Читать книгу: «Помидорный король»

Глава 1. Сорняк редкого свойства

Я ненавижу его помидоры.

Нет, не так. Я ненавижу его. А помидоры — это просто удобный объект для переноса агрессии, скажет вам любой психолог. Но психологи не сидели на корточках в промокшей от росы траве в шесть утра, не отдирали землю из-под ногтей и не слушали, как этот высокомерный гад включает свою дурацкую поливалку ровно в тот момент, когда мои розы только-только начали цвести.

Меня зовут Варвара Соколова, и добро пожаловать в мой личный ад под названием «участок №7, смежный с участком №8».

Сегодня ад пахнет перегноем и свежесорванной мятой. Я стою на коленях в собственном цветнике, мои джинсы уже не спасти, а волосы выбились из пучка и лезут в лицо. Передо мной — новая красавица, чайно-гибридная роза сорта «Глория Дей», и она смотрит на меня своим жёлто-розовым бутоном так, будто говорит: «Ну давай, Соколова, покажи, на что ты способна».

Я пересаживаю её уже в третий раз за месяц. Первый раз она чуть не засохла из-за того, что этот козёл перекрыл воду. Второй раз её чуть не сожрала тля, пока я отбивала штраф за газонокосилку. Третий раз — сегодня — я просто решила, что ей тесно на старом месте. Или что мне нужно отвлечься. Или что я мазохистка.

— Так, красавица, — бормочу я, выкапывая ямку поглубже. — Сейчас мы тебя устроим. Будет тебе и солнце, и вода, и никаких помидоров по соседству. Обещаю.

Земля мягкая, влажная, пахнет так вкусно, что хочется вдыхать чаще. Я глубоко вдыхаю и закатываю глаза от удовольствия. Это единственное, что меня здесь держит. Мои розы. Сорок три куста, каждый — моя гордость, моя боль, моя бессонница. Я вырастила их из крошечных черенков, когда получила этот участок в наследство от матери, которую никогда не знала. Они — моя семья. Они не предают, не перекрывают колодец и не подают на меня в суд за нарушение тишины.

— Ну вот, — шепчу я, засыпая корни землёй и аккуратно утрамбовывая. — Сиди теперь. Расти. И никому не давай себя обижать.

Я вытираю лоб тыльной стороной ладони и понимаю, что только что размазала грязь. Отлично. Выгляжу как пугало огородное. Впрочем, здесь меня никто не видит, кроме...

— Часто разговариваешь с растениями?

Голос низкий, с ноткой насмешки, от которой у меня всё внутри сжимается в тугой узел.

Я медленно поднимаю голову.

Он стоит по ту сторону забора. Ну, как забора — это такое условное сооружение из рабицы и старой сирени, через которое мы с ним уже два года обмениваемся не цветами, а проклятиями. Александр Королёв. Мой сосед. Мой личный сатана в берцах.

Сегодня он в старой футболке с надписью «Помидор — это фрукт» и джинсах, которые сидят так, что я физически заставляю себя смотреть ему в лицо. А лицо, надо сказать, у него неплохое. Если не знать, что за ним скрывается. Высокий лоб, тёмные брови, серо-зелёные глаза, которые сейчас смотрят на меня так, будто я — ошибка природы, которую нужно срочно задокументировать. Волосы вечно взлохмачены, будто он только что встал с дивана. Или с кого-то ещё. Не моё дело.

— Разговариваю, — отвечаю я максимально нейтральным тоном. — Они меня хотя бы слушают. В отличие от некоторых.

Он усмехается. Уголок губ дёргается, и я тут же вспоминаю все те случаи, когда эта усмешка предшествовала очередной пакости. Например, той, когда он нанял экскаватор и вырыл канаву прямо у моего забора, чтобы вода с его участка не текла ко мне. А потом пожаловался на несанкционированный дренаж. И я получила штраф.Именно тогда я в ночи завела газонокосилку и получила еще один штраф. Но его головная боль того определено стоила.

— Ты вся в земле, — замечает он, скрещивая руки на груди. От этого жеста бицепсы становятся ещё заметнее. Я старательно пялюсь на свою розу. — Как крот, который объелся червей.

— А ты весь в своём обычном амплуа, — парирую я, отряхивая колени и вставая. Рост у меня метр шестьдесят три, а у него, кажется, все сто девяносто, потому что даже через забор я вынуждена задирать голову. — Зануда и помидорный маньяк.

— Помидорный селекционер, — поправляет он спокойно. — Я вывожу новые сорта, а не просто тыкаю палочки в землю, как некоторые.

— Это розы, — цежу я сквозь зубы. — И палочки тут ни при чём. Это искусство. Тонкая работа. Не то что твои... круглые красные шарики.

— Шарики, — повторяет он, и в его голосе появляется что-то опасное. — Ты только что назвала мои помидоры шариками.

— Я назвала их шариками. Хочешь, назову шариками для пинг-понга? Хотя от этих явно пользы больше.

Он делает шаг вперёд, к самому забору, и теперь я вижу, что на его правой руке — татуировка. Я раньше не замечала. Какие-то линии, парашютные стропы, кажется, и виноградная лоза. Интересно, зачем лётчику виноград? Хотя какая разница.

— Знаешь что, Соколова? — говорит он тихо. Так тихо, что я невольно подаюсь вперёд, чтобы расслышать. — Однажды ты попробуешь мои помидоры и поймёшь, что всю жизнь ела пластмассу.

— Однажды ты понюхаешь мои розы и поймёшь, что у тебя аллергия на прекрасное, — отвечаю я, гордо вскидывая подбородок.

И в этот момент замечаю, что он смотрит на меня.

Не так, как обычно — с презрением или раздражением. Он смотрит так, будто я — редкий сорняк, который он пытается классифицировать. Взгляд задерживается на моём лице, спускается к грязной шее, к выбившимся волосам, к рукам, перепачканным землёй. И задерживается. На три секунды дольше, чем нужно. На три секунды, от которых по моей спине пробегает странный холодок.

— Чего уставился? — вырывается у меня резче, чем я планировала.

Он моргает. Потом улыбается. Улыбка у него — редкая вещь, я видела её, кажется, два раза за два года, и оба раза она заканчивалась штрафом.

— На редкий сорняк залюбовался, — говорит он, и в его тоне нет и тени шутки. Или есть? Я не могу понять. — Ты бы умылась, что ли. У тебя на щеке грядка.

Он разворачивается и уходит в сторону своего дома, оставляя меня стоять с открытым ртом.

Я трогаю щёку. Земля. Целая полоса земли. И он смотрел на это три секунды.

— Козёл, — шепчу я, но почему-то голос дрожит. — Помидорный козёл.

Роза «Глория Дей» смотрит на меня своим бутоном и, кажется, смеётся.

До вечера я успеваю пересадить ещё три куста, прополоть дальнюю грядку с лавандой и выпить полтора литра воды с лимоном. К шести часам я выматываюсь настолько, что просто падаю в шезлонг на крыльце и смотрю на небо. Оно чистое, розовое от заката, и пахнет так вкусно, что хочется плакать.

Идиллия длится ровно до семи.

В семь со стороны участка Александра раздаётся рёв двигателей. Две машины — одна чёрная, одна серебристая — паркуются прямо у его калитки. Из них вываливаются люди. Много людей. Я насчитываю пятерых, потом ещё троих, потом кого-то с гитарой.

— Серьёзно? — бормочу я, натягивая на лицо соломенную шляпу. — Опять?

Два года назад, когда я только въехала, у него было тихо. Я думала, что мне повезло с соседом. Потом я поняла, что тишина была затишьем перед бурей. Александр Королёв — бывший военный лётчик. У него куча таких же бешеных друзей, которые, судя по всему, не умеют отдыхать без огня, мяса и громкой музыки.

Сегодня они жарят шашлык. Я слышу запах дыма и маринада, и мой желудок предательски урчит. У меня в холодильнике — гречка и вчерашний суп. У них — мясо, пиво и, кажется, кто-то притащил ящик с чем-то покрепче.

— Веселитесь, — шепчу я, зарываясь лицом в подушку. — Веселитесь, помидорные черви.

Музыка начинается где-то в десять. Сначала это что-то приличное, рок восьмидесятых, потом переходит в тяжёлый металл, а к полуночи я уже не могу различить слов — только басы, от которых дребезжат стёкла в моём доме.

Я лежу в кровати, натянув одеяло до подбородка, и считаю до ста. Потом до двухсот. Потом начинаю придумывать способы убийства, которые нельзя будет доказать в суде.

В два часа ночи музыка стихает. Слышны только голоса — громкие, пьяные, мужские. Кто-то орёт: «Саша, ты чёртов гений, эти помидоры — божественны!» Кто-то другой отвечает: «Скажи это Соколовой, она их даже в салат не режет!»

Я замираю. Это он сказал? Он обсуждает меня со своими друзьями?

— Ненавижу, — шепчу я в подушку. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу.

В три часа ночи кто-то из гостей, кажется, падает в его теплицу. Слышен треск, мат, потом долгий хохот. Я молюсь, чтобы это был именно тот сорт, который он выводит для конкурса. Потому что если это он, то завтра я стану свидетелем его нервного срыва, и это будет почти весело.

В четыре часа утра наконец наступает тишина.

Я смотрю на потолок. Мой будильник поставлен на пять. Я могла бы перенести. Я могла бы проявить милосердие.

Вместо этого я улыбаюсь в темноте и говорю:

— С добрым утром, Королёв.

Ровно в пять двадцать две я стою на своём участке с газонокосилкой в руках.

Это не обычная газонокосилка. Это монстр. Бензиновый, ревущий, с ножами, которые могут перемолоть не только траву, но и мелкие камни, и, возможно, чужую веру в человечество. Она — моё оружие массового поражения.

Я включаю её.

Звук — как взлёт истребителя. Я знаю, что Александр был лётчиком, и надеюсь, что этот звук вызывает у него флешбэки. Газонокосилка дергается в моих руках, я толкаю её вперёд, и трава летит во все стороны.

— Тили-тили-тили, — ору я, перекрывая рёв двигателя. — Тра-та-та, помидорный король, просыпайся!

В окнах его дома темно. Но я знаю, что он слышит. Я знаю, что он сейчас лежит с похмелья, сжимая голову руками, и ненавидит меня так сильно, что это почти осязаемо.

Я кошу траву целых двадцать минут. Вокруг дома, вокруг крыльца, даже вокруг его старой тележки, которую он забыл убрать. Потом я останавливаюсь, вытираю пот и жду.

Жду недолго.

В пять пятьдесят три к моему забору подъезжает машина — белая, с синей полосой. Административная. Я узнаю её. Это наш участковый, дядя Миша, который уже дважды выписывал мне штрафы по жалобам Александра.

— Доброе утро, Варвара Сергеевна, — говорит он, вылезая из машины. Он выглядит сонным и несчастным. — Опять?

— Доброе утро, — улыбаюсь я. — А что такое? Я просто косила траву. Разве нельзя?

— С семи утра можно, — вздыхает дядя Миша, доставая блокнот. — А сейчас пять пятьдесят три. Ваш сосед подал жалобу. Нарушение тишины и покоя граждан.

— Какой сосед? — невинно хлопаю я ресницами. — У меня нет соседей. У меня есть только... редкий сорняк.

Дядя Миша не смеётся. Он уже старый, и его ничего не смешит. Он выписывает штраф — две тысячи рублей — и уезжает.

Я смотрю на листок в своей руке, потом на дом Александра. В окне первого этажа мелькает тень. Я не вижу его лица, но знаю, что он там стоит и улыбается.

— Это война, Королёв, — шепчу я, сжимая штраф в кулаке.

Он ещё пожалеет, что родился на этом свете.

А я — я только начала.