Читать книгу: «Смерч в пустыне»

© Зверев С.И., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава 1

Поселок Синджарма встретил их тишиной. Это была та особенная, «мертвая» тишина Леванта, когда даже ветер не решается шелестеть рваными простынями в выбитых окнах, а воздух тяжел от запаха гари, известковой пыли и тлена. Группа майора Иноземцева – двенадцать человек, с лицами, скрытыми под серыми респираторами и солнцезащитными очками, прошла по главной улице, прижимаясь к стенам домов и глиняным заборам. За ними, шумно переговариваясь и бряцая снаряжением, тянулась рота сирийской армии: изможденные, обмотанные тряпьем парни, которые уже успели забыть вкус победы.

Машины пришлось оставить на окраине поселка. Что-то подсказывало майору, что опасность есть. Но важнее всего была вода, колодец в поселке. У командира группы российского спецназа с позывным «Зима» заканчивалась в Сирии уже вторая командировка. Опыт большой, и опасность он чувствовал, что называется, нутром. Слишком легко они вошли, слишком безлюдно здесь. Майор хорошо знал, что там, где есть вода, там обязательно есть и люди. Хоть немного, но есть, живут. Западня?

Командир уже поднял руку для команды «Стой», когда в небо над восточной окраиной ушла трассирующая очередь. Десантники сразу рассыпались по улице в поисках укрытия и готовясь к бою. И их накрыло будто волной. Из переулков, из подвалов, из заросших сухим кустарником дворов поперли бородатые люди в черном, перепоясанные ремнями и увешанные подсумками с автоматными магазинами, гранатами. Они стреляли во все, что видели перед собой, не экономя боеприпасы, уверенные в своем превосходстве. Они были везде, их было во много раз больше, чем сирийских солдат. Иноземцев, прежде чем открыть огонь, оглянулся: улица усеивалась телами убитых и раненых.

Их была и не сотня, и не две. Пулеметчик с позывным «Клим» занял хорошую на тот момент позицию. Его прикрывали с фланга двое спецназовцев, и «Клим» мог пока удерживать почти всю улицу, прошивая ее пулеметным огнем. Заработал еще один пулемет, но теперь уже стрелял сирийский боец. Смуглый парень улегся прямо за забором так, что у него были открыты фланги. На пулеметчика обрушился шквал огня, и он не выдержал, бросил свой РПК и побежал. Иноземцев выругался. Сейчас все рухнет! Так и случилось – без прикрытия пулемета остатки сирийской роты побежали. Побежали все.

Линия обороны сирийской роты сломалась мгновенно. Еще секунду назад она была боевой единицей, а теперь превратилась в обезумевшую толпу, которая давила друг друга на узких улочках, бросая под ноги магазины и подсумки. Раздавались стоны, крики «Аллах акбар!» с той стороны и крики сирийских младших командиров, пытающихся собрать остатки подразделения и организовать оборону. И только российский спецназ молча и хладнокровно отбивал накаты боевиков.

– Останови своих солдат! Командуй, сука! – орал старшина «Рыбарь», хватая за ворот сирийского офицера, но тот лишь закатывал глаза, указывая на десяток окровавленных тел, оставшихся лежать на пыльной мостовой. Раненых было много, но большинство сирийцы сумели утащить с поля боя благодаря прикрывавшим их русским бойцам. Сирийцы отстреливались и уходили назад к машинам. Они явно заберут весь транспорт. Если добегут, если боевики ИГИЛ¹ дадут им такую возможность. Или если выдержит российский спецназ.

Иноземцев оценил ситуацию. Времени на эвакуацию – минуты. Сирийцы сломлены, и, если он сейчас не примет решение, поселок станет братской могилой для всех.

– Группа! Остаемся прикрывать. Отходим парами к двухэтажному зданию в конце улицы. Подствольниками огонь! Первая пара пошла!

Голос командира в наушниках коммуникаторов спецназовцев был спокойным, будто речь шла о разборе планов на учениях. Подбежавший сирийский командир, молодой капитан с трясущейся губой, бросился что-то кричать и размахивать руками, но Игорь только отмахнулся.

– Уводи людей! Мы прикроем!

Единственным строением, которое могло выдержать хотя бы несколько прямых попаданий ручного гранатомета, был стоящий в центре поселка заброшенный двухэтажный дом из желтого песчаника – бывшая школа или муниципалитет. Толстые стены, узкие бойницы вместо окон на первом этаже и обрушенная лестница на второй этаж. Спецназовцы влетели внутрь за сорок секунд, поочередно прикрывая передвижения друг друга. Работали слаженно: кто-то, выбивая ногой дверь, проверял соседние помещения, кто-то помогал установить пулемет у оконного проема, кто-то вскрывал цинки с патронами, принимая их от товарищей. Боеприпасы распределяли по будущим позициям. Трое спецназовцев ножами и найденной деревянной балкой разбивали внутренние стены, проделывая проходы для маневра внутри здания.

– Боекомплект по минимуму, – крякнул «Рыбарь», осматривая вскрытые цинки и снаряженные автоматные магазины, которые бойцы поспешно доставали из своих тактических рюкзаков. – Патронов на час, если жарить без перерыва.

– Экономный огонь, – ответил майор, поправляя микрофон возле рта. – «Клим», работаешь, когда попрут толпой. Твоя задача – заградительный огонь.

Боевики стреляли слабо, и это было объяснимо. Скорее всего, они сейчас скапливались для атаки здания во дворах и за стенами. В эфире то и дело слышались доклады с координатами мест, где мелькали фигуры врага. У Иноземцева сразу стала складываться картина будущей атаки на обороняемый дом. Он в последний раз бросил взгляд на столб пыли, который подняли удиравшие сирийцы, и снова сосредоточился на бое. Ситуация была непростая – боевиков вокруг собралось не менее трех сотен, но позицию майор выбрал удачно. Скрытно к стенам дома подойти невозможно даже на расстояние броска гранаты. Опасаться надо гранатометов или минометов. Бойцы с ним в группе были опытные – у каждого это не первый выход и не первый стрелковый бой. Все установили переводчик огня на отсечку в два патрона. Это позволит экономить боеприпасы, а уж метко стрелять в спецназе учили первым делом.

Первая волна атаки захлебнулась на дальних подступах. Игиловцы, истошно крича, подбадривая самих себя воплями, шли плотно, плечом к плечу, – старая тактика подавления психики противника числом. И эту вывалившуюся на открытое пространство толпу «спецы» встретили не с суеверным ужасом, а с математической холодностью. Работали парами: в «связке» каждый вел наблюдение за своим сектором обстрела. Секторы пересекались, двух бойцов Иноземцев назначил в подвижный огневой резерв.

Грохот боя мгновенно стих, как только площадь вокруг здания опустела. Боевики отступили, оставив перед домом не менее трех десятков трупов. Снайпер на крыше вовремя снимал командиров и гранатометчиков. У майора не было с собой оператора беспилотников, и полагаться приходилось на опыт и внимательность самих бойцов. В принципе, эта оборона была как бы разделом из учебника по тактике оборонительного боя в черте города. Подобные операции десятки раз отрабатывались, изучались, анализировались еще в училище. Иноземцев смотрел в окно и выслушивал доклады бойцов. Порядок и на первом этаже, и на втором. Раненых нет. Только вот что придумают боевики. Не станут же они тупо ломиться «в одни ворота».

– Всем приготовиться. Внимательнее, ребята, – передал в эфир через личный коммуникатор Иноземцев, – они сейчас начнут обрабатывать нас из РПГ. Сменить позиции! Приготовить ручные гранаты. «Рыбарь», растяжки у двух входов на первом этаже стоят?

Связи со своими нет. Индивидуальные рации-коммуникаторы годятся только для тактической связи на поле боя, и берут они не больше чем на пять километров по прямой. До своих на базе не докричаться. Одна надежда, что сирийцы не подведут и вовремя доложат о группе спецназа, которая осталась прикрывать их отход с ранеными в забытом богом поселке Синджарма.

Боевики опомнились довольно быстро. Начали обстрел из гранатометов, но делали это практически вслепую. Видимо, потери от первой атаки все же боевиков впечатлили. Снаряды РПГ с грохотом вгрызались в песчаник, кроша его, но стены стояли.

Осколки секли стены внутри здания, били по каскам и бронежилетам. В помещении воняло сожженной взрывчаткой. Снайпер на крыше, сменив позицию, оставался невидимым пока для командира боевиков. Но он успевал корректировать огонь группы.

– «Макс», это «Колун»! Второй дом, пролом в стене…

– Понял, «Колун». Чей сектор? Заткните его.

Раздался едва слышный в этом грохоте хлопок, и граната, вылетевшая из подствольника, улетела к пролому. Вспучилось серое облако, полетели в разные стороны камни, и гранатометчик затих, уткнувшись головой в стену дома. Еще несколько минут – и огонь со стороны боевиков прекратился. Это была нехорошая пауза, она предвещала новую атаку. Иноземцев снова напомнил бойцам, что следует сменить позиции, потому что за время, пока они выбивали гранатометчиков, их огневые точки враг мог засечь. Но было еще что-то. Майор чувствовал, что эта тишина, а тем более стрельба из гранатометов как-то связаны.

– «Рыбарь», это «Макс»! Возьми с собой бойца и проверь подвалы. Тут может оказаться подземный водовод.

– Понял, – тут же отозвался старшина. – В «песочнице»² таких много!

Старшина махнул рукой, и боец с позывным «Фома» оставил своего напарника на позиции и поспешил, пригибаясь возле оконных проемов, за «Рыбарем». Через несколько минут через окно нижнего этажа они заметили откинутую запыленную каменную плиту. Под ней темнела пустота. Так и есть – командир оказался прав. Подземный канал – пересохший водовод. Спецназовцы как по команде вскинули автоматы, когда в темноте подземелья заметили, как кто-то шевелился. Оттуда показалась голова боевика, и тут же две очереди заставили его убраться вниз. Из темноты послышались проклятья, ударил автомат, но бойцы уже доставали гранаты. Две «эфки» полетели в темноту, и через несколько секунд оттуда пахнуло жаром взрывов и столбом вырвалась пыль. Земля просела, и водовод обвалился на расстоянии метров двадцати, похоронив тех, кто пытался выйти к русским бойцам с тыла.

Иноземцев посмотрел на часы, хотя и так знал, сколько прошло времени с начала боя. Внутренние часы никогда не подводили майора. Еще часа три до сумерек. За это время группа истратила большую часть боеприпасов, а игиловцы перекроют все пути отхода, понаставят растяжек, которые в темноте сделают путь непроходимым. Сейчас они подготовятся, размышлял майор, а ночью они нас отсюда выкурят и перебьют в свете пожара. Будь пространства вокруг дома чуть больше, и можно было бы продержаться гораздо дольше. Нужно срочно идти на прорыв к их машинам или чтобы захватить патроны.

И тут сквозь потрескивание и шелест пустынного эфира пробился голос капитана Симонова – морпеха, командира одной из групп эвакуации. И тут же в воздухе послышались хорошо знакомые и до боли родные звуки – низкий, пульсирующий гул лопастей «ночных охотников». Потом стал вестись огонь. Два вертолета, подошедшие со стороны солнца (чтобы ослепить ПЗРК), зависли на траверзе. Не ракеты – настоящий шквал. Ужасающий шелест залпа – и неуправляемые реактивные снаряды вспахали землю за окраиной, где у боевиков, видимо, стоял их транспорт.

– «Макс», дай целеуказание!

Наверное, сверху стало хорошо видно, как среди низких домиков заметались вооруженные люди. А потом серыми всплесками полыхнули разрывы гранат. Спецназовцы били подствольниками туда, где находились скопления боевиков. И тут же над поселком пронеслись два вертолета. Среди улиц горело и взрывалось все, что даже не могло гореть и взрываться, огонь и смерть сметали с ужасающим грохотом все вокруг. Спецназовцы видели, как метались люди, падали, разлетались под взрывами в разные стороны тела. Второй заход – и пошли в дело «Вихри» с лазерным наведением. Боевики, не знавшие страха перед сирийскими подразделениями, не страшившиеся расправляться с местным населением, сломались перед чудовищной мощью, ударившей с неба. Они побежали. Но бежать было уже некуда – вертолеты гнали их, как волки зайцев, до самой гряды холмов.

Когда винтокрылые машины сели на выжженную площадку на окраине, выпустив тепловые ловушки, к ним уже бежали двенадцать запыленных, прокопченных спецназовцев. Они бросали оружие и рюкзаки внутрь машин, молча забирались сами. И только теперь Игорь Иноземцев понял, что нога не слушается. Он посмотрел вниз на темное пятно. Осколок гранаты угодил в икру ноги. И произошло это во время обстрела из РПГ. Голова закружилась от потери крови, но чьи-то сильные руки подхватили командира, и через минуту он был уже в вертолете.

– Уходим – услышал он голос Симонова. – Все на борту. Без потерь.

* * *

Иноземцев в полуденной дреме лежал в палате, положив на грудь раскрытую книгу. Медсанчасть располагалась в отдельном модульном блоке и почти все время пустовала. С небольшими травмами солдаты и офицеры базы тут не задерживались, ну а с серьезными улетали в Россию с регулярным бортом. Ранение у майора было не опасным, но большая потеря крови и начавшееся воспаление могли привезти к серьезным последствиям. Однако первые же инъекции и процедуры показали, что угроза миновала. И благодарить за это Игорю следовало Анну Сергеевну, точнее, капитана медицинской службы Воронину, которую он знал уже тысячу лет.

– Аня, привет! – улыбнулся Иноземцев, когда Воронина зашла в палату.

– Ну, оклемался, герой? – улыбнулась женщина и подошла к кровати, на которой лежал раненый.

Игорь попытался подняться, отбросить одеяло и встать, но Анна замахала руками и силой заставили раненого снова улечься на подушку.

– Ты с ума сошел, Игорь? Тебе лежать и лежать сейчас надо, сил набираться. Счастье просто, что все обошлось, что осколок не задел крупные сосуды и заразу мы в твоей ране победили. Правда, чистить мне ее пришлось основательно – пришлось иссекать размозженную ткань.

– Да я… – Иноземцев слабо улыбнулся и снова покорно лег. – Я думал, что там ерунда. Я ведь до вертолета дошел на ногах и только потом понял…

– Ага, и сутки без сознания, – кивнула Анна, строго глядя на старого друга, и уселась на стул возле кровати. – Ну ладно, это мы тебя специально в искусственную кому ввели, чтобы не бегал, не вскакивал. Как ты тут, Игорь? Я в Москве к твоим забегала, гостинцев тебе от них привезла.

– И как там старики? Я почти год дома не был.

– Нормально, как и все родители – переживают, но виду не показывают, стараются выглядеть здоровыми и бодрыми.

– А ты как, Аня? Со своим не помирилась?

– У, вспомнил, – грустно улыбнулась женщина. – Мы в две тысячи пятнадцатом развелись, так что я два года как в разводе. Теперь могу полностью отдаваться службе. Вот сюда напросилась – на повышение квалификации по военно-полевой хирургии. Кстати, там к тебе рвется какой-то майор Мухин! Удерживаем с трудом. Уж больно он септический весь, пыльный.

– Лешка? Мухин? – заулыбался Иноземцев. – Странно, что ты его не знаешь… хотя он же питерский. Мы с ним вместе училище оканчивали. Вот такой парень!

Игорь поднял руку с выставленным большим пальцем. А потом внимательно посмотрел на Анну, и та как будто поняла его мысли и отвела взгляд, смутившись.

– Я его к тебе пущу, потому что он там что-то про командование говорит. И про твой последний выход. Ты послушным будешь, если я разрешу? Не станешь скакать по палате, обниматься с ним и хлопать друг друга по плечам и по спине?

– Буду лежать, как послушное бревно, Аня! – улыбнулся Иноземцев. – Мы с ним тут уже полгода вместе. А где он сейчас?

– За дверью, – проворчала врач и поднялась со стула. – Запомни, ты обещал! А с твоим Мухиным я сейчас работу проведу. Соответствующую!

– Напрасно ты с ним так, Аня, – превозмогая боль, рассмеялся Иноземцев. – Нервы и выдержка у Мухина просто фантастические. Ты знаешь, как про него в училище говорили? Что Мухин и мухи не обидит. В том смысле, что вывести его из себя невозможно, заставить нервничать, потерять контроль он не может. Хотя говорят, что один тип как-то… Но это не установлено точно.

– Прям супермен какой-то, – улыбнулась Воронина. – Прямо Рэмбо. Хотя если вспомнить фильм, то как раз Рэмбо и наворотил дел в том сюжете, что просто мама не горюй!

Врач вышла в коридор и посмотрела на майора в летней, песочного цвета тропической форме. Офицер сразу встал, но без торопливости. Как-то степенно, выражая почтение. Анна сразу почувствовала внутреннюю силу этого человека, уверенность. И лицо хорошее – открытое, честное какое-то лицо. «Как это я в прошлый раз не разглядела его, – подумала Анна. – Слишком строго разговаривала, как начальник. А ведь эти ребята по нескольку дней одни ходят и ездят по пустыне среди банд игиловцев, или „бармалеев“, как они их тут называют, вступают в бой чаще всего с превосходящими силами противника. Как-то про них сказали, что база Хмеймим существует благодаря вот этим группам спецназа. Они добывают сведения, выясняют степень и направление опасности, они наводят нашу авиацию на цели».

– Простите, товарищ майор, – сказала Анна, глядя офицеру в глаза. – Я, кажется, с вами разговаривала слишком строго. Но прошу вас понять, что мы отвечаем за жизнь и здоровье раненых.

– Просто Алексей, – поправил врача майор. – Алексей Мухин.

– Анна Сергеевна, – машинально ответила врач и тут же поправилась: – Анна. Воронина.

Она оценила, как Мухин мягко отреагировал на ее извинения, сменив тему разговора. Не о погоде заговорил, а просто сократил дистанцию, предложил называть его просто по имени. И извинения принял, и тем самым ответил на них, и вообще показал, что это не самое главное и говорить об этом просто больше не стоит.

– Я могу пройти к Игорю? – спросил Мухин. – Нам надо поговорить о деле. Совсем немного и недолго.

– Да, конечно, – кивнула Анна, и ей почему-то захотелось улыбнуться этому майору. – Я сказала, что вы здесь. До свидания… Алексей.

– До свидания… – кивнул майор и вдруг улыбнулся обезоруживающей улыбкой.

Улыбнулся так, что невозможно было удержаться от ответной улыбки. Воронина улыбнулась в ответ, смутилась, опустила голову и быстро пошла по коридору модуля. Она шла и чувствовала, что Мухин смотрит ей вслед. Конечно же, он оценивает ее фигуру, стройность ног, густые каштановые волосы, но почему-то его взгляд ей не казался пошлым. Даже где-то в глубине души Анна хотела, чтобы и ее фигура, и ноги этому мужчине понравились.

«Я с ума сошла, что ли?» – с улыбкой подумала Анна, сворачивая за угол.

Мухин вошел в палату и замер на пороге, глядя на старого друга. Они виделись редко, и это была мужская дружба: скупая на эмоции, основанная не на словах, а на поступках. Как тогда, когда Мухин среди ночи сел в машину и гнал ее за двести километров, потому что Игорь был в командировке, а его отцу стало плохо на даче, а мать Игоря растерялась и не знала, что делать. Батарея телефона села, едва она успела сказать, что не может дозвониться до скорой помощи. Мухин приехал вместе со скорой и показал дорогу, по которой медики могли подъехать к даче Иноземцевых.

– Здорово, Игорь! – Мухин подошел и крепко, но бережно пожал руку друга. – Знаю про твои подвиги. Молодец, тут спорить нечего. Вывел людей без потерь, да еще и задачу выполнил.

– Здорово, Леша! – Иноземцев поморщился, стараясь приподняться повыше на подушке. – Ну, задачу я выполнил не до конца. Пленного боевика я все-таки не довел.

– Расскажи, что это за штука такая. Меня через полчаса в штабе ждут. Думаю, пошлют добывать эти ПЗРК. Что там в этом районе?

– Ох, Леша, ты там во все глаза смотри! – покачал головой Иноземцев. – Район сложный, среди сирийского командования, я думаю, есть предатель. Нашу операцию просто «слили». Не очень это похоже на случайность. Лучше вообще без сирийцев обойтись. Или в крайнем случае организовать атаку сирийского полка в этом районе, чтобы охватить сразу большую территорию.

– Спугнем, – уверенно заявил Мухин, задумчиво глядя в лицо друга.

– Спугнем, – согласился раненый. – Возьми с собой «птичку». Без разведки с воздуха там тяжело будет. В такое дерьмо лезть – и без подготовки… Но ситуация, сам понимаешь… От этих ракет тепловые ловушки почти не спасают. Там какая-то другая настройка. Говорят, что на большую массу рассчитано, а кто говорит и про лазерное наведение. Разбираться с этими новыми американскими ПЗРК надо, это точно. И спешить надо, пока не начали сбивать наши штурмовики и транспортники. Ты, когда пойдешь, планируй маршрут через солончаки. Там пыли от колес почти не будет. Иди восточнее пустыни Магарм, но бойся песчаных бурь. Бывает, ветрами с побережья поднимает песок. Бури там короткие, но забивают песком по самые гланды! И большую группу не собирай. Небольшой группой проскочить легче. Интуиция мне подсказывает, что нас ждут там. Понимают наш интерес и что будем делать попытки добраться, чтобы получить образец.

– Ладно, надо будет над этим вопросом подумать, – кивнул Мухин, а потом вдруг улыбнулся и, понизив голос, спросил: – А эта врач, Анна Сергеевна, она давно в «Химках»³, я что-то ее раньше не видел?

– Анька? – Иноземцев заулыбался в ответ. – Я ее давно знаю, еще со школы. Свой человек, настоящий. А здесь она всего месяц. Решила уйти в себя. Два года назад, как выяснилось, разошлась с мужем. Решила, что в серьезной работе не будет времени на глупые мысли о замужестве и вообще мужчинах… А что, понравилась?

– Серьезная, – с уважением произнес Мухин. – Знаешь, есть такие женщины, которые если… лечить, то будет лечить по-настоящему. А если любить…

В штабной модуль Мухин явился в точно назначенное время. Вокруг стола несколько офицеров склонились над картой провинции Латакия. Майор с удивлением увидел здесь и помпотеха, и заместителя начальника штаба. Но старшим по званию и непосредственным начальником для Мухина был, конечно, полковник ГРУ Михаил Васильевич Савченко, который руководил поисковыми группами, ставил задачи, занимался анализом полученных сведений. А еще он был старым другом отца – полковника, теперь уже в отставке, Виктора Ивановича Мухина. Отец вышел в отставку после тяжелого ранения, и многие офицеры сожалели, что потеряли такого специалиста. Алексей, когда прибыл на авиабазу и встретил тут Савченко, стал чувствовать себя как будто под надзором. Но вскоре понял, что это были его собственные выдумки: Михаил Васильевич ничем не выделял сына своего друга среди других офицеров. Но смотрел на Алексея он все же иначе. И наедине разговаривал с ним больше по-отечески.

Доложив о прибытии, Мухин подошел к карте. Места знакомые – за это лето со своей группой майор облазил этот район к югу и востоку от базы вдоль и поперек. Офицеры с появлением майора замолчали и выжидающе посмотрели на Савченко. Ясно. Значит, решение принято и Михаил Васильевич будет ставить задачу. Обсуждение ситуации обычно выглядело иначе, а сейчас последует задание для группы. «Дядю Мишу я знаю хорошо, – подумал Алексей. – Значит, ему уже все ясно и нужна просто работа».

– Эти новые ПЗРК появились здесь недели три назад, – постукивая карандашом по карте, говорил Савченко. – Почему здесь? Здесь, где активно работает наша разведка! Думаю, что американский военно-промышленный комплекс больше интересуют эффективные испытания комплекса. Современная фронтовая авиация: истребительная, штурмовая. Значит, эти новые комплексы рассчитаны именно на эту сферу боевых действий. Чего-то действительно нового и революционного мы пока не заметили, но две наши «сушки» они завалили. Пилотов мы сумели эвакуировать, но ни приборы, ни сами пилоты дать дополнительной информации не смогли. Да, отстрел тепловых ловушек для этих ракет менее эффективен. Но почему они тогда так прячут эти свои «молнии», что за излишняя секретность? Значит, есть там какая-то изюминка, которую они стараются пока держать в тайне.

– Иноземцев не довел полевого командира, который знал, где сейчас находятся эти ПЗРК, они напоролись на большую группу боевиков, – заговорил Мухин. – Я поговорил с Игорем, и он мне о своих предположениях рассказал.

– Ага, догадался, какое задание мы хотим тебе дать, – одобрительно улыбнулся полковник. – Мы говорили с майором. Более того, показания погибшего пленного подтверждаются спутниковыми снимками. Район, где боевики прячут американские ПЗРК, примерно известен. Найти их надо, Леша, еще и потому, что сейчас не тысяча девятьсот семидесятый год, а две тысячи семнадцатый. С каждым годом НАТО приближается к границам нашей страны. Все новые и новые виды вооружения изобретаются в недрах западных ВПК. Обстановка в мире все более напряженная. И нам надо держать руку на пульсе. Тем более что мы с тобой – из военной разведки.

Мухин не сразу понял, что это дядя Миша вдруг начал эту политико-воспитательную речь, но, когда они остались вдвоем, он почеувствовал настроение старого друга своего отца. Приказ был получен из Москвы, сроки поставлены жесткие, а в настоящий момент на базе находилась только группа Мухина, не считая раненого Иноземцева. Послать было просто некого. Бойцы были. Опытные и сильные бойцы, но вот подходящего командира в настоящий момент под рукой у Савченко не оказалось. Да и не стал бы он говорить, что не хочет посылать Алексея, что не хочет рисковать сыном своего друга. Но послать группу без опытного командира – означало неминуемые потери, ничем не оправданные потери. Погибнет группа, и это не только человеческие жизни, это еще и невыполнение приказа. А приказы в армии принято выполнять. Любой ценой.

– Три «Тигра», закамуфлированные, – неторопливо говорил полковник, глядя, как Мухин перебирает снимки. – Расстояние не самое больше. По прямой не больше пятидесяти километров. Да и серьезных укреплений там нет – заброшенная ферма, подвал и три «Тойоты» во дворе. Прикрытие – человек пятьдесят-шестьдесят. Боевое охранение с трех сторон. Два миномета.

– Да, обычное дело, – кивнул Мухин.

– Не обычное, Леша! – вдруг с какой-то горечью сказал Савченко. – У тебя сутки и не будет прикрытия. Тебе надо успеть все закончить до того, как начнется песчаная буря. Это единственный шанс провернуть без подготовки такую операцию. Не успеете, и вас будет трудно вытащить. Почти невозможно. А сейчас шанс есть, что они не перебросят ракеты в другое место, будут ждать, когда пройдет песчаная буря.

– Как всегда, дядя Миша, – улыбнулся майор. – Вы что, ждете, что я откажусь? Мы вообще-то в армии. А в армии приказы выполняют.

– Мы в пустыне, Леша, – хмуря брови, сказал полковник. – Ты помнишь инструктора в Средней Азии, где вы проходили подготовку? Как он говорил вам? «Не пытайся переспорить пустыню. Стань пустыней».

– Да я помню. И не только его. Когда ты действуешь не в городе, а в джунглях, в лесах, в горах, то должен чувствовать себя хищником, и тогда природа примет тебя как равного. Будешь чувствовать себя оленем, которого гонят волки, и тебя сожрут, как дичь.

– А пустыня – это не лес. Это ад, если ты не готов бороться и побеждать.

– Все будет нормально, товарищ полковник, – улыбнулся Мухин и пружинисто встал. – Пора готовиться к выходу. Разрешите идти?

Они не стали обниматься, говорить какие-то напутствия, вспоминать отца, Питер. Они по-военному расстались, просто посмотрев друг другу в глаза. А через пять минут после того, как Мухин вышел, Михаилу Васильевичу позвонил Мухин-старший.

– Виктор, как ты? Как там Питер? – Савченко пытался говорить бодрым голосом с добродушными интонациями. Но старого спецназовца не проведешь. Какое там может быть добродушие в Сирии, да еще в работе офицеров ГРУ.

– Нормально, – отозвался Мухин-старший. – Стареем, толстеем, зарабатываем одышку и… живем воспоминаниями.

– Ну, они же бывают и хорошими, – улыбнулся Савченко, хотя улыбаться ему не хотелось. Трудно было заставить себя улыбнуться.

– Как там Лешка? – резко изменил тему разговора Мухин. – Не подводит тебя?

– Ты же знаешь, Виктор, что твой сын – отличный офицер и один из лучших спецов. Ты можешь им гордиться, и это не пустые слова. Ты знаешь, я не умею таких слов говорить, но…

– Ты слишком много сегодня говоришь, Миша, – вдруг вставил Мухин. – Ты отправил Алексея на задание?

– Да, – чуть помедлив, ответил Савченко и пожалел, что у него получилась эта предательская пауза. Еле заметная, но старый друг ее уловил.

– Опасно?

– Здесь всегда опасно… – проворчал Савченко, и снова старый друг его прервал:

– Опять много говоришь, но я тебя понял. Ты помоги ему советом в трудную минуту, другого не прошу.

– Я рядом, Витя, – тихо ответил Савченко. – Не переживай. В твоем сыне я уверен больше, чем в других.

Два старых друга, два полковника, отдавших большую часть своей жизни спецназу ГРУ. И один сейчас здесь, в Сирии, после телефонного разговора продолжал смотреть на карту, а другой далеко в Санкт-Петербурге, опустив руку с замолчавшим телефоном, смотрел прямо перед собой, не видя ни мебели, ни стены квартиры. Он видел своего сына, офицера, который уводил группу спецназа в опасный поиск. Виктор Иванович Мухин не жалел о том, что его сын стал военным, что пришел служить в Главное разведуправление армии, что посвятил свою жизнь спецназу. Он гордился сыном и сейчас мысленно попытался быть с ним там, в далекой Сирии, чтобы вовремя дать совет, поддержать. Да, они оба – и отец, и сын – выбрали эту профессию. Это была их жизнь и их судьба. Они ценили эти слова, услышанные когда-то в одном гениальном и очень правильном фильме, – слова о «профессии Родину защищать». Это было их профессией, оба готовы были по команде встать и идти туда, где они нужнее всего. Не думая о смерти, но зная, что в любой момент могут погибнуть. Думая только о товарищах и подчиненных, чтобы сберечь тех, кого ты можешь сберечь, даже ценой собственной жизни. Понимать, что ты можешь погибнуть, и все равно идти в бой – это не просто профессия, это мировоззрение, это состояние души, порыв сердца. Есть Родина, есть люди – граждане твоей страны, и ты должен и можешь их защищать. Вот и вся философия.

Глава 2

Провинция Латакия. Средиземноморское побережье, которое помнит еще финикийцев и крестоносцев, а сейчас встречает вечер под дробь далеких выстрелов и гул взрывов. Авиабаза Хмеймим раскинулась южнее города, прижавшись бетонными плитами к самому берегу, словно припав к морю пересохшей глоткой военной машины. В этом месте время течет иначе: сумерки здесь – не передышка, а пересменка.

Часы показывают без двадцати семь вечера, когда солнце, белое и яростное весь день, начинает меняться. Жара спадает неохотно – она отползает от раскаленных ангаров и взлетной полосы, скукоживаясь в дрожащий маревый туман над бетоном. И тогда открывается небо. Светило, которое с утра казалось безжалостным источником ультрафиолета, к вечеру, опускаясь к горизонту, будто наливается тяжестью и густой кровью. Оно не желтое и не оранжевое – оно цвета древней меди, долго пролежавшей в земле. Диск увеличивается на глазах, словно распухает от собственной тяжести, и медленно, сантиметр за сантиметром, погружается в средиземноморскую гладь. Море встречает его безропотно: вода у горизонта становится расплавленным серебром с киноварными прожилками, а ближе к берегу – свинцовой, почти черной рябью.

Свет заката пропитывает все вокруг. Он втекает в щели между бетонными блоками укреплений, золотит хвостовое оперение Су-34 на стоянках, ложится длинными тенями от зенитных комплексов «Панцирь». Песок у колючей проволоки становится медовым, потом янтарным, потом – пепельным. Воздух наполняется оранжевой взвесью: каждая пылинка, каждая капля солярки на бетонных плитах горит крошечным огоньком.

В этой красоте есть что-то древнее, почти библейское. Закат в Латакии похож на огромную рану, которую море не в силах затянуть. Он полыхает долго – у этих широт своя манера умирать не спеша, с достоинством. На западе, за горизонтом, лежит Кипр, но сейчас его не видно: там все залито алым маревом, и кажется, что пожар занимается за тысячу миль отсюда.

Птицы – редкие чайки, наглые и привыкшие к людям, – перестают кричать. Они садятся на мачты освещения и замирают, превращаясь в темные крестики на кровавом фоне.

Самолеты один за другим заходят на посадку. Пилоты ведут машины так, чтобы не смотреть прямо на солнце: этот свет режет глаза похуже лазера. Очередной борт касается полосы с мягким рыком, поднимая за собой шлейф пыли, который на секунду распадается на ветру. Двигатели стихают. И в этой паузе слышно море – оно шуршит галькой, тихо, по-домашнему, как в Крыму или в Геленджике. Если закрыть глаза, можно обмануться.

И вот – момент перелома. Сначала исчезает последняя алая кайма. Солнце ушло, но небо не темнеет сразу. Оно проходит через короткую стадию синевы – такой глубокой, прозрачной, как в высокогорье. Эта синева наливается из зенита, оттуда, где уже зажглись первые, самые робкие звезды. Потом южный край неба становится лиловым, потом фиолетовым, потом – бархатно-черным.

Ночь в Латакию не приходит – она наваливается, как тяжелое одеяло. Температура падает на пять-семь градусов за полчаса. От моря тянет сыростью, солено-горьким холодком, который пробирается под форму, заставляет зябко повести плечами даже бывалых. Песок, еще час назад жгучий, теперь выстужен и кажется липким. Бетонные плиты остывают медленнее – они хранят дневное тепло, и над взлетной полосой все еще висит слабое, уже невидимое глазу марево.

Над водой появляется дымка – не туман даже, а испарение, молочная пелена, которая стелется по поверхности моря, скрадывая границу между водой и небом. Горизонт исчезает: темное море сливается с темным небом, и понять, где кончается одно и начинается другое, можно только по звездам – они отражаются в воде короткими дрожащими дорожками.

На авиабазе включается дежурное освещение. Это не привычный городской свет – здесь лампы жесткие, галогенные, с синим отливом. Прожекторы на вышках шарят по периметру тяжелыми лучами, выхватывая из тьмы колючую проволоку, брошенную пару ботинок, чью-то тень, которая через секунду исчезает. Свет здесь не для уюта. Он для того, чтобы враг не подполз незамеченным. Воздух наполняется ночными звуками. Днем база гудит, рычит, воет турбинами. Ночью – прислушивается. Где-то далеко, за холмами, в сторону от Джирьяны, лениво стучит пулемет – очередь, пауза, очередь. Словно кто-то проверяет, жив ли еще этот мир, реагирует ли. На базе в ответ тишина. Но тишина злая, зубастая. В казармах не спят. На блокпостах у КПП зажгли «печки» – инфракрасные прожекторы для тепловизоров.

Небо над головой – черное, глубокое, усыпанное звездами, как не бывает над Москвой или Питером. Здесь Млечный Путь виден отчетливо, мутной полосой, рассекающей небосвод. Звезды не мерцают – они горят ровным, жестким, колючим светом. В два часа ночи поднимется луна – узкий серп, который даст мало света, но достаточно, чтобы силуэты стали заметны за двести метров. И в этой ночи, на фоне затихшего моря и остывшего песка, на фоне обманчивой, почти курортной тишины, группа спецназа ГРУ готовится к выходу. Тени среди теней. Движения без звука. Их не видно с вышки, их не видно с моря. Есть только скупые жесты в красном свете фонарика, надетого на палец, мазки камуфляжной краски на лицах, последнее касание цевья автомата.

Они идут туда, где закат не видят, – там только смерть и пыль. А здесь, на базе, ночь накрывает Хмеймим своим черным крылом и море шепчет что-то неразборчивое на языке, которому не учат в школах. До рассвета еще семь часов. Для кого-то еще семь часов спокойного сна, а для кого-то семь часов напряженной работы – рывок через пустынные районы, где нет ничего, кроме колючего кустарника, песка, трещин такыров⁴, холмов, оврагов и… смерти.

Анна, уставшая после дневного дежурства, вышла из медицинского блока на улицу и не спеша двинулась к общежитию. Хотелось немного подышать свежим воздухом, почувствовать запахи, доносящиеся с моря, прохладу. За углом ангара заработали автомобильные моторы. «Да, служба идет, – подумала врач. – И ночью тоже кто-то занимается обслуживанием техники, готовит ее к утру». Но через пару минут она увидела три бронированных автомашины «Тигр» песчаной камуфляжной окраски и группу спецназовцев в полном снаряжении и с оружием.

Здоровенный детина старший лейтенант Князев мгновенно отделился от группы и, поигрывая мускулами, небрежно перебросил автомат из одной руки в другую. На его физиономии сияла обычная жизнерадостная, даже чуть игривая улыбка.

– Аня! Анна Сергеевна, какой тебе подарок привезти из поездки?

– Паша, ты сам вернись, пожалуйста, целым и невредимым. Это уже будет подарком, – грустно усмехнулась женщина, ища взглядом Мухина.

Она даже не поняла еще, хотела бы видеть этого человека в составе группы или, наоборот, чтобы он остался на базе. Просто сбавила шаг и внимательно посмотрела на спецназовцев. А потом увидела майора и остановилась. Почему-то сердце сжалось от тревоги. Захотелось, чтобы этот человек посмотрел ей в глаза перед операцией.

И он посмотрел. Мухин, отдавая какие-то приказания негромким голосом, повернулся и замолчал, глядя на врача. Он не помахал рукой, как часто это делали другие бойцы, уходя в поиск, заигрывая с красивой молодой женщиной, не красовался своим героическим внешним видом. Он просто внимательно посмотрел, задержав взгляд на ее лице, а потом молча кивнул. Как будто сказал: «Все будет хорошо. Мы вернемся». И она кивнула в ответ, сжимая на груди ворот форменной футболки. «Как будто близкого человека провожаю», – подумалось Анне, а «Тигры» уже заурчали моторами, захлопнулись последние двери, и машины покатились по бетонке в сторону восточных ворот.

Мухин взял с собой двенадцать человек, старательно и вдумчиво отбирая каждого претендента. Дело серьезное, на этот раз очень серьезное. Поэтому стоит взять еще кого-то, а не только ребят-контрактников. Парни сильные, умелые, но зачастую очень уж бесшабашные. А ему нужны были здесь профессионалы, такие люди, на кого он мог положиться, как на себя самого. Или почти как на себя.

Капитан Дмитрий Соболев. Человек, который, будучи фельдшером, имея медицинское образование, подался в спецназ. Парень с юмором. Заявил, что устал лечить раненых и решил добраться до тех, кто эти раны наносит. Говорит, так продуктивнее. А вообще-то парень он хладнокровный и хороший снайпер. Такими талантами не разбрасываются.

А вот старший лейтенант Павел Князев – противоположность Соболеву. Во-первых, косая сажень в плечах, в отличие от Соболева с его стройной фигурой и тонкими чувствительными музыкальными пальцами. Говорят, Князев может человеку голову раздавить ручищами, правда, никто этого не видел. Характер у Князева был вспыльчивый, но в коллективе – душа компании. Но самая большая его ценность – это опыт штурмовика. Силища, гранатомет в его руках как игрушка.

А вот из солдат-контрактников Мухину пришлось взять человека, которого он в другой ситуации не взял бы. Это рядовой Роман Белов с позывным «Рында». Голос у него был такой, как у рынды на судне. Гулкий и громкий. двадцатипятилетний парень был оператором БПЛА и связистом. И на данный момент на базе единственный спец по БПЛА. Еще двое толковых специалистов были на задании, и Мухину пришлось взять Белова. Толковый специалист, но парень скрытный, в чем-то даже закомплексованный. Мухин знал, что его брат погиб год назад в Сирии. Майор подозревал, что у парня нервный срыв, но психолог на базе сказал, что ничего страшного, просто Роман переживает гибель брата.

Остальные ребята были из его группы. С ними Мухин не раз выезжал на задания и был уверен в каждом. Ведь каждого он хорошо знал, каждого учил, знал сильные и слабые качества каждого. И сейчас, разместившись на переднем сиденье головного «Тигра», Мухин снова вспомнил Анну Сергеевну, которая так неожиданно появилась перед самым выходом группы. И ее взгляд. Случайно она там оказалась, просто шла в общежитие после дежурства или… Хотелось думать, что «или», хотя об этой женщине Алексей не знал почти ничего, кроме рассказанного Иноземцевым. Ладно, приеду и узнаю все остальное, решил Мухин и стал думать о предстоящей операции.

Три «Тигра» – выкрашенные в песчаный цвет, почти призрачные в свете ущербной луны – шли без фар. Водители вели машины с помощью приборов ночного видения, но рельеф позволял гнать машины почти под шестьдесят километров в час. Только водители в приборах ночного видения видели мир в зеленом мареве: камни, кустарник, пыль развалин, редкие остовы сгоревших машин – и ни души.

Майор Мухин сидел на переднем сиденье головной машины, положив руку на автомат. Ему было тридцать два года, но он успел захватить на срочной вторую чеченскую, побывал после окончания училища в Африке, и вот уже вторая командировка в Сирию. Офицеры его не особенно любили за замкнутость, но бойцы шли за ним в любую мясорубку. Сейчас он вслушивался в тишину так, как дирижер вслушивается в оркестр перед первой нотой. Тишина была неправильной – слишком плотной, словно кто-то накрыл окрестности ватным одеялом. Ни шакалов, ни цикад, ни далеких выстрелов. То, что враг затаился, он знал, подозревал. Боевики узнали, что русский спецназ начал охоту за американскими ПЗРК. И если поняли, то они будут готовы к встрече. Но отступать было некуда: разведка подтвердила – в трех километрах от старой пекарни, среди руин фермерского хозяйства, лежат четыре ящика ракет для ПЗРК, переданные ЦРУ через катарских курьеров. Если эти трубы уйдут в руки ИГИЛ – «Панцири» аэродрома Хмеймим превратятся в решето.

В салоне пахло железом, машинным маслом и потом. Бойцы молчали. Капитан Соболев, молодой, но уже седой у висков, сидел в замыкающей машине с разведчиками – шестерыми парнями, каждый весом под центнер, в броне и разгрузках, отмытых от вчерашней глины. Он крутил в пальцах нож – обычный «акулий плавник», не магический, но свое дело знавший. Соболев не любил ночь. В темноте казалось, что кто-то дышит тебе в затылок. Или не казалось?

В 04:15, когда горизонт на востоке начал светлеть, машины выскочили на старую дорогу. Она была тут узкая, как щель между грудами битого камня. Вдалеке угадывались силуэты двухэтажных развалин – бывшая школа, как указано на карте. Оттуда дорога резко свернет налево, и до места останется всего несколько километров. Небо пока было чистое, звездное. Но к концу дня есть риск того, что поднимется песчаная буря.

– Всем внимание, я «Нева», – заговорил Мухин в микрофон своей индивидуальной рации. – Развалины спереди и справа. Возможно нападение. Действовать по обстоятельствам, но без шума. Повторяю: без шума!

Интуиция не подвела Алексея. Он издалека увидел, как из развалин вышли люди. Пятеро. Бородатые, в черных чалмах без завязок – значит, халифатские, не местные. Калашниковы на изготовку. Один поднял ладонь – стоп, приказывает остановиться. Неужели принимают нас за своих? Тогда это выход, тогда у нас есть шанс перехитрить! За пятнадцать секунд, пока головной «Тигр» катился вперед накатом, он успел отметить три вещи. Первое: боевики не стреляют, значит, не засада. Иначе бы уже били из РПГ. Второе: у одного рука опущена и палец на спусковом крючке автомата. Пальцы на пистолетной рукоятке калаша, пальцы белые – боится, зажат. Третье: за развалиной, в левом окне, шевелится тень. Двое внутри? Или один? Боевое охранение, а не засада. Просто дураков выставили на блокпост, дураков, которых командир забыл предупредить про своих.

– Всем, я «Нева»! Атакую первым. Действуйте по обстоятельствам и без шума. «Док», еще двое в доме на первом этаже. Они твои.

Головной «Тигр» остановился. Мухин открыл дверь и вышел под пока еще черное небо. Бойцы высыпали следом – бесшумно, как кошки, вразвалочку, руки на груди, без враждебности. Говорить было нельзя – акцент все испортил бы. Мухин сделал два шага, развел пустые ладони, улыбнулся простецкой жизнерадостной улыбкой, которую, он надеялся, бородачи разглядят вблизи. Боевики расслабились – на секунду, ровно на секунду. Этого хватило…

Алексей точно определил, кто самый опасный из этой пятерки. Не самый опытный и сильный. Самый трусливый, который не выдержит и спустит курок первым. Подойдя к боевикам вплотную и без оружия, Мухин успел понять, что те были в замешательстве. Они видели перед собой европейцев. Те не вели себя агрессивно, это, как они считали, могли быть и не русские, а, например, американцы. Нож выскользнул из ножен на груди легко, как будто только и ждал этого. Майор ударил резко и без замаха. Противник умер мгновенно – лезвие вошло под челюсть с поворотом, прежде чем его пальцы дернулись на спусковом крючке. Мухин присел, чтобы не мешать товарищам, и поймал падающее тело, придержал автомат. Слева Слава Кувшинов махнул рукой, и бородач повалился с перерезанным горлом, хрипя и широко разевая рот. Третий почти успел крикнуть, но чья-то ладонь, огромная, как лопата, закрыла ему лицо, а нож вошел под ребра, в самое сердце. Четвертый побежал, но споткнулся о камень и рухнул лицом вниз. В его спине торчал армейский нож, вошедший почти по самую рукоятку. Пятый, главарь этой группы, хрипел и пытался вырваться из крепких объятий «Князя». Старлей сжимал его горло сгибом локтя и медленно, с хрустом пальцев, выкручивал из рук врага автомат. Вот оружие упало на песок, громко хрустнули шейные позвонки, и тело боевика опустилось у ног спецназовца.

Соболев не видел этого. Он сразу юркнул за спины боевиков и, стараясь прижиматься к стенам строений, мгновенно очутился в развалинах. Он сразу же скользнул в первый попавшийся пролом в стене и замер, прислушиваясь. «Док» старался даже не дышать, не слушать стук своего сердца. На дороге ребята с майором все сделают тихо, но эти, пока они не поняли, что происходит, должны быть нейтрализованы. Быстро и эффективно. Голоса… Нет, правее, вон из того угла. Спецназовец повернул голову, и его глаза забегали, заметались по предметам, по стенам, кучам мусора, в поисках движения, пусть самого незаметного. И вот мелькнула рука и опустилась. И снова голос. Там, за лестничным маршем, стояли двое. Один, пожилой, с седой бородой, доставал из нагрудного кармана своего жилета радиостанцию. Второй, тощий, поднимал РПГ на плечо. Соболев не думал: опыт, тренированное тело, интуиция – они сейчас командовали его действиями.

Быстро на сближение. Всего несколько шагов, но беззвучно. Еще два шага и… прыжок. Лезвие ножа вошло в шею тощему с такой силой, что хрустнули позвонки. Спецназовец ногой выбил рацию из рук бородача и следом в развороте впечатал свой армейский ботинок ему в пах. Бородач согнулся пополам, и Соболев прижал его к полу, осматриваясь и прислушиваясь. Других звуков кроме хрипа противника не было. Удар, и тело дернулось под ним, задергалось сильнее и почти сразу затихло, обмякло и вытянулось. Медик хорошо знал, как ведет себя тело умершего человека. Сомнений не было: под ним труп. Все это заняло не больше двенадцати секунд. Ни одного выстрела. Ни одного крика. Только хрип и влажный звук, от которого неопытных солдат долго еще тошнит по ночам, если вспомнить.

Мухин махнул рукой. Тела оттащили в яму, кровь на дороге присыпали пылью. «Тигры» заурчали, выруливая на дорогу. Машины пошли дальше, медленно, как три серых зверя, облизывающих клыки. В салоне Мухин сразу же посмотрел на часы и спросил у водителя:

– Сколько до цели?

– Два километра восемьсот, товарищ майор.

– Хорошо. Тихо сработали.

А с востока уже наливалось красным цветом солнце – огромное, жестокое, встающее над долиной, где их уже ждали. И шуметь они не собирались. Никакого шума. Только тишина, несколько капель крови на горячем песке и хотя бы один новейший американский ПЗРК. Остальное можно будет просто взорвать. Хорошо, если все будет именно так! Алексей посматривал на экран навигатора и наконец дал команду «Стоп».

– «Рында», – окликнул он бойца, сидевшего сзади в машине. – Выпускай «птичку». Мы почти на месте, и надо осмотреться. Вряд ли нам дадут спокойно подъехать прямо к их базе.

– Тем более что мы один блокпост их вырезали. И на связь они не выйдут. На базе могут забеспокоиться.

– Ты включал захваченную рацию?

– Все время проверяю, товарищ майор. Молчит.

«Молчит, – подумал Мухин, рассматривая карту. – Это хорошо, значит, там пока никакой тревоги. Но с рассветом могут потребовать доклад, а рация будет молчать… В километре впереди небольшой холм, а с западной стороны почти отвесная стена, и там можно пока оставить машины. Пока солнце поднимается, этот участок будет в небольшой тени. Набросим на “Тигры” песчаную сетку».

Офицеры собрались возле монитора. Опускать квадрокоптер ниже было опасно – боевики могли увидеть аппарат, поэтому оператор держал его на высоте около ста метров. Но даже с такой высоты можно было многое разглядеть. Например, как из развалин фермы выбрались трое боевиков, небрежно держа в руках автоматы. Двое ушли к холму, о чем-то разговаривая, а третий у кустов справил нужду, а потом двинулся в другую сторону, обходя развалины. Смена караула? Через пару минут выяснилось, где находились посты наблюдения, на которых произошла смена. Мухин постучал пальцем по экрану.

– Здесь ничего не изменилось со вчерашнего дня, – сказал он. – Не появились новые следы колес машин, хотя ветер мог замести их. Но вот «Тойота» с зенитным пулеметом в кузове стоит, как и стояла на спутниковых снимках. Странно! Или они не опасаются ничего, или все вывезли, и здесь просто оставлен наблюдательный пост.

– Атакуем? – поинтересовался Соболев, посмотрев в лицо командиру.

– Атакуем! – отозвался Князев и потер руки. – Тишина, утро, все спят. Удар – и мы исчезаем в пелене песчаной бури. Классика жанра! А?

– Нет у нас другого выхода. – Мухин решительно поднялся. – Чем дольше будем тут торчать, тем больше вероятность привлечь к себе крупные силы боевиков или дождаться эвакуации американских ракет. Ситуация не совсем понятная, но она может только ухудшиться. Поэтому будем рисковать. Слушай приказ…

…Песок под ногами еще не был горячим, как днем или под вечер, когда он ощущался даже сквозь подошву берцев. Но воздух был спертый и сухой, пах гарью и той особенной, мертвой пылью, что бывает только на брошенных людьми землях. Ферма, вернее то, что от нее осталось, вблизи выглядела скоплением глинобитных руин и ржавого железа. Группа майора Мухина – тени в камуфляже песочного цвета – сливалась с почвой, поросшей колючим чахлым кустарником, подбиралась к ферме с трех направлений, бесшумно, как хищники, чувствующие добычу. Но добыча ждала их.

Они знали, что внутри, где-то в сохранившихся внутренних помещениях или подвалах, боевиками устроен схрон с новейшими «молниями», которые американцы, плюя на все договоренности, переправили через границу. Цель была ясна – захватить образцы, а остальное оружие уничтожить, чтобы наши самолеты в небе чувствовали себя спокойно. Мухин полз первым, ощущая спиной взгляды своих ребят. До развалин оставалось метров двести, когда звенящая тишина взорвалась адским грохотом.

Несмотря на то что Алексей интуитивно ждал этого, был готов, сердце пропустило удар. Грохот выстрелов, и пули запели над головой, противно, с присвистом, вгрызаясь в песок в полуметре от локтя Мухина. С трех сторон, откуда они шли, из бойниц и щелей ударили автоматные очереди. Боевики не дремали – они ждали. Они превратили этот пустынный форпост в крепость, и засада была устроена идеально. Очереди, как раскаленные иглы, прошили пространство. Один из бойцов, молодой, из новеньких, от удара двух пуль возле его головы дернулся, попытался вскочить и броситься в сторону, но сдержался, увидев взгляд товарища справа, и уткнулся лицом в песок. Без приказа ни шагу! Пуля срикошетила от камня и скользнула по шлему. Сразу двое спецназовцев по команде Князева открыли ответный огонь, работая короткими, хлесткими очередями, но их прижали к земле так плотно, что они не могли даже поднять головы.

– Лежать! Всем лежать! Круговая оборона! – Голос Мухина в наушниках коммуникаторов потонул в грохоте, но подчиненные услышали его. Майор лежал за микроскопическим бугорком, чувствуя, как адреналин ледяным огнем разливается по венам. Мозг работал с бешеной скоростью. Отход? Нет. Если они отползут, их перестреляют поодиночке, как куропаток. Залягут – расстреляют из гранатометов. Выход был один, безумный и дерзкий: не прятаться, а идти вперед, в самое пекло, в эту пасть, изрыгающую свинец. Только на сближение, только ближний огневой бой, только в этом спасение.

– Приготовиться! – гаркнул он в рацию. – Группа «Князя» – залп по верхним бойницам, накрыть огнем! Не жалеть патронов! Группа «Дока» – я иду, за мной! Рывок! Только рывок!

Это было решение, от которого холодеет внутри. Но это было в духе спецназа – непредсказуемость для противника, решительность и быстрое принятие решения. Он перечеркивал тактику, он шел почти на верную смерть, но только это «почти» могло дать им шанс выжить. Боевики, уверенные в своей победе, не ожидали, что русские полезут на рожон. И когда «Князь» с тремя бойцами открыл шквальный, бешеный огонь, заставив врагов пригнуться и инстинктивно укрыться за стенами, Мухин вскочил.

– Вперед! К стене! Вперед!

Он рванул с места с такой скоростью, что песок взметнулся за ним, как дымовая завеса. За ним плотной группой, почти касаясь плечами, бежали четверо. Это был бросок в самое сердце смерти. Открытый участок в пятьдесят метров, простреливаемый насквозь. Запоздалые пули жужжали вокруг, как разъяренные осы, выбивая крошку из камней, свистя у самых ушей. Только мастерство, выкованное годами изнурительных тренировок, кровью и потом, спасло их. Они не бежали прямолинейно – они двигались зигзагами, с резкими сменами темпа, падая на колено для мгновенной очереди в сторону бойниц и тут же вскакивая снова. Их тела, подчиняясь не инстинкту, а холодному расчету, изгибались, прижимались к земле, перекатывались, вставали – и снова бежали. Это был танец, где каждый шаг – грань между жизнью и небытием.

Алексей почувствовал, как у самого его виска, обжигая кожу, прошла пуля. Он не шелохнулся. Он видел, как рядом падает, перекатившись через голову, Соболев, но тут же вскакивает и бежит дальше. Они проскочили с двумя спецназовцами адский участок, превратившись из мишеней в штурмующую волну. Несколько выстрелов из подствольников – и Мухин с остальными бойцами сделали последний бросок к глиняным стенам фермы.

Врезавшись плечами в глинобитную стену развалин, Мухин выдохнул лишь на секунду. Слышно было, как снаружи продолжает грохотать прикрытие, но внутри, за стеной, уже зашевелились враги, поняв, что русские – здесь. Бой перешел в новую, еще более страшную фазу – рукопашную схватку в каменном мешке. Но главное было сделано: смертельный рубеж был пройден. И теперь, оскалившись, с автоматом на изготовку, майор Мухин шагнул в темный проем, готовый нести смерть тем, кто посмел ждать его здесь.

Адреналин, хлеставший по венам, сменился ледяной ясностью в голове. Алексей, прижавшись спиной к шершавой, нагретой солнцем глине, перевел дыхание и коротко, рублеными фразами бросил в рацию:

– «Князь», мы у стены. Перенеси огонь на южный фланг, по окнам, не дай им высунуться! «Док» – за мной! Пошли! Бегом!

Он не ждал ответа. Взрывная волна от гранаты, выпущенной кем-то из прикрытия, сотрясла воздух, взметнув в небо фонтан песка и щебня. Это был сигнал. Трое бойцов группы «Дока», сам Мухин, коренастый сержант Кувшинов и стремительный, как ящерица, капитан Соболев, рванули вперед, буквально вгрызаясь огнем и напором в полумрак развалин. Внутри ферма оказалась лабиринтом. Обрушенные перекрытия, груды камней, узкие проходы, пахнущие сыростью и пороховой гарью. И тут же из-за поворота ударила автоматная очередь. Пули застучали по кирпичам, выбивая крошку, заставляя бойцов вжаться в пол, в стены. Кувшинов, не целясь, навскидку дал длинную очередь в ответ – туда, где мелькнул черный силуэт. Грохот в замкнутом пространстве был оглушительным, закладывающим уши.

– Гранату! – крикнул Мухин, указывая на дверной проем, за которым угадывалось движение. Соболев, извернувшись змеей, достал «лимонку», рванул кольцо и бросил. Не глядя. На слух. Взрыв ударил по барабанным перепонкам и осыпал их каменной крошкой. Сквозь звон в ушах Мухин услышал дикий, захлебывающийся вой – граната сделала свое дело. Они ворвались в комнату, добивая короткими, хлесткими очередями тех, кто еще шевелился.

Снаружи между тем кипел ад. Группа прикрытия – четверо оставшихся спецназовцев под командованием старшего лейтенанта Князева – работала как хорошо смазанный механизм смерти. Они не давали боевикам ни секунды покоя. Огонь велся с трех точек, бойцы постоянно меняли позиции. Один стрелял длинными сериями, заставляя врагов пригибаться, другой, лежа за барханом, бил одиночными, ловя в прицел каждую голову, каждую фигуру, мелькнувшую в амбразуре. Пули визжали, рикошетили от камней, вспарывали песок. «Князь» видел, как двое боевиков попытались выскочить из бокового окна, чтобы зайти с тыла, и тут же были скошены очередью его пулеметчика – Спорышева. Тот, утробно рыча, поливал свинцом, меняя ленты с автоматической скоростью, и от его огня стена крошилась, превращаясь в решето.

– Давай, Владик! Давай! – шептал Князев, не переставая стрелять, чувствуя, как раскаляется ствол его автомата. – Сколько же вас здесь, уроды!

Внутри же, в этом каменном аду, Соболев неудержимо двигался вперед. Спецназовцы перешагивали через тела, отшвыривали ногами откатившиеся гранаты, стреляли не глядя, полагаясь на чутье. Здесь не было пауз. Здесь были только смерть и движение. Мухин свернул в соседний коридор с выходом в какой-то внутренний двор. И тут, в этом узком, как клешня, коридоре, Мухин столкнулся лицом к лицу с огромным бородачом. Тот, дико вращая белками глаз, с криком «Аллах акбар!» бросился с длинным кривым тесаком на майора. У Мухина не было времени вскинуть автомат – враг был слишком близко. Он сделал единственное, что мог, – резко поднырнул под руку, уходя от смертельного удара, одновременно всаживая заученным движением нож в подмышечную впадину противника. Тесак со звоном упал на каменный пол, а бородач захрипел, заваливаясь вперед, но перед смертью успел ухватить Мухина за разгрузку, таща его за собой вниз. Они покатились по щебню, и Мухин увидел, как из-за угла появляется второй боевик с автоматом, нацеленным прямо на них. Смерть заглянула ему в глаза холодным зрачком автоматного дула.

Но шедший следом Соболев не подвел. Он не стал стрелять – в тесноте можно было задеть майора. Он прыгнул вперед, как пантера, хватая ствол автомата противника левой рукой и резко задирая его вверх. Правая рука Соболева с зажатым в ней армейским ножом описала короткую рваную дугу. Лезвие, заточенное до бритвенной остроты, вошло точно в сонную артерию боевика. Кровь ударила фонтаном, и враг, бессильно дернувшись, начал оседать на пол, хрипя и захлебываясь собственной кровью. Боец отшвырнул его в сторону, как мешок с мусором, и тут же, не переводя дыхания, вскинул автомат, добив того бородача, что продолжал судорожно дергать ногами под Мухиным.

– Чисто, командир! – выдохнул он.

Майор, оттолкнув от себя труп, вскочил. На груди, там, где бородач вцепился в разгрузку, осталась кровавая полоса. Он не обратил на это внимания. Впереди, за следующим поворотом, слышались крики и стрельба – там, по-видимому, был склад. Они прорвались почти через всю ферму.

– «Док»! – гаркнул Мухин, и капитан, тяжело дыша, возник перед ним. Его лицо было в саже, но руки не дрожали. – Вперед! Ложись за тем обломком и прикрой нас! «Рок», «Лука», со мной! Зачищаем склад!

Князев, не говоря ни слова, кубарем перекатился к груде камней, откуда открывался вид на большой зал. Оттуда раздавалась паническая стрельба. Он, стиснув зубы, дал очередь по мелькнувшим теням, заставив врагов залечь. А Мухин и два бойца, переступая через разбитые ящики, уже были у входа. Последний рывок, последний удар. Они вошли с двух сторон, сея короткими очередями смерть. Оставалось лишь добить ошалевших боевиков и поставить на мину те самые контейнеры, ради которых была вся эта кровавая бойня.

И когда последняя очередь стихла, повисла та особенная тягучая тишина, в которой слышно лишь собственное дыхание и звон крови в ушах. Мухин вытер рукавом лицо, испачканное чужой кровью, и посмотрел на Соболева. Тот, устало привалившись к стене, дрожащей рукой доставал флягу. Они выжили. Они прорвались. Бой был выигран.

Здесь, в этом аду, где каждая секунда сжигала нервы, где в воздухе было больше запаха крови, чем кислорода. Роман Белов чувствовал себя частью единого механизма. Его «птичку» сбил кто-то из боевиков, и теперь он, превратившись из оператора снова в рядового спецназовца, бросился на помощь командиру. Он двигался, стрелял, перезаряжал оружие на автомате, не думая. Просто делал. Как учили. Как делал тысячи раз на полигонах, здесь в Сирии. Адреналин мутил разум, оставались лишь рефлексы.

Они зачищали последнее помещение, просторный зал с обрушенной крышей, где должно было храниться злополучное оружие. Грохот стоял неимоверный: хлесткие автоматные очереди перемешивались с сухим треском М-16, рокотом пулемета снаружи и непрекращающимся звоном осколков о камни. Роман, пригнувшись, перекатился от одного каменного обломка к другому, срезая очередью метнувшуюся тень. Боевик завалился, вскинув руки, и Роман перевел ствол дальше – туда, где за разбитым контейнером угадывалось движение.

И тут он увидел его. Из-за старого проржавевшего трактора, стоящего прямо в центре двора, выскочил парнишка. Роман замер на мгновение – таких здесь не было. Не бородатый воин с безумным взглядом, не закаленный боями фанатик. Это был мальчишка. Лет пятнадцати, не больше. Худой, до синевы бледный, в нелепой, слишком большой для него куртке, из рукавов которой торчали тонкие, как спички, руки. Его глаза – огромные, черные – расширились до предела, в них плескался не фанатичный огонь, а животный, первобытный ужас, смешанный с отчаянием. Он трясся. Он плакал. По его щекам, оставляя грязные разводы, текли слезы, смешанные с сажей и пылью.

– Аллах акбар! – закричал он, но голос его был не воинственным, а срывающимся, тонким, почти детским визгом обреченного на смерть птенца. В поднятой руке он держал гранату – старую, советскую РГД-5, из тех, что до сих пор в изобилии валяются на складах. Он вырвал чеку. Кольцо, блеснув на тусклом свету, упало на землю.

Роман вскинул автомат. Прицел нашел голову мальчишки. Палец лег на спусковой крючок. Сделать один выстрел. Одно движение. Одно короткое усилие – и все закончится. Так надо. Так правильно. Так его учили. Враг есть враг, а возраст – только цифра. Роман видел таких мальчишек раньше, на других войнах, видел, как они убивали, видел, как от их рук гибли его товарищи. Ненависть и холодный расчет требовали: жми! Жми, Роман, жми, твою мать!

Но палец не слушался. Он не смог. Какая-то неведомая запредельная сила сковала его мышцы. Он чувствовал, как немеют пальцы, как онемение растекается по руке, парализуя ее. Он видел мальчишку, этого смертника, и видел не врага. Он видел испуганного ребенка, которого загнали в угол, обманули, превратили в оружие. Он видел свои шестнадцать лет: во дворе, с гантелями в руках, мечтающего о службе в десанте. Он видел племянника, оставшегося в России, с его дурацкими шрамами на коленках. Что-то человеческое, неистребимое, зарытое глубоко под слоями военной стали, вдруг восстало, закричало в груди громче любого приказа: «Нельзя! Не смей! Руки не поднимутся на ребенка!»

Это мгновение длилось целую вечность. Роман смотрел в глаза мальчишки, а тот смотрел в ответ. И в этом взгляде не было злобы. Был ужас, была просьба о пощаде, была агония непонимания – почему он здесь, почему он должен умереть. Секунда. Мгновение. Палец замер на спусковом крючке, так и не нажав. А мальчишка, сорвав голос, с последним отчаянным криком швырнул гранату. Не в Романа. Туда, в темный проем, где, пригнувшись, менял магазин майор Мухин.

– Командир! – Роман закричал, выходя из ступора, но было уже поздно.

Граната, описав короткую, страшную дугу, упала в паре метров от Мухина, глухо стукнувшись о камни. Все случилось в доли секунды. Старшина Громов, коренастый, квадратный в плечах парень, который до этого поливал огнем из-за бетонной колонны, все увидел. Он не размышлял. Не оценивал. Он просто с инерцией разъяренного быка рванул вперед, врезаясь плечом в майора, отшвыривая его в сторону, за груду мешков с песком. Громов закрыл собой пространство, где только что стоял командир. Он сам падал туда, к гранате, пытаясь накрыть ее телом, но не успел.

Взрыв! Мощный, оглушительный, сжатый в тесноте каменного мешка. Он расколол тишину адским грохотом, осыпав всех щебнем, пылью и осколками. Белый ослепляющий свет ударил по глазам, заложил уши до звона, вырвал воздух из легких. Романа отбросило взрывной волной назад, он больно ударился спиной о стену, на мгновение потеряв сознание.

Очнулся он от собственного крика. В ушах стоял колокольный звон, мир плыл, перемешанный с пылью. Сквозь пелену он увидел, как Мухин с окровавленным лицом уже вскакивает на ноги, а Громов лежит, неестественно вывернувшись, присыпанный камнями. Лицо старшины было в крови, глаза закрыты. Оглушен, контужен, но, кажется, жив.

Роман, шатаясь, поднялся. Он смотрел на черные обгорелые пятна на том месте, где мгновение назад стоял мальчишка. Парнишка исчез. Исчез в небытии, разорванный на атомы собственной безумной верой. Только теперь Белов вспомнил, что под курткой паренька виднелись красные цилиндрики взрывчатки – пояс смертника. А перед глазами Романа все еще стоял тот взгляд – его предсмертный, укоризненный или, может быть, благодарный за то, что Роман не выстрелил? Роман не знал. Он чувствовал только одно: пустоту, липкую, тошнотворную, подступающую к горлу. Он должен был сделать это. Должен был. Но не смог. И теперь майор был бы мертв, если бы не Пашка Громов. А он, Роман, спасовал, поддался слабости, забыл о долге. В голове билась одна мысль: «Я хотел спасти мальчишку, а чуть не убил командира. Зачем? Зачем я это сделал?» Он сжал автомат до побелевших костяшек пальцев, чувствуя, как горечь и стыд заползают в душу. Он победил врага, но проиграл самому себе. Война продолжалась, и смерть не разбирала возраста. А он, Роман Белов, вдруг понял, что человечность в этом аду – это самая страшная слабость. И, возможно, самая дорогая.

Пороховой смрад смешался с известковой пылью, оседая на языках горьким пеплом. Подвал бывшего фермерского хозяйства, превращенный бандитами в оружейный тайник, гудел от грохота боя. В тусклом свете аварийных фонарей американские «молнии», аккуратно уложенные вместе с пусковыми тубусами в транспортные контейнеры, отбрасывали удлиненные тени, похожие на хищных скатов. Майор Мухин, растирая пальцами виски, где бешено пульсировала кровь после недавнего боя наверху, перевел взгляд на старшину Громова. Тот сидел, прислонившись спиной к бетонной колонне, и дыхание у него было тяжелое, с булькающим присвистом. Контузия, полученная, когда Громов бросился на гранату, прикрыв командира своим телом, исказила лицо: левый глаз почти заплыл, из уха сочилась темная кровь, но старшина, стиснув зубы, все еще сжимал в руке автомат. Кроме контузии спецназовца еще посекло небольшими осколками, но это было уже не так страшно. Если, конечно, вовремя доставить его к врачам.

– Живой, старшина? – спросил Мухин, опускаясь на корточки.

– Помирать рано, товарищ майор, – прохрипел Громов, сплюнув сукровицу. – Мне еще к сестренке на свадьбу успеть надо. Обещал…

Рядом, перебинтовывая себе предплечье обрывком индивидуального пакета, сопел молодой спецназовец Ковальчук. Осколок пропорол мышцу выше локтя, рука висела плетью, Соболев уже наложил ему жгут, и спецназовец, морщась от боли, передернул затвор, готовый работать одной левой.

Мухин поднялся. Время утекало сквозь пальцы, как песок в этой сирийской пустыне. Боевики, опомнившись после первого штурма, уже стягивали кольцо вокруг фермы. Слышались гортанные крики и топот ног во дворе.

– Слушай приказ, капитан. – Голос Мухина был глухим, со стальными нотками. – Соболев, ты берешь старшину и Ковальчука. Раненых – на себе. «Князь», твой груз – один комплект ПЗРК с документацией. – Мухин ногой пододвинул герметичный титановый контейнер с маркировкой на английском. – Там головка самонаведения и блок управления. Это то, за чем мы сюда лезли. Докладываешь командованию лично. Прорываешься к точке эвакуации на юго-востоке. Вертолеты поднимут при первой необходимости.

– А ты? – Соболев шагнул вперед, но в глазах его уже читалось понимание сути приказа командира.

– Я остаюсь. «Лука» и «Рок» со мной.

– Есть, командир, – с готовностью кивнули сержант Слава Кувшинов и рядовой Влад Спорышев. Оба плечистые, загорелые, выносливые.

– Мы закладываем мину на этот схрон. – Мухин кивнул на штабеля реактивных снарядов. – Если этот арсенал уйдет в пустыню, завтра этими ракетами собьют наш борт. Мы взорвем склад и прикроем ваш отход.

– Товарищ майор, я остаюсь с вами! – выкрикнул, дернувшись, Роман Белов.

– Выполнять, «Рында»! – рявкнул Мухин. – На тебе связь. Поднимешь вторую «птичку» и будешь до последнего докладывать обстановку. Это приказ! С минуты на минуту нас накроет песчаная буря!

Тишину нарушил близкий разрыв гранаты – стены дрогнули. Соболев, стиснув челюсти, взял кейс и бросил его одному из спецназовцев. Сам же, подхватив тяжело оседающего Громова под плечо, поволок раненого к проему в стене, пробитому недавним взрывом. Ковальчук, прижимая раненую руку, побежал следом, намереваясь хоть одной рукой, но прикрывать их со спины. Следом исчезли Князев с оставшимися бойцами.

Как только силуэты товарищей растаяли в клубах дыма, Мухин резко обернулся к оставшимся с ним бойцам. Их лица были черны от копоти, глаза налиты кровью, но руки держали оружие мертвой хваткой.

– У нас три минуты, – сказал Мухин, выдергивая чеку из взрывателя, вставленного в тротиловую шашку, и укладывая ее среди батареи американских ракет. – Замыкаем цепь. Как только я крикну, бегом наверх, за дверь. Потом – прочесываем двор очередями и отходим к западной стене, прикрываем ребят.

Они не успели закончить монтаж взрывателя. Снаружи началась бешеная стрельба. Грохотали разрывы гранат, без передышки били два пулемета. Боевики пошли на штурм, не жалея ни патронов, ни людей. Но внезапно в эту какофонию боя между людьми вмешалась природа. Сначала это был лишь свист, просочившийся сквозь щели. Затем воздух помутился, и стены подвала застонали от ударов миллиардов песчаных крупиц. Это была буря! Она наконец накрыла ферму и все холмы вокруг. Оранжевая мгла заволокла проемы, превратив день в кровавые сумерки. Песок забивался в стволы, лез в глаза, резал кожу, как наждачная бумага.

Боевики, пытавшиеся ворваться внутрь, мгновенно ослепли. Их крики ужаса тонули в реве стихии. Кто-то из них, отчаянно паля в белый свет, случайно зацепил своего же. Началась паника.

– Вперед! – кричал Мухин в микрофон коммуникатора, пытаясь перекричать ветер. – Они ничего не видят! Показываем им, где мы!

«Рок» и «Лука» выскочили из подвала. В этой песчаной взвеси немыслимо было целиться, но они стреляли на звук, по вспышкам выстрелов противника. Автоматные очереди резали пыльный воздух. Боевики, спотыкаясь, валились на землю, закрывая лица руками, и натыкались друг на друга, на машины. Мухин остался внизу. Он видел, как таймер отсчитывает последние секунды. Взрывная волна была рассчитана, чтобы обрушить перекрытия и похоронить оружие под двадцатиметровой толщей щебня. Но, заканчивая установку, он понял, что путь назад уже отсечен. Песок забил лестницу, а сквозь завывание урагана он слышал, как у дома зажимают в кольцо его бойцов.

– Ну что, ребята, – прошептал он, вынимая магазин и вставляя последний, полный, в паз автомата, – похоже, это конец.

Поднимаясь наверх, он слышал за спиной мерзкий, но уверенный щелчок таймера.

На поверхности бушевала буря. Кувшинов, прижавшись спиной к обломку стены, отстреливался от трех теней, что выползали из песчаного тумана. Очередь – и двое упали. Но третья тень взмахнула чем-то блестящим. Хрип спецназовца – и два тела упали… Спорышев, поливая из «Печенега» по секторам, пытался подползти к товарищу, но пуля попала ему в плечо, развернув его. Он упал на спину, но продолжал стрелять лежа, пока не кончилась пулеметная лента.

Мухин выскочил как черт из табакерки. Он расстрелял остатки магазина, уложив четырех бандитов, которые почти нащупали позицию Спорышева. А затем встал в полный рост, словно памятник, раскинув руки.

– А ну, «бармалеи», кто самый смелый! – заорал он, глядя в ту сторону, откуда, судя по звуку, наступала основная волна боевиков.

Песок на секунду расступился. Боевики, ослепленные, но озверевшие, бросились на русского майора. Мухин выхватил гранату и сжал предохранительную скобу. Сейчас он почти улыбался, представляя, как Соболев уже тащит раненых к вертолету. Как внутрь бросают захваченный комплект ПЗРК.

Рядом терявший сознание Спорышев выронил оружие. Он видел спину майора, окутанную вихрем. И в этот момент раздался гул, не похожий на взрыв склада. Это был низкий, железный рев винтов – там, в глубине бури, над точкой эвакуации завис Ми-8.

Соболев сделал свое дело. И теперь остается только надеяться, что песок не забьет воздухозаборники вертолетного двигателя, все фильтры, что летчики успеют убраться от самой границы разразившейся бури.

– «Лука»! – заорал Мухин, швыряя гранату в кучу тел. – Держись! Сейчас рванет!

Он бросился к раненому бойцу, подхватывая его на плечо. Склад взорвался не через минуту – он взорвался тотчас же. Земля ушла из-под ног, ослепительная вспышка разорвала песчаную мглу, и ударная волна, смешанная с миллиардом осколков, ударила им в спины.

Майор упал, прикрывая спецназовца своим телом. Жар опалил затылок, но земля, остывающая пустыня, приняла их в свой ледяной плен.

Он лежал, слыша только звон в ушах. Но сквозь звон пробивался звук – это бил хвостовой винт. Буря стихала так же внезапно, как и началась. И в просвете между тучами песка он увидел лопасти вертолета, двух вертолетов, идущих на бреющем полете. А на борту кто-то поливал из пулемета преследующих боевиков.

Мухин перевернулся на спину. Склад дымился, превратившись в кратер. Кувшинов лежал неподвижно, и только рука все тянула к себе запыленный автомат. Спорышев тяжело дышал, но был жив.

– Жив, «Лука»… – прохрипел Мухин. Он не знал, выживут ли они, успеет ли помощь с базы. Соваться сюда в разгар бури невозможно. Ни одна «вертушка» не справится с таким объемом песка в воздухе. Двигатели мгновенно задохнутся. Но Алексей знал точно: главное сделано. Этих новых ПЗРК не будет в небе над Сирией. «Молнии» стали грудой оплавившегося металла, а образец американской начинки уже летел на базу. Закрыв глаза, майор позволил себе одну слабость – просто дышать. Песок, пот и кровь перемешались, но пульс бился ровно.