Читать книгу: «Дважды попаданка, или нити судьбы»

Пролог.

Вы когда нибудь умирали? Нет? А вот я дважды.

Первый раз я погибла из-за собственной глупости и склочного нрава, а вот второй раз спасая детей. Но давайте расскажу обо всем по порядку. И так…

В то утро ничего не предвещало беды. День начался как обычно в детском саду номер сорок три в столице Севера. Я пришла затемно, пока город только зажигал желтые огни в февральской тьме. Проветрила, протерла пыль, приготовилась встречать своих деток. Потом были их голоса, топот маленьких ног, каша, размазанная по лицу, и смех. Сашка, серьезный и голубоглазый, вручил мне рисунок.

— Это вы, Арина Витальевна. И я. И мы держимся за руки. Я вас очень люблю. Когда вырасту, то женюсь на вас.

У меня перехватило дыхание. Я прижала листок к груди, ощущая, как что-то горячее и щемящее поднимается к горлу.

– Спасибо, солнышко, но я уже буду стара.

– Ничего, главное что вы добрая, – ответил мальчик, и убежал, а я усмехнулась своим мыслям. Если бы он знал меня в прошлой жизни. Тогда я была настоящим монстром. Изводила своих младших сестер и братьев, племянников, слуг, да вообще всех, кто имел несчастье быть в зависимом от меня положении. Я была настоящим исчадием ада и поплатилась за это. Сейчас же все по другому. Я извлекла урок и получив возможность начать жизнь заново сделала все, чтобы не быть похожей на ту себя.

После прогулки, я уложила их спать. Почитала «Дикие лебеди» — шепотом, хотя это и не полагалось. В правилах не было места для магии сказок перед сном. Но их полуоткрытые рты, любопытство во взгляде… Это была моя магия. Моя семья.

Нянечка Алёна кивнула:

– Я посижу, Арина Витальевна, идите.

В ее глазах я прочла то же усталое понимание: в спальне было холодно. Не просто прохладно, а по-настоящему холодно. Дети спали в пижамах и носочках, укрытые двумя одеялами, а из старых, рассохшихся рам все равно тянуло ледяными нитями сквозняка. Батареи под окнами были лишь слегка теплыми. Я потрогала их ладонью, сильнее укуталась в шаль и пошла в сторону кабинета заведующей.

Удивительно, но в коридоре было значительно теплее, хоть сюда детей выводи после сна. А все потому что окна заменили на пластиковые.

В кабинет Веры Павловны пахло дорогими духами, кофе и властью. Она сидела за огромным столом, изучая бумаги, и даже не подняла головы, когда я вошла.

— Вера Павловна, нам нужно поговорить. О температуре в группе.

— Опять? — она вздохнула, отложила ручку. Ее взгляд был усталым и раздраженным. — Соколова, мы это уже обсуждали. Финансирование урезано. Терпите.

— Дети не могут терпеть! — голос мой сорвался, став выше, чем я хотела. Я сделала паузу, сжала пальцы в кулаки, чувствуя, как по спине бежит знакомая, едкая волна гнева. Со склочным нравом, доставшимся от прошлой жизни, я боролась каждый день. Но сейчас это был не гнев, а отчаяние. — У нас +15, Вера Павловна. Из окон дует так, что занавески колышутся. Они мерзнут. Они простужаются.

— И что вы хотите, чтобы я сделала? — заведующая развела руками, широким, театральным жестом. — Вызвать шамана, чтобы он духи окон успокоил? У нас в плане на лето замена части труб и ремонт котельной. На окна, возможно, тоже выделят. Но это будет летом. А сейчас февраль.

— Но это невыносимо! Мы одеваем их как капусту, но они же не могут в верхней одежде ходить по группе!

— А вы что думали? — ее голос стал холодным и колючим. — Это не элитный частный сад. Это муниципальное учреждение в «столице Севера», как вы любите ее называть. Тут всем холодно. Учитесь работать в имеющихся условиях.

— Условия — это дети, которые плачут от холода! — Я сделала шаг вперед, чувствуя, как старые демоны рвутся наружу. Хотелось кричать, хлопнуть дверью. Но я сглотнула ком в горле. — Можно хотя бы временные обогреватели? Утеплить окна хоть как-то?

— На обогреватели нет денег в смете. А если поставите самодельные и что-то случится? Вы об этом подумали?

– да не ставили мы никакие, – удивленно нахмурилась.

– Да что вы говорите? – усмехнулась воспитательница. – У нянечки своей спросите, если не в курсе и не нужно мне тут глазами хлопать невинными. Привыкли, что прикрываетесь своим детдомовским прошлым, и требуете везде и всюду, со мной такое не прокатит. — она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то гадкое. — Выбирайте, Соколова: или окна, или трубы. На все денег не хватит. И прекратите, наконец, бегать сюда с этими жалобами. У меня отчетность, проверки, а вы со своими…, – она запнулась, и ее взгляд скользнул по моей простой кофте, по рукам без маникюра. — …со своими претензиями. Привыкли права качать, будто вам все должны. Сами для разнообразия что-то сделали бы. Организовали родителей, чтобы они окна заменили, если у них дети так уж часто мерзнут, – слова ударили, как пощечина. – И вообще скажите спасибо, что я вам премию не урезаю, а то возомнили о себе, невесть что. Вчера техникум закончили и туда, же.

Вся кровь отхлынула от лица, потом прилила обратно, горячая и густая. Гнев, горький и знакомый, закипел во мне. Я хотела крикнуть ей в лицо все, что думаю о ее «благодарности», о ее теплом кабинете и духах, пока дети дрожат. Хотела хлопнуть дверью так, чтобы стекла задребезжали.

Но я увидела перед собой не Веру Павловну. Я увидела Сашкин рисунок. Улыбающееся солнце. «Я вас очень люблю».

Я медленно выдохнула. Мои кулаки разжались.

— Хорошо, — сказала я тихо, почти беззвучно. — Я все поняла.

Я повернулась и вышла, не хлопнув дверью. В коридоре я прислонилась к холодной стене, закрыв глаза. Стыд и бессилие жгли изнутри. Я проиграла. Опять. Я подвела их. Своих ребят.

С чувством тяжелого, ледяного кома под ложечкой я побрела обратно в группу. Алёны на месте не было — наверное, вышла. Любила она сбегать покурить, пока дети спали. Ох уж эти дурные привычки. Я неоднократно ей говорила не оставлять детей одних, ни при каких обстоятельствах. Помнила последний день в своей прошлой жизни и повторения очень боялась.

В группе было тихо. неестественно тихо. И тут я почувствовала запах. Сначала едва уловимый — сладковатый, приторный. Потом явственнее.

Гарь. Горелое.

И весь мой гнев, все обиды, вся леденящая беспомощность мгновенно испарились, сменились чистым, животным ужасом. Сердце упало в пятки, а потом забилось где-то в висках, бешеным, тревожным гулким стуком. Я бросилась в спальню…

В спальне стоял густой, сладковатый дым. Не успев толком осознать запах, я инстинктивно втянула воздух носом — пахло горелой ватой и пластиком. Откуда? Сердце колотилось где-то в горле.

– Алёна? — тихо позвала я нянечку. — Алёночка?

Ответом была зловещая тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием двадцати пяти спящих малышей. И легкий, едва уловимый треск — как будто где-то рвалась тонкая бумага.

Я шагнула внутрь, и начала шарить взглядом по помещению в поисках источника треска и запаха. Из-за большой старинной тумбы, где мы хранили запасные одеяла, выползала струйка дыма. Она извивалась в воздухе, как серая змея, и поднималась к потолку. я точно помнила что та розетка была нерабочей и лично ставила в нее заглушку. Потому эту тумбу то туда и поставили, чтобы спрятать от глаз проверок не рабочую розетку.

Искры не было видно, только этот черный, расползающийся след на обоях и этот ужасный, нарастающий треск.

– Господи…

Мозг отказался работать. Ноги стали ватными. А потом, как по щелчку, включилось всё: инструктажи, которые я всегда считала скучной формальностью, мой собственный инстинкт и ясное, холодное понимание: пожарная сигнализация в этом крыле на ремонте. Не сработает. Никто не придет. Только я.

– ДЕТИ! ВСТАВАЙ! — мой крик в тихой спальне прозвучал как гром. Несколько малышей вскочили, испуганно заморгав. Большинство просто кряхтело, уткнувшись в подушки. Я бросилась к ближайшим кроваткам, начала стаскивать одеяла, трясти за плечи.

– Машенька, Вовка, вставайте скорее! Играем в пожарных, бежим на улицу! Быстро-быстро! Кто последний, тот поросячий хвостик.

Дым становился гуще. Он уже не полз, а наполнял комнату, щекотал горло. Кто-то из детей закашлялся. Я увидела испуганные, сонные глаза Саши, того самого, что утром подарил мне рисунок с улыбающимся солнцем и надписью корявыми буквами: «ЛЮБЛЮ АРИНУ».

– Ничего не берите! Все встали и за мной! Держитесь за рубашку! — командовала я, сгребя в охапку двух самых младших, которые плакали и не могли встать. Дым ел глаза. В коридоре было чище, но пахло уже не просто гарью, а чем-то химическим, едким. Пластик. Проводка.

Я толпой вывела детей в раздевалку, в нашу группу. Здесь, у выхода, воздух был еще свеж. Посчитала на автомате — двенадцать. Где остальные? В спальне!

– Стоять здесь! Не двигаться! Я сейчас! — и я снова нырнула в дымный коридор. Сердце колотилось так, что казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Мысль о заведующей, о нашей ссоре, о словах «детдомовка» пронзила мозг как игла. Да, я детдомовка. У меня нет своей семьи. Но эти дети — сейчас они моя семья.

В спальне было уже нечем дышать. Двое малышей сидели на полу, обнявшись, и тихо плакали. Трое еще спали, отравленные угарным газом. Я, кашляя и вытирая слезящиеся глаза, задрала подол свитера на лицо и кинулась к ним.

Одного за другим, как мешки с мукой, я вытаскивала их в раздевалку. В глазах плыло. В ушах звенело. Последней я вынесла крошечную Лидочку, завернутую в ее же одеяло. Сбросила ее в общую кучу испуганных, но живых ребятишек.

– Все… Все здесь? — хрипела я, пытаясь перевести дух.

В этот момент в дальнем конце коридора, откуда валил самый густой дым, с грохотом вылетела дверь на чердак, и пламя, ярко-оранжевое и жадное, лизнуло потолок. Возгорание началось на чердаке? Но почему?

– На улицу! Бежим!

Я распахнула наружную дверь. Лютый февральский воздух ударил в лицо, чистый и обжигающе холодный после дыма. Дети, полураздетые, в пижамах и носочках, послушно высыпали на снег. Я выталкивала последних, оглядываясь — все ли вышли.

– Там Барсик, – заплакала Настя.

– Какой Барсик? – растерянно переспросила и снова окинула всех детей взглядом. Все были на месте.

– Мой котенок, – уже в голос заплакала малышка. – Я его утром принесла и в шкафчике спрятала.

– Котенка? – у меня глаза полезли на лоб.

–Да, живого, – заголосила девочка.

Тут к нам подскочила Алена, которая и в самом деле была улице, с нянечкой из другой группы. Все уже эвакуировались, и отводили детей подальше от здания сада.

– Алена, уводи детей, – крикнула я нянечке.

– Арина, а ты куда? – девушка неверяще уставилась на меня. – С ума сошла.

– Я быстро, – крикнула я и нырнула в здание. Всего на секунду. Схватить его и выскочить. Я на одном дыхании пробежала лестницу, открыла дверь в нашу группу, уже нагнулась, чтобы заглянуть под вешалку…

Ослепительная вспышка. Оглушительный грохот. Что-то горячее и тяжелое ударило меня в спину и отбросило вперед, в темноту. Я не почувствовала боли. Успела лишь ухватиться за амулет, что когда-то меня спас, словно бы и сейчас он должен был мне помочь. Ощутила только теплую волну и всепоглощающий гул, в котором утонули детские крики на улице, вой сирен и собственное сердце.

Так я умерла во второй раз. Спасая детей. И котенка.

А потом… потом было тихо. И бело. Как в тот самый снег, в который выбежали мои ребятишки.

Глава 1.

Первое что я увидела когда открыла глаза, это знакомый узор лепнины на потолке своей спальни в усадьбе Грейстоун. Воздух пах не прахом или гарью, а цветами, что поставили мне вчера вечером в комнату, а еще я улавливала тонкие нотки аромата воска для паркета.

Я лежала, не дыша, слушая бешеный стук в висках. Он совпадал с биением сердца. Живого. Теплого.

Пальцы сами потянулись к лицу, к глазам, будто пытаясь стереть наваждение. Но бархат ресниц, тепло собственной кожи под подушечками пальцев — все было осязаемо, невыносимо реально. Где-то внутри меня сжалась микроскопическая надежда.

Сегодня.

Сердце рванулось в горло, сдавив его. Я вскочила с кровати так резко, что кружевной подзор зацепился за пятку и с треском порвался. Но я уже не обращала внимания. Ноги понесли меня через комнату к высокой дубовой двери. Каждая ворсинка ковра, которую я ощущала голыми ступнями, каждый луч солнца, падающий сквозь щель в шторах, кричал об одном: это не сон. Это не посмертный бред. Это — утро.

Утро моего восемнадцатилетия.

День, когда я впервые умру.

Рука сжала холодную бронзовую ручку. Я рванула дверь на себя.

За порогом, подноc с серебряным колпаком и фарфоровым чайником в руках, замерла Элис. Маленькая, тщедушная, в чепце и переднике, с глазами, привыкшими смотреть в пол.

Столкновение было неизбежным. Поднос взлетел в воздух с жалобным лязгом. Фарфоровый сервиз «Лавандовые поля», фамильный, выписанный матушкой из столицы, разбился о паркет сотней острых осколков. Пятно горячего шоколада, темное и густое, растеклось по светлому дереву, как кровь. Аромат миндаля и сливок смешался с запахом страха.

Элис вскрикнула, отпрянула, и лицо ее стало цвета молочного киселя. Глаза, круглые от ужаса, уставились на меня, а потом на осколки у ее ног — на материальное доказательство ее мнимой вины.

– П-простите, миледи! Простите! Я неловкая, я дура, я…

Ее голос сорвался в визгливый шепот. Она не стала подбирать осколки. Не стала. Она рухнула на колени прямо в лужу шоколада, не обращая внимания на мокрые пятна на форме. Ее худенькие плечи затряслись, а лоб почти коснулся паркета в низком, униженном поклоне.

– Помилуйте, миледи, не велите меня сечь! Я все уберу, я все вычищу, я… я заплачу за сервиз, хоть отработаю всю жизнь, только…

Ее слова, липкие и быстрые, как мухи, бились о тишину коридора. А в моей голове… В моей голове щелкнул затвор.

Вспышка. Я, в этом самом платье, бью Элис по лицу за недокрахмаленный воротник. Мое лицо искажено гримасой брезгливого гнева. Вспышка. Голос, мой же, но чужой, холодный и высокомерный, доносится с балкона во внутренний двор: «За дерзость. Десять ударов розгами. Чтобы другим неповадно было». Вспышка. Спина Элис под тонкой рубашкой, красная от полос, а я, отвернувшись, пью чай с брусничным вареньем, слушая, как отец хвалит меня за «строгость, подобающую хозяйке поместья».

Тошнота, острая и кислотная, подкатила к горлу. Это не просто память. Это я. Это то, кем я была. Тот монстр, в чьей груди теперь бьется это новое-старое сердце.

– Элис.

Ее собственное имя, произнесенное мной, прозвучало хрипло. Служанка вздрогнула, будто от удара, и замерла, не поднимая головы.

– Элис, встань.

Она не двинулась. Лишь плечи задрожали сильнее. Она ждала подвоха. Ждала, что я засмеюсь и прикажу стегать ее за то, что она осмелилась меня ослушаться.

Я сделала шаг вперед, минуя осколки. Паркет был холодным под босыми ногами. Я наклонилась, медленно, чтобы не спугнуть, и коснулась ее дрожащего плеча. Она вздрогнула всем телом, как затравленный зверек.

– Встань, пожалуйста. Это я… я виновата. Я выскочила слишком резко.

Тишина повисла густая, звонкая, как тот разбитый фарфор. Элис медленно, с недоверием смертника, получившего неожиданное помилование, подняла голову. Ее глаза, полные слез, смотрели на меня с таким немым вопросом, с такой бездонной пустотой страха, что мое сердце сжалось в комок боли.

Я видела в этих глазах не просто испуганную девушку. Я видела призрак. Призрак себя. Той, для кого чужая боль была всего лишь инструментом для утверждения своей никчемной власти.

– И… и не плати ни за что, — выдавила я из себя, пытаясь сделать голос мягче. Он все равно звучал чуждо и неровно. — Просто… пришли потом кого-нибудь убрать. И принеси мне, пожалуйста, простой чай. Любой.

Элис медленно поднялась с колен, не сводя с меня растерянного взгляда. На ее переднике остались темные влажные пятна. Она кивнула, быстрый, механический кивок, и, пятясь, словно от королевской кобры, скрылась в полумраке коридора.

Я осталась стоять среди блестящих осколков и растекающегося шоколада, в одиночестве. Дыхание сбивалось.

Это был не просто возврат. Это был суд. И палачом, и свидетельницей, и подсудимой в этом процессе была я одна. А до вечера, до той самой первой смерти на темной лестнице в саду, оставались считанные часы.

Часы, чтобы попытаться стать кем-то иным. Или принять свою участь и погибнуть снова — но уже с открытыми глазами, глядя в лицо всему, что я натворила.

Я закрыла дверь, прислонилась спиной к прохладной древесине и зажмурилась. Шум в ушах медленно стихал, уступая место тишине спальни. Тишине, которую я так ненавидела раньше. Теперь же она казалась не гнетущей, а хрупкой и драгоценной — как передышка перед бурей.

Мои босые ноги медленно понесли меня обратно вглубь комнаты. На этот раз я не бежала. Я шла, и каждый шаг был осознанным прикосновением.

Солнечный луч, упал на спинку кресла у камина. Я провела ладонью по резному дереву, ощутив знакомые, почти стертые временем завитки. Как часто я, будучи той — холодной, — откидывалась здесь, глядя в огонь с пустым, высокомерным выражением лица? Теперь я видела не просто предмет мебели, а свидетель тысяч одиноких вечеров, наполненных не любовью, а тщеславием и скукой.

Я подошла к окну и медленно, почти с благоговением, отдернула занавес. Свет хлынул внутрь, заливая комнату теплым янтарным золотом. Он играл на пылинках, танцующих в воздухе, освещал выцветшие цветы на обоях, ложился на покрывало из тончайшего льна. Я смотрела на свою кровать — широкую, роскошную, одинокую. Теперь я видела не символ статуса, а крепость, в которую отступала, чтобы никто не видел, как пусто и холодно внутри у той девушки, что спала здесь.

Сердце сжалось от внезапной, острой нежности к этим стенам. К этой комнате, которая была и тюрьмой, и убежищем для моей прошлой жестокой души. Я поняла, что люблю ее. Люблю каждый запыленный уголок, каждую трещинку в лепнине. Потому что это было единственное место, где «она» — прежняя я — могла быть хоть немного настоящей. Или хотя бы думать, что может.

Целью моего медленного шествия было изящное трюмо из орехового дерева, стоявшее в углу. На его полированной поверхности лежали серебряные щипцы для завивки, флакончики с духами, которые пахли теперь не роскошью, а тоской. Я опустилась на низкий пуфик перед ним и провела пальцами по резной панели сбоку. Знакомое движение, отточенное годами тайны. Нажала на незаметную глазу выпуклость розы — и тихий щелчок отозвался в тишине.

Небольшой ящик бесшумно выдвинулся. Внутри, на бархатной подложке, не было украшений. Лежала только одна вещь: толстая тетрадь в темно-синем сафьяновом переплете, перетянутая шелковой лентой.

Мой дневник. Сокровищница моих самых постыдных, самых искренних — и потому самых жестоких — мыслей.

Руки слегка дрожали, когда я развязала ленту и открыла обложку. Первые страницы были исписаны тщательным, вычурным почерком. Письмо юной леди, гордящейся своим умением красиво излагать пустоту.

«Отец сегодня снова хвалил меня за то, как я обошлась с конюхом. Мальчишка действительно был дерзок, осмелился взглянуть на меня прямо. Я приказала высечь его на конюшне. Крики были… мелодичны. Они доказывают мое положение. Отец сказал, что во мне растет настоящая хозяйка Грейстоуна. Он прав. Слабость — удел плебеев. Матушка, как обычно, не сказала ни слова. Она весь вечер играла с Лилиан на арфе. Мне кажется, она даже не помнит моего имени, если я не совершаю какую-нибудь выходку на людях…»

Я читала, и каждая строчка обжигала, как раскаленное железо. Там не было ни сомнений, ни угрызений совести. Только холодный расчет, гордость за причиненную боль, жажда одобрения отца, которого я боялась и боготворила одновременно. И горечь. Глубокая, черная, как колодец, горечь от материнского равнодушия. Ее любовь, вся без остатка, доставалась Лилиан — моей младшей сестре, хрупкой и доброй, единственному светлому существу в этом доме. Я завидовала ей белой, яростной завистью. И одновременно обожала. В дневнике это отражалось в резких перепадах: на одной странице — злые замечания о ее «слащавости», на другой — трепетные описания, как она смеялась или дарила мне сплетенный из полевых цветов венок.

Чем дальше я листала, тем больше жестокости. Каждая похвала отца за «строгость» была кнутом, гнавшим меня в пропасть. Я превращала боль других в свою броню, в единственный способ почувствовать себя значимой. А потом… потом я отложила дневник и нашла между страниц сложенный вдвое лист тонкой бумаги.

Развернув его, я замерла.

Это был карандашный набросок, мастерски выполненный. На нем был изображен молодой мужчина с гордым, тонким лицом, высоким лбом и пронзительным взглядом. Принц Казимир. Его портрет, тайком срисованный мной с официальной миниатюры.

Рядом с портретом, уже моим почерком, но более нервным и сжатым, как будто слова вырывались против воли:

«Он смотрит сквозь толпу. Как будто ищет кого-то. Может быть… меня? На балу в честь его приезда я буду самой ослепительной. Я должна. Он должен выбрать меня. Он — мой выход. Мой билет из этой клетки в настоящую жизнь, в мир, где меня будут обожать не из страха, а по праву. Я стану его принцессой. Я буду рядом с тем, кто достоин величия. И тогда… тогда, может быть, даже матушка посмотрит на меня. Тогда я наконец смогу дышать».

В этих строках не было ни капли любви. Была отчаянная, голодная амбиция. Он был не человеком, а символом. Спасительным якорем для тонущей в собственном яде души. Брак с ним — высшая форма одобрения, окончательная победа над своим ничтожеством.

Я встала, прошлась по комнате и села в кресло, откинувшись на спинку, прижимая портрет к груди. Передо мной стояли два призрака. Одна — девушка с дневником, чье сердце было сковано льдом от жажды любви, превратившейся в ненависть ко всем, кроме одной хрупкой сестры. Другая — женщина из иного мира, прожившая двадцать лет в свете, научившаяся любить, жертвовать, и отдавшая свою вторую жизнь, спасая чужих детей из огня пожара.

Они смотрели друг на друга сквозь время и смерть. И я была ими обеими.

Секундная стрелка на каминных часах неумолимо отсчитывала время до вечера. До роковой лестницы в саду, где судьба должна была свести счеты с жестокой наследницей Грейстоуна.

Но теперь на эту лестницу должна была выйти не она. Теперь на нее должна была выйти я — с памятью о другой жизни, с дневником ужасов в руках и с огнем чужим, но таким родным, в только что вернувшемся сердце. Я не могла просто принять смерть. Я должна была попытаться распутать этот узел. Начать с малого. С Элис. С Лилиан.

Я аккуратно сложила портрет принца, перевязала дневник лентой и положила его обратно в тайник. Закрыв ящик, я подняла взгляд на свое отражение в зеркале трюмо.

В этих глазах больше не было холодного высокомерия. В них был ужас. Боль. И решимость.

День моего восемнадцатилетия только начинался. И я, похоже, собиралась прожить его не так, как было предначертано.

Я могу вычеркнуть написанное, но могу начать новую главу. Сейчас. С этого чая.

Как по заказу, раздался тихий, почтительный стук в дверь.

– Войдите, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и мягко.

Дверь приоткрылась, и в щель проскользнула Элис. Она несла простой оловянный поднос с белой фарфоровой чашкой и небольшим чайником – ничего общего с разбитым шедевром «Лавандовых полей». Ее движения были скованны, взгляд по-прежнему не решался подняться выше моих тапочек.

– Миледи… ваш чай, – она быстро, почти бесшумно, поставила поднос на прикроватный столик и сделала шаг назад, приготовившись к бегству.

– Спасибо, Элис, – произнесла я. Она вздрогнула от простой благодарности. – Не уходи, пожалуйста. Мне… нужно кое о чем спросить.

Она замерла, будто приросла к полу.

– Как дела в поместье? Все готово к… – я запнулась, – к моему дню рождения ?

Элис кивнула, не поднимая глаз.

– Так точно, миледи. В бальном зале уже все убрано, цветы привезли из оранжереи. Повара с самого утра…

– Отец, – перебила я ее, не в силах выносить перечисление праздничных приготовлений. – Он уже встал?

– Его светлость граф уже спустился в кабинет, – ответила Элис чуть живее. – Он приказал оседлать «Громового». Собирается ехать в столицу, к Его Величеству.

Ледяная рука сдавила мне горло. В столицу. К королю. Сегодня.

И тут, как вспышка, память выбросила обрывок. Не из дневника, не из жизни жестокой наследницы. А из туманных, едва уловимых глубин того будущего, что я уже прожила и потеряла. Как будто кто-то прошептал на ухо.

«Конюх новый. Молодой, горячий. Отец хвалил его за смелость… а «Громовой» с утра хромал на левую переднюю. Но кто посмеет доложить графу, что его любимец не в форме?»

В моей прошлой – будущей? – жизни этого эпизода не было. Или я его не заметила, поглощенная своими интригами и подготовкой к балу. Но теперь знание впилось в мозг, холодное и отчетливое.

Отец мой, граф Грейстоун, был отменным наездником, но вспыльчивым и нетерпеливым. Если конь захромал… а новый конюх, жаждущий доказать свою удаль, мог скрыть это, побоявшись гнева господина. Или, что хуже, мог недооценить травму.

– Элис, – голос у меня сорвался. – Новый конюх… как его?

– Миледи? – она растерянно подняла на меня глаза.

– Тот, что приставлен к «Громовому»! Как зовут?

– Э-это Марк, миледи, – прошептала она, глаза округлились от страха перед неожиданным вопросом. – Он с прошлой недели… Вы же сами… – она запнулась, покраснела и опустила взгляд.

Я сама. Конечно. Я сама когда-то приказала выпороть его предшественника за какую-то мелкую оплошность. А этот Марк, должно быть, дрожит от страха, как и Элис.

– «Громовой»… он сегодня в порядке? – спросила я, пытаясь скрыть нарастающую панику.

Элис пожала плечами, смущенно.

– Не могу знать, миледи. Но слышала утром, как старый Гарет, главный конюх, ворчал. Не знаю на Марка ли. Да он всегда ворчит.

Этого было достаточно. Картина сложилась. Отец в ярости из-за возможной задержки, ведь впереди встреча с королем, самонадеянный и неопытный конюх, скрывающий проблему, и конь, который не просто захромал, а, возможно, подвернул ногу на ухабе. Вспышка гнева, резкий удар шпорами, потеря управления на крутом спуске у Каменного моста, который отец всегда проезжал на скорости…

В моей памяти, чужой и родной, промелькнул образ: черный плащ, развевающийся на ветру, и дикий, испуганный храп коня, несущегося к обрыву. И тишина после.

Это было то самое «что-то», что должно было случиться сегодня. Не со мной. С ним.

И в моей прошлой жизни, жизни монстра, я, узнав об этом, почувствовала бы не ужас, а ледяное, расчетливое удовлетворение. Наконец-то власть, титул, полный контроль над Грейстоуном… и никаких больше упреков, никакой необходимости заслуживать одобрение. Я бы, наверное, приказала надеть траурное платье с еще более тонким кружевом, чтобы подчеркнуть бледность лица.

Теперь же мысль об этом наполнила меня таким животным, всепоглощающим страхом, что перехватило дыхание.

– Элис, – сказала я, и мой голос прозвучал чужим, сдавленным. – Мне нужно вниз, к отцу. Сейчас же.

Не дожидаясь ответа, я сорвалась с места, на ходу накидывая на ночную сорочку первый попавшийся пеньюар. Я не думала о приличиях, о том, как это выглядит. Часы, минуты, возможно, секунды тикали в висках вместе с бешеным стуком сердца.

– Миледи, ваши волосы… батюшка… – испуганно залепетала Элис, пытаясь поспеть за мной.

Но я уже вылетела в коридор, босые ноги шлепали по прохладному паркету. Я мчалась по лестнице, сердце колотилось где-то в горле. Я должна была успеть. Не позволить ему сесть в седло. Не позволить той тени из возможного будущего стать реальностью.

Это был не акт дочерней любви – той любви здесь не было и никогда не будет. Это был первый, отчаянный вызов той судьбе, что свела счеты со мной. И первой попыткой искупить хотя бы одну каплю из того моря жестокости, что я разлила вокруг себя.

Я не спасла отца в той, прошлой жизни. Но в этой… я обязана была попробовать.

Тринадцать талантливых авторов

приглашают Вас в потрясающий литмоб 16+ «Печать судьбы»!

https://litnet.com/shrt/saE-

Одно касание магического украшения, и хрупкий мир героини рушится, как карточный домик.

Глава 2.

Лепет Элис остался где-то позади, за спиной. Я неслась вниз по широкой парадной лестнице, обжигая босые ступени о холодный мрамор. Сердце стучало где-то в горле, отдаваясь глухим эхом в ушах.

И вот я в вестибюле – высоком, холодном, полном безмолвных портретов предков. Огромные дубовые двери были распахнуты настежь. С крыльца доносилось нетерпеливое фырканье коня и глухой топот копыт о брусчатку.

Я выбежала на солнце.

Отец уже был в седле. «Громовой» под ним, вороной исполин, нервно перебирал ногами, и я, затаив дыхание, тут же поймала едва уловимую хромоту на левую переднюю. Конь чуть припадал, почти незаметно. Но мое сердце, натренированное годами чужого опыта на мелочах и подвохах, сжалось в ледяной ком.

Граф Грейстоун, в бархатном камзоле и дорожном плаще, выглядел как грозная гравюра: прямой, властный, с лицом, высеченным из гранита. Его взгляд, скользнув по моей фигуре в ночной одежде и пеньюаре, выразил лишь презрительное недоумение.

– Ариана? – его голос прозвучал как удар хлыста по тишине утра. – В таком виде? У тебя сегодня важный день, а не детские игры. Тебе уже не по статусу выскакивать на улицу в таком виде.

Марк, тот самый конюх, бледный как полотно, стоял у стремени, не смел поднять глаз. Страх витал вокруг него почти осязаемо.

Мозг лихорадочно искал выход. Просто крикнуть: «Конь хромает!»? Отец, с его гордыней, скорее всего, приказал бы заменить «Громового», а Марка выпороть за сокрытие – это был бы прямой путь к ненависти, к еще одному сломанному судьбой человеку в моем послужном списке.

Нужно было иначе. Отвлечь. Изменить маршрут событий кардинально.

– Отец, – выдохнула я, делая шаг вперед. Голос дрожал, но не от страха перед ним, а от адреналина и спешки. – Я… я прошу вас. Возьмите меня с собой.

В воздухе повисло ошеломленное молчание. Даже «Громовой» на секунду замер. Марк украдкой поднял на меня взгляд, полный немого ужаса.

– С тобой? – отец медленно, словно не веря своим ушам, повторил. Его брови поползли вверх. – Ты совсем спятила, девочка? Сегодня твое восемнадцатилетие. Вечером бал. Принц будет здесь. Ты должна быть здесь, готовиться, сиять, а не тащиться по пыльной дороге в столицу!

– Но мы же вернемся к вечеру! – возразила я, цепляясь за эту мысль как утопающий за соломинку. Внутри все кричало, что это безумие. Но это было единственное, что пришло в голову. – Вы сами говорили, что аудиенция у короля – дело нескольких часов. Я… я хочу быть рядом. Хочу увидеть, как вы ведете дела. Я наследница Грейстоуна, – добавила я, вкладывая в эти слова не привычную высокомерную интонацию, а отчаянную серьезность. – Мне пора учиться. Не из книг. А из жизни.

Он смотрел на меня долгим, испытующим взглядом. В его глазах мелькали разные эмоции: раздражение, недоумение, и… слабый, едва уловимый проблеск чего-то, что могло бы быть удивлением или даже смутным подобием одобрения. Он привык к моим капризам, к требованию внимания, но не к такому – странному, почти взрослому желанию разделить с ним обязанности.

Потом уголок его рта дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем усмешку.

– Ты хочешь ехать со мной? Сейчас? – Он бросил взгляд на мой пеньюар и босые ноги. – В этом?

– Я соберусь за пятнадцать минут, – выпалила я, не отводя глаз.

Он громко рассмеялся – коротко, сухо, без тени веселья.

– Пятнадцать минут? Ариана, ты никогда не собиралась меньше часа даже на утреннюю прогулку. Ты теряешь счет времени в своих нарядах и прическах.

– Дайте мне шанс, – прошептала я. – Пожалуйста. Если я опоздаю хоть на минуту – я останусь. И не буду больше надоедать.

Он покачал головой, все еще с той же усмешкой, но в его взгляде появился азарт, вызов.

– Хорошо. Пятнадцать минут. С этой секунды. – Он бросил взгляд на большие солнечные часы в центре двора. – Но я не буду ждать тебя верхом. Гарет! – крикнул он старому конюху, который появился из тени конюшен. – Запряги открытый экипаж. «Дочери» графа Грейстоун будет удобнее ехать в карете.

В его голосе звучала насмешка. Он был абсолютно уверен, что я не успею. Что это просто очередная причуда, которая рассосется сама собой, когда я осознаю невозможность задачи.

Но для нынешней меня пятнадцать минут было вполне приличным отрезком времени, чтобы, собраться. Пока экипаж будут запрягать, а я буду «собираться», отец не сядет на хромого «Громового». Он будет ждать, пусть и с насмешкой, но будет стоять здесь, на твердой земле, а не нестись к обрыву.

– Спасибо, отец! – бросила я через плечо и, подхватив подол пеньюара, бросилась обратно в дом.

Пятнадцать минут. Пятнадцать минут, чтобы не только одеться, но и развернуть судьбу в другую сторону.

Я влетела в свою комнату как вихрь, и Элис, с испуганно округлившимися глазами, стояла прямо перед дверью, будто не решаясь войти.

– Элис! Четырнадцать минут! – выпалила я, срывая с себя пеньюар. – Платье дорожное, самое простое. И косу. Только косу, ничего больше!

Мозг ее, видимо, на секунду отказал, обработав столь невероятный приказ. Но затем, гонимая тем же животным страхом, что читался в моих глазах, она метнулась в гардеробную.

Я рванула шнуровку на ночной сорочке. Тонкая ткань разорвалась у горловины с неприличным звуком. Мне было все равно. Я сбросила ее с себя, стоя посреди комнаты в одних кружевных панталонах, и тут же на меня, словно с неба, свалилась грубая, но прочная ткань – темно-зеленое дорожное платье из плотного льна, без лишних оборок, с глухим воротом и длинными рукавами.

– Шнуруйте! – приказала я, повернувшись к ней спиной.

Ее тонкие, дрожащие пальцы заскользили по моей спине, стягивая шнуровку так быстро, что я едва могла дышать. Я сама натягивала чулки, не глядя, почти порвав один, и запихивала ноги в простые, удобные ботинки на низком каблуке.

– Волосы! – я рухнула на табурет перед туалетным столиком.

Элис схватила щетку. Обычно это был долгий, почти ритуальный процесс – расчесывание каждой прядки. Сейчас она провела щеткой по моим спутанным от бега волосам несколько раз, с силой разглаживая непослушные пряди, и тут же, ловко и быстро, заплела одну толстую, не очень ровную косу. Не было времени смачивать гребешок в розовой воде, чтобы уложить непослушные вихры. Не было времени искать ленту. Она сорвала со спинки стула простой кожаный шнурок, которым подвязывали занавески, и туго завязала им конец косы.

– Готово, миледи, – выдохнула она, отскакивая назад, как ошпаренная. На ее лице был написан ужас от содеянного кощунства – так собрать наследницу Грейстоун.

Я мельком глянула в зеркало. Лицо бледное, глаза огромные, полные паники. Коса лежала немного криво, из нее уже выбивалось несколько мелких прядей. Я выглядела не как знатная дама, а как перепуганная девчонка, собранная наскоро. И это было идеально.

– Четырнадцать минут! – сказала я себе и бросилась к двери.

Я выбежала во двор ровно в ту секунду, когда тень от гномона на солнечных часах сдвинулась на едва заметную черточку. Отец стоял, опершись на трость, рядом с уже запряженным открытым экипажем – легким, на рессорах, с кучером на облучке. «Громового» уже увели. Отец увидел меня, и его брови медленно поползли вверх, исчезнув под линией шляпы. На его лице застыло чистейшее, неподдельное изумление.

– Неужели, – произнес он медленно, снова окидывая меня взглядом с головы до ног, – ты так хочешь в столицу?

Я не стала ничего говорить. Просто кивнула, переводя дыхание. Слова могли выдать дрожь в голосе. Этот кивок, твердый и короткий, казался, впечатлил его больше любых оправданий.

Он что-то хмыкнул, не то одобрительно, не то все еще с насмешкой, и жестом показал на подножку экипажа. Молодой кучер, тот самый Марк (видимо, в наказание или для перестраховки его поставили править лошадьми), спрыгнул с облучка, чтобы помочь мне подняться. Его лицо все еще было бледным, пальцы дрожали, когда он подал мне руку.

В ту секунду, когда моя рука легла на его ладонь, я наклонилась чуть ближе и прошептала так тихо, что услышать мог только он:

– «Громовой» хромает на левую переднюю. Скажи Гарету, чтобы осмотрел. И вызови ветеринара. Сейчас же. Ни слова отцу.

Его глаза расширились до предела, в них мелькнул не просто страх, а паника, смешанная с непониманием. Он кивнул, резко, почти судорожно, и отшатнулся, как от огня.

Отец, уже усаживаясь в экипаж напротив меня, заметил этот короткий шепот. Его взгляд, острый как бритва, скользнул с моего лица на отпрянувшего кучера, затем снова на меня. Но он ничего не сказал. Только уголок его рта снова дрогнул в той самой неуловимой, загадочной усмешке. Усмешке человека, который заметил что-то странное, но решил пока не вникать.

Марк вскочил на облучок, щелкнул вожжами, и экипаж тронулся, мягко покачиваясь на рессорах. Мы выехали за ворота поместья, оставив позади алебастровый фасад Грейстоуна и бледное, испуганное лицо Элис на пороге.

Пыльная дорога поплыла навстречу. Отец откинулся на спинку сиденья, его взгляд был устремлен вперед, на убегающую вдаль ленту пути. Но я чувствовала, что его внимание все еще приковано ко мне. К этой новой, непонятной версии своей дочери, которая мчится с ним в столицу с растрепанной косой и неясным блеском во взгляде.

Сердце все еще бешено колотилось, но теперь в его ритме была не только паника. Было острое, леденящее облегчение. Он был здесь, в безопасном экипаже, а не на спине хромого скакуна. Каменный мост с его крутым спуском мы проедем уже вместе, на надежных колесах.

Первый шаг был сделан. Первая тень будущего развеяна. Но дорога в столицу была долгой. И я не знала, какие еще сюрпризы готовил мне этот день – день, который должен был стать последним в моей прошлой жизни. И первым в новой, в которой я не монстр.

Путь в столицу пролегал через живописные холмы и долины, но я почти не замечала пейзажей. Каждый нерв был натянут как струна. Я сидела напротив отца, пытаясь придать своему лицу выражение если не спокойствия, то хотя бы сосредоточенности, а не панической бдительности.

Молчание между нами было непривычным. Обычно наши редкие поездки вместе сопровождались моими капризными требованиями или его холодными, отрывистыми наставлениями. Теперь же тишина висела плотной, неловкой завесой. Он изучал меня, а я пыталась не выдать внутреннюю дрожь.

– Почему король вызвал тебя именно сегодня? – наконец спросила я, нарушая тишину. Мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. – В день моего рождения? Это же не случайно.

Отец оторвал взгляд от мелькающих полей и медленно перевел его на меня.

– Ты начинаешь мыслить категориями политики, а не календаря праздников, – заметил он, и в его голосе прозвучало нечто отдаленно похожее на одобрение. – Нет, не случайно. У Его Величества на все есть свои резоны. Сегодня он, вероятно, желает сказать мне нечто важное. Официально. Возможно, – он сделал небольшую паузу, и в его глазах мелькнула все та же неразгаданная усмешка, – даже хорошо, что ты здесь.

Мое сердце екнуло. «Важное». В устах такого человека, как мой отец, это слово всегда означало либо власть, либо деньги. Чаще и то, и другое.

– Почему хорошо? – спросила я, стараясь, чтобы в голосе звучало лишь простое любопытство наследницы.

Он посмотрел на меня прямо, и на сей раз в его взгляде не было насмешки. Была холодная, расчетливая уверенность.

– Потому что, Ариана, я почти уверен, что разговор пойдет о твоем замужестве. С принцем Казимиром.

Я почувствовала, как внутри все на мгновение замирает. Я знала, что бал посвящен не только моему совершеннолетию, что принц – желанный гость не просто так. Но услышать это напрямую, так буднично-уверенно… В моей прошлой жизни это известие вызвало бы лишь злорадное предвкушение: еще одна ступень к абсолютной власти. Теперь же оно упало в душу тяжелым, холодным камнем.

Мои брови сами собой поползли вверх в удивлении, которое я не стала скрывать. Но я промолчала. Сказать отцу сейчас, что я не хочу этого брака? Это было бы верхом глупости.

– Замужество? – наконец выдавила я из себя, давая ему понять, что я просто осмысливаю новость. – Но… мы с принцем едва знакомы. Разве не принято объявлять о помолвках после нескольких месяцев ухаживаний, балов, чтобы дать время…

– Время? – он перебил меня, и в его голосе зазвучала привычная мне сухая логика. – Королевским особам время отмеряют иначе. Этот бал и есть начало официальных «ухаживаний». А помолвка, если все пойдет по плану, может быть объявлена уже к концу сезона. Казимиру двадцать пять. Трононаследнику нужна жена. Ты – лучшая партия в королевстве по крови, состоянию и, будем откровенны, – он окинул меня оценивающим взглядом, – по внешним данным, когда ты не напоминаешь перепуганного зайца с растрепанной косой.

Его слова были резки, но не злы. Это был просто констатация фактов из его мира. Мое «не хочу» здесь было тщетным писком.

– Я полагала, у него есть выбор, – осторожно заметила я, глядя в окно на проплывающие мимо сосны. – Среди дочерей герцогов, по крайней мере.

– Выбор? – отец коротко хмыкнул. – Есть выбор, а есть государственная необходимость. Твой дед спас жизнь отцу нынешнего короля. Наши земли – самые богатые и спокойные в королевстве. Наш дом верен трону, но… достаточно независим. Этот брак скрепит союз раз и навсегда. Для Казимира это разумный шаг. Для нас – возвышение. Для тебя… – он запнулся, впервые за весь разговор подбирая слова, касающиеся лично меня, – для тебя это шанс обрести положение, о котором другие девушки могут только мечтать.

Он говорил о положении, о шансе. Ни слова о чувствах, о взаимной симпатии. Этого и не должно было быть. Но внутри меня все сжималось в тугой, болезненный узел. Воспоминания-тени подсказывали: Казимир был человеком умным, не лишенным иронии и, как ни странно, определенного понятия о личном выборе. Он не был жестоким тираном. Он был… практиком. Как и я теперь. С ним можно было договориться. Или, по крайней мере, попытаться. Но для этого нужна была возможность поговорить с ним наедине, не как с женихом, навязанным волей отцов, а как с человеком.

– Принц Казимир, – наконец произнесла я нейтрально, глядя на свои руки, сложенные на коленях. – Это большая честь для нашего дома.

Отец слегка кивнул, удовлетворенный моей реакцией. Вернее, отсутствием истерики или дурацких восторгов.

– Именно так. Большая честь и большая ответственность. Ты будешь не просто графиней Грейстоун. Ты станешь частью королевской семьи. Твое поведение, твои слова – все это будет иметь вес. – Он помолчал, и его голос стал чуть мягче, что было для него редкостью. – Ты сегодня… удивила меня, Ариана. Этот порыв, эта спешка. Если в тебе действительно просыпается осознание своего долга, а не просто каприз – это хорошо. Тебе это понадобится.

Его слова были похвалой, самой скупой, на какую он был способен. И они жгли меня изнутри стыдом. Не было здесь никакого «долга». Был животный страх и отчаянная попытка все исправить.

– Я понимаю, отец, – тихо сказала я. А затем, собравшись с духом, добавила, глядя ему прямо в глаза: – Если… если разговор с королем действительно пойдет об этом. Было бы правильно… чтобы я могла хоть немного пообщаться с принцем до каких-либо официальных заявлений. Не на балу, среди сотни глаз. А… чтобы составить собственное мнение. И чтобы он составил о мне мнение не только по сплетням и портретам.

Отец удивленно приподнял бровь. Такая просьба была неслыханной. Но в ней был холодный, практический смысл, который он не мог не оценить.

– Составить мнение? – переспросил он. – Ты думаешь, его мнение что-то изменит?

– Не знаю, – честно ответила я. – Но если мне предстоит стать его женой, лучше начать без взаимного недоверия или недоразумений. Даже если это всего лишь видимость выбора. Это… разумно.

Он долго смотрел на меня, и в его взгляде боролись раздражение и зарождающееся уважение. Новая, странная Ариана, которая говорила о разуме и политике, а не о платьях и внимании.

– Король решает, как и когда будут происходить встречи, – наконец сказал он, что уже не было прямым отказом. – Но твою просьбу… я учту. Если представится возможность.

– Спасибо, – прошептала я, и в этом слове была искренняя благодарность не столько за уступку, сколько за то, что он вообще ее рассмотрел.

Экипаж мягко покачивался, солнце поднималось выше, разгоняя утреннюю прохладу. Я смотрела на его суровый, словно высеченный из камня профиль, и думала о том, как причудливо переплелись наши судьбы. Он ехал заключать выгодную сделку о моем будущем, даже не подозревая, что его собственная жизнь только что висела на волоске. А я, его дочь-монстр, получившая шанс, сидела рядом, спасая его и одновременно выстраивая тонкую, хрупкую стратегию для разговора с принцем, который мог стать либо моей клеткой, либо… моим неожиданным союзником в этой новой, непредсказуемой жизни.

Дорога в столицу казалась бесконечной, но теперь у меня была не только паника, но и крошечная, едва различимая цель. Не сорвать помолвку криком. Договориться. Как практик с практиком.

Глава 3.

Мягкое покачивание экипажа сменилось четким стуком колес по брусчатке. Я откинула тяжелую бархатную штору.

Столица.

В прошлой жизни я видела ее лишь как фон для собственного триумфа, как позолоченную клетку, которую мне предстояло завоевать. Теперь же я смотрела на нее другими глазами — глазами человека, едва избежавшего гибели и ценящего сам факт существования этого утра.

Воздух гудел, как растревоженный улей. Не тот приторно-сладкий гул праздности, который я помнила из прошлых визитов, а энергичный, деловой рокот. Повозки с товарами, громоздкие кареты знати, пешеходы в простой и дорогой одежде, снующие как муравьи. Запахи ударили в нос волной: свежий хлеб из уличной пекарни, конский навоз, дымок из труб, аромат жареных каштанов и подгнивающих овощей в сточной канаве. Жизнь здесь была грубой, яркой, не прилизанной. Солнце, уже высоко поднявшееся, играло на позолоченных флюгерах островерхих крыш и слепило в окнах лавчонок, теснящихся вдоль узких, извилистых улиц.

«И все это могло бы быть моим, — холодно пронеслась мысль, эхо той Арианы. — Все это должно было стать моим».

Но теперь это «мое» пугало. Оно было слишком огромным, слишком живым и требовало не тирании, а управления. Меня охватило странное чувство — не собственнический восторг, а почти ответственность. Я видела не просто богатство, которое можно отнять, а сложный, хрупкий организм, который нужно… беречь. Эта мысль была настолько чужда прежней мне, что я нервно сглотнула.

Отец, заметив мой пристальный взгляд, пробурчал, не отрываясь от документов:

– Не пялься, как провинциалка. Ты — графиня Грейстоун. Для этих людей ты — часть пейзажа власти. Веди себя соответственно.

Я кивнула, отпустив штору. Он был прав. Но внутри я все еще чувствовала себя провинциалкой, самозванкой в собственном теле, смотрящей на знакомый мир впервые.

Экипаж, ловко лавируя, стал взбираться вверх, к короне города — Королевскому холму. Шум улиц постепенно стихал, сменяясь мерным цокотом копыт по идеально ровным каменным плитам. Здесь воздух был другим — прохладным, пропахшим хвоей, морем и влажным камнем.

И тогда он предстал перед нами. Дворец Белой Башни.

Не просто большое здание. Это была крепость, вырезанная из самой горы и облаченная в светлый, почти сияющий известняк. Он не подавлял грубой массой, а парил — стройные башни, похожие на заточенные карандаши, устремлялись в небо, а длинные галереи с аркадами, словно крылья, охватывали склоны холма. Он был одновременно неприступным и изящным, символом власти, которая опиралась не только на силу, но и на многовековую традицию, на красоту. В моих прошлых, отравленных памятью воспоминаниях, он был лишь самой роскошной из тюрем. Сейчас, под лучами полуденного солнца, он заставлял затаить дыхание. Здесь жила история. И здесь решались судьбы.

Нас встретили у массивных, но сейчас распахнутых ворот. Не пышная толпа придворных, а небольшая группа — старший стюард в строгом камзоле, несколько гвардейцев в сине-серебряных мундирах с бесстрастными лицами. Церемония была отработанной, почтительной, но без излишеств. Король, видимо, ценил эффективность.

– Граф Грейстоун, – стюард склонил голову. – Его Величество ожидает вас в Солнечном кабинете. Мне велено проводить вас немедленно. – Его взгляд скользнул ко мне, и в глазах мелькнуло легкое недоумение, мгновенно сглаженное профессиональной вежливостью. – Леди Ариана… Вам, вероятно, будет удобнее подождать в Голубой гостиной. Или, если пожелаете, можно прогуляться по Западному саду. День выдался прекрасный.

Прогулка по саду. Возможность прийти в себя, стряхнуть дорожную пыль и остроту переживаний. Возможность подумать. Это было куда лучше, чем душная гостиная.

– Благодарю вас. Я предпочту сад, – сказала я, и мой голос в этом высоком, каменном вестибюле прозвучал тихо, но четко.

Отец бросил на меня короткий, оценивающий взгляд — выдержит ли она этикета наедине с собой? — и кивнул стюарду.

– Позаботьтесь о ней.

– Безусловно, милорд.

Отец удалился вглубь дворца за стюардом, его твердые шаги затихли в лабиринте коридоров. Я же с одной из придворных дам, немолодой женщиной со спокойным лицом и зоркими глазами, прошла через боковую аркаду.

Западный сад не был вычурным парком для праздных гуляний. Это был образец сдержанного, почти математического совершенства. Строгие геометрические клумбы с лавандой, шалфеем и кустами нежно-розовых роз. Аккуратно подстриженные живые изгороди из самшита образовывали лабиринт, в котором было невозможно потеряться, но можно было укрыться от посторонних глаз. Дорожки из светлого гравия мягко хрустели под ногами. В центре бил фонтан — не помпезный каскад тритонов, а элегантная чаша из темного мрамора, из которой в тишине струилась и падала обратно вода, создавая гипнотический, умиротворяющий ритм.

Я остановилась у фонтана, положив ладонь на прохладный камень его края. Тишина после грохота дороги и гула города была оглушительной. Здесь, в этом упорядоченном, рациональном пространстве, мои мысли наконец начали приходить в какой-то порядок.

Я спасла отца. Первая, самая страшная тень будущего рассеяна. Но на ее место встали другие — более сложные, политические. Брак. Принц. Переплетение интересов.

Я подняла глаза от воды и посмотрела на дворец, возвышающийся над садом. Где-то там, в Солнечном кабинете, мой отец и король решали мою судьбу. Говорили о землях, союзах, династиях. Обсуждали меня как актив, как пешку на шахматной доске.

Но я больше не была пешкой. Я была игроком, помнящим несколько ходов вперед. Стратегия начиналась здесь и сейчас. Мне нужно было не просто встретить принца. Мне нужно было произвести на него впечатление не наигранной покорностью или капризной роскошью, а тем, что он, как практик, мог оценить: ясным умом, пониманием правил игры и, возможно, чем-то таким, чего он не ожидал от «лучшей партии в королевстве».

Я глубоко вдохнула воздух, пахнущий лавандой и влажной землей. Страх никуда не делся, он сжался холодным комком под сердцем. Но поверх него уже нарастало что-то иное — сосредоточенная, острая решимость.

День моего рождения только начинался. И первая битва в моей новой жизни должна была быть выиграна не силой, не интригой, а тонким диалогом. И для этого мне нужно было подготовиться. Не к балу. К встрече.

Я присела на холодную каменную скамью у фонтана, не сводя глаз с водяных кругов. Они расходились, гасли и появлялись вновь — гипнотизирующий, бесконечный цикл. Как и мои мысли. Как можно изменить судьбу, если ты уже стал тем, кем должен был стать? Если каждое твое воспоминание, каждый инстинкт, каждая червоточина в душе — уже отлита в форму «той» Арианы? Я не могла стереть прошлое. Оно жило во мне, как вторая, тёмная кровь. Но, может быть, я могла бы изменить будущую себя. Ту которой я стану.

Амулет на шее, тот самый, который был со мной и ту и прошлую жизнь, вдруг отозвался лёгким, едва уловимым теплом. Не жаром, а смутным напоминанием, будто старая рана, о которой все забыли. Я машинально обхватила его пальцами.

– Красивый денёк для раздумий, дитя моё, – раздался рядом хриплый, потрескавшийся голос, как сухая листва под ногой.

Я вздрогнула и обернулась. К скамье, опираясь на простую палку из ясеня, подступала старуха. Очень старая. Время стёрло с её лица не только молодость, но, казалось, и пол, и сословие, оставив только саму суть — кожу, похожую на старый пергамент, пронизанный сетью глубоких морщин, и пронзительно светлые, почти прозрачные глаза. Они смотрели не на меня, а сквозь меня, видя что-то за гранью моего платья и испуганной позы.

– Денёк… да, – с трудом выдавила я, отдавая дань вежливости. Придворная дама, сопровождавшая меня, исчезла где-то среди самшитовых изгородей, давая иллюзию уединения.

Старуха медленно, с тихим скрипом суставов, опустилась рядом. Пахло от неё сушёными травами, тёплой пылью и чем-то ещё — горьким, как коренья.

– Дни для раздумий — лучшие дни, – продолжила она, уставившись на фонтан. – Вода всё знает. Всё помнит. И всё уносит. А потом возвращает в дожде. – Она повернула ко мне свой взгляд. Он был не старым и тусклым, а острым, как шило. – А ты что пытаешься унести? Или, может, вернуть?

Меня пробрала дрожь. Не от страха, а от ощущения, что этот взгляд видит тот самый узел сомнений на сердце.

– Я… не понимаю, о чём вы, – солгала я, опустив глаза на свои руки. – Понимаешь, – просто сказала старуха. – Смотришь на воду, а видишь не своё отражение. Видишь другую. Ту, что могла бы быть. Или ту, что уже была. Запутанная штука — время. Оно не линия. Оно… клубок. Иной раз ниточка из будущего может потянуться в прошлое и завязать такой узел, что и не развяжешь.

Я не могла пошевелиться. Казалось, она читает мои мысли, как крупные, простые буквы в детской книге.

– Кто вы? – выдохнула я.

Старуха усмехнулась, и сеть морщин вокруг её рта углубилась.

– Зовут меня Агата. Живу в городе, у восточной стены. Шью, травы собираю, немощным помогаю. А кто я на самом деле? Та же, что и ты, дитя. Заблудившаяся в собственном клубке.

Она помолчала, а потом её взгляд упал мне на грудь, туда, где поверх ткани платья висел амулет.

– Старая вещь, – произнесла она неожиданно мягко. – Очень старая. Чувствую тепло от неё отсюда. Не каждый почувствует. Ты знаешь, что носишь?

Я непроизвольно сжала медальон в кулаке.

– Это…амулет прабабушки. Просто серебро.

– Нет, – Агата покачала головой. – Не просто. В нём есть… тишина. Такая тишина, что заглушает даже эхо прошлого. Или будущего. Решай сама. – Она наклонилась ко мне, и её шёпот стал едва слышным шелестом. – Он не меняет судьбу, дитя. Он не делает тебя другой. Он… даёт паузу. Мгновение между вдохом и выдохом. Между тем, что было, и тем, что будет. В этой паузе — всё. Вся твоя свобода. Вся твоя сила. Ты можешь услышать шепот инстинкта той, кем была. И тихий голос разума той, кем пытаешься стать. И выбрать. Всего одно мгновение. Но из таких мгновений и ткётся новая нить судьбы.

Я смотрела на неё, не в силах вымолвить ни слова. Её речь была не бредом старухи, а ключом, подобранным к замку внутри меня.

– Почему вы мне это говорите? – прошептала я.

– Потому что вижу клубок вокруг тебя, – Агата откинулась на спинку скамьи, и её глаза снова стали просто старыми и усталыми. – И вижу, как одна ниточка — яркая, жадная, жестокая — уже почти переплелась и задушила все остальные. Но есть другая. Слабая ещё, едва заметная. Чистая. Она исходит отсюда. – Она ткнула костлявым пальцем в сторону моего амулета. – В твоих силах дать ей силу. Или оборвать. В паузе. Всегда — в паузе.

Она тяжело поднялась, опираясь на палку.

– Меня здесь не должно быть, – пробормотала она больше для себя. – Сады для знатных. Но старые ноги иногда несут, куда не нужно. Береги свою паузу, дитя. И не бойся тишины внутри. Это не пустота. Это пространство для выбора.

И она заковыляла прочь по гравийной дорожке, медленно растворяясь в зеленой гуще лабиринта, будто её и не было.

Я сидела, окаменев, а пальцы всё ещё сжимали тёплый металл амулета. «Пауза». Просто пауза. Не переписывание, не бегство. Мгновение осознания. Мгновение выбора между эхом прошлого и шагом в будущее. Вдруг я поняла. Я не должна была стараться «не быть» прежней Арианой. Та Ариана была частью меня, её опыт, её ярость, её страсть — всё это были инструменты. Ужасные, опасные, но инструменты. Я должна была не отрицать их, а научиться выбирать — когда слушать их шепот, а когда накладывать на них ту самую «тишину» амулета.

Я встала, выпрямив плечи. Вода в фонтане продолжала свой бесконечный цикл. Но теперь я смотрела на неё иначе. Я не пыталась остановить круги. Я училась смотреть на воду между ними. На ту самую паузу, где ещё нет нового всплеска, но уже ушла рябь от старого.

Где-то во дворце решали мою судьбу. Но моя настоящая судьба, оказывается, зависела не от слов короля, а от простой серебряной безделушке на моей шее и в тишине, которую я только что научилась в себе находить. Стратегия оставалась. Но теперь у неё появилось сердце. Или, вернее, точка покоя в самом центре бури.

Я сделала глубокий вдох, пытаясь вдохнуть в себя не только запах лаванды, но и ту самую «паузу», о которой говорила Агата. Пора возвращаться. Пора смотреть в лицо своей судьбе — не как жертва, а как игрок, нашедший свой центр. Нужно найти ту придворную даму — немолодую женщину с зоркими глазами — и пройти с ней во дворец, надо поговорить с отцом и если получится с королем.

Я повернулась, намереваясь пойти по дорожке, ведущей к аркаде, где мы расстались. Но едва сделала несколько шагов, как из-за высокой самшитовой изгороди вышел не кто иной, как принц Казимир.

Я застыла на месте, словно застигнутая врасплох диким зверем на лесной тропе. Он был один. Без свиты, без пажа. Высокий, с широкими плечами, которые обтянул безупречно сшитый камзол темно-синего цвета, оттеняющий его каштановые волосы. Его лицо — четкие скулы, прямой нос, тонкий, сжатый в почти незаметную линию рот — не выражало ни гнева, ни радости. Оно оно транслировало усталое, ледяное раздражение. И было направлено прямо на меня.

Он недоволен, — мгновенно пронеслось в голове, и внутри всё сжалось в ледяной ком. Несостоявшейся прогулкой? Моим присутствием здесь? Тем, что его заставляют жениться на провинциальной графине?

Инстинкты прошлой жизни взметнулись, как змеи: опустить глаза, принять позу покорности, затаиться. Но пальцы наткнулись на теплый металл амулета под тканью. Пауза. Всего одно мгновение между вдохом и выдохом. В этом мгновении я заставила себя встретить его взгляд. Не вызывающе, а спокойно. Стояла прямо, не опуская головы.