенно поднялся гул.

– Кросс!

– Да нет, Харпер!

– Пять баксов на Кросса!

– Пинта пива на то, что права Харпер!

– Харпер сказала умнее!

– Кросс просто звучит убедительнее!

– Потому что он красавчик!

На задних рядах кто-то театрально застонал:

– Профессор, это нечестно!

Даже декан Карл Уитмор тихо рассмеялся, сложив руки на груди.

Морита довольно усмехнулся и коротко ответил:

– Правы оба.

По аудитории прокатился разочарованный стон.

– Ну конечно.

– Скучно.

– Всегда так.

Морита поднял указательный палец:

– Но.

Студенты мгновенно затихли, а профессор обернулся ко мне и Лео.

– Мне нравится, что вы оба спорите не о том, существует ли феномен.

Он посмотрел сначала на Кросса, потом на меня.

– А о том, зачем он существует. Это гораздо интереснее, – внимательный взгляд профессора Мориты медленно обвел аудиторию. – Именно из таких споров обычно рождаются хорошие исследования.

Он сделал короткую паузу.

– Что, если кошмар одновременно…

Пальцы Мориты легко коснулись края кафедры.

– …является и сбоем, и попыткой системы адаптироваться к этому сбою?

У меня внутри что-то оборвалось, а пальцы вцепились в край стола.

– Что, если кошмар – это не враг сознания…

Он посмотрел прямо на меня.

И в этот раз мне точно не показалось: он действительно смотрел на меня.

– …а его крайне неуклюжая попытка спасти вас от чего-то, что ваш бодрствующий разум отказывается видеть?

Я медленно сделала вдох и задержала дыхание. Что он имеет в виду? Что он скажет дальше? Станет ли это для меня откровением?

Профессор, выдержав очередную паузу, выпрямился и хлопнул ладонями по кафедре:

– На сегодня это всё. Спасибо вам за внимание и активное участие. Ваше расписание будет висеть внизу на первом этаже на доске информации, а также продублируется в ваш личный кабинет. До встречи.

После секундной заминки аудитория взорвалась аплодисментами и криками.

Я резко выдохнула и несколько разочарованно откинулась на спинку стула. Бросила взгляд на экран телефона: 75 минут прошли поразительно быстро.

И вдруг заговорили голоса, заскрипели отодвигаемые стулья.

Студенты шумно засобирались и, спускаясь с верхних рядов аудитории, гомонили перебивая друг друга:

– Нет, ну Кросс вообще разнес всех.

– Харпер тоже не промах.

– Морита просто монстр.

– Я теперь боюсь спать.

– Какой ник выберешь себе в сети?

Морита еще раз кивнул, будто ставя точку и повернулся к декану. Тот легко похлопал профессора по предплечью и начал что-то ему рассказывать, периодически косясь на меня и Лео.

Я поспешно запихнула блокнот с ручкой обратно в сумку, думая о том, как бы максимально незаметно слинять из аудитории, чтобы ни декан, ни Кросс, ни те улюлюкающие с задних рядов студенты ко мне не прицепились. Конечно, я бы хотела накинуться на Мориту со шквалом вопросов, но что-то мне подсказывало, что сейчас не время, и в будущем для этого еще предоставится возможность.

Сейчас все, что мне хотелось – так это найти корпус своего общежития, получить у администратора ключи от своей комнаты и упасть на кровать плашмя, даже не разбирая чемодан. Или наоборот: сидеть до ночи за компьютером изучая форум проекта «365».

Так или иначе, в своей комнате я точно смогу делать все, что захочется без оглядки на соседей: месяцем ранее я подала подписанное моим психиатром прошение в администрацию Олдербриджского университета. В документе говорилось про мои кошмары и сонные параличи и рекомендовалось не селить с гиперчувствительными соседями.

Так что сейчас главное – просто выскочить из аудитории.

Я шмыгнула за дверь одной из первых, закинула сумку на плечо и быстро пошла по коридору.

Сердце постепенно успокаивалось.

Ну все.

Пережили.

Слишком много впечатлений для первого дня в Олдербридже.

– Харпер, погоди.

Я застыла.

Твою же мать! Этот голос я уже начинала узнавать слишком хорошо.

Медленно обернулась и увидела идущего ко мне Леонарда Кросса. Даже шел он раздражающе идеально: без спешки и лишних движений, с ленивой уверенностью человека, который никогда не сомневался, что его подождут.

Свет из высоких окон коридора скользнул по светлым волосам, подчеркнул четкую линию скул и холодную голубизну глаз. Не успела считать мелькнувшую в них эмоцию: Лео замер в шаге от меня, и я резко шагнула назад, увеличивая дистанцию.

– Кросс, – я скрестила руки на груди.

Он едва заметно наклонил голову:

– Харпер.

Господи.

Даже то, как он произнес мою фамилию, звучало так, будто это была часть какого-то эксперимента.

Я шумно выдохнула:

– Если это попытка продолжить дебаты, то вынуждена огорчить: у меня закончился бесплатный пробный период социальной активности.

– Предлагаешь мне как-то его продлить? – Лео слегка приподнял бровь. На его губах мелькнуло что-то, подозрительно напоминающее усмешку. Кросс стоял, засунув руки в карман брюк, будто это и не он вовсе только что перехватил человека в попытке стратегического побега. Будто люди в принципе не сбегали от него. Ну, или не успевали.

Я прикрыла глаза и, развернувшись к нему спиной, устало махнула рукой:

– Прямо сейчас я готова заплатить любому, кто оставит меня в одиночестве. Но сомневаюсь, что мой бюджет тебя впечатлит. Бывай.

– Отличный вышел спор, Харпер, – медленно произнес Кросс. – Я бы с удовольствием его повторил.

Он сделал короткую паузу, затем добавил:

– Или продолжил. Ты занята вечером?

Я, обалдев, резко остановилась и обернулась на него. Что, простите?

На секунду мне даже показалось, что я ослышалась.

Нет. Судя по абсолютно невозмутимому выражению лица Лео – не ослышалась. Мой уставший мозг предпринял отчаянную попытку обработать услышанное.

Безуспешно.

Подождите-ка…

Леонард Кросс, наследник Кросс Тек, местный золотой мальчик с лицом скандинавского божества и эмоциональной доступностью бетонной стены… Сейчас... Меня… Приглашает куда-то?!

Я несколько секунд просто смотрела на него.

Лео абсолютно невозмутимо смотрел в ответ и лишь пару раз едва заметно качнулся с пятки на носок и обратно.

– У меня есть три рабочие гипотезы, – протянула я.

Лео слегка наклонил голову:

– Какие?

– Первая, – произнесла я, показывая один палец, – это розыгрыш.

Лео усмехнулся, а я разогнула второй палец:

– Вторая: ты проиграл спор.

Губы блондина чуть изогнулись.

– Третья: у меня случился нервный срыв, и ты мне мерещишься, – я показала третий палец и помахала всеми тремя перед носом у богатея.

Тот растянул губы в улыбке и тихо засмеялся.

– То есть четвертый вариант ты не рассматриваешь? – негромко спросил Лео.

Я нахмурилась.

– Какой еще четвертый вариант?

Блондин уже открыл рот, собираясь ответить, но в этот момент из дверей аудитории A-301 хлынул галдящий поток студентов, и шум мгновенно заполнил коридор.

К Лео почти сразу подошли двое парней и та самая девушка, чей отец тоже когда-то учился у Мориты. Сьюзан Харгривз – кажется, так ее зовут.

Серо-зеленые глаза медленно скользнули по мне – сверху вниз, без спешки, слишком внимательно, оценивающе и собственнически. Будто за те две секунды, что она на меня смотрела, уже успела вынести вердикт.

Мне это не понравилось.

– Лео, – жеманно протянула Сьюзан, легко беря его под руку. – Погнали в бар?

Я перевела взгляд на Кросса.

Всего на долю секунды его челюсть едва заметно напряглась, и если бы я не смотрела прямо на него, то, возможно, даже не заметила бы.

И вот уже в следующую секунду выражение его лица стало нейтральным. Настолько безупречным, что это само по себе выглядело подозрительно. Да, он умел надевать свою маску золотого наследника с такой пугающей скоростью, будто эмоции были не чувством, а чем-то вроде вкладок в браузере, которые можно свернуть или закрыть одним кликом.

– Отличная идея, – спокойно произнес Лео, не повышая голоса. – Я сейчас подойду, дайте минуту.

Один из парней понимающе усмехнулся и хлопнул Кросса по плечу.

– Мы тебя ждем, – Сьюзан чуть сильнее сжала его локоть и затем отпустила.

Это было сказано мягко и почти ласково, но взгляд девушки стрельнул в мою сторону.

Дождавшись, пока компания отойдет, я легко улыбнулась и тихо произнесла:

– Думаю, будет лучше, если наши дебаты останутся в стенах аудитории, Леонард Кросс.

На секунду между нами повисла тишина.

Лео внимательно посмотрел на меня, изучая мое лицо, будто мысленно делая какую-то пометку в своей базе данных.

Затем едва заметно кивнул:

– Как скажешь, Харпер.

И, уже разворачиваясь, добавил:

– Увидимся на лекции.

Я ничего не ответила.

Просто развернулась и пошла в противоположную от него сторону дальше по коридору, чувствуя его взгляд между лопаток.

Почему-то это раздражало сильнее, чем следовало.

Глава 6. 316 и 3:17

«Меня интересует не только то, как вы думаете, когда бодрствуете. Меня куда больше интересует, чем становится ваш разум, когда вы перестаете его контролировать»
– Профессор Рэй Морита, лекция о REM-фазе сна

– В каком таком смысле мне отказано в одноместном размещении?!

Я стояла в холле общежития под названием Резиденция Блэквуд, уставившись на администратора по ту сторону стойки.

Женщина лет шестидесяти смотрела с таким выражением лица, будто за сегодняшний день уже несколько раз лично пережила парочку концов света, и теперь ее невозможно было удивить вообще ничем.

Поджав тонкие алые губы и сцепив пальцы в замок на столешнице, она тяжело вздохнула:

– Мисс Харпер, вы вроде достаточно умны, раз поступили по стипендии с полным покрытием.

Она бросила на монитор короткий взгляд и снова посмотрела на меня.

– Поэтому повторяю в третий и, надеюсь, последний раз: в вашей комнате двухместное размещение.

Щелчок мышки.

– Ваша соседка уже заселилась.

Суровые глаза уставились на меня из-под сведенных бровей.

Еще один щелчок.

– Но в своем запросе я писала об… эээ… – я сконфуженно замолчала и покосилась на очередь за своей спиной, – особенностях своего сна. Именно это и было причиной запроса на одиночное размещение.

– Мисс Харпер, – администратор медленно подняла на меня глаза, – как я уже говорила ранее, директор комплекса студенческих общежитий рассмотрел ваше обращение. Свободных комнат для одноместного размещения нет, возможно, они освободятся через год, когда выпустится старший курс. До этого момента вам была подобрана частично совместимая соседка…

– Что такое «частично совместимая»?! – простонала я. – Это как совместимая, но с вероятностью взаимного убийства?

– …Которая демонстрирует частичное совпадение с вами по психотипу, поведенческим паттернам и режиму активности, – сухо ответила администратор.

– Да откуда такая информация, что мы совместимы?

– Перед поступлением, полагаю, вы проходили психометрический онлайн-тест?

– Господи...

Конечно, я его проходила.

За месяц до Ориентационной недели университет прислал мне письмо со ссылкой на платформу и предупредил, что тест – это очередная формальность процесса оформления. Формальность оказалась почти трехчасовым марафоном из бесконечных вопросов, начиная с «выберите лишнюю фигуру» и заканчивая «что вы почувствуете, если окажетесь в незнакомом месте без связи». Некоторые вопросы возвращались снова и снова, менялись только формулировки.

– Замечательно, – пробормотала я себе под нос. – Еще один статистически невероятный пиздец.

– Мисс Харпер, экстренные номера и правила проживания – в брошюре и в личном кабинете на сайте. Настоятельно рекомендую вам их изучить, потому что сквернословие тоже запрещено в стенах Резиденции Блэквуд.

Она кивнула на ключ в моей руке.

– Ключ от комнаты 316 у вас. На этом, полагаю, мы закончили. Следующий.

Я набрала воздуха в грудь, готовясь выдать что-нибудь едкое и остроумное, но мой усталый мозг взревел и замахал белым флагом, наваливая на меня такую дикую усталость, что даже злиться стало лень.

– Ладно. Потом разберусь, – я медленно выдохнула и махнула рукой, поворачиваясь к лестнице. – Всего хорошего, миссис Уиткомб.

– Не сомневаюсь, что вы разберетесь, мисс Харпер, – сухо донеслось мне в спину. – Добро пожаловать в Олдербридж.

Судя по ее тону, это вполне могло быть угрозой.

Подняв чемодан, я дунула на лезущую в глаза челку и направилась к лестнице.

Итак, я в Резиденции Блэквуд.

Если верить брошюре, старейшее женское общежитие кампуса получило свое название в честь первых крупных меценатов Олдербриджа – семьи Блэквудов.

Впрочем, глядя на здание, я бы скорее решила, что его назвали так из-за почти черного дерева, которым здесь было отделано буквально все: темные дубовые панели вдоль стен, тяжелые лакированные перила, высокие двери с потемневшей бронзовой фурнитурой. Даже воздух внутри пах старым деревом, книжной пылью и чем-то едва уловимым, свежим и холодным, как будто стены годами впитывали в себя дождь и туман.

Снаружи резиденция выглядела почти как маленький викторианский особняк, случайно забытый в кленах посреди университетского кампуса: три этажа темного кирпича, узкие высокие окна, крутая крыша с мансардными окнами и увитый плющом фасад.

Красиво.

Это была та самая архитектура, которая одновременно обещает уют и ненавязчиво намекает, что где-то внутри вполне может обитать призрак. Я фыркнула, представляя, как однажды забираюсь на мансарду и нахожу там чей-нибудь дневник, проклятый артефакт или страшную тайну общежития.

Находиться внутри было… странно.

Будто здание наблюдало.

Не в буквальном смысле, конечно, а скорее на каком-то труднообъяснимом энергетическом уровне, словно общежитие, простоявшее здесь больше века, помимо запахов впитало эмоции и мысли тысяч таких же студентов, как я, с их бессонными ночами, нервными срывами, надеждами, разбитыми сердцами и отчаянными попытками понять, кем они вообще хотят стать.

А я пока была просто очередной девчонкой с чемоданом.

Очередной временной переменной.

Улыбнулась своим мыслям: я настолько устала за сегодня, что уже начала рассуждать про энергетические уровни, мда.

Итак, третий этаж.

Лифта, конечно же, нет.

И…

Комната 316.

Волоча за собой чемодан, я уставилась на цифры на маленьком металлическом брелоке так, будто они лично были виноваты во всех моих сегодняшних страданиях.

Триста шестнадцать.

Ровно на одну чертову минуту раньше, чем 3:17 – то самое время, в которое я просыпалась после кошмаров чаще всего. Да, не каждую ночь. Но достаточно часто, чтобы мозг давно перестал считать это совпадением. И тут этот гребаный номер комнаты.

3:17.

Время, когда сердце колотится так, будто пытается проломить грудную клетку изнутри. Когда горло саднит от собственного крика. Когда простыня липнет к коже от холодного пота, а в ушах все еще звенит вода. Моей бедной соседке, кем бы она ни была, очень не повезло со мной.

Я медленно выдохнула.

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Даже моя комната в новом университете решила начать знакомство с пассивной агрессии.

Остановившись перед дверью, я перехватила ручку чемодана поудобнее и замерла, прислушиваясь.

Из-за двери доносилась музыка, что-то вязкое, тягучее, с гипнотическим женским вокалом поверх глухого бита.

Water is my eye…

Я замерла.

Most faithful mirror…1¹³

Что ж.

Это было… неожиданно.

С такими темпами я скоро возненавижу эту гребаную воду.

– Вселенная… это говорю я, скептик, который не верит в силу вселенной, но устал просто до зеленых чертей, – простонала я, обращаясь к табличке с номером «316». – Пожалуйста, хватит с меня сюрпризов на сегодня.

Я взялась за ручку и толкнула дверь.

Сделала шаг вперед и медленно окинула взглядом комнату.

Та оказалась чуть больше, чем я ожидала – достаточно просторной, чтобы две соседки могли сосуществовать без необходимости ежедневно нарушать личные границы.

По противоположным стенам стояли две односпальные кровати, чуть приподнятые над полом, так что под каждой умещались встроенные полки для книг и коробок. Около окна располагались два письменных стола со стульями на колесиках, на столешницах металлическим боком поблескивали латунные лампы с зелеными плафонами, у стен возвышались два массивных двухстворчатых шкафа из темного дерева, на вид удивительно хорошо переживших не одно поколение студентов. В противоположной от входа стене находилось большое окно. За стеклом серело небо, плющ тихо шуршал по краям рамы, в стекло постукивали ветви растущего снаружи клена.

Левая половина комнаты выглядела нетронутой.

А вот правая…

Правая уже обрела индивидуальность, перестав быть просто безликой частью общежития.

Кровать была застелена мягким пледом цвета топленого молока, сверху, вперемешку с одеждой, лежали книги. Над кроватью висела гирлянда с теплым янтарным светом, стену покрывали приклеенные полароидные снимки, плакаты с цитатами, а на столешнице в опасной близости к краю громоздилась стопка книг по литературе, семантике и философии.

На полу стояли разномастные открытые коробки. И прямо посреди всего этого великолепия, скрестив ноги и прислонившись спиной к кровати, сидела девушка.

На вид – моего возраста. Может, чуть младше.

Длинные густые волосы глубокого медового оттенка с одной стороны были собраны в небрежный пучок, скрепленный карандашом, а с другой – мягкими волнами спадали ниже плеч.

В миндалевидном разрезе карих глаз и высоких скулах отчетливо читались азиатские черты.

На тонкой фигуре висела свободная серая футболка с логотипом какой-то группы, сползшая с одного плеча. На ногах – широкие домашние штаны в клетку. Пальцы с аккуратным светлым маникюром держали толстенный талмуд, густо залепленный стикерами и бумажными закладками.

Услышав, как щелкнул замок входной двери, девушка подняла голову и уставилась на меня.

А я – на обложку книги в ее руках: Мартин Хайдеггер, «Бытие и время»2¹⁴.

Я моргнула.

Потом еще раз.

– Ого, – невольно присвистнула я и кивнула на книгу. – Не думала, что кто-то в здравом уме добровольно читает «Бытие и время» еще до начала учебного года.

Губы девушки дрогнули. Ее ладонь коснулась стоящей на кровати колонки, и музыка стала играть тише.

– Мне говорили, что такую лютую дичь лучше читать в период юношеского максимализма.

Голос оказался нежным и негромким.

– Желательно до окончательного формирования префронтальной коры3¹⁵, – она захлопнула книгу, заложив палец между страниц. – Иначе потом читать это без запрещенных веществ становится практически невозможно.

Я одобрительно усмехнулась.

Что ж, выходит, юмор у нас на месте.

Карие глаза в ответ скользнули по мне, по чемодану, по ключу в руке.

– Так это ты моя «частично совместимая соседка»? – спросила я и вволокла чемодан внутрь комнаты.

Она улыбнулась:

– А ты – та самая, которая выходит в окно во сне?

– Я Миа Харпер, – улыбнулась ей.

Девушка тоже улыбнулась, медленно поднялась, перелезла через коробки и протянула мне аккуратную ладошку:

– Айрис Чен.

☽ ✦ ☾

Остатки дня пролетели на удивление спокойно, чему я и моя уставшая оперативка были рады просто до чертиков.

Пока я раскладывала вещи из чемодана, мы разговорились с Айрис.

Она рассказала, что учится на Факультете гуманитарных и интерпретативных исследований и планирует изучать сознание и человеческое восприятие через литературу, философию и культурные нарративы.

На этой части мои глаза полезли на лоб. Я-то искренне думала, что буду единственным чудиком в этой комнате. Но по иронии судьбы – и при участии директора студенческих общежитий – в комнате 316 их теперь стало двое.

Айрис оказалась девушкой с китайско-американскими корнями. Она выросла в интеллектуальной семье, в которой одинаково ценились академические достижения, любопытство и способность аргументированно отстаивать свою позицию. С детства она существовала на пересечении нескольких миров, где научные статьи спокойно соседствовали с литературой, философией и культурными теориями. В общем, довольно быстро стало ясно, что Айрис читает Хайдеггера не ради фотографий в соцсетях.

И, что удивительно, общаться с ней оказалось… легко.

Она не была чрезмерно болтливой, не пыталась заполнять собой каждую паузу и вообще обладала редким даром – мгновенно подхватывать иронию или, наоборот, совершенно комфортно молчать, уткнувшись в книгу.

Что ж.

Хвала всем нейробиологическим импульсам и тому самому тесту: похоже, моя «частично совместимая» соседка оказалась реально нормальной.

По меркам этого дня – почти чудо.

И самое важное – Айрис призналась, что спит как убитая, и взяла с меня обещание расталкивать ее утром, чтобы та не проспала будильник.

На этой части нашего знакомства я сначала издала какой-то странный булькающий звук, а затем нервно рассмеялась в голос. После чего, конечно, пришлось в общих чертах рассказать заметно озадаченной соседке про мой, мягко говоря, неспокойный сон.

Вечером Айрис умчалась на приветственную вечеринку для первокурсников в честь Ориентационной недели, а я, проворчав что-то про сон и усталость, наконец осталась одна.

Походила по комнате, наслаждаясь тишиной.

С удовольствием слопала сэндвич, которым со мной поделилась Айрис.

Завершила разбирать и раскладывать вещи. Взяла телефон и черканула пару строк Ноа, который, как оказалось, тоже разбирал чемодан в своем общежитии.

Разведала общую душевую на этаже.

Освежилась и вернулась в комнату.

Остановилась возле своей кровати, переводя взгляд с подушки на стоявший на столе ноутбук.

С ноутбука – на подушку.

И обратно.

Так.

С одной стороны, самым логичным сейчас было бы перезагрузить день, отрубившись на кровати. Долгая дорога в Олдербридж, аудиовизуальное представление, которое я устроила на вступительной лекции, и – вишенка на торте – странный разговор с Лео заметно меня потрепали.

Но с другой…

Через секунду я уже решительно отодвинула стул и уселась за письменный стол.

– Кого я обманываю, – тихо пробормотала я, открывая сайт университета и вводя выданные мне логин и пароль.

Глаза быстро забегали по интерфейсу.

Личный кабинет. Расписание. Учебные материалы. Уведомления.

И…

Сердце вдруг ударило сильнее: вот он! Проект «Журнал 365», белый круглый логотип на темном фоне. Я почувствовала, как пульс ускоряется, словно мое тело уже знало то, чего пока не понимал мозг.

Медленно подвела курсор к логотипу – окружность, собранная из множества мелких точек – и кликнула, открывая раздел проекта.

Экран на секунду потемнел. В центре, отображая процесс загрузки, волной побежала тонкая светящаяся линия, напоминающая кривую электроэнцефалографии4¹⁶.

Затем появилась надпись:

«ПРОЕКТ 365. Платформа для ведения дневника сна и маппинга сновидений».

Линия плавно дрогнула, загрузка завершилась, через мгновение надпись пропала, открывая основной интерфейс.

Я пробежалась по нему глазами и невольно подняла брови: все выглядело… дорого. Минималистично, чисто, выверенно. Темный интерфейс с холодными серебристыми акцентами был похож не на университетский студенческий портал, а на продукт команды, которой явно платили очень хорошие деньги.

В меню сбоку располагались пять вкладок: «Форум», «Дневник снов», «Карта закономерностей», «Сообщения», «Аналитика».

Первым делом я открыла форум и, конечно же, немедленно зависла.

На темном экране под строкой поиска серебристыми буквами отображались сотни веток, содержащие тысячи сообщений и комментариев. Темы веток шли одна за другой: «Повторяющиеся кошмары», «Сонный паралич», «Ложные пробуждения», «Осознанные сновидения», «Повторяющиеся образы».

Я быстро прокручивала список дальше.

Количество активных обсуждений впечатляло.

Хотя, нет, скорее, слегка настораживало. Это уже было похоже не на студенческий проект и обычный дневник снов, а на полноценное закрытое сообщество людей, глубоко увлеченных снами.

Уже собираясь закрыть форум, я заметила закрепленный раздел: «Памятка по осознанным сновидениям».

Любопытство победило.

– Ну давай посмотрим, чему тут учат будущих покорителей Матрицы.

Я кликнула по ветке, открывая раздел, и в интерфейсе отобразился обычный длинный документ с логотипом той самой REM-лаборатории Института сознания и сна, которая, судя по наклеенному на дверь листу А4, во время моего весеннего собеседования переехала на минус первый этаж, когда в ней что-то загорелось.

Я нервно хмыкнула и пробежала глазами по тексту.

Комментарии были закрыты.

– Методы осознанного сновидения, – начала читать я, – это комплекс техник, используемых для повышения вероятности осознания себя во сне и сохранения контроля над происходящими событиями. В программе REM-лаборатории данные методы применяются в качестве базовой подготовки перед REM-погружениями…

Я моргнула.

Потом еще раз.

Медленно откинулась на спинку стула.

– Простите… перед какими, к черту, «погружениями»?

Снова посмотрела на экран, будто текст мог внезапно мигнуть и стать менее безумным.

Не стал.

«REM-погружения», ну надо же.

Это еще что за дичь такая?

Ведь «REM» – это всего лишь фаза сна. «Rapid Eye Movement» – быстрые движения глаз, высокая активность мозга, яркие сновидения – классика из учебника по нейропсихологии. Но «погружения»?

С формулировкой было что-то глубоко не так.

Это звучало не как университетский исследовательский проект, а как название экспериментальной программы, после которой либо вручают Нобелевскую премию… либо через неделю твое имя называют в вечерних новостях.

Я прищурилась, вспоминая момент, когда профессор Морита молча пододвинул ко мне бумаги с NDA после подписания анкеты.

Хм.

Вообще-то…

Это объясняло подозрительно многое.

– Ладно, – пробормотала и наклонилась ближе к экрану. – Формулировка криповая, но это Морита. Он вообще странный… Так что едем дальше. Где мы остановились? «Методы осознанного сновидения»…

Пальцы тронули тачпад, и я, прокрутив экран, продолжила читать:

– Метод «Проверка реальности». Наиболее распространенная техника осознания сна во сне для управления сном. Заключается в регулярной проверке окружающей среды на наличие логических противоречий…

Ниже шли примеры: повторное чтение одного и того же текста, подсчет пальцев на руках, проверка времени на часах, попытка дышать через зажатый нос.

– Во сне результаты подобных проверок часто оказываются нестабильными или противоречивыми: пальцев может быть шесть и больше, время каждый раз разное, дыхание не прерывается даже при зажатом носе. В этом случае идет распознавание и фиксация сна, и в дальнейшем сном становится возможно частично управлять.

Я недоверчиво приподняла бровь.

Ладно, допустим.

Следующий пункт.

– Метод «Дневник сновидений». Ежедневная запись увиденных снов сразу после пробуждения. Позволяет улучшить запоминание сновидений, выявить повторяющиеся образы и распознавать личные триггеры осознания. Считается обязательной практикой для всех студентов и сотрудников Института сознания и сна, а также для всех членов Общества люцидных исследований Олдербриджа…

Я тихо фыркнула:

– А-а-а, вот мы и добрались до причины существования всего этого цирка. Тайное общество. Логично. Если уж собирать человеческое бессознательное в одну гигантскую базу данных, начинать надо с дневников на закрытом сайте.

Следующий раздел назывался: Метод «Поиск аномалий», и я с интересом вчиталась:

– Техника, основанная на целенаправленном поиске причинно-следственных нарушений внутри сна. Типичные признаки: невозможная архитектура, изменяющиеся надписи и изображения, противоречия в памяти, объекты, существующие в нескольких местах одновременно…

Я замерла.

«Невозможная архитектура»…

Бесконечные коридоры и отдаляющиеся двери.

Вода, из ниоткуда появляющаяся в коридоре…

Сердце неприятно кольнуло, пальцы непроизвольно сжались сильнее.

Я замотала головой, прогоняя мысль о моих ночных кошмарах.

Нет.

Не сейчас.

Быстро прокрутила памятку ниже.

– Метод «Фокус на якоре реальности». Метод удержания личности посредством регулярного воспроизведения заранее подготовленных якорей. Рекомендуется сформулировать свой и периодически проговаривать: собственное имя, возраст, цель погружения, ключевой факт из воспоминаний.

Я подняла глаза от экрана, уставилась на ветки клена за окном и задумчиво постучала пальцем по столу:

– Звучит как инструкция на случай, если твое сознание решит внезапно развалиться на куски во сне. Очень обнадеживает.

Следующий пункт заставил меня усмехнуться.

– Метод «Техника стабилизации среды». Применяется при распаде или дестабилизации сна, а также как буст для осознания сна. Основные действия: сосредоточение на физических ощущениях, рассматривание деталей окружающего мира, прикосновение к предметам, концентрация на дыхании. Позволяет увеличить продолжительность осознанного сновидения.

Я тихо присвистнула.

– Подождите-ка… у вас тут уже почти полноценный гайд по выживанию. Где там «Метод-постройки-шалаша» или «Метод-разведения-костра-во-сне-когда-ты-в-нем-затерялся»? Неужели все это кто-то действительно применяет, и это работает?

Нервно засмеялась.

Внизу списка находились еще два пункта.

Метод двери – в разработке.

Метод следа – в разработке.

Я нахмурилась:

– «Метод двери»? «Метод следа»? – медленно откинулась на спинку стула. – Нет, ну это уже звучит как названия секретных уровней в хоррор-игре…

Я потрясла головой, приблизилась к столу и закрыла вкладку форума, решив, что у меня еще будет время позалипать в эти инструкции и более вдумчиво изучить их на свежую голову.

Следующим разделом, который я открыла, стала «Карта закономерностей».

Вкладка загружалась подозрительно долго – почти минуту.

А когда интерфейс наконец прогрузился, я несколько секунд просто молча смотрела в экран.

– Какого когнитивного хрена…

На черном фоне пульсировала огромная, чудовищно сложная схема из сотен – а может, и тысяч – узлов, линий и стрелок. Одни узлы были крошечными. Другие – большими, светящимися, медленно пульсирующими, словно живыми.

Рядом с узлами мелькали подписи: вода, падение, зеркала, погоня, зубы, парение, детские воспоминания…

Узлы соединялись стрелками, образуя целые кластеры.

Схема перестраивалась прямо в реальном времени: отдельные связи исчезали, новые вспыхивали, группы образов сближались и снова распадались. Похоже, система автоматически искала взаимосвязи между образами снов разных людей и группировала повторяющиеся паттерны.

Жутковато.

И чертовски интересно.

Я заметила, как один особенно крупный узел медленно втянул в себя несколько соседних.

Подпись над ним вспыхнула ярче: «ВОДА».

Я нахмурилась.

И почти сразу закрыла вкладку.

Нет уж, спасибо, я не буду смотреть это перед сном.

Раздел «Сообщения» оказался пустым, сверху висела сухая надпись: «У вас пока нет сообщений». Что ж, логично. Кто вообще будет писать человеку, который зарегистрировался пять минут назад?

Наконец, я открыла вкладку «Дневник снов» и побродила глазами по интерфейсу. Слева – календарь. Справа – форма новой записи. Поля выглядели почти буднично: «Дата и время», «Тема сна», «Описание сна», ниже располагалось большое текстовое поле.

А под ним…

«Комментарии»

– Ничего себе, – поморгав, пробормотала я. – Тут еще и комментировать можно?

То есть люди не просто выгружали сюда свои самые интимные кошмары, их еще могли обсуждать другие участники?

Нормально.

И вообще ни разу не крипово.

В правом верхнем углу я заметила свой профиль, где вместо имени отображался сухой идентификатор: «Участник #365-10901».

Чуть ниже мигала ссылка: «Изменить отображаемое имя».

Я откинулась на спинку стула.

Потом медленно отъехала от стола, сложила руки на груди и крутанулась вокруг своей оси.

Раз.

Другой.

Уставилась в потолок.

Господи.

Чем я вообще занимаюсь в половину одиннадцатого ночи? Завтра первый учебный день, и мне бы по-хорошему прямо сейчас лечь спать и дать телу и голове долгожданный отдых.

Я усмехнулась своим мыслям.

Ага, отличная идея, Миа – лечь спать, чтобы потом, как обычно, проснуться в три семнадцать в холодном поту и с сердцем где-то в горле.

Три семнадцать.

3:17.

Я замерла.

Что-то внутри едва заметно щелкнуло, и мысль о сетевом нике пришла в голову мгновенно, будто он не был придуман мной только что, а просто тихо и терпеливо находился где-то рядом все время и ждал, пока я его замечу.

Я резко подкатилась обратно к столу и открыла настройки профиля.

Пустое поле для отображаемого имени мигало курсором, и я медленно набрала: awakeat3175¹⁷.

Палец завис над клавишей ввода.

Пауза.

Я закусила губу и нажала enter.

Секунда.

Вторая.

На экране всплыло уведомление:

«Имя пользователя доступно.

Добро пожаловать, awakeat317».

1.AM и PM – сокращения, которые широко используются в англоязычных странах для деления 12-часовых суток на две половины: AM (ante meridiem) – время до полудня (с полуночи 00:00 до 11:59). PM (post meridiem) – время после полудня (с 12:00 дня до 23:59)

1.Кинетоз (болезнь движения, морская болезнь) – болезненная реакция организма на повторяющиеся колебания и монотонные движения. Возникает «сенсорный конфликт», когда глаза видят неподвижный салон автобуса или каюту, а внутреннее ухо (вестибулярный аппарат) улавливает перемещение в пространстве

2.Ориентационная неделя (Orientation Week или Welcome Week) – адаптационная программа для первокурсников, которая обычно стартует за неделю до начала первого семестра. За это время студенты приезжают и заселяются в общежитие, знакомятся с преподавателями, соседями, с университетом, решают бытовые вопросы и готовятся к учебному году

3.ambient, англ. «окружение» – жанр электронной музыки, в котором атмосфера и звучание важнее привычной мелодии и ритма, где музыка не отвлекает, а обволакивает слушателя. Ей характерны отсутствие четкого ритма с акцентом на глубину звука, эхо, шумы и плавные переходы, часто используется для медитации, расслабления, сна или глубокой концентрации.

4.англ. Room of Requirement, называемая также «Комната так и сяк») – зачарованная комната из вселенной «Гарри Поттер» (Harry Potter), авторства Дж. К. Роулинг. Комната находится на восьмом этаже замка Хогвартс, где обучаются волшебники. Вход в неё появляется только тогда, когда человек трижды пройдёт мимо неё, испытывая огромную необходимость в помощи. При этом комната будет обставлена так, как это нужно нуждающемуся

1.Стипендии за заслуги – классические гранты за выдающиеся академические, спортивные или творческие успехи. Вузы могут выдать Full Ride Scholarship – стипендию, которая покрывает не только саму учебу, но и проживание, питание, учебники и даже перелет

2.Совет попечителей (Board of Trustees) – это высший руководящий орган вуза, который назначает руководство университета. Управляет финансами, утверждает планы развития кампуса, покупку земли, строительство новых корпусов и открытие крупных научных центров. Обычно в совет входят бизнесмены, которые жертвуют университету миллионы долларов, выдающиеся выпускники, влиятельные люди из сферы политики, науки или корпоративного сектора

1.содзу (яп. そうず, 添水 Со:дзу) – устройство, используемое в японских садах, часто изготавливают из полых бамбуковых трубочек, в которые сверху поступает вода, когда вода наполнит коромысло, трубочка выливает воду и издает характерный звук. Раньше использовалось для отпугивания диких зверей, а теперь ставится как украшение в саду

2.Ханами и момидзи – две главные эстетические традиции Японии, связанные с ритуалом созерцания сезонных изменений природы. Ханами символизирует приход весны и посвящено любованию цветами сакуры, а момидзи знаменует осень и представляет собой созерцание красных листьев клена

1.(англ Orientation Welcome Kit) – приветственный набор на кампусе, который выдают в первые дни учебы, состоит из практичных вещей, полезных мелочей и брендированной одежды (мерча), которые понадобятся в повседневной жизни студентам

2.шутка основана на метафоре из бейсбола, которую подростки и взрослые используют как кодовые слова для обозначения этапов физической близости и свиданий

3.научно-исследовательский метод, при котором группа участников многократно изучается в течение длительного периода времени от нескольких месяцев до десятков лет

1.Культовый трек «Teardrop» группы Massive Attack (1998 год, альбом Mezzanine). Перевод строк с англ.: «Вода – мои глаза, Мое правдивое зеркало»

2.главный «прикол» вокруг книги Мартина Хайдеггера «Бытие и время» (1927) заключается в ее легендарной сложности для чтения. В интернете и академической среде эту книгу часто используют как эталон «ничего не понятного, но очень умного» текста

3.передняя часть лобных долей головного мозга, расположенная прямо за лбом. Занимает около 30% коры и является главным «командным центром» мозга, отвечающим за высшие когнитивные функции, осознанный самоконтроль, силу воли и планирование. Созревает позже всех остальных зон мозга – примерно к 24–25 годам, до этого человек может вести себя незрело, показывая все признаки юношеского максимализма

4.электроэнцефалограмма, ЭЭГ – графическое отображение электрической активности нейронов головного мозга, записанное в виде волнообразных линий

5.англ. awake at 317 – «проснувшаяся в 3:17»

Бесплатный фрагмент закончился.