Читать книгу: «Чёрный контракт»

Чёрный контракт

Он — тот, кто ломает. Она — та, кого нельзя ломать. Но он уже сломался сам

Глава 1. Golden Night

Кирилл

Первый выстрел всегда тише, чем ожидаешь.

Я слышу его из служебного блока — приглушённый хлопок, как будто кто-то уронил толстую книгу. Камеры показывают главный зал: шесть столиков, бархат, приглушённый свет. За третьим столиком — лысый мужчина в расстёгнутом пиджаке. В руке — «ТТ». Ствол ещё дымится.

Девушки разбежались по углам. Одна лежит на полу, держится за плечо, между пальцами — кровь. Не смертельно. Пока.

Я встаю. Надеваю пиджак. Проверяю, на месте ли кобура под левой рукой. Иду.

— Олег, — говорю в гарнитуру. — Перекрой парадный вход. Никого не выпускать. И вызови на всякий случай.

— Понял.

Двенадцать секунд — от камеры до двери в зал. Я считаю.

Захожу.

Музыка ещё играет — кто-то не догадался выключить. Джаз. Саксофон. Неуместно.

Лысый оборачивается. Глаза мутные, но не пьяные. Кокс. Может, что-то ещё. Зрачки — точки.

— Ты кто? — спрашивает он. — Охрана? Иди сюда, охрана. Сядь. Выпей.

— Опусти оружие.

— Ты не понял. — Он смеётся. — Я заплатил. Я заплатил за эту шлюху тридцать тысяч. Она мне отказала. Мне. Никто мне не отказывает.

— Опусти оружие, — повторяю я. — Три секунды.

— А то что?

Я делаю шаг.

Он стреляет.

Пуля уходит в потолок — я успеваю качнуться влево ещё до того, как он нажимает. Левая рука перехватывает запястье, правая бьёт в локоть. Хруст. Пистолет падает. Он кричит — высоко, по-бабьи.

Я не даю ему упасть. Подхватываю за пиджак и веду к выходу. Он хрипит, пытается брыкаться. У лестницы я останавливаюсь и разворачиваю его лицом к залу.

— Смотри, — говорю я тихо. — Смотри внимательно.

Девушки поднимаются с пола. Две сразу идут к раненой — у нас есть аптечка и обученная сменная медсестра. Ещё три возвращаются к столикам. Через минуту всё как было. Джаз. Бархат. Свет.

— Понял? — спрашиваю я. — Тебя здесь нет. Ты никто. И её тоже нет.

Он смотрит на меня. Впервые в его мутных глазах появляется что-то похожее на мысль.

— Кто ты...

— Я тот, кто тебя выбросит.

Мы выходим на улицу через чёрный ход. Двое моих ребят уже ждут у машины. Я передаю лысого им. Дальше — не моя забота. Мне платят за то, чтобы этого не было внутри.

Возвращаюсь в зал. Раненую зовут Алиса. Плечо, сквозное. Она держится молодцом — не плачет, только белая, как бумага.

— Больно? — спрашиваю я.

— Терпимо, Кирилл Андреевич.

— Молодец.

Я знаю её три года. Она пришла сюда в двадцать один — за долги отца. Ей осталось четыре месяца по контракту. Если доживёт.

На втором этаже открывается дверь кабинета. Громов стоит в проёме, в белой рубашке без пиджака, с бокалом в руке. Он слышал выстрел. Он всегда всё слышит.

— Кирилл, — говорит он. Мягко. — Зайди.

Кабинет Громова пахнет коньяком и сандалом. На столе — ноутбук, пепельница, папка. На стенах — фотографии. Он с известными людьми. Он на яхте. Он на открытии чего-то. Ни одной фотографии жены, хотя жена есть — живёт в Барвихе и, насколько я знаю, видит его раз в месяц.

— Кто это был? — спрашивает он, садясь в кресло.

— Клиент. Кокс. Стрелял в потолок. Ранил Алису.

— Алису. — Он произносит её имя так, как произносят название блюда, которое не особенно любишь. — Жива?

— Жива.

— Хорошо. — Он отпивает. — Ты его выпустил?

— Отдал ребятам. Дальше решат.

— Нет.

Я смотрю на него.

— Он заплатил сто двадцать тысяч за вечер, — говорит Громов, — и ещё двести вперёд на следующий месяц. Он не «решится». Он вернётся.

— Тогда я не буду его пускать.

— Ты не понял, Кирилл. — Громов отставляет бокал. — Он вернётся, потому что я так хочу. Он вернётся, сядет за тот же столик, и Алиса будет его обслуживать.

Пауза. Тишина такая, что слышно, как джаз пробивается снизу через перекрытие.

— Она ранена.

— Ей заплатят. В тройном размере. Она умная девочка, она согласится.

— Аркадий Павлович.

— Кирилл. — Он улыбается. Он всегда улыбается, когда ставит точку. — Я не спрашиваю твоего мнения. Я тебе сообщаю.

Я молчу. Это правильно. В этом доме спорить с ним можно ровно до этой улыбки.

— И ещё. — Он открывает папку. — На следующей неделе приезжает новенькая. Хостес. Из-под Пскова, кажется. Долг брата, четыре миллиона. Подготовь её. Покажи дом. Объясни правила.

— Как обычно.

— Нет. — Он смотрит на меня внимательно. — Эта — лично. Она мне интересна.

— Почему?

— Потому что она не хочет здесь быть. — Он откидывается в кресле. — А мне нравится, когда не хотят.

Выходя, я закрываю за собой дверь и стою секунду в коридоре. Снизу доносится женский смех. Кто-то из девушек уже вернулся к работе. Правила простые: что бы ни случилось — улыбайся, наливай, не спорь.

Я спускаюсь в зал. Олег ждёт меня у бара.

— Увезли, — говорит он. — Но он орал, что вернётся.

— Вернётся.

— Ты его предупредил?

— Да.

— И что он?

— Не понял, — говорю я. — Пока.

Олег кивает и уходит. А я остаюсь у бара и смотрю, как работает дом. Четыре столика заняты. За первым — двое бизнесменов, пьют виски, смеются. За вторым — иностранец, плохо говорит по-русски, Марина ему улыбается так, будто он единственный в мире. За третьим — тот самый лысый, нет, не он, другой, но такого же типа. За четвёртым — пацан лет двадцати, бледный, явно впервые, и Соня держит его за руку и что-то шепчет.

Всё как всегда.

Второй этаж — комнаты. Двенадцать штук, три VIP. VIP — отделка, кровать, джакузи, камера в углу, которую клиенты не видят. Камеры есть везде, кроме третьего этажа. На третьем живут девушки. Это единственное место в доме, где я не смотрю.

Не потому что не могу. Потому что решил, что не буду.

Работа выглядит так: девушка приходит, подписывает контракт на два года, живёт на третьем. Работает хостес — улыбка, напитки, разговоры. Если захочет — может подписать отдельный договор на интим. Многие подписывают. Не потому что хотят, а потому что деньги другие. Тридцать тысяч за вечер против ста двадцати. Долг не отдать иначе.

Тех, кто не подписывает, Громов использует по-другому — как приманку. Посиди, поулыбайся, дай клиенту надежду. Он вернётся. Он заплатит. А потом подпишет.

Дом работает шесть дней в неделю. С воскресенья по четверг — до двух ночи. С пятницы по субботу — до утра. Полиция приезжает раз в месяц, по графику, за конвертом. Всё налажено.

Девушки пропадают.

Первая — Катя, два года назад. Сказали: уехала к матери. Вторая — Рита, год назад: вышла замуж за клиента. Третья — Аня, полгода назад: перешла в другой дом. Всё правдоподобно. Всё чисто.

Я не верю.

Я служил восемь лет. Умею считать. Три девушки за два года — это не совпадение. Это почерк.

Я говорил Громову. Один раз. Он выслушал, кивнул и сказал: «Кирилл, ты слишком много думаешь. Это не твоя работа». На следующий день мне подняли оклад на сорок процентов.

Я взял деньги. И продолжил считать.

Полночь. Зал полон. Я стою у колонны, откуда видно всё — вход, бар, лестницу, оба выхода. Привычка. Восемь лет привычки.

Марина проходит мимо, задевает меня плечом.

— Кирилл Андреевич, — говорит она вполголоса. — Новенькая, говорят?

— Говорят.

— Красивая?

— Не знаю.

Она смеётся и уходит к клиенту. Марина здесь четыре года — старожил. Умная. Одна из немногих, кто дошёл до конца срока и остался по своей воле.

Я смотрю на часы. Ещё четыре часа смены.

За окном — Москва. Огни, машины, чья-то жизнь. У меня — двенадцать камер, восемь подчинённых, один босс, три пропавшие девушки и счёт в голове, который я не могу закрыть.

В понедельник приедет новенькая. Из-под Пскова.

Я родился в тридцати километрах от Пскова. В деревне, где все друг друга знают. Откуда я уехал в восемнадцать и не вернулся ни разу.

Это ничего не значит. Совпадение.

Я поправляю пиджак и иду проверять второй этаж.

Глава 2. Хозяин

Аркадий

Утро начинается в одиннадцать.

Я просыпаюсь в спальне на четвёртом этаже — моя личная территория, куда не заходит никто, кроме уборщицы. Двести квадратов: спальня, ванная с мрамором, кабинет, гардеробная. Жена в Барвихе. Здесь — только я.

Первое, что я делаю, — смотрю в телефон. Три пропущенных от Кирилла. Одно от юриста. Два от клиента, которого я не люблю, но деньги которого люблю. Ничего срочного. Всё подождёт.

Я иду в ванную. Зеркало во всю стену. Смотрю на себя. Сорок пять. Седые виски — я их не закрашиваю, мне идёт. Тело в порядке: бассейн, тренер, диета. Я выгляжу лучше, чем половина моих клиентов в тридцать.

Это важно. В этом бизнесе всё решает впечатление.

Завтракаю на балконе. Кофе, яйца пашот, лосось. Приносит Марина — не та Марина из зала, другая, из обслуги. Она ставит поднос и ждёт. Я не говорю «спасибо». Я не говорю «можешь идти». Я просто смотрю на неё, пока она не начинает нервничать.

— Что-то ещё, Аркадий Павлович?

— Нет.

Она уходит. Быстро.

Я люблю этот момент. Момент, когда человек не знает, что от него хотят. В этом вся суть власти: не приказ, а тишина, в которой другой сам придумывает себе наказание.

В двенадцать спускаюсь в клуб. Дом пустой — до шести вечера здесь только персонал. Уборщицы, бармены, охрана. Я прохожу через зал и останавливаюсь у сцены. Вчера здесь был тот идиот с пистолетом. Кирилл снова всё убрал. Хорошо.

В баре сидит Соня. Она из новеньких, полгода. Увидев меня, выпрямляется.

— Аркадий Павлович.

— Соня. — Я сажусь напротив. — Вчера ты работала с иностранцем

— Да.

— Он оставил чаевые?

— Пятьдесят.

— Пятьдесят тысяч за вечер. — Я улыбаюсь. — Неплохо. Он вернётся?

— Сказал, что вернётся в пятницу.

— Хорошо. — Я беру её руку. Она не отдёргивает. — А вчера, когда он тебя трогал... — Я сжимаю пальцы чуть сильнее. — Ты позволила ему больше, чем нужно?

— Нет, Аркадий Павлович.

— Уверена?

— Я... да.

— Встань.

Она встаёт. Я смотрю на неё снизу вверх — так, чтобы она чувствовала себя выставленной. В зале двое охранников, бармен, уборщица. Все смотрят. Все делают вид, что не смотрят.

— Повернись.

Она поворачивается.

— Подними юбку.

Пауза. Секунда. Две.

— Аркадий Павлович...

— Соня. Я не люблю повторять.

Она поднимает. Чёрные трусики, кружево. Я смотрю — не как мужчина, а как ревизор. Нет следов. Нет засосов. Нет синяков от чужих пальцев.

— Хорошо, — говорю я. — Опусти.

Она опускает. Её лицо красное. Не от стыда — от злости. Я вижу это. Мне нравится.

— В пятницу, когда он придёт, — говорю я, — разреши ему всё, что он захочет. Кроме последнего. Поняла?

— Да.

— Можешь идти.

Она уходит. У бармена дрожит рука, когда он протирает стакан. Я допиваю кофе.

Это не секс. Это не страсть. Это гигиена власти. Каждый день кто-то должен помнить, кто здесь хозяин. Сегодня — Соня. Завтра — кто-то другой.

Девушки бегают за мной. Это правда. Они думают, что если я выберу их — они станут особенными. Богаче. Ближе. Они не понимают: я никого не выбираю. Я пользуюсь. Разница принципиальная.

Раз в месяц я беру одну. Наверху, в VIP-комнате. Не потому что хочу, а потому что они этого ждут. Они готовятся, наряжаются, гадают. А потом — час, и я ухожу. И следующая.

Они думают, что это близость. На самом деле это аудит.

После обеда — встречи. Сегодня приезжает человек из мэрии. Разговор короткий: конверт, рукопожатие, улыбка. Потом юрист — бумаги по новому дому, который я хочу открыть на севере Москвы. Потом клиент — сенатор, который любит девочек до восемнадцати. С ним сложнее: я не работаю с несовершеннолетними, это красная линия. Он злится. Я предлагаю ему «молодых» — двадцать, двадцать один, с детскими лицами. Он соглашается.

Это бизнес.

К шести вечеру дом оживает. Свет, музыка, духи. Я стою на балконе второго этажа и смотрю вниз. Мои девушки. Мои деньги. Моя империя.

Здесь всё моё. Даже воздух.

Кирилл

Я стою внизу, у колонны. Полночь. Громов наверху, в кабинете. Марина работает в зале. Соня — тоже. Всё как обычно.

Но у меня в кармане — флешка.

Я нашёл её час назад. В мусорном контейнере на заднем дворе — там, где выбрасывают бутылки из VIP-комнат. Флешка была завёрнута в салфетку, но салфетка размокла, и она выпала. Чёрная, дешёвая, без опознавательных знаков.

Я подключил её в служебной комнате. Пять минут, пока никого не было.

Два видеофайла. Оба — снято на телефон, вертикально. Первый: девушка танцует. Второй: та же девушка — в комнате. С клиентом. Голос за кадром — женский, тихий: «Ты обещал, что не покажешь».

Я не знаю эту девушку. Не Алиса, не Соня, не Марина. Не Катя, не Рита, не Аня.

Я пересмотрел ещё раз. Лицо — размыто. Только волосы. Рыжие.

Рыжих в доме было двое. Одна — Оля, работает до сих пор. Вторая — Катя. Та, что «уехала к матери».

Я вынул флешку и положил в сейф.

Пока — ничего. Никаких выводов. Только факт: кто-то снял видео с девушкой, похожей на пропавшую. И выбросил.

Возможно, это совпадение.

Я служил восемь лет. В совпадения не верю.

Дом работает. Смех, джаз, звон бокалов. Я смотрю на часы. Ещё три часа.

Завтра надо будет проверить, кто из персонала имел доступ к мусорке. И кто в последний месяц выходил на улицу после смены. Я не могу поставить камеру на заднем дворе — там нет проводки. Но я могу поставить датчик движения.

В понедельник приедет новенькая.

Из-под Пскова.

Я не думал о доме двадцать лет. А теперь вспоминаю его каждую ночь.

Глава 3. Ночная смена

Кирилл

Двадцать три сорок. Пятница.

Пятница — самый тяжёлый день. Клиенты пьют больше, платят больше, ведут себя хуже. Я усиливаю смену: шесть охранников вместо четырёх, двое на входе, двое в зале, двое на втором этаже. Олег — за барной стойкой, чтобы видеть всех.

Я стою у колонны. Слева — лестница на второй этаж, справа — бар, прямо — сцена. Отсюда видно всё. Я стою здесь шесть лет. Знаю каждый угол.

Зал забит. Двенадцать столиков, все заняты. Играет джаз-квартет — живой, не запись. Громов не экономит на музыке: живой звук создаёт ощущение респектабельности. Клиенты думают, что пришли в дорогой ресторан, а не в бордель.

Девушки работают. Марина — с постоянным клиентом, немцем. Соня — с двумя: молодой и старый, отец и сын, судя по лицам. Алиса — плечо ещё перевязано, но она в зале, улыбается. Я говорил Громову, что рано. Он сказал: «Она справится».

Она справляется.

Двадцать три пятьдесят. Входная дверь открывается. Входит мужчина — высокий, в кожаном пальто, с ним двое. Не по записи. Я вижу это по тому, как напрягается Олег у бара.

Я иду к входу.

— Добрый вечер, — говорю я. — Вы записаны?

Мужчина смотрит на меня. Лет сорок, лицо тяжёлое, глаза маленькие. Пальто дорогое, но сидит плохо — куплено, чтобы впечатлить, не по фигуре.

— Я к Аркадию, — говорит он.

— Аркадий Павлович занят.

— Он меня ждёт.

Я смотрю на его спутников. Один — лысый, с бычьей шеей. Второй — молодой, нервный, руки в карманах. Руки в карманах — плохой знак.

— Как вас представить?

— Скажи: Семён.

Я нажимаю гарнитуру.

— Олег, пробей: Семён, без фамилии. Пришёл с двумя.

— Секунду.

Пауза. Мужчина ждёт. Он уверен в себе — это видно. Он не боится. Значит, либо действительно ждут, либо идиот.

— Кирилл, — говорит Олег в наушник. — Есть Семён. Приедет в полночь. Громов в курсе.

— Понял.

Я отступаю в сторону.

— Проходите. Столик у сцены.

Они проходят. Молодой всё ещё держит руки в карманах. Я запоминаю его лицо.

Полночь. Громов спускается. В костюме, при галстуке, с улыбкой. Он идёт прямо к столику Семёна, садится напротив, что-то говорит. Семён смеётся. Спутники молчат.

Я стою в десяти шагах. Слышу обрывки.

— ...партия пришла... — говорит Семён.

— ...качество? — спрашивает Громов.

— ...лучше, чем в прошлый раз. Девочки оценят.

Я не понимаю, о чём они. Но мне и не нужно. Моя работа — стоять и смотреть.

Полпервого. Зал работает на полную. Девушки смеются, клиенты пьют. Всё под контролем.

Потом всё ломается.

Столик номер семь. Мужчина лет пятидесяти, в дорогом костюме, с ним двое. Пьют с восьми вечера. Я следил за ними — сначала нормально, потом громче, потом агрессивно. Я предупредил Олега. Олег предупредил бармена: не наливать.

Бармен налил.

Я вижу момент: мужчина встаёт, покачивается, хватает Соню за руку. Она пытается отстраниться. Он тянет сильнее. Она говорит что-то — я не слышу, но вижу, как двигаются её губы: «Не надо».

Он бьёт её.

Пощёчина — звонкая, на весь зал. Джаз не спасает. Музыка обрывается — скрипач опускает смычок. Двадцать пар глаз поворачиваются к седьмому столику.

Соня держится за щёку. Не плачет. Смотрит на него.

Я уже иду.

— Отпустите её, — говорю я. Спокойно.

Мужчина оборачивается. Глаза мутные, но не настолько, чтобы не понять: перед ним проблема.

— Ты кто?

— Отпустите её.

— Я заплатил. — Он тянет Соню к себе. — Я заплатил за неё двести тысяч. Она моя на всю ночь.

— Она не продаётся.

— Что? — Он смеётся. — Это же бордель.

— Это клуб. — Я делаю шаг. — Отпустите.

Он отпускает. Соня отходит в сторону. Я стою между ними.

— Вы уходите, — говорю я. — Сейчас.

— Я никуда не...

Я беру его за локоть. Не грубо. Просто беру. Он пытается вырваться — я сжимаю сильнее. Он чувствует: не вырвется.

— Вы уходите, — повторяю я. — Или вас унесут.

Он смотрит на меня. Пять секунд. Потом сдаётся — обмякает, отворачивается, идёт к выходу. Двое его спутников встают и идут следом.

Я провожаю их до двери. На улице — машина, водитель. Я запоминаю номер.

Возвращаюсь в зал. Музыка снова играет — скрипач оказался профессионалом. Соня стоит у бара, держит лёд у щеки. Я подхожу.

— Как ты?

— Нормально.

— Он тебя ударил.

— Не в первый раз.

Я смотрю на неё. Она молодая. Двадцать три. Уже «не в первый раз».

— Иди наверх, — говорю я. — Отдохни.

— Мне нужны деньги.

— Я скажу Громову, что ты работала.

Она смотрит на меня. В её глазах — что-то, чего я не ожидал: благодарность. И страх.

— Спасибо, Кирилл Андреевич.

Она уходит. Я остаюсь у бара.

Два часа ночи. Громов снова наверху. Семён и его люди ушли час назад. Зал пустеет.

Я обхожу дом — проверяю каждый угол. Второй этаж: три комнаты заняты, остальные пусты. Третий: девушки в своих комнатах, кто-то спит, кто-то смотрит телефон. Я не захожу. Только считаю: восемь человек на месте, все живы.

Задний двор. Я выхожу через служебную дверь. Ночь, холодно. Мусорные контейнеры, вентиляция, стена. Я устанавливаю датчик движения — маленький, чёрный, на магните. Если кто-то выйдет сюда после смены, я узнаю.

Возвращаюсь в служебную комнату. Смотрю на флешку. Не подключаю. Пока рано.

Утро. Четыре часа. Я закрываю смену. Дом спит. Я поднимаюсь на четвёртый этаж — не к Громову, в свой блок. Маленькая комната, кровать, стол, сейф. Никаких фотографий. Ничего личного.

Ложусь.

Перед сном я думаю о деревне. Тридцать километров от Пскова. Дом, где я родился. Мать, которая умерла, когда мне было двенадцать. Сестра, которая сейчас живёт в Петербурге и знать меня не хочет.

Я не был там двадцать лет.

В понедельник приедет новенькая. Из-под Пскова.

Я закрываю глаза. Сон не идёт.

Глава 4. Тайник

Аркадий

Понедельник. Одиннадцать утра.

Я в кабинете. Передо мной — ноутбук, на экране — папка. В папке — сорок три видео. Каждое — я. В каждой комнате дома.

Я не храню их для коллекции. Я храню их для контроля.

Вот я на четвёртом этаже. Пришла девушка — Оля. Принесла кофе. Я говорю ей сесть. Она садится. Я говорю ей медленно расстегнуть блузку. Она расстёгивает. Я говорю: «На колени». Она встаёт на колени.

Я не смотрю видео. Я помню каждое.

Вот я с Мариной. В VIP-комнате. Она сверху. Я под ней. Я связан. Она держит в руках страпон.

Я смотрю на это видео. Перематываю. Останавливаю на кадре, где моё лицо — снизу. Где я — не хозяин.

Это не постыдно. Это физиология. Мне нравится быть подчинённым. Мне нравится, когда женщина берёт власть. Я плачу за это. Я выбираю это.

Проблема не в том, что я это делаю. Проблема в том, что это видят.

Марина знает. Оля знает. Ещё четыре девушки за последние два года. Они видели меня слабым. Они видели меня умоляющим. Они видели меня таким, каким меня не должен видеть никто.

Марина — умная. Она молчит. Она понимает: если заговорит, я её уничтожу. Оля — глупее, но трусливее. Остальные — здесь или «уехали».

Я закрываю ноутбук.

Полиция ищет. Вернее, делает вид. Я плачу им. Они приезжают, пьют кофе, уезжают. В отчёте: «приняты меры, результатов нет».

Родственники приходят. Я плачу. Мать Кати — двести тысяч, отказ от заявления. Мать Риты — триста, отказ. Отец Ани — пятьсот, он даже не искал.

Всё закрыто.

Я встаю, иду к сейфу. Открываю. Внутри — не деньги. Внутри — телефон. Одноразовый, купленный три года назад. На нём — одно приложение. Учётная запись «А.П.».

Я открываю. Смотрю. Двенадцать диалогов. Девушки, которые «уехали». Последнее сообщение каждой — мне.

Марина знает. Марина не знает, что знаю я.

Я закрываю сейф.

В дверь стучат.

— Аркадий Павлович.

Кирилл.

— Входи.

Он входит. Стоит у двери. Не садится — никогда не садится. Хороший мальчик. Правильный.

— Что?

— Семён. Я пробил его. Он из Казани. Партии — товар. Девушки.

— Ты пробил? — Я поднимаю бровь. — Зачем?

— Проверка. Работа.

— Это не твоя работа.

— Моя — безопасность. Я должен знать, с кем вы имеете дело.

Я смотрю на него. Он не отводит взгляд. Это качество я в нём уважаю — он не боится смотреть. Большинство отводит глаза. Он — нет.

— Семён — мой партнёр, — говорю я. — Он привозит девушек из регионов. Несовершеннолетних — нет, не думай. Восемнадцать, девятнадцать. Из детдомов, из деревень. Тех, кого никто не ищет.

— Понял.

— Ты осуждаешь?

— Нет.