Читать книгу: «Гештальт закрыт»

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ

Глава 1. Поезд

Я сижу на нижней полке плацкартного вагона. За окном — Уфа. Утренний перрон, люди с чемоданами, провожающие, носильщики. Вокзальные голоса, объявления, шум. Поезд ,Уфа — Екатеринбург. отправляется ровно в 8:30 утра, 11 апреля.

Я не спал всю ночь. Собирал рюкзак, перебирал вещи, пил чай на кухне, смотрел, как Машка спит на диване — рыжая, в три шара, мурчит даже во сне. Алиса тихо дышала в спальне — она не просыпалась, я не будил. Мы попрощались вчера. Она сказала: ,Руслан, ты уверен?. Я ответил: ,Должен.. Она не стала отговаривать.

Поезд трогается. Перрон уплывает назад, люди машут чужим. За окном — поля, перелески, редкие деревни. Апрель. Снег почти сошёл, только кое-где белеют грязные пятна.

Прошёл один год и три месяца с того дня, как я бежал из Екатеринбурга. Бежал от воспоминаний, от брака, от развода, от города, который знал меня слишком хорошо. Сел в поезд — тогда тоже, только в другую сторону — и уехал в Уфу. К новой жизни.

Я думал, что расстояние вылечит. Наивный.

От себя не убежишь. Воспоминания — они не в улицах, не в домах, не в окнах. Они внутри. И сколько километров ни ложится между тобой и прошлым, оно всегда дышит в затылок.

Время — странная штука. Оно не лечит, нет. Оно просто укладывает боль слоями, как снег. Сначала остро, потом всё глуше. А потом однажды просыпаешься и понимаешь: дышать стало легче. Не потому что забыл. А потому что привык.

И вот я еду обратно. Не к ней. К себе.

Глава 2. Дорога

Поезд идёт через Башкирию, Челябинскую область, Свердловскую. Берёзы, сосны, поля, полустанки с бабушками, продающими пирожки. Пахнет жареным луком и вокзалом. Люди заходят и выходят, кто-то ругается из-за билетов, кто-то пьёт чай в подстаканниках, дети бегают по проходу, сшибая колени.

Обычная жизнь. Которая когда-то казалась мне чужой.

Я почти не сплю. Только проваливаюсь в тягучую дремоту, где лица смешиваются, голоса накладываются друг на друга.

Она снится мне. Бывшая жена. Не как раньше — с болью, с криком. Просто сидит на кухне в той квартире, пьёт чай, смотрит в окно. Я спрашиваю: ,Как ты?. Молчит. Потом говорит: ,Живу..

Просыпаюсь. За окном уже день. Солнце апрельское, бледное, но тёплое.

Достаю телефон. В заметках — старые записи, которые я вёл в первые месяцы после развода. Перечитываю и не узнаю себя. Тот, кто писал эти строки, был сломленным. Потерянным.

Одна из записей, февраль 2024-го:

Почему ты не можешь быть счастлив?. — спросил я себя. ,Потому что не знаю, что это такое.. — ,А что ты знаешь?. — ,Боль знаю. Пустоту знаю. Разочарование. Одиночество. Предательство.. — ,А любовь?. — ,Любовь — это боль. Всегда. Чем сильнее любишь, тем больнее терять.. — ,Тогда зачем ты её ищешь?. — ,Потому что без неё ещё хуже..

Я захлопнул блокнот тогда. Глупый разговор с самим собой. Легче не стало.

В том феврале я подходил к окну. Восьмой этаж. Внизу — мокрый асфальт, фонари, чьи-то следы на снегу. Если шагнуть — успею ли что-то почувствовать? Или просто темнота и пустота?

Синяя бездна манила. Обещала покой. Тишину. Отсутствие этой вечной боли, этого фонового шума в голове.

Я стоял долго. Минуту, пять, десять. Снег таял на лице.

Потом отошёл. Закрыл окно.

Что-то держало. Может, гитара в углу. Может, надежда, что завтра всё-таки будет иначе.

Я убираю телефон. Поезд идёт на восток.

Глава 3. Прибытие

Поезд прибывает в Екатеринбург ровно в 23:06. Смотрю на часы — почти полночь. За окном — огни вокзала, фонари, редкие машины. Выхожу на перрон. Воздух прохладный, с нотками весны и железной дороги: смазка, бетон, мазут. Город встречает меня ночью.

Никто не ждёт у вагона. Но Лена, которая вызвалась встретить, стоит у столба, улыбается, машет рукой. Старая знакомая, бывшая коллега. Дружба на расстоянии: не близкая, но крепкая.

Обнимаемся. Коротко, без лишних слов.

— Ну как дорога? — ведёт к машине.

— Нормально. Спал почти не спал.

— Всё ещё не умеешь в поездах отдыхать.

— Ничего не умею.

Смеётся.

Едем по ночному городу. Улицы пустые, фонари размывают свет. Проспект Ленина, Плотинка, ЦПКиО — знакомые до боли места. Но смотрятся как декорации. Будто смотрю фильм про чужую жизнь.

— Ну как? — спрашивает Лена, не глядя.

— Нормально, — отвечаю.

И это правда. Уже не вру.

Глава 4. Первая ночь

Временное жильё на Широкой Речке. Маленькая однушка, чистая, безликая — такие сдают для командированных. На столе — пластиковый чайник, одноразовый стаканчик, пакетик ,Принцессы Нури.. На стене — календарь за прошлый год.

Кидаю рюкзак, осматриваюсь. Лена на пороге, не заходит — тактично оставляет пространство.

— Я завтра заеду, если что. Ты это… не пропадай.

— Хорошо.

Дверь закрывается. Щёлкает замок. Я остаюсь один.

Стою у окна, смотрю на ночной двор. Тишина. В соседней квартире играет музыка — глухо, сквозь стену. Достаю телефон. Экран загорается — ни одного сообщения, на которое я жду ответа.

И не будет.

Ложусь спать. Сон не идёт. Ворочаюсь, смотрю в потолок, слушаю, как за стеной шумит лифт. Мысли скачут: а вдруг всё зря? А вдруг через месяц снова сбегу?

Засыпаю под утро.

Глава 5. Постоянная квартира

На следующий день объезжаю варианты. Риелтор — женщина лет пятидесяти с папкой на липучках — возит меня по новостройкам. Одна квартира пахнет сыростью, вторая — окнами на шоссе, третья — слишком дорого.

— Не то, — говорю. — Душа не лежит.

— Есть ещё вариант, — вздыхает она. — Широкая Речка. Дом, где вы раньше жили, помните? Только этажом выше. Студия, вид на парковку и стройку.

— Поехали.

Подъезд тот же. Лифт тот же. Но теперь — пятый этаж. Ключи — новые, с синим брелоком.

Открываю дверь. Студия двадцать пять метров. Свежий ремонт, белые стены, большие окна. Вид — во двор-парковку. А за парковкой — стройка. Котлован, бетонные плиты, башенный кран. Оранжевая сетка колышется на ветру.

— Беру.

Вечером заезжаю с рюкзаком. Постелил новое бельё — купленное в ,Ленте., с серыми медведями. Поставил чайник. Сел на подоконник.

Внизу — машины, лужи, редкие прохожие. Стройка замерла до утра. Кран подсвечен одиноким фонарём.

Вот так, брат. Ты вернулся. Не победителем, не проигравшим. Просто — живым..

Открываю телефон. Нахожу её профиль — бывшей жены. Аватар: море, закат, пальма. Смотрю. Закрываю.

Не дрогнуло.

Пишу в заметках: Застывший кадр больше не болит. Он просто есть. Как память. Как урок. Как часть меня, которая осталась внизу. А я — иду дальше..

Глава 6. Утро этажом выше

Сон уходит медленно — как вода из ванны, когда вынимаешь затычку. Сначала шумно, с воронкой, потом всё тише. И вот остаётся только мокрое дно.

Открываю глаза. Потолок белый, без трещин. Чистый. Чужой.

Секунда — и память щёлкает выключателем: я в новой квартире. Пятый этаж. Вид на парковку и стройку.

Встаю, босиком ступаю на ламинат. Холодный. Щиплет подошвы.

Иду к окну. Раздвигаю шторы — тонкие, почти прозрачные, оставшиеся от прошлых жильцов. Свет бьёт в глаза. Апрельское утро, яркое, но ещё не тёплое.

Смотрю вниз. Дворовая парковка — асфальт в выбоинах, лужи после вчерашнего дождя. Ряд машин: старый ,Форд Фокус. с разбитой фарой, белая ,Лада Веста., чёрный кроссовер. Женщина в пуховике выгружает из багажника пакеты. Мужчина в спецовке курит у подъезда.

Дальше — забор из профлиста, а за ним стройка. Котлован, фундамент, бетонные стены первого этажа. Башенный кран замер, стрела смотрит в небо. Рабочих пока не видно, но бытовки открыты — значит, скоро начнут. Оранжевая сетка колышется на ветру.

Поворачиваюсь к комнате. Студия. Мебель: раскладной диван, два стула, столик-книжка. Платяного шкафа нет — только вешалка на колёсиках. На ней висят две куртки и джинсы.

Чайник — старенький, из моей уфимской жизни. Кружка одна, ложка одна, миска одна. Пачка гречки, банка тушёнки, соль.

Ставлю чайник. Завариваю ,Принцессу Нури.. Алиса дразнила меня за этот выбор: Ты как бабушка.. Я отшучивался: ,Бабушки живут долго.. Теперь пью этот чай и улыбаюсь.

Первый глоток обжигает горло. Сажусь на подоконник, свесив ноги. Внизу стройка начинает оживать: из бытовки выходят трое в касках, курят, переговариваются. Один показывает рукой на кран.

Обычный день.

Глава 7. Интерлюдия. Две китайские сумки

Я не знаю, откуда во мне эта упёртость. Это не мамино — она умела ждать и терпеть, а не ломиться в закрытые двери. Но откуда-то.

Мне было лет семь, когда отчим уехал на вахту в Екатеринбург. Его сократили, денег не было, мама молчала. Друзья позвали на стройку, обещали нормальную зарплату.

Он уехал в конце осени. Потом были недели тишины. Мама ждала звонков. А потом звонки стали реже. Потом наступила тишина.

Он рассказал эту историю позже. Спустя годы.

— Приехали мы туда, — сказал он, глядя в кружку. — А стройка оказалась липой. Нас кинули. Месяц вхолостую отпахали. Друзья говорят: ,Поехали домой.. А я как поеду? У меня там ребёнок, жена. Сидят, ждут. Не мог я с пустыми руками.

Он остался. Пошли по шабашкам. Разгрузка вагонов, уборка стройплощадок. Спали на досках, на голом бетоне. Работали с утра до ночи. Четырнадцать дней.

Заработали. Он поехал на рынок и купил две большие китайские сумки — баулы. Сложил туда всё, что казалось нужным. Вещи для мамы, для меня.

Он приехал под вечер. Сумки стояли посреди комнаты, пахли новым пластиком и дальними дорогами. Отчим стоял рядом — похудевший, почерневший, с руками в цементной пыли.

Мама подошла. Посмотрела на него. Потом на сумки.

— Ну вот, — сказал он. — Привёз.

Она заплакала.

— Я не мог вернуться с пустыми руками, — сказал он потом. — Понимаешь? Не мог.

Он не был моим отцом по крови. Но он был тем, кто не вернулся с пустыми руками. Тем, кто спал на бетоне, работал за еду, чтобы через две недели купить нам эти сумки. Он никогда не говорил, что любит нас. Но эти сумки были громче любых слов.

Я думаю об этом, сидя на подоконнике новой квартиры. О том, что я тоже не могу вернуться с пустыми руками. Не в Екатеринбург — к себе. К той жизни, которую разрушил. Я должен построить её заново. Кирпичик за кирпичиком.