Читать книгу: «Атомная бомба»

Сначала пришел свет. Не ослепительная вспышка, а скорее заползание дня туда, где его быть не должно. Джонатан Вейс открыл глаза, прижавшись к резиновым окулярам перископа, и увидел, как ночь на дне пустыни Хорнада-дель-Муэрто растворилась за одну сотую секунды. Он не видел солнца – он видел идею солнца, рожденную в бездне человеческого гения и отчаяния. Его сетчатка запеклась, но он не мог оторваться. За светом пришла тишина. Глубокая, всепоглощающая, длившаяся ровно столько, сколько требовалось ударной волне, чтобы преодолеть десять миль. И тогда до него донесся гром. Не раскат, а сухой, жестокий удар по барабанным перепонкам, по ребрам, по земле под ногами. Башня из стальных ферм, где минуту назад висел их «Гаджет», исчезла. На ее месте поднималась нога чудовища – гигантский, вращающийся столб огня и песка, увенчанный расширяющейся шапкой гриба, который навсегда изменит ботанику кошмаров. «Господи, – прошептал кто-то позади, и это был голос физика, атеиста, – мы все… согрешили». Джонатан не ответил. Он чувствовал вкус металла на языке – вкус страха и ионизированного воздуха. Он думал не о тринитите, не об уравнениях и не о войне. Он думал о лице своей маленькой дочери, Элизы, спавшей сейчас в трех тысячах миль к востоку. Какой мир он только что для нее построил? В его ушах, поверх звона, возникло иное звучание – назойливое, размеренное тиканье гигантских часов, которые только что были заведены и которые уже нельзя было остановить. Физика свершилась. История затаила дыхание. А мораль… мораль оплавилась, как опоры той башни. Он медленно отшатнулся от перископа, оставляя на нем отпечатки вспотевших ладоней. «Что мы наделали?» – этот вопрос висел в воздухе бункера гуще радиоактивной пыли. Ответа не было. Был только растущий, живой гриб, пожирающий небо. И тиканье.

За два года до грома, в декабре 1942-го, холод в Чикаго был таким, что стены зданий стыли насквозь. Под трибунами заброшенного сквош-корта Университета Чикаго пульсировал иной, невидимый жар. Здесь, в «Политехнической лаборатории», группа людей под руководством Энрико Ферми возводила не устройство, а возможность. Сложенные из графитовых кирпичей, пропитанных ураном, блоки росли в причудливую сферу. Это не было оружием. Это был эксперимент. Вопрос, высеченный на скрижалях науки: можно ли контролировать цепную реакцию? Джон Логан, двадцатипятилетний гений-теоретик, бегал по периметру, сверяя расчеты. Его пальцы дрожали не от холода. Он понимал: они стоят на пороге. Не войны, а новой эры. Если сегодня они добьются критичности, мир разделится на «до» и «после». Момент настал. Последний, поглощающий нейтроны кадмиевый стержень был извлечен. Счетчики щелкали все быстрее, их стрелки поползли вправо, сливаясь в гудящий звук. Реактор заработал. Цепная реакция пошла. Самоподдерживающаяся. Контролируемая. В тишине, нарушаемой только монотонным щелканьем приборов, раздался звонок. Это был условный сигнал. Ферми обернулся, его обычно оживленное лицо было торжественно-спокойным. «Цепная реакция стала самоподдерживающейся», – констатировал он. Кто-то принес бутылку кьянти. Выпили молча. Логан почувствовал прилив ликования первооткрывателя и ледяную струю ужаса. Они раскололи атом. Теперь этот раскол пойдет по миру, по истории, по душам. В ту ночь он не спал. Он смотрел на спящую жену и думал о том, что только что выпустил джинна, которому еще предстоит дать имя. Имя будет «Манхэттенский проект». А джинн обретет форму.