Читать книгу: «Биография Кришнамурти»

Издательство сердечно благодарит Сергея Брюховича за бескорыстную помощь в издании книг Дж. Кришнамурти

Посвящаю Кришнаджи с глубочайшим почтением

Pupul Jayakar

KRISHNAMURTI

A Biography

Перевод с английского Евгения Мирошниченко

Редактор Константин Кравчук

© Copyright. 1986 by Pupul Jayakar

© Издательский Дом «Ганга». Перевод, оформление, 2016

Предисловие

В конце 1950-х годов Кришнаджи – под этим именем Кришнамурти известен в Индии, а также среди его друзей по всему миру – предложил мне написать книгу о его жизни, опираясь на записи, которые я вела с той поры, как познакомилась с ним в 1948 году. Я начала писать эту книгу в 1978 году.

Я попыталась описать Кришнамурти как человека и учителя, рассказав о его взаимоотношениях с многочисленными мужчинами и женщинами, являвшимися неотъемлемой частью образа Индии в свое время. Книга уделяет основное внимание жизни Кришнамурти в Индии между 1947 и 1985 годами, но мне потребовалось также внести сюда и описание более ранних его лет, ибо рассказ о юности Кришнамурти составляет совершенно необходимый фон для повествования. Также в книгу включены некоторые материалы, никогда прежде не публиковавшиеся.

Скоро читатель заметит, что я называю Кришнамурти несколькими разными именами. Молодого Кришнамурти я называю Кришной, ибо именно под этим именем он был известен на раннем этапе своей жизни; а начиная с 1947 года, я называю его Кришнаджи, ибо на тот момент он для меня уже был великим учителем и провидцем. «Джи» – это суффикс, добавляемый к именам мужчин и женщин в Северной Индии, чтобы подчеркнуть уважение к ним говорящего. В традиционных семьях эту частицу добавляют даже к именам детей, ибо считается неуважительным обращаться к человеку просто по имени. Нужно полагать, что именно Анни Безант – учитывая ее тесную связь с Варанаси – первой стала прибавлять к имени Кришны частичку «джи», чтобы подчеркнуть свою нежность и уважение к этому человеку.

Большинство религиозных учителей в Индии используют те или иные титулы, предваряющие имя, такие как Махариши, Ачарья, Свами или Бхагван. Кришнаджи никогда не принимал такого титула. В своих диалогах и в своих дневниках Кришнаджи называл себя «К» либо же безличным «мы», чтобы подчеркнуть отсутствие «я», отсутствие эго, отсутствие ощущения обособленности. Поэтому и в данной книге, говоря о нем как о человеке и учителе вне контекста межличностных взаимоотношений, я буду называть его Кришнамурти или просто К.

Кришнаджи согласился вести со мной диалоги, которые составили часть этой книги. Боґльшая часть текста составлена на основании моих записей, сделанных во время наших бесед и диалогов или сразу после них. Начиная с 1972 года, я записывала некоторые диалоги на пленку, а затем уже переносила их на бумагу.

Некоторые эпизоды, описанные в книге – то, что касается его встреч с Индирой Ганди или его взаимоотношений с Анни Безант, – могли содержать некоторые противоречия. Поэтому я прочла соответствующие главы Кришнамурти вслух, чтобы он мог их прокомментировать. А главу, посвященную его встрече с Индирой Ганди, я отослала самой Индире, и она предложила некоторые незначительные изменения в тексте, которые я внесла.

Я хочу выразить свою глубочайшую благодарность следующим людям и организациям. Шри Радживу Ганди за то, что он любезно позволил мне включить в данную книгу письма Индиры Ганди. Английскому Фонду Кришнамурти за дозволение опубликовать диалоги, которые состоялись между мною и Кришнамурти в Броквуд Парк. Индийскому Фонду Кришнамурти за дозволение опубликовать диалоги и беседы, состоявшиеся в Индии. Шримати Радхе Бёрнье, президенту Теософского общества, за ее доброту и содействие в доступе к архивным материалам Теософского общества. Шри Ачьюту Патвардхану за многочисленные беседы. Шримати Шунанде Патвардхан за то, что позволила мне воспользоваться ее личными записями и документами. Моей дочери Радхике и ее мужу Гансу Херцбергеру за их критические замечания. Шри Мурли Рао за то, что обратил мое внимание на некоторые рукописи. А также многим другим друзьям, которые делились со мной своими знаниями и опытом. И еще я хочу выразить признательность Шри Ашоку Датту за его дружбу и за колоссальную помощь в деле публикации данной книги; мистеру Клэйтону Карлсону из издательства Harper & Row за ценные советы, интерес и поддержку; Шри Беною Саркару за помощь при работе с фотоматериалами; Национальному институту дизайна в Ахмедабаде; наследникам Миттера Беди; Аситу Чандмалу; Марку Эдвардсу и А. Хамиду за дозволение использовать сделанные ими фотоснимки; А. В. Джоузу за поддержку и наставничество; М. Джанардханану за терпеливую помощь при подготовке рукописи.

Песня в дар несвободной птице

Пробудись и встань.

Приблизившись к великому учителю, учись.

Дорога трудна.

Путь по ней – как по отточенному лезвию бритвы.

Катха-упанишада III

Я познакомилась с Кришнамурти в январе 1948 года. Мне было тридцать два, и я жила в Бомбее, куда переехала в 1937 году, выйдя замуж за Манмохана Джайкара. Моя дочь Радхика – единственный ребенок – родилась через год после переезда.

За пять месяцев до нашего знакомства Индия обрела независимость, и я отчетливо видела открывшиеся перед нами радужные перспективы. Меня неудержимо влекло в политику. Это было время, когда мужчины и женщины, участвовавшие в освободительной борьбе, стали активно включаться в программы социального и общественного строительства, запущенные Махатмой Ганди. Они охватывали все аспекты формирования государства. Особое внимание уделяли обустройству сельской жизни. Уже в 1941 году я с головой окунулась в организаторскую деятельность по обеспечению благосостояния деревенских женщин – мы создавали кооперативы, поддерживали кустарные промыслы. Для меня процесс присоединения к этому движению проходил жестко и болезненно. Свобода, наступившая после разделения страны, застала меня в самой гуще деятельности крупнейшей Бомбейской организации, осуществлявшей помощь беженцам, хлынувшим в страну из Пакистана.

Одним воскресным утром я отправилась навестить свою мать, жившую в Малабар-Хилл в Бомбее, в старом грубо сколоченном бунгало, крытом кустарной черепицей. В гостях у мамы я застала ее сестру Нандини, обе как раз собрались уходить. Они поведали, что в гости к маме приехал Санджива Рао, бывший однокашником моего отца в кембриджском Кингз-Колледже. Он отметил, что даже через несколько лет после кончины отца моя мама все еще безутешно скорбит об умершем муже. Санджива посоветовал маме повидать Кришнамурти, надеясь, что тот сможет ее утешить. В памяти тут же всплыл образ из середины 1920-х годов – школа в Варанаси¹, где я училась. Именно тогда я впервые увидела Кришнамурти. То был очень молодой, красивый и изящный человек в белых одеждах. Он сидел, скрестив ноги, а я вместе с пятью десятками других детишек возлагала перед ним цветы.

Тем утром у меня особых дел не было, так что я решила присоединиться к маме. Когда мы подошли к дому Ратанси Морарджи на Кармайкл-роуд, где остановился Кришнамурти, я встретила у входных дверей Ачьюта Патвардхана. В последние годы он сделался революционером и борцом за свободу, но я была знакома этим человеком еще с 1920-х годов, когда мы оба были детьми в Варанаси. Перекинувшись несколькими словами, мы направились в гостиную, ожидать встречи с Кришнамурти.

Кришнамурти безмолвно вошел в помещение, и все мои чувства всколыхнулись. Я вдруг отчетливо ощутила безмерность и сияние этого человека. Он заполнил своим присутствием всю комнату и на какой-то миг сразил меня. Все, что я могла, – смотреть на него.

Нандини представила мою маленькую хрупкую маму, а затем и меня. Мы расселись. Несколько неуверенно мама начала рассказывать об отце, о своей любви к нему, о безмерном чувстве утраты, с которой, казалось, она просто не могла примириться. Она спросила Кришнамурти, суждено ли ей встретить отца в следующем мире. Интенсивность повышенного восприятия, которую поначалу пробудило во мне его присутствие, стала понемногу утихать, я расслабленно откинулась назад и приготовилась выслушать утешительный ответ этого человека. Я знала, что к нему приходит много объятых скорбью людей, и предполагала, что ему ведомы слова, способные даровать покой.

Он же резко проговорил:

– Простите, мэм, вы обратились не по адресу. Я не могу дать вам желанное утешение, – от неожиданности я вся подобралась и подалась вперед. – Вам хочется, чтобы я сказал, что после смерти вы встретите своего мужа, но какого именно мужа вы хотите видеть? Того ли, кто женился на вас? Или того, кто разделил с вами молодые годы? Или того, кто умер? Или же того, каким он стал бы сейчас, если бы был еще жив? – Кришнамурти сделал паузу. На несколько мгновений в зале воцарилась тишина. – Так с каким же мужем вы хотите увидеться? Ибо, умирая, он, вне всяких сомнений, был не тем же человеком, кто на вас женился.

Я ощутила, как натянулась пружина моего ума, активизируя внимание. В этих словах была необычайно богатая пища для размышлений. Моя мама явно растерялась. Она совсем не готова была к мысли, что время могло радикально менять того мужчину, которого она любила.

– Но мой муж не менялся, – сказала она.

– Почему вы хотите с ним увидеться? – спросил Кришнамурти. – Ведь вы скучаете не по мужу, а по своим воспоминаниям о нем.

Он снова сделал паузу, чтобы его слова проникли как можно глубже.

– Простите меня, мэм, – Кришнамурти сложил перед собой ладони, и я осознала, насколько безупречны его жесты, – почему вы хотите, чтобы воспоминания о нем оставались живы? Зачем вам воссоздавать его в своем сознании? Почему вы стараетесь жить в печали и лелеете свою скорбь?

Я ощутила, как обострились мои чувства. Он отвергал доброту в привычной нам форме, и это потрясало. Мой ум совершил огромный скачок, постигая, насколько верны и точны его слова. Я ощутила, что вступаю в соприкосновение с чем-то необъятным и совершенно новым. Хотя слова его звучали жестко, глаза лучились добротой, а от всего существа распространялась целительная сила. Произнося последние слова, он взял мать за руку.

Нандини заметила мамину растерянность и тревогу. Она поспешила сменить тему и завела с Кришнамурти беседу о других членах нашей семьи. Она рассказала ему, что я работаю в социальной сфере и интересуюсь политикой. Очень серьезно он обратил взор на меня и спросил, почему я решила заниматься социальной работой. Я ответила, что это дело помогает мне чувствовать свою жизнь более наполненной. Он улыбнулся, и от улыбки этой мне сделалось тревожно и неуютно.

Затем он сказал:

– Мы подобны человеку, который пытается наполнить дырявое ведро. Сколько бы воды он ни лил, все вытекает наружу – ведро так и остается пустым.

Кришнамурти глядел на меня без нажима. Он проговорил:

– От чего вы пытаетесь скрыться? Социальная работа, удовольствия, скорбь – не есть ли все это только лазейки, чтобы сбежать от жизни, способы заполнить внутреннюю пустоту? Но возможно ли вообще эту пустоту заполнить? Между тем именно на ее заполнение нацелен весь процесс существования.

Эти слова внушали мне беспокойство, но я чувствовала, что должна глубоко их обдумать. Для меня жизнь означала действие, а то, что сказал он, казалось непостижимым. Я спросила, не призывает ли он меня сидеть дома и ничего не делать. Он внимательно слушал мои возражения, и у меня было чувство, что это его вслушивание в мои слова в корне отличается от всего, что я когда-либо ощущала или переживала. В ответ на мой вопрос он улыбнулся, и комната наполнилась. Вскоре после этого мы ушли. На прощание он сказал мне:

– Мы еще увидимся.

Эта встреча меня очень взволновала. Я лишилась сна, в моем уме то и дело оживали его слова. Через некоторое время я стала ходить на беседы, которые он проводил в парке сэра Чунилала Мехты, свекра Нандини. Я с трудом понимала все то, что говорил Кришнамурти, но его присутствие оказывало на меня ошеломляющее воздействие, поэтому я продолжала ходить туда. Он говорил, что хаос, царящий в мире, – проекция индивидуального хаоса. Он утверждал, что любые организации и любые «измы» всегда терпели поражение и что в погоне за безопасностью мы строим все новые организации, которые тоже не оправдывают наших надежд.

У меня было ощущение, что мне не удается соприкоснуться с ним на том уровне, на котором он говорит. Через несколько дней я попросила о встрече.

Мною владело желание быть с ним, желание, чтобы он меня заметил, желание проникнуть в ту тайну, которая пронизывала все его присутствие. Я боялась того, что может случиться, и все же не могла держаться в стороне. В течение двух дней до назначенной встречи с ним я все думала, что ему скажу и как скажу. Когда я вошла в комнату, Кришнамурти сидел на полу, скрестив ноги и выпрямив спину. На нем была безупречно белая курта чуть ниже колен. Он проворно встал на ноги, сложив свои белые, похожие на лепестки пальцы в приветственном жесте. Я уселась лицом к нему. Заметив, что я нервничаю, Кришнамурти попросил меня успокоиться.

После небольшой паузы я начала говорить. Я всегда отличалась уверенностью в себе, поэтому, несмотря на замешательство, вскоре заметила, что говорю нормально – из меня полилось все то, что я и намеревалась высказать. Я говорила о той наполненности смыслом, которая есть в моей жизни и моей работе; о том, насколько заботят меня судьбы обездоленных; о желании войти в политику; о своей работе в кооперативном движении; о глубоком интересе к искусству. Я была полностью поглощена тем, что хотела высказать, и тем впечатлением, которое пыталась произвести. Однако через несколько минут у меня возникло неприятное ощущение, что он не слушает. Я подняла взгляд и обнаружила, что он пристально смотрит на меня. Его глаза вопрошали и глубоко прощупывали. Я запнулась и умолкла. Выдержав паузу, он сказал:

– Я видел вас на своих беседах. Во время перерывов ваше лицо делается очень грустным.

Я забыла все, что собиралась сказать, забыла обо всем, кроме этой печали внутри. Я всегда запрещала этой боли выйти наружу. Она была погребена так глубоко, что почти никогда даже не соприкасалась с уровнем сознания. Меня пугала сама мысль о том, что другие люди станут проявлять ко мне жалость и сочувствие, и поэтому я скрывала свою печаль под толстым панцирем агрессивного напора. Я никогда ни с кем об этом не говорила, даже самой себе не признавалась в том, сколь я одинока. Но перед этим молчаливым и, в сущности, чужим мне человеком все маски просто разлетелись. Я вгляделась в его лицо и увидела свое собственное отражение. Словно прорвав плотину, наружу хлынули слова, так долго не находившие выхода.

Я вспомнила себя ребенком – одной из пятерых детей. Тихая и скромная, я исключительно болезненно реагировала на малейшие проявления черствости. У всех в нашей семье была довольно светлая кожа ², а мне досталась смуглая, и никто не обращал на меня внимания. Родившись девочкой, хотя должна бы быть мальчиком, я жила в большом бестолково спланированном доме, где проводила долгие часы в одиночестве, читая книги, которые редко бывали мне понятны. Вспомнила, как сиживала на длинной веранде, глядя на вековые деревья, и слушала сказки о великанах и героях, о Хатим-Тае и Али-Бабе – устные предания нашей древней страны в исполнении седобородого портного Иммамуддина, мусульманина, который целыми днями работал на веранде за своей швейной машинкой. Вспомнила, как наш слепой слуга Рам Кхилаван летним днем распевал «Рамчаритаманасу»³ Тулсидаса, обмахивая нас опахалом пунках⁴, вздымавшим свежий аромат влажных занавесей, сплетенных из ветивера. Вспомнила, как ходила на прогулки с моей ирландской гувернанткой. Она говорила мне, как называются разные цветы и травы, и я с глубочайшим наслаждением слушала ее рассказы о британских королях и королевах, об Артуре и Гиневре, о Генрихе VIII и Анне Болейн. С куклами я никогда не играла и с другими детьми водилась мало. А еще я вспомнила, как боялась отца, но втайне восхищалась им.

Вспомнила, как в одиннадцать лет в лоне моем стали впервые распускаться бутоны, а вместе с ними пришли первые кровотечения, и началось чудотворное цветение женственности. Взросление пьянило мою юную душу. Хотелось внушать восторг, хотелось жить в полную силу: мчаться верхом, плавать в море, играть в теннис, танцевать. С неистовым самозабвением я бросилась в объятия жизни.

Вспомнила, как отправилась в Англию в колледж и каким пиром для ума стало для меня обучение. Вспомнила, как повстречала своего мужа и вернулась в Индию, как вышла замуж и родила дочь Радхику.

Вскоре я отринула роль домохозяйки – это было неизбежно. Я с головой погрузилась в общественную деятельность, а еще играла в бридж и покер при высочайших ставках, я срослась с самым сердцем интеллектуальной и светской жизни Бомбея. Затем вторая беременность. Приступ эклампсии на седьмом месяце – жестокие судороги и полная слепота.

Я вспомнила опустошающую пытку тьмой и грозовые вспышки цвета: небесная лазурь, цвет птицы нилкантхи ⁵, цвет голубого пламени. Мозг обессилел от судорог тела, сердце незримого ребенка перестало биться, лоно погрузилось в свинцовую смертную тишь. Сквозь туман возвращалось зрение: серые точки сливались воедино, образуя формы.

Мой ум приостановился, слова иссякли, и я снова взглянула на прекрасного незнакомца. Но очень скоро во мне пробудилась мучительная память о смерти любимого отца, и я вновь залилась слезами, объятая нестерпимой болью.

Словам не было конца. Я рассказывала о многочисленных ранах, которые нанесла мне жизнь, о борьбе за выживание, о созревающей во мне жестокости, о медленном зачерствении, об агрессии и честолюбии. Какая-то внутренняя тяга – жажда успеха. Потом еще одна беременность, рождение дочурки – очень красивое личико, но тело калеки. Пучина боли и новая смерть ребенка. Восемь лет бесплодия: бесплодный ум, бесплодное сердце, бесплодное лоно, а потом смерть.

Рядом с ним пробудилось и вдруг обрело форму мое прошлое, сокрытое во тьме и надолго канувшее в забвение. Он был зеркалом. Полное отсутствие личности, отсутствие оценщика, склонного взвешивать и искажать. Я пыталась сохранить в тайне что-то из своего прошлого, но он не дал мне сделать это. Наряду с безличностью в этом поле сострадания была какая-то безмерная сила. Он сказал: «Я способен видеть, если вы этого хотите». Итак, я выговорила те слова, которые терзали меня год за годом. Говорить их было нестерпимо больно, но он слушал так, как слушают ветра, как слушают бескрайние воды.

Я пробыла с Кришнаджи⁶ два часа. Когда я покидала комнату, тело мое было измотано, но вместе с тем через меня прошел целительный поток. Я соприкоснулась с новым способом наблюдать, с новым способом слушать – слушать, не реагируя, что становится возможным благодаря отстраненности и глубине. Когда я говорила с ним, было ясно, что он осознает не только то, что сказано – слова, жесты, настроения, – но и все то, что происходит вокруг: пение птицы в ветвях дерева за окном, падение цветка, сорвавшегося со стебля, стоящего в вазе. В какой-то момент он произнес, прервав мои стенания: «Вы заметили, как упал этот цветок?» Мой ум замер, потрясенный.

Я ходила послушать Кришнамурти в течение нескольких дней; ходила на его беседы, обдумывала сказанное и обсуждала с друзьями. Вечером 30 января, когда мы все собрались вокруг него в доме у Ратанси Морарджи, кто-то позвонил Ачьюту по телефону. Когда он вернулся, его лицо было бледным, как пепел.

– Гандиджи убит… – сказал он.

На миг время остановилось. Кришнаджи застыл в неподвижности. Казалось, он отчетливо осознает каждого из нас и наши реакции. В наших головах синхронно возникла одна мысль: был ли убийца индуистом или мусульманином? Рао, брат Ачьюта, спросил: «Известно ли что-то об убийце?»

Ачьют ответил, что он не знает. Нам всем было очевидно, каких последствий нужно ожидать, если убийца окажется мусульманином. Мы молча встали и один за другим покинули комнату.

Город облетела весть, что Ганди убит брахманом из Пуны. В Пуне начались массовые беспорядки, направленные против брахманов. Мы слышали, как с облегчением шептались между собой мусульмане. Джавахарлал Неру выступил с обращением к нации, и его слова были преисполнены боли. Вся страна замерла в оцепенении. Случилось немыслимое, и в первые мгновения растерянные мужчины и женщины пытались бороться с отчаянием.

1 февраля люди пришли послушать Кришнажди. Все собравшиеся были какими-то необычно притихшими. Ему задали трудный вопрос:

– Каковы истинные причины безвременной гибели Махатмы Ганди?

Кришнаджи ответил:

– Хотел бы я знать, как вы отреагировали на эту новость. Каков был ваш отклик? Восприняли ли вы это событие как личную потерю либо же увидели в нем указание на некие всемирные тенденции? Мировые события – это не разрозненные случайности, они взаимосвязаны. Истинная причина безвременной гибели Гандиджи кроется в вас. Истинная причина – вы. Разделяясь на общины, вы потакаете духу разделения – через собственность, через касты, через идеологии, религии, секты, следование различным лидерам. Когда вы называете себя индуистами, мусульманами, парсами или бог знает кем еще, это неизбежно ведет к возникновению конфликтов в мире.

В течение многих дней после того мы говорили о насилии – о его корнях и о том, как с ним покончить. По мнению Кришнаджи, идеал ненасилия – иллюзия. В реальности у нас есть факт присутствия насилия, повышение уровня сознания, понимающего природу насилия, и прекращение насилия в момент «сейчас» – в настоящем моменте существования, где только и возможно действие.

В последующих беседах он говорил о повседневных проблемах, с которыми сталкивается человечество: страхе, гневе, зависти, неистовой тяге к обладанию. Беседуя о взаимоотношениях как о зеркале самопостижения, он обращался к примеру союза между мужем и женой – самых интимных отношений, но в то же время нередко самых бесчувственных и лицемерных. Во время таких бесед мужья смотрели на своих жен со смущением и растерянностью. А некоторые последователи традиционного индуизма просто покидали зал: им было непонятно, почему в религиозной беседе мы обращаемся к вопросу о взаимоотношениях между мужем и женой. Кришнаджи отказывался отходить от «того, что есть» – от фактически существующего; отказывался обсуждать такие абстракции, как Бог или вечность, сосредоточивая внимание на том, что наш ум является неистовым вихрем страсти, ненависти и зависти. Именно в этот период некоторые из его слушателей стали предполагать, что он не верит в Бога.

В середине февраля я снова пришла на встречу с ним. Кришнамурти спросил, заметила ли я какие-то изменения в своем мыслительном процессе. Я ответила, что во мне не роится столько мыслей, как прежде. Мой ум перестал быть таким неугомонным.

– Если вы экспериментировали с самопознанием, то должны были заметить, что ваш мыслительный процесс замедлился, ваш ум прекратил неустанные блуждания, – произнес он и погрузился в молчание. Я терпеливо ждала, что он скажет дальше. – Попытайтесь прорабатывать каждую мысль до ее полного завершения, доводите ее до самого конца. Вы обнаружите, что это очень сложно, ибо, как только одна мысль является на свет, за ней немедленно торопится другая. Ум отказывается завершать мысль. Он сбегает, перескакивая от мысли к мысли.

Так и есть. Когда я пыталась следовать за своей мыслью, то неизменно убеждалась, что она проворно старается убежать от наблюдателя. Тогда я спросила, каким образом человек может завершить мысль, и Кришнаджи ответил:

– Мысль может прийти к завершению лишь тогда, когда мыслитель поймет себя, когда он увидит, что мыслитель и мысль не есть два отличных друг от друга процесса. Мыслитель и есть мысль, но он отделяет себя от мысли, чтобы защитить себя, чтобы продлить свое существование. Поэтому мыслитель постоянно вырабатывает мысль, которая непрестанно преобразуется и меняется.

Он помолчал.

– Отделен ли мыслитель от мысли? – Кришнаджи делал продолжительные паузы между предложениями, словно бы для того, чтобы слова его могли пройти как можно дальше вперед и вглубь. – Устраните мысль, и где будет мыслитель? Вы обнаружите, что мыслителя нет. Поэтому, когда вы доводите любую мысль до конца, хорошего или плохого, – а сделать это чрезвычайно трудно, – ум замедляется. Чтобы понять «я», нужно пронаблюдать это самое «я» в действии, что возможно лишь тогда, когда ум замедляется, а это осуществимо лишь в том случае, если вы доводите каждую возникающую мысль до самого ее конца. И тогда вы увидите, что все ваши проклятия, желания, ревность и зависть – все это полностью обнажается перед лицом сознания, пустого и абсолютно безмолвного.

В результате того, что я слушала Кришнаджи в течение последнего месяца, мой ум стал пластичнее. Его наслоения утратили свой рисунок и твердость. Я спросила:

– Но если сознание наполнено предрассудками, желаниями и воспоминаниями, может ли оно тогда постичь мысль?

– Нет, – был ответ, – ибо оно постоянно руководствуется мыслью в своей деятельности: бежит от нее или опирается на нее, – он снова погрузился в молчание. – Если следовать за мыслью до ее завершения, вы увидите, что в ее конце – тишина. Оттуда начинается обновление. Рождающаяся из этой тишины мысль уже не движима желанием, она возникает из состояния, не замутненного воспоминаниями.

Но, опять таки, если мысль, рожденная таким образом, не завершена, от нее остается некий остаток. Тогда обновления нет, и ум снова оказывается в плену у сознания, которое есть воспоминание, пребывающее в плену у прошлого – у вчерашнего дня. Каждая мысль, одна за другой, представляет собой вчерашний день – нечто нереальное.

Новый подход заключается в том, чтобы завершить время, – заключил Кришнаджи. Я не поняла этих слов, но они продолжали звучать во мне и после того, как встреча завершилась.

Мы с Нандини иногда брали Кришнаджи с собой, когда ездили кататься в Висячие Сады в Малабар-Хилл или на пляж Уорли. Иногда мы совершали с ним и пешие прогулки, но нам было сложно поспевать за его широким шагом. А иногда он уходил погулять один на часок и по возвращении казался нам незнакомцем. Во время совместных прогулок он порой рассказывал нам о своей молодости, о жизни в Теософском обществе и о днях, проведенных в Охае (Калифорния). Он рассказывал о своем брате Нитье, о своих приятелях Раджагопале и Розалин и о школе «Счастливая долина». Часто, когда Кришнаджи рассказывал о прошлом, память его была точна и безошибочна. В иные моменты прошлое скрывалось в сумраке, и он говорил, что не может вспомнить что-то. Он много улыбался, смех его был глубоким и звонким. Он рассказывал смешные истории, расспрашивал у нас о детстве и юности. А еще он говорил об Индии, с живым интересом стараясь понять наши взгляды, то, что мы думаем о происходящем в стране. Мы же не могли избавиться от чувства растерянности и смущения: в нем было столько тайны и переполняющего присутствия, что нам было трудно вести себя непринужденно, мы боялись, что наши речи будут лишком банальны. Но смех его помогал нам стать ближе.

Порой мы обсуждали мышление. Он спрашивал: «Наблюдали ли вы за рождением мысли? Наблюдали ее окончание?»

А еще он говорил: «Возьмите мысль, останьтесь с ней, удержите ее в сознании, и вы увидите, насколько это трудно – удерживать мысль в том виде, в каком она есть, до самого окончания этой мысли».

Я сказала Кришнамурти, что после знакомства с ним я стала совершать утренние прогулки без мыслей – через мой ум протекало лишь пение птиц и отдаленный шум улицы.

В сознании индийца присутствует один чрезвычайно насыщенный символ: незнакомец с прямой спиной, нищенствующий монах, стоящий у дверей дома и разума, приглашающий нас в иную реальность. Он пробуждает в светском человеке – будь то мужчина или женщина – неутолимую жажду, тоску, физическую и душевную тягу к недостижимому. Но этот провидец непринужденно шутил и смеялся, ходил вместе с нами на прогулки, он был совсем рядом и в то же время очень далеко. Мы нерешительно пригласили его на ужин в дом нашей матери.

Он пришел к ней в дом с улыбкой, одетый в дхоти, длинную курту и ангавастрам⁷. Наша маленькая хрупкая мать встречала его с цветами. Мама не получила формального образования, но обладала от природы утонченным умом, врожденным достоинством и изяществом, что вполне позволяло ей общаться с Кришнаджи. Она была вдовой важного индийского чиновника. Пока отец был жив, она в полной мере разделяла его интеллектуальные интересы и активно участвовала в светской жизни, общаясь с учеными и общественными деятелями. Она и сама проявляла завидную общественную активность. Целеустремленная и проницательная, наша мать довольно рано вырвалась за рамки традиционной роли, отведенной женщине в браке. Она свободно говорила по-английски, неизменно становилась душой любого праздника и умела восхитительно готовить. Когда я была маленькой, у нас дома работало два повара: один готовил гуджаратские вегетарианские блюда, а второй блюда западной кухни. За столом нам прислуживал лакей с Гоа. Смерть отца глубоко потрясла мою мать, но дом ее все еще полнился смехом, к которому присоединился и смех Кришнаджи. Очень скоро он стал чувствовать себя тут как дома и частенько захаживал на ужин. К концу марта мы уже могли разговаривать с ним вполне непринужденно, однако после каждой такой беседы с новой силой осознавали разделяющую нас дистанцию и окружающую Кришнаджи тайну, которую мы не могли ни постичь, ни даже прикоснуться к ней.

Где-то в конце марта я рассказала Кришнаджи о состоянии моего ума и о преследовавших меня мыслях; о моментах покоя и о припадках лихорадочной деятельности; о тех днях, когда ум мой был терзаем болезненным ощущением тупика и застоя. Эти непрестанные метания ума приводили меня в смятение.

Кришнаджи взял меня за руку и некоторое время мы просто спокойно сидели рядом. Наконец, он молвил:

– Вы так возбуждены. Почему? – я не знала, что ответить, и просто сидела, не произнося ни слова. – Откуда у вас эти амбиции? Вы хотите походить на кого-то, кого знаете? На кого-то, кто многого достиг?

– Нет, – ответила я после некоторых колебаний.

– У вас замечательный мозг, – продолжал он, – отличный инструмент, но вы его не используете должным образом. У вас есть порывы, но они направлены не в ту сторону. Откуда эти амбиции? Чего вы хотите достичь? Зачем транжирить силы своего мозга?

Я вдруг насторожилась.

– Вы спрашиваете, откуда амбиции? Такова уж я есть, что тут поделать? Я занята делами, пытаюсь чего-то добиться. Не могут же все быть такими, как вы.

В его взгляде проскользнула ирония. Некоторое время Кришнамурти молчал, давая время, чтобы могло проявиться все то, что во мне дремало. Потом спросил:

– Оставались ли вы когда-нибудь наедине с собой – без книг, без радио? Попробуйте и посмотрите, что выйдет.

– Я с ума сойду. Не могу оставаться одна.

– Попробуйте и посмотрите. Для творческой реализации уму требуется тишина. Глубокая тишина, возможная лишь тогда, когда вы обращаетесь к одиночеству. Вы – женщина, и все же в вас очень много мужского. Вы все время пренебрегали женщиной. Загляните в себя.

Глубоко во мне что-то зашевелилось, кроша многослойную корку бесчувственности. Я снова ощутила тоску.

– Вы хотите любви, Пупул, но не находите ее. Зачем вы протягиваете свою миску для подаяния?

– Ничего подобного, – ответила я, – вот как раз этого я никогда не делала. Лучше умру, чем стану просить любви.

– Да, действительно, вы не просите. Вы задушили в себе ее. Однако миска для подаяния всегда с вами. Если бы миска была полна, вам незачем было бы ее протягивать. Миска всегда на виду именно из-за того, что она пуста.

Я на миг вгляделась в себя. В детстве я очень часто плакала. Став взрослой, я не допускала, чтобы что-либо причинило мне боль. Я яростно отстранялась от любой угрозы и сразу же нападала.

– Когда любишь, не предъявляешь требований, – сказал он. – Тогда, если ты понимаешь, что человек тебя не любит, то помогаешь другим любить, пусть даже сам остаешься в стороне.

Я очень ясно увидела себя – горечь, черствость… Я посмотрела ему в глаза:

– Слишком страшно на это смотреть. Что я с собой сделала?

– Порицая себя, проблему не решить. Через вас не протекает некий внутренний поток изобилия, иначе вам не нужна бы была любовь или расположение других людей. Почему в вас нет этого изобилия? Просто такая уж вы есть. Вы ведь не клянете человека за то, что он болен. Таков ваш недуг. Смотрите на него спокойно и просто, с состраданием. Оправдывать или проклинать глупо. Проклятие – одно из движений прошлого, при помощи которого это прошлое укрепляет себя. Посмотрите, что происходит в вашем сознательном уме. Почему вы агрессивны? Почему хотите быть центром любой группы?

Когда вглядываешься в сознательный ум, бессознательное понемногу начинает посылать намеки – через сны и даже через бодрствующее мышление.

Мы говорили больше часа, но единицы измерения времени тут не имеют никакого значения. В его присутствии ощущение времени теряется – оно утрачивает свою протяженность. Я говорила с ним о тех переменах, которые происходили в моей жизни. Я уже не была уверена ни в себе самой, ни в своей работе. Да, желания и порывы все еще возникали, но в них не осталось жизненности.

Я сказала ему, что поняла, что значительная часть выполняемой мною работы питается моим желанием возвеличиться. Я больше не считала возможным войти в политику. Моя светская жизнь тоже радикальным образом изменилась, даже в покер я уже не могла играть. Время от времени я садилась за стол, но вскоре обнаруживала, что мне категорически недостает желания перехитрить других игроков. Посреди партии у меня вдруг непроизвольно включались моменты осознания, отчего я совсем не могла блефовать. Кришнаджи запрокинул голову и безудержно расхохотался.

Я поведала ему, что временами ко мне приходило поразительное ощущение внутреннего равновесия – я была словно птица, играющая с ветром. Все желания растворялись в интенсивности момента – просто выгорали. А в другие моменты я вязла в болоте становления. Я утратила ориентиры и потеряла якорь. Я не знала, что ждет меня впереди. Никогда прежде я не чувствовала себя так неуверенно.

Кришнаджи сказал:

– Семя упало в почву, позвольте ему прорасти. Пускай просто какое-то время полежит спокойно. Все это ново для вас. Когда приходишь к этому без предвзятых мнений, без каких-либо представлений, без верований, следуя прямому и непосредственному порыву, на каком-то этапе уму требуется отдых. Не торопите события.

Мы погрузились в молчание. Затем Кришнамурти сказал:

– Берегите себя. У вас есть задор, какой редко бывает у женщин. В этой стране и мужчины, и женщины сдуваются слишком рано и слишком легко. Дело в климате, в образе жизни… застой. Постарайтесь, чтобы этот задор не иссяк. Освобождаясь от агрессии, не сделайтесь вялой и слабой. Быть свободным от агрессии – не значит стать слабым или робким.

И он снова сказал мне:

– Наблюдайте за своим умом, пусть ни одна мысль от вас не ускользнет, сколь бы уродливой, сколь бы жестокой она ни была. Наблюдайте, не делая выбор, не взвешивая, не осуждая, не направляя мысли и не позволяя им пускать корни в вашем уме. Наблюдайте неустанно.

Когда я уходила, он поднялся, чтобы провести меня до двери. Лицо его было безмятежно, тело изящно и крепко, словно гималайский кедр. В этот миг я с особой остротой осознала его красоту, и я спросила:

– Кто вы?

– Не важно, кто я, – был ответ. – Имеет значение лишь то, что вы думаете и что делаете. Можете ли вы себя преобразить – вот, что важно.

По пути домой я вдруг осознала, что в наших многочисленных беседах с Кришнамурти он никогда ни слова не сказал о себе, ни разу не упоминал о личных переживаниях, его «я» не проявило себя ни единым движением. Именно это делало его незнакомцем, сколь бы хорошо вы ни знали этого человека. На фоне дружественных жестов, в разгар непринужденной беседы мы вдруг чувствовали это – внезапную отстраненность, лучащуюся из него тишину, сознание без центра внимания. Вместе с тем в его присутствии мы ощущали благодать бесконечного сопереживания.

Часть 1
Молодость Кришнамурти 1895–1946

1. Человек рождается в пространстве и человек рождается в пространство

Обожженные солнцем, живописные, как изваяния, камни – одно из древнейших образований подобного рода на Земле – берегли покой деревни Маданапалле в округе Читтур (штат Андхра-Прадеш на юге Индии). От святилища Тирупати через всю долину Риши к Анантпуру протянулись холмы, увенчанные скалистыми выступами и перемежаемые маленькими лощинами. Дожди тут выпадают редко, население скудное. Источником тени и яркого цвета служат тамаринды и деревья галмохар ⁸.

Это священная земля, пуньястхал, где век за веком жили мистики и святые, и их прах, погребенный здесь, освящает эти места. Здесь 12 мая 1895 года, через тридцать минут после полуночи, Сандживамма родила сына. Она была замужем за Джидду Нарьяньяхом, мелким государственным служащим.

Предки Джидду Кришнамурти – брахманы, принадлежавшие к подкасте Веланаду – изначально пришли сюда из Гидду, или Джидду, деревни, расположенной на плодородных землях прибрежных равнин штата Андхра-Прадеш. Дед Кришнамурти по отцу, Гурумурти, тоже был мелким государственным служащим; однако дед деда, Рамакришна, был знаменит своей ученостью, выдающимся знанием санскрита и Вед. Он занимал весьма ответственную должность в юридическом департаменте Британской Ост-Индийской компании.

Дом Нарьяньяхи в Маданапалле – одном из самых засушливых уголков Южной Индии – был совсем крошечным. Этот душный двухэтажный домишко выходил своим узким фасадом в переулок, по которому протекала сточная канава. Воду брали из расположенного неподалеку колодца: ее таскали в дом водовозы и запасали в больших блестящих медных сосудах и в глиняных горшках.

Сандживамма родила Кришнамурти в комнате для проведения пудж⁹. Биографы Кришнамурти не обратили должного внимания на это обстоятельство. Между тем для придерживающегося традиций индуиста – живет ли он среди заснеженных гималайских вершин или в округе Каньякумари на крайнем юге, в городской квартире или в деревенской хижине – комната для проведения пудж является святилищем, сердцем дома, где обитают домашние боги, гриха дэваты. Для поддержания благой атмосферы эту комнату украшают цветами, возжигают в ней благовония и читают священные мантры. В комнату для богов можно входить только после ритуального омовения и только в чистых одеждах. Роды, смерть, менструальные выделения – все это источники ритуальной нечистоты. Считается, что в период рождения или смерти кого-то из домашних хозяин дома и домочадцы тоже разделяют нечистоту и воздерживаются от выполнения ежедневной пуджи. Вместо этого для выполнения ежедневных ритуалов приглашают брахмана из местного храма. Рожать в этой комнате – просто немыслимо!

Сандживамма – жена и кузина Нарьяньяхи – была очень набожной и щедрой женщиной. Ее считали обладающей сверхобычными способностями: у нее бывали видения, и она видела ауру человека. Подобно тому как ухо музыканта остро чувствует безупречно настроенный инструмент, так и ее материнское ухо было настроено на биение сердца малыша, который ждал своего часа в тигле ее лона, готовясь пройти через врата жизни. Должно быть, женщина получила какие-то пророческие знаки о том, что этот ребенок уникален, иначе ей не достало бы отваги бросить вызов богам таким вот образом.

Ранним вечером 11 мая Сандживамма ощутила верные признаки приближения родов. Это был ее восьмой ребенок, и женщина отлично знала, как нужно готовиться к такому событию. Поэтому она подготовила комнату, спела своим прекрасным голосом мужу песни на телугу¹⁰ и расположилась на циновке на верхнем этаже дома. Ближе к полуночи начались схватки. Она разбудила Нарьяньяха, отправилась в заблаговременно подготовленную комнату и улеглась на циновку – рожать. Ей помогала соседка, родственница, которая была искусной повитухой, а муж ожидал за дверью. Роды прошли почти безболезненно. Единственные слова, которые произнесла за все это время роженица: «Рама, Рама, Анджанея¹¹». В 12:30 ночи 12 мая повитуха открыла дверь и сказала Нарьяньяху: «Сирсодаям, появилась головка». Согласно традиции, это и есть драгоценный момент рождения.

Вот в этой крошечной комнате, освещенной масляными лампами, в присутствии домашнего бога ишта дэваты Кришнамурти и сделал свой первый вздох. Из защищенного пространства материнского лона младенец вошел во внешний мир.

«Человек рождается в пространстве и человек рождается в пространство»¹².

На следующее же утро выдающийся местный астролог Кумара Шроутхулу составил гороскоп новорожденного. Он сказал Нарьяньяхе, что его сыну суждено стать великим человеком. У него была весьма сложная астрологическая карта: ребенку предстояло столкнуться со множеством трудностей, прежде чем он сделается великим учителем.

Согласно предписаниям традиции, в течение одиннадцати дней ребенок пребывал в атмосфере, которая воспроизводит среду, существующую в утробе. Он лежал в полутьме в полотняной колыбели, рядом с матерью, которая то и дело нежно укачивала его. Новорожденный Кришнамурти входил в озаренный ослепительным солнечным светом мир постепенно, как это принято у правоверных индуистов.

На шестой день после рождения была произведена церемония присвоения имени. Закономерно, что в этой свято чтущей традиции семье восьмой ребенок, рожденный мальчиком, получил имя Кришнамурти в честь Кришны, бога-пастушка, который тоже был восьмым ребенком в семье.

Три года спустя, в 1898 году, Сандживамма родила еще одного сына. Его назвали Нитьянанда – «вечное блаженство».

Когда Кришне исполнилось шесть лет, была проведена упанаянама. Это обряд посвящения в брахмачарью – период кастового ученичества, являющийся первым этапом жизни брахмана. Церемонию провели в Кадири, где служил Нарьяньях.

На плечо Кришны повязали священный шнур ручного прядения, и отец прошептал мальчику на ухо заветную мантру гаятри – обращение к солнцу. Мальчик был обучен произносить эту мантру с правильной интонацией и произношением, сопровождая ее должными жестами. Далее ему надлежало научиться произносить мантру гаятри, обращаясь к рассветному солнцу, и выполнять ритуалы сандхья на закате, совершать ритуальные омовения и освобождаться от любых разновидностей ритуальной нечистоты. А еще ему надлежало учиться искусству декламации Вед.

По словам Нарьяньяхи: «Это церемония, через которую проходят сыновья брахманов, когда для них приходит время вступить в мир образования. Происходит это в возрасте от пяти до семи лет, в зависимости от здоровья и способностей ребенка. Так что, когда Кришна достиг этого возраста, был определен день для церемонии. По местному обычаю в этот день принято проводить семейный праздник, сопровождающийся трапезой, на которую приглашают друзей и родственников».

Когда гости собрались, Кришну искупали и облачили в новые одежды. Затем его привели в комнату и посадили на колени к отцу. В вытянутой руке Нарьяньях держал серебряный поднос с рассыпанными по нему рисовыми зернами. Мать, сидевшая рядом с отцом, взяла мальчика за указательный палец правой руки и этим пальцем начертала по рису священный слог АУМ, который на санскрите обозначается одной буквой, – это первая буква в алфавите санскрита и алфавитах всех диалектов, восходящих к этому древнему языку.

«Затем, – рассказывает Нарьяньях, – с пальца моего сняли кольцо и поместили его между указательным и большим пальцами ребенка. Жена, держа сына за маленькую ручку, начертила этим кольцом букву языка телугу, обозначающую то же священное слово. А потом, уже без кольца, ту же букву начертали трижды. После этого проводящий церемонию священник произнес надлежащие мантры и благословил мальчика, чтобы он был одарен духовно и интеллектуально. Далее, взяв с собой Кришну, мы с женой отправились в храм Нарасимхи Свами, чтобы совершить богослужение и помолиться за будущие успехи сына. Оттуда мы направились в ближайшую школу, где передали мальчика учителю, который совершил ту же церемонию начертания священного слова, но только на песке. Тем временем в класс начали сходиться школьники, и мы раздали им лакомства, которые могут служить хорошим угощением для учеников. Таким образом, мы совершили для нашего сына инициацию в образовательный процесс в согласии с нашими обычаями. После этого мы вернулись домой и разделили трапезу с родственниками и друзьями»¹³.

Кришна и его брат Нитья были очень дружны, но чрезвычайно различались по складу характера. Нитья был необычайно умен. «Еще до того, как Нитья научился говорить, завидев идущих в школу мальчишек, он брал в руки карандаш и грифельную доску и следовал за ними»¹⁴. Кришнаджи был хилым ребенком, постоянно страдавшим от малярии. В какой-то период приступы были настолько тяжелыми, что ему пришлось пропустить целый год занятий в школе из-за кровотечений из носа и рта.

Школьная жизнь и учеба мало интересовали Кришнамурти, но он мог часами наблюдать за проплывающими по небу облаками, за пчелами, муравьями и другими насекомыми, а также просто смотреть вдаль. Его считали хилым и недалеким. Видя его рассеянность, немногословность и полное безразличие к делам мира, замечая этот взгляд, устремленный куда-то за линию горизонта, в надмирные дали, его учитель ошибочно полагал, что мальчик страдает умственной отсталостью.

Несмотря на кажущуюся рассеянность, юный Кришнамурти живо интересовался всевозможными техническими приспособлениями. В один из дней, когда Кришна не пошел в школу, мать увидела, что мальчик в своей комнате увлеченно разбирает часы. Ребенок отказывался выходить из комнаты, не ел и не пил до тех пор, пока не разобрал механизм по винтикам, понял, как он работает, и собрал его обратно.

В детстве Кришна был очень привязан к матери, которая, кажется, понимала, насколько уникален ее сын¹⁵. Сандживамма умерла в 1905 году, оставив маленького Кришну в растерянности и печали. Много лет спустя, летом 1913 года, находясь в Европе, он приступил к написанию собственной биографии. Кришнамурти назвал ее «Пятьдесят лет моей жизни». Он намеревался год за годом «добавлять в книгу свежую информацию, чтобы к 1945 году она оправдала свое название»¹⁶. Увы, автор забросил рукопись, исписав всего лишь несколько страниц. Тем не менее этот текст являет собой интереснейший отчет о его детских переживаниях и о ранних годах жизни, проведенных с матерью. В восемнадцать лет эти детские воспоминания были все еще свежи. Юноша очень живо описывает видения, в которых ему являлась мать после смерти:

Самые счастливые воспоминания детства неразрывно связаны с моей драгоценной матерью, дарившей нам любовь и заботу, – драгоценное умение, которым так славятся матери Индии. Не могу сказать, что школьная жизнь доставляла мне радость, ибо учителя были не слишком добры ко мне и уроки их давались мне с трудом. Игры со сверстниками радовали меня лишь до той поры, пока они не становились слишком грубыми, так как здоровьем я был чрезвычайно слаб. Смерть матери в 1905 году отняла у меня и у моих братьев ту единственную, кто больше всего любил нас и заботился о нас. Отец же был слишком занят своими делами, чтобы уделять нам должное внимание. Я жил самой обыкновенной жизнью обычного индийского мальчишки до тех пор, пока мы не перебрались в Адьяр ¹⁷ в 1908 году. [На самом деле это произошло в январе 1909 года.]

Адьяр был мне исключительно интересен, поскольку мой папа и сам посещал собрания Теософского общества. Уже в Маданапалле он устраивал у нас дома заседания небольшого кружка по изучению теософии, и именно тогда я узнал от него и от моей матери об Адьяре. У мамы была особая комната для пудж, где она регулярно совершала богослужение. В этой комнате висели изображения индийских богов, а также фотография миссис Безант в индийском костюме. Скрестив ноги, она сидела на чоки – небольшом помосте, укрытом тигриной шкурой.

Пока братья были в школе, я чаще всего оставался дома, потому что у меня часто бывал жар (почти каждый день), и нередко я заходил в комнату для пудж, когда мама проводила там церемонии. Она рассказывала мне о миссис Безант, о карме, о реинкарнации и читала мне отрывки из «Махабхараты», «Рамаяны», а также других индийских писаний. Мне было всего лет 7 или 8, так что понимал я не много, однако полагаю, что чувствовал многое из того, что было еще недоступно моему пониманию.

Рассказывая о матери, я вспоминаю некоторые события, вероятно, достойные упоминания. Она обладала некоторыми экстрасенсорными способностями и порой виделась с моей сестрой, умершей за пару лет до того. Они нередко вели беседы – было даже особое место, куда порой приходила сестра. Мама всегда знала, что девочка пришла. Порой она брала с собой меня и спрашивала, вижу ли я тоже сестру. Поначалу я только смеялся в ответ, но мама просила меня всмотреться пристальнее, и в конце концов я тоже начал иногда видеть умершую. Со временем я стал видеть ее каждый раз. Должен признаться, мне было очень страшно, ведь я точно знал, что она умерла, и даже наблюдал, как сжигают ее тело. Как правило, я бросался в объятия матери, и она говорила мне, что бояться нечего. Я был единственным членом семьи, помимо мамы, кому являлись эти видения, но между тем все остальные верили нашим рассказам. А еще мама видела ауры людей, что порой удавалось также и мне. Но я не уверен, что она понимала значение цветов ауры. Было много других случаев подобной же природы, о которых я теперь не помню. Мы часто беседовали с ней о Шри Кришне, к которому я испытывал особую привязанность, и однажды я спросил маму, почему его всегда изображают синего цвета. Она сказала, что это из-за цвета его ауры, но я не знаю, откуда маме было это известно.

Мама была очень щедрой. Она всегда была добра к нищим мальчишкам и регулярно давала еду представителям своей касты. Каждый мальчик приходил в наш дом в назначенный для него день (в другие дни они кормились в других домах). Каждый день к нам приходило определенное количество нищих, и нередко им приходилось проделывать немалый путь, чтобы получить рис, дал ¹⁸ и иногда какую-нибудь одежду.

До переезда в Адьяр мы с братьями сменили немало школ, и самая приятная из них была школа в Маданапалле. Впервые я пришел туда совсем мальчишкой, потому что я и родился в Маданапалле. Поскольку отец мой был государственным служащим и мы то и дело переезжали с места на место, образование у нас получилось крайне непоследовательное.

После смерти матери дела пошли хуже прежнего, потому что некому было за нами присмотреть. Что касается мамы, то я могу сказать, что часто видел ее уже после смерти. Помню, однажды я пошел за ее призраком, поднимавшимся вверх по лестнице. Я протянул руку, и мне даже показалось, что я сумел ухватить ее за подол, но она исчезла, как только мы поднялись на самый верх. До недавнего времени я слышал, как мама провожает меня в школу. Я отчетливо помню этот звук колокольчиков, которые индийские женщины носят на запястьях. Поначалу я испуганно оглядывался и видел смутные очертания платья и часть лица. Это происходило почти каждый раз, едва я выходил из дому.

2. Теософское общество и оккультная иерархия

Мадам Елена Петровна Блаватская (1831–1891), которую также называют Е. П. Б., была во многих отношениях необыкновенной женщиной. Обладательница ясновидения, пронизывающего гипнотического взгляда и весьма неоднозначного характера, она обосновалась в Индии с 1879 года. Уроженка России, она утверждала, что несколько лет прожила в Тибете, поддерживая тесный контакт с махатмами¹⁹, или учителями оккультного братства. Именно там она получила от своего гуру – своего учителя – тщательно оберегаемые учения тибетских мудрецов. Когда она находилась в Европе в 1873 году, учители велели ей разыскать полковника Генри Стила Олкотта из США, который, как и она сама, занимался духовными изысканиями. Она послушно отправилась в Соединенные Штаты, познакомилась с полковником Олкоттом, и в 1875 году они основали Теософское общество. Вскоре они вместе отправились путешествовать – поначалу в Бомбей, затем на Цейлон, где получили буддийское посвящение, а далее в Мадрас. В 1882 году в Адьяре, Мадрас, была открыта штаб-квартира Теософского общества.

Теософское общество опиралось на идеи Всемирного Братства людей, которое было сориентировано на поиск и изучение древней мудрости, а также на исследование сокровенных тайн природы и дремлющих в человеке сил. Оно создало оккультную иерархию, взяв за основу индуистскую и буддийскую традицию, в частности тантрические тексты и учения Тибета.

Во главе иерархии стоял Санат Кумара, упоминаемый в Тантрах, в «Бхагавате» и в ранних алхимических текстах. Его описывают как шестнадцатилетнего юношу, вечно молодого, полностью свободного от времени, понимаемого как совокупность прошлого, настоящего и будущего. В теософской иерархии он считался владыкой мира. Ниже Кумары располагался Будда. А ниже Будды – три владыки логоса солнечной системы: бодхисаттва Майтрейя, грядущий Будда; Махачохан, фигура, отсутствующая в индуистских или буддийских писаниях; и Ману, один из отцов человечества, согласно «Ригведе». Соответственно, они олицетворяли сердце как средоточие сострадания, голову – как средоточие интеллекта, и руки – как средоточие деятельных навыков. Ниже них – махатмы, или учители, которые в грядущие годы должны и сами эволюционировать до уровня бодхисаттв и Махачоханов. Учитель Кут Хуми (известный также как учитель К. Х.) носил тело кашмирского брахмана, а учитель Мория (учитель М.) носил тело Раджпутского принца. Эти два учителя управляли всеми делами Теософского общества и руководили учениками посредством различных посвящений, проводимых под их милостивым наставничеством.

В конце XIX века в оккультных кругах пронесся слух о грядущем пришествии Мессии, Мирового Учителя. В 1891 году, незадолго перед смертью, Е. П. Б. писала, что истинная цель Теософского общества – подготовка пришествия Мирового Учителя.

В 1889 году Анни Безант (1847–1933) прочла «Тайную доктрину» Блаватской и вскоре лично познакомилась с основательницей Теософского общества. Анни Безант слыла человеком непокорным и свободомыслящим и всегда была готова яростно сражаться за дело, которое считала правым. Красноречивая и целеустремленная, она обладала потрясающими организаторскими способностями. Она неустанно сражалась на многих фронтах: свобода мысли, права женщин, профсоюзное движение, Фабианский социализм, контроль над рождаемостью. Но знакомство с трудами Блаватской изменило ее полностью. Она перенаправила свою колоссальную энергию от материализма и атеизма на дела оккультные и священные. Ее друзья и поклонники – в число которых входили Бернард Шоу, Сидни и Беатрис Вебб, Чарльз Брэдлоу – были потрясены до глубины души, когда она вступила в Теософское общество. Желая дистанцироваться от своих бывших соратников и осознавая, какие циничные суждения пробудит в бывших поклонниках ее новая стезя, она писала:

Но ныне, как и в другие моменты своей жизни, я не посмею лгать, чтобы выторговать себе покой. Я чувствую настоятельную потребность говорить правду, как я ее вижу, независимо от того, нравятся кому-то мои слова или не нравятся, накличут ли они на меня славословие или хулу. Лишь верность Истине храню я беззаветно, и пусть от меня отворачиваются друзья, пусть рвутся людские узы. Пусть даже Истина влечет меня в пустыню – я должна за нею следовать; пусть я растеряю любовь – я не откажусь от погони за ней; пускай она сулит мне гибель – я все равно буду в нее верить. И я хочу, чтобы на моей надгробной плите начертали лишь одно:

«Она стремилась к Истине»²⁰.

Когда в 1893 году Анни прибыла в Индию в возрасте сорока шести лет, это стало началом ее страстного и увлеченного диалога с нашей страной, который продолжался до самого конца жизни этой женщины.

Она ощутила, что в Индии недостает интереса к тому, что, по мнению Анни, является истинной миссией этой страны в мире, которой свойственна гениальная предрасположенность к религиозному и духовному знанию. Безант обратила внимание на это обстоятельство во время одного из своих первых публичных выступлений в Индии:

Если религия умрет здесь, то она умрет повсюду. На Индии лежит священная ответственность за то, чтобы не дать угаснуть факелу духа посреди туманов и грозовых дождей крепнущего материализма. Если она выронит этот факел, пламя его будет затоптано ногами суетливых толп, спешащих за мирскими благами. А у Индии без духовности нет будущего: она просто канет во мглу подобно тому, как это случилось с Грецией и Римом²¹.

Анни Безант изучала священные книги Индии, выучила санскрит, вела дискуссии с религиозными деятелями страны. Вдохновленные ее неподдельной страстью, к этой женщине потянулись многие интеллектуалы и молодые искатели истины – и присоединились к Теософскому обществу. Среди благодарных слушателей Анни был и двенадцатилетний Джавахарлал Неру. Он пришел послушать миссис Безант под влиянием своего гувернера, наполовину бельгийца, наполовину ирландца – мистера Фердинанда Т. Брукса, который и сам был пылким приверженцем теософии.

Очарованный учением теософов и красноречием Безант, Джавахарлал направился к своему отцу, Мотилалу Неру (националисту и преуспевающему юристу, который впоследствии создаст партию «Конгресс»), и попросил, чтобы тот позволил ему присоединиться к Теософскому обществу. Мотилал Неру расхохотался. Выяснилось, что он и сам был членом Теософского общества еще с дней, когда им руководила мадам Блаватская. Мальчишка получил разрешение, и вскоре тринадцатилетний Джавахарлал Неру был принят в общество и получил посвящение от самой миссис Безант. Он принял участие в съезде в Варанаси, где увидел самого седобородого полковника Олкотта. Когда юный Неру отбыл в лондонский район Харроу, теософия очень быстро выветрилась из его сознания. Но три года общения с этими людьми оставили неизгладимый отпечаток на его характере, что он потом сам признал, выказывая восхищение личностью Анни Безант²².

После смерти полковника Олкотта в 1907 году Анни Безант стала президентом Теософского общества. Этому событию предшествовал целый клубок интриг внутри Теософского общества. После того как миссис Безант заняла этот пост, она вступила в тесный контакт с Чарльзом Уэбстером Ледбитером (1847–1934) – мы будем называть его Ч. У. Л. – бывшим англиканским священником, который был известен своим даром ясновидца. За несколько лет до того он был изгнан из Теософского общества в результате инцидента, когда Ледбитера обвинили в гомосексуальных связях с юношами, однако миссис Безант, зная о высоко развитых экстрасенсорных способностях этого человека и отказываясь признать состоятельность обвинений в его адрес, возобновила его членство в обществе, как только стала президентом. Вскоре Ледбитер занял довольно высокое место в иерархии организации.

В 1908 году Нарьяньях ушел в отставку с государственной службы. На скудную пенсию в 125 рупий в месяц он был не в состоянии содержать немаленькую семью (кроме сыновей, этот мужчина также считал своим долгом обеспечивать сестру и племянников). Поскольку Нарьяньях с 1882 года состоял в Теософском обществе, он написал письмо Анни Безант с просьбой подыскать ему какую-нибудь работу в Адьяре. Поначалу президент ему отказала, понимая, что проблемы его большой семьи могут отрицательно сказаться на тихой и мирной атмосфере, царящей в кампусе Теософского общества. Однако Нарьяньях был настойчив и вскоре попал в Адьяр на должность помощника секретаря Эзотерического отдела. Он снял крошечный домик неподалеку от земель общества; его сестра активно занялась домашним хозяйством.

Кришне и его брату Нитье приходилось ежедневно ходить в школу в Майлапуре, где Кришну сурово наказывали за невнимательность. Он по-прежнему был очень рассеян и совсем не интересовался учебой. Учитель считал мальчика умственно отсталым. Но тетя очень любила этого мечтательного ребенка с взглядом словно устремленным в неземные дали. Ощущая зарождающуюся в нем мудрость, она прозвала племянника Дроначари – в честь Дроны, гуру Пандавов и Кауравов из эпоса «Махабхарата».

Сыновья Нарьяньяха часто ходили купаться на пляж Адьяра, где их однажды увидел Ледбитер. В 1899 году миссис Безант читала в Адьяре лекцию под названием «Аватары». В 1908 году во время своего насыщенного и стремительного турне по США она непрестанно твердила о предстоящем пришествии Мирового Учителя. День за днем Ледбитер наблюдал за Кришнамурти, все более отчетливо ощущая присутствие мальчика и его уникальную ауру, в которой совсем отсутствует эгоизм.

Однажды вечером, вернувшись в свою комнату после ежедневного купания, Ледбитер рассказал Эрнсту Вуду – молодому человеку, который ассистировал ему в оккультных изысканиях, – что один из мальчишек обладает необыкновенной аурой. Речь шла о Кришнамурти. Вуд удивился: он знал мальчишек, и Кришнамурти, на его взгляд, явно не блистал способностями. Но Ледбитер настаивал, утверждая, что Кришнамурти предстоит стать духовным учителем и великим оратором. «Насколько великим? – спросил Вуд. – Как миссис Безант?» «Намного больше», – ответил Ледбитер²³.

Вот как Кришнамурти описал в автобиографии свое знакомство с Ледбитером, который, возможно, стал первым европейцем, с которым когда-либо общался мальчик:

Прибыв в Адьяр, мы поселились в доме неподалеку от новой типографии. Каждый день мы пешком ходили в школу в Майлапуре. Ранним утром и по вечерам делали уроки. Довольно скоро мы повадились ходить на пляж вместе с соседскими мальчишками. Во время одного из таких походов в 1909 году я впервые повстречал своего драгоценного друга и старшего брата Ч. У. Ледбитера. Первая наша встреча произошла совершенно случайно.

Насколько я помню, он направлялся к морю вместе с мистером Ван Маненом и с кем-то еще, чтобы поплавать. Не помню точно, о чем мы тогда говорили, особенно учитывая тот факт, что я не слишком хорошо владел английским. После того случая мы виделись очень часто, и иногда он приглашал меня в свой дом, или, точнее, в бунгало.

Когда я впервые оказался у него в комнате, мне стало страшновато, поскольку большинство индийских мальчишек боятся европейцев. Не знаю, чем обусловлен этот страх, но одной из причин может быть накал политических страстей и сопутствующих слухов, возбуждающих воображение. Должен также признать, что европейцы в Индии в целом не отличались добрым отношением к нам, и я сам был свидетелем многих жестоких поступков, от которых нам делалось горько. Хотелось бы мне, чтобы англичане в Индии поняли, что индийские мальчишки так же глубоко любят Индию, как любят свою страну английские мальчишки, и так же глубоко переживают любое оскорбление, пусть и ненамеренное.

Поэтому нас очень удивило необычное поведение этого англичанина, который одновременно оказался еще и теософом. Вскоре мы очень подружились с мистером Ледбитером, и он регулярно помогал нам с уроками. Несколько позднее в Адьяр прибыл молодой инженер мистер Р. Б. Кларк, и было договорено, что мы с Нитьей теперь оставим школу, чтобы нас обучали мистер Ледбитер и мистер Кларк. Очень скоро мы начали делать успехи: мы учились намного, намного лучше, чем прежде. В нашей жизни появился жесткий распорядок. Рано утром мы приходили в бунгало мистера Ледбитера, некоторое время занимались там, затем отправлялись домой на завтрак и снова возвращались к нему. Во второй половине дня мы играли в теннис либо шли на море обучаться плаванию. Мой отец был очень доволен нашими успехами, и 14 августа он, наконец, принял решение, что в школу мы больше не вернемся²⁴.

Кришнамурти попал в поле зрения Ледбитера как раз в тот период, когда тот предпринимал ясновидческое исследование прошлых жизней своих соратников. Заодно он стал изучать и прошлые воплощения Кришнамурти. Отчеты об этих экскурсах в оккультное прошлое Кришны были позднее собраны в труде «Жизни Алкиона». Имя Алкион является производным от названия самой яркой звезды созвездия Плеяд – Альциона. В результате своего исследования Ледбитер открыл целый ряд блистательных воплощений Кришнамурти. Ему довелось быть учеником Будды, а также прожить множество других замечательных жизней, когда его сострадательность и мудрость служили источником исцеления и просветления для многих и многих людей.

В тот момент, когда Ледбитер познакомился с мальчишками, их головы были выбриты спереди (по южно-индийскому обычаю), а сзади у Кришнамурти росли длинные волосы до колен. Мальчик был худ, так как питались они плохо. Скоро Кришнамурти и его брат Нитья начали свое обучение в Адьяре. Поначалу они продолжали придерживаться строгих кастовых правил, бытовавших в семье, но вскоре Ледбитеру это надоело, и он стал понемногу ограничивать влияние отца на детей. Нарьяньях же, в свою очередь, по-своему пытался противодействовать влиянию нового наставника на мальчишек. Ледбитер незамедлительно написал письмо миссис Безант, где утверждал, что отец мальчиков утратил рассудок и попал под влияние «чёрных». К тому же Ледбитер получил от учителя Кут Хуми определенные инструкции. Послание выглядело следующим образом:

Они долго жили в аду. Постарайся же открыть для них рай. Если раньше у мальчиков не было ничего, я хочу, чтобы теперь у них было все. Вместо враждебности, недоверия, страдания, нищеты, беспорядочности, безразличия и грязи, я хочу, чтобы они попали в атмосферу любви и счастья, доверия и порядка, безупречной физической гигиены и умственной чистоты. Старайся удерживать их в сфере своей ауры и ауры Анни, чтобы защитить от злых и плотских мыслей. Я хочу, чтобы ты ввел их в лоно цивилизации. Научи их пользоваться вилкой и ложкой, зубной щеткой и пилочкой для ногтей, приучи непринужденно сидеть на стульях, а не корчиться на корточках на полу, научи спать на кровати, как это делают разумные люди, а не по углам, подобно псам²⁵.

Просто немыслимо, чтобы мудрый учитель – являвшийся к тому же брахманом из Кашмира – мог написать это письмо, отягощенное колониальным высокомерием и викторианскими предрассудками. В этих строках отчетливо сквозит презрение, с которым британцы в Индии относились к индийской культуре и индийским обычаям. Текст был написан в то время, когда обитатели Южной Индии – мужчины, женщины и дети, богатые и бедные – сидели и спали на расстеленных на полу циновках, а каждая индийская семья объединяла несколько поколений, живших в атмосфере тепла и единства, какую редко можно было встретить на Западе.

Трудно также поверить и в то, что братья действительно были грязны и запущены. Принадлежа к варне брахманов, они должны были совершать омовение по несколько раз в день. Ритуальное омовение, которому предшествовало умащение маслом, являлось строго соблюдаемой процедурой. Зубы регулярно надлежало чистить зубочисткой из дерева ним, которое является одним из лучших известных природных антисептиков. И еще в таких семьях было принято ежедневно стирать одежду – это одна из обязательных регулярных процедур.

В первой половине XX века британские правители Индии воспринимали индийцев как неизбежную часть ландшафта: держались от них на расстоянии и по возможности относились терпимо, но старались ни при каких обстоятельствах не допускать фамильярности с их стороны. Чаще всего британцы относились к коренным жителям с некоторой снисходительностью. Именно на таком фоне Кришна – мальчик, рожденный в семье брахмана, занимавшего, однако, весьма низкое положение в британской официальной иерархии, – попал в поле внимания эксцентричного мистика из Британии, во вспышке духовного озарения узревшего в нем сущность, которой суждено стать «проводником» для будущего прихода бодхисаттвы Майтрейи.

Кришну и Нитью забрали из их крошечного домика и переместили в роскошные апартаменты штаб-квартиры Теософского общества, располагавшиеся в обширном и живописном имении. Мальчики оказались под попечительством Ч. У. Л. – представительного длиннобородого белого мужчины, который в эзотерических терминах рассказывал им о светозарных Учителях и посвященных, о прошлых жизнях и великих воплощениях. Обладая сверхчувствительной нервной системой, Кришна настроился на великие ожидания, а возможно, и вступил в соприкосновение с сокровищницей сферы бессознательного человечества. Принадлежность к варне брахманов со всей сопутствующей иконографией дала прекрасные предпосылки, чтобы он мог перенять образный ряд, свойственный Теософскому обществу. Мыслеформы и визуальные образы, наполнявшие атмосферу Адьяра, заряженные оккультными истинами и иллюзиями, воспринимались юным неофитом как нечто зримое и несомненное. В детстве, кода он жил рядом с глубоко верующей матерью, Кришне являлись видения божественного младенца Кришны, а теперь он видел образы учителей, Будды и Санат Кумары – улыбчивого лучезарного юноши, который был главой иерархии Теософского общества. Эзотерическим силам, если они существуют, – и, вне всяких сомнений, самому Ледбитеру – для исполнения функций «проводника» бодхисаттвы требовался человек с телом брахмана, обладающий наследственной чувствительностью, склонный к вегетарианству и чистоте, с мозгом, который на протяжении многих столетий был сосредоточен на «ином», достаточно тонкий и восприимчивый, но в то же время сильный, чтобы проникать в недра ума и материи, способный выдерживать огромные объемы энергии в соответствии со своим предназначением.

Как ни парадоксально, когда Кришна и Нитья попали в лоно Теософского общества, их новые наставники немедленно стали делать все возможное, чтобы искоренить в мальчиках все индийское. Мы можем почти уверенно сказать, что наставники Кришнамурти решили, что братья должны говорить только по-английски, так что мальчики постепенно совсем забыли певучий язык телугу. Веды и гимны, заученные в детстве, понемногу стерлись из памяти. Волосы им остригли и сделали прически с пробором. Им привили английские манеры, приучили есть ложкой и вилкой и держать локти близко к корпусу, когда они поднимают вилку ко рту. И одеваться приучили по-европейски: на брюках должна быть стрелочка, а ботинки необходимо начищать до зеркального блеска. И мыться научили на английский манер. «Мальчикам надлежало стать английскими джентльменами, поскольку, согласно представлениям Ледбитера, именно английский джентльмен – венец эволюции человека»²⁶.

К счастью, внешний лоск и особенности образования не наложили отпечатка на ум Кришнамурти – он остался нетронутым и ждал своего часа. Возможно, это и правильно, что мальчика, которому суждено было стать учителем и прошествовать по всему миру, следовало освободить от любых наносных признаков, обусловленных страной и средой, в которой он родился. Для реализации его предназначения нужно было, чтобы этого человека не сдерживали никакие границы.

По свидетельству Ч. Джинараджадаса, который впоследствии стал президентом Теософского общества, обучение мальчиков было строжайшим образом регламентировано. Питание, учеба, игры – все проходило по неумолимому графику, который был призван привить ребятам осознанность ко времени и обстоятельствам. Езда на велосипеде была не развлечением, а уроком, направленным на развитие уверенности в своих силах и способности преодолевать усталость. Однажды их заставили съездить в Чингелпет и обратно, в общей сложности 64 мили (почти 103 км). Чтобы дети побороли страх, Ледбитер читал им леденящие кровь истории о привидениях²⁷.

Семьдесят пять лет спустя, рассказывая нам об этом периоде своей жизни, Кришнамурти так описывал юного Кришну и его отношение к Ледбитеру: «Мальчик всегда говорил: „Я сделаю все, что хотите“. В этом была некая доля раболепия, покорности. Мальчик был безразличен, неуверен, растерян; кажется, происходящее не интересовало его. Он был как сосуд с большой дыркой: что ни налей в него, все вытечет и не останется ничего». Они называли его «проводником», и он принимал это как данность. В нем не было ни сопротивления, ни сомнений, ни вопросов. И еще Кришнамурти рассказывал об экстрасенсорных способностях мальчика. Он мог прочесть запечатанное письмо, улавливал мысли людей, видел фей. Но он не придавал этим явлениям никакого значения: с его точки зрения, во всем этом не было ничего особенного.

Учители проинструктировали миссис Безант и мистера Ледбитера, чтобы они охраняли тело Кришнамурти в течение двух лет и тем самым готовили его к проявлению [Майтрейи]. Для этого делалось все возможное. Позже Кришнаджи говорил, что, несмотря на то, что Ледбитер и другие строго определили внешние условия, в которых он развивался, они не предпринимали никаких попыток влиять на душу ребенка или формировать его мозг, ибо они говорили: «Над этим работает Владыка».

Ледбитер нередко был нетерпелив по отношению к Кришне: безразличие мальчика его раздражало, в особенности его привычка стоять с открытым ртом. Однажды он сильно ударил мальчика по подбородку, чтобы тот закрыл рот. Позже Кришнаджи сказал, что этот акт насилия положил конец любым взаимоотношениям между Кришной и Ледбитером.

Перед самым возвращением миссис Безант в Индию учители подвергли Кришну испытанию. В ноябре 1909 года, когда миссис Безант прибыла в Мадрас, она увидела рядом с Ледбитером «горящего интересом мальчика с огромными глазами», который смущенно шагнул к ней и надел гирлянду из цветов ей на шею. «Это и есть наш Кришна», – произнес Ледбитер²⁸.

С ее приездом вокруг мальчика стала постепенно вырастать своего рода защитная стена. Подобрали особую группу мальчишек, чтобы они с ним играли. Никому не позволялось садиться на его стул или брать его теннисную ракетку. Он постоянно находился под пристальным надзором старших.

Чтобы в обучение не мог вмешиваться Нарьяньях, учители прислали предписание, что мальчики должны пореже посещать дом отца. Миссис Безант сумела добиться того, чтобы Нарьяньях полностью передал ей опекунство над детьми. Вскоре любые визиты братьев в родительский дом прекратились.

Когда миссис Безант находилась в Адьяре, она виделась с Кришной ежедневно. Именно в этот период были посеяны семена взаимоотношений между ними, основанные на любви и бесконечном доверии. В последние месяцы перед возвращением миссис Безант в Индию Ледбитер требовал, чтобы Кришна каждый вечер отправлялся на астральный план и получал наставления от учителей. Мальчик пришел в соприкосновение с эзотерической жизнью Теософского общества, как понимал ее Ледбитер, и познакомился с языком оккультных мистерий. Портреты учителей и махатм украшали стены Святилища – зала для медитаций Эзотерического отделения. Их лица и имена впитались в самое существо Кришны, прочно срастаясь с его повседневной реальностью. Впервые миссис Безант увидела Кришну 27 ноября 1909 года, а уже 5 декабря его приняли в Эзотерическое отделение Теософского общества.

Вскоре Безант предстояло уехать из Адьяра в Варанаси.

3. Сон: «Ты ли это, Владыка мой?»

Что за работа заставила миссис Безант отправиться в Варанаси как раз в это время – в самый судьбоносный момент ее жизни? Почему она не была в Адьяре при первом посвящении? Не искала ли и она сама наставлений у неких мистиков и мудрецов, не искала ли подтверждения в отношении Кришнамурти у представителей оккультной иерархии? Должна ли она была сама пройти йогические посвящения, чтобы защитить ребенка, которому предстояло стать Мировым Учителем?

Беседуя с учеными мужами и брахманами-пандитами из Варанаси более семидесяти лет спустя, я выяснила, что в те далекие годы миссис Безант общалась в Варанаси со Свами Вишудханандой и его учеником Гопинатхом Кавираджем. Свами Вишудхананда был известным тантриком, обладавшим многочисленными сиддхи, или мистическими силами. Кроме того, он утверждал, что поддерживает прямой контакт с неким тайным культом Тибета, основанным на древнем учении; это учение зародилось в Индии, но сохранилось в своей изначальной форме лишь в одном средоточии духовных сил, которое расположено за озером Манасаровар в Тибете. Говорят, что в этом месте собрались многие великие мудрецы и бодхисаттвы – не в своей физической форме, но, по всей вероятности, в виде сгустков энергии. Одно из самых охраняемых учений в их среде передавалась только из уст в уста, шепотом, и речь в нем шла о вечном коловращении времени, о практиках кундалини-йоги и переходе сознания. Эта йога, чреватая огромными опасностями, зародилась в Индии задолго до появления Будды и его учения. Позднее из Индии это учение исчезло, но сохранилось среди адептов, живущих в этом тайном уголке Тибета.

Может ли быть, что от Свами Вишудхананды миссис Безант узнала о доктрине «круговорота», или передачи сознания, и о тесной связи между этим круговоротом и кундалини-йогой? Пандит Джаганнатха Упадхьяя из Варанаси, некогда раздобывший исходный текст Калачакра-тантры и предпринявший серьезное исследование этого текста, поведал Кришнаджи, что пандит Гопинатх Кавирадж утверждал, что Теософское общество в значительной мере основывает свое секретное учение на этой тайной доктрине. А еще он сказал, что Свами Вишудхананда и Гопинатх Кавирадж в начале XX века беседовали с миссис Безант о близящемся проявлении бодхисаттвы Майтрейи и о его воплощении в человеческом теле. По словам Свами, для этой цели было выбрано тело Кришнамурти. Услышав это, Кришнамурти отреагировал без промедления: «Майтрейя не может проявиться. Это как если бы проявились сами небеса. Проявляется только учение». В другой раз, когда мы беседовали на эту тему, Кришнаджи внезапно увидел образ, явившийся словно через некую прореху во времени. Он сказал: «Амма [А. Б.] приехала к Кавираджу верхом на коне»²⁹.

Услышав это, я была заинтригована. Образ миссис Безант, едущей в начале ХХ века по узким улочками Варанаси на белом коне, чтобы навестить нищенствующих аскетов садху, произвел на меня чарующее впечатление. Я стала интересоваться вопросом глубже и выяснила, что миссис Безант очень любила ездить в седле, и вполне вероятно, что она направилась на встречу к гуру в Варанаси именно верхом. В результате своих исследований я совершенно в новом свете представила себе то, каким образом многие тайные прозрения и доктрины становились достоянием Эзотерической секции Теософского общества. Вполне возможно, что вера миссис Безант в то, что бодхисаттва Майтрейя проявится именно через тело Кришнамурти была обусловлена как раз этими ее контактами с гуру из Варанаси, имеющими непосредственную связь с верхушкой оккультной иерархии. Ледбитер, обладая очевидным экстрасенсорным даром, был слишком отягощен западной оккультной символикой; источники, обеспечивавшие индийские вливания в оккультную жизнь теософов, должны были принадлежать индийской и тибетской традиции.

Менее чем через три недели после того, как Кришна присоединился к Эзотерической секции, Ледбитер послал миссис Безант телеграмму, в которой сообщал, что учитель Кут Хуми принял мальчика в ученики. Прошло всего пять месяцев с тех пор, как Ледбитер открыл Кришну.

В своем письме Анни Безант Кришна необычайно красивым почерком – есть ощущение, что это было результатом упорных каллиграфических упражнений – описал церемонию принятия в ученики, состоявшуюся 3 января 1910 года:

Моя дорогая матушка!

Это было очень красиво. Войдя в дом учителя, мы застали его самого, учителя Морию и учителя Джвал Кула. Они стояли и беседовали – говорили очень ласково. Мы простерлись перед ними. Учитель поднял меня, усадил к себе на колени и спросил, готов ли я всецело позабыть себя, никогда больше не лелеять ни одной эгоистичной мысли, но думать лишь о том, как помочь миру. Я сказал, что воистину готов к этому и мечтаю однажды уподобиться ему. Тогда он меня поцеловал и возложил на меня руку, отчего показалось, что каким-то образом я сделался его частью: я стал чувствовать себя совсем иным, очень-очень счастливым, и это чувство неизменно сохраняется до сих пор. Тогда все они трое благословили меня, и мы вышли за двери. Но на следующее утро в Святилище, когда я снова с ним беседовал, я опять ощутил, как его рука тяжело легла на мою голову, как это было предыдущим вечером.

Сейчас я проскакал уже 254 мили³⁰, и поездка доставляет мне огромное наслаждение. Скоро ли ты вернешься к нам? Каждый день я думаю о тебе с величайшей любовью.

Твой любящий сын

Кришна ³¹

Испытательный период был краток, и очень скоро последовали необычные события. Выдающийся астролог Г. Е. Сатклифф обратил внимание на то, что 11 января того года должно было сложиться очень необычное стояние планет. Между Ледбитером и миссис Безант состоялся обмен телеграммами, в ходе которого ей было сообщено, что церемония посвящения Кришны состоится в ночь с 11 на 12 января. Миссис Безант не могла присутствовать, но передала инструкции о том, что двери между ее комнатой и святилищем Эзотерической секции, а также между ее комнатой и верандой должны быть закрыты, а Кришна с Ледбитером должны во время этого важного события находиться в ее комнате.

Позже говорили, что Кришна и Ледбитер в течение двух ночей и одного дня находились вне тел и возвращались в них лишь иногда, чтобы принять пищу. Кришна лежал на кровати миссис Безант, а Ледбитер на полу. 12 января они вышли из комнаты. Их ждали несколько старейшин Теософского общества, а также отец Кришны Нарьяньях и его брат Нитья. Кришна немедленно написал миссис Безант письмо, где описал те таинственные события:

Покинув тело в первую ночь, я сразу отправился в дом учителя и обнаружил его там вместе с учителем Морией и учителем Джвал Кулом. Учитель долго вел со мной ласковую беседу, в ходе которой рассказал о посвящении и о том, что мне надлежит делать. Затем мы все отправились в дом Владыки Майтрейи, где я уже однажды бывал, и там повстречали многих учителей – Венецианского учителя, учителя Иисуса, учителя Графа ³², учителя Сераписа, учителя Иллариона, учителя Морию, а также К. Х. Владыка Майтрейя сел посередине, а другие обступили Его полукругом. [Здесь Кришна сделал рисунок, где изобразил положение собравшихся членов Братства.] Затем учитель взял меня за правую руку, а учитель Джвал Кул за левую, и они привели меня, чтобы я предстал прямо перед Владыкой Майтрейей. Вы [миссис Безант] и дядюшка [Ледбитер] стояли рядом, позади меня. Владыка улыбнулся мне, но, обращаясь к учителю, спросил: «Кто этот человек, которого ты представил передо мной?» А учитель ответил: «Это кандидат на вступление в Великое Братство».

[Собравшиеся учители выказали свое согласие на то, чтобы принять его в Братство.]

Тогда Владыка отвернулся от меня и воззвал к Шамбале: «Должен ли я, о Владыка Жизни и Света, сделать это от Твоего Имени и ради Тебя?» В тот же миг над головой Его зажглась великая Серебряная Звезда, и по сторонам от нее в воздухе появились фигуры, одна из них – фигура Владыки Гаутамы Будды, а другая – Махачохана. Тогда Владыка Майтрейя обернулся ко мне и позвал меня, назвав истинное имя моего эго, и возложил руку Свою мне на голову, и сказал: «Именем Единственного Посвящающего, чья звезда горит ныне над нами, я принимаю тебя в Братство Вечной Жизни». [Следующей ночью их перенесли для визита к Санат Кумару.]

…Он – юноша ненамного старше меня, но при этом самый красивый из всех, кого я видел, сияющий и величественный. А улыбка Его подобна свету солнца. Он силен, как море, и ничто не может противостоять Ему ни секунды, но вместе с тем в Нем есть любовь и только любовь, а поэтому я не мог испытывать перед Ним ни малейшего страха³³.

Ответного письма Анни Безант к Кришне у нас нет, но есть письмо к Ледбитеру, где она горячо одобряет это событие. Переписка между миссис Безант и Кришной указывает на то, сколь глубоко она любила этого мальчика и сколь нежно заботилась о нем. Вот какие слова она обращала к нему:

31 марта 1910

Мой возлюбленный Кришна, благословенный сынок, хотела бы я знать, видишь ли ты или чувствуешь ли ты меня во время утренней медитации, когда я навещаю тебя. Я знаю, что в астрале ты видишь меня и чувствуешь, но осознает ли это твой мозг тут, внизу? И среди дня я часто направляю к тебе мыслеформу, чтобы она обняла тебя своими крыльями.

В Калькутте был большой митинг в защиту животных, и я рассказала людям о Дрозде, который пытался вытащить гвоздь из руки Христа на кресте. Эта история не отражает факт, но она столь же соответствует истине, сколь история о том, как Шри Рама гладил по спине бурундуков, отчего у них появились эти милые полоски [sic]. Однажды в Сарнатхе, где Будда произнес свою первую проповедь, я заглянула в прошлое, чтобы увидеть это событие; маленький олененок подошел к Будде и ткнулся носом в его ладонь. Владыка был воплощенной любовью, поэтому животные его не боялись. Скажи дорогому Нитье, что я каждое утро целую его славную макушку и посылаю ему мыслеформы. Ты знаешь, мой Кришна, как сильно я тебя люблю – всегда.

Твоя любящая мать ³⁴

Кришна ответил 5 апреля 1910:

Конечно, мой физический мозг хранит память о тех моментах, когда ты меня обнимаешь, ибо я стараюсь, чтобы сознание мое всегда оставалось одним и тем же, но все же я не уверен, что мне всегда это удается. Я постоянно работаю над тем, что необходимо для совершения второго шага, но на это потребуется время. Думаю, я не очень обременен сомнениями или предрассудками, однако мне слишком трудно дается избавление от иллюзии своего «я». Тем не менее я это сделаю. Я пока еще не вполне понимаю, как, но сделаю, так или иначе.

Я прочел книгу «Дети родины», а в ближайшие дня три мы завершим знакомство с «Историей великой войны». Я слышал истории о Дрозде и Бурундуке, но Дрозда я пока еще не видел. Прошло 1250 лет с тех пор, как я в последний раз побывал в Сарнатхе, но надеюсь непременно съездить туда в этой жизни. Там стоял большой серый столб, увенчанный львом, и другие столбы, поменьше, рядом с ним полукругом. Скоро ли ты вернешься к нам? Я каждый день посылаю тебе огромную любовь.

Твой любящий сын, Кришна ³⁵

На фотографии, сделанной сразу после первого посвящения Кришны, через пять месяцев после того, как его «открыл» Ледбитер, мы видим юного брахмачарина, облаченного в ангавастрам. Утонченное лицо с отпечатком безграничной силы. Он стоит в профиль, волосы ниспадают на плечи. В глазах отражена акаша – бесконечность пространства и звука. Рот чуть приоткрыт, не выказывая ни веселья, ни угрюмости. Крошечный росток мангового дерева, в котором нет ни толики своеволия, только жизненная энергия. Лицо беззащитное и абсолютно бесхитростное: «Ты перворожденный сок вод, а также лесных деревьев»³⁶.

Многие биографы Кришны, описывая мальчика на тот момент, когда его нашел Ледбитер, рассказывают, что он был отсталым, чуть ли не слабоумным, грязным, неухоженным ребенком, которого отличали только огромные выразительные глаза. Как ни поразительно, никто не говорит о его потрясающей красоте.

В сентябре 1910 миссис Безант, которая на тот момент уже вернулась в Адьяр, отправилась вместе с братьями в Варанаси. И уже там, в Варанаси, Кришна попросил, чтобы ему доставили записи, сделанные еще в Адьяре и впоследствии легшие в основу его первой книги «У стоп учителя».

Выход этой книги вызвал большие споры. Один экземпляр был предназначен специально для учителя Кут Хуми, для него даже сделали особый переплет из синей кожи; Кришнамурти подписал книгу и положил себе под подушку с тем, чтобы она к утру исчезла. Продажи шли весьма неплохо. На тот момент Кришна владел английским языком далеко не лучшим образом, и многие критики утверждали, что книгу в действительности написал Ледбитер. Текст получился добротным и внятным, учение теософов в нем соединялось с некоторыми базовыми принципами индуизма.

Едва ли можно сомневаться, что, даже если заметки были изначально написаны самим Кришной под руководством учителя К. Х., окончательная версия несет на себе отчетливый отпечаток руки Ледбитера. Есть свидетельства, что, отвечая на расспросы отца, Кришна отрицал, что книгу написал он.

Лет через пятьдесят физик Джордж Сударшан задал Кришнаджи вопрос об авторстве книги «У стоп учителя». Кришнаджи ответил: «Человек, написавший эту книгу, исчез»³⁷. Продолжать разговор на эту тему он отказался.

В 1911 году миссис Безант со своими двумя подопечными поехала в Англию. Ее старые друзья и почитатели весьма критично относились к этому, как они выражались, «мессианскому предприятию», и одновременно она подвергалась нападкам во влиятельном англоязычном ежедневнике The Hindu, издававшемся в Мадрасе. Вскоре члены Теософского общества со всей Индии, многие из которых были старыми друзьями Анни, стали открыто возмущаться ее поклонением «маленькому индийскому мальчику, которого она называет Алкионом»³⁸. Несмотря на насмешки, открытое неприятие и саботаж со стороны Теософского общества, включая некоторых ключевых его членов, миссис Безант была непоколебима, как скала, – она твердо верила утверждениям учителей, что Кришне предстоит стать «проводником» Будды Майтрейи. Перед отъездом в Англию миссис Безант заказала мальчикам полный английский гардероб у лучших портных Бомбея. Когда они прибыли на станцию Чаринг-Кросс, где их встречали члены Теософского общества, Кришна был одет в норфолкскую куртку и брюки.

Миссис Безант поселила ребят в доме своей подруги, миссис Брайт. Вот как описывает Эстер Брайт подопечных Анни Безант в своей книге «Анни Безант, воспоминания и письма»:

Именно в этот дом Анни Безант привезла своих двух юных протеже из Индии – братьев Кришнамурти и Нитьянандама. Там мы их и разместили. Было очень интересно наблюдать их реакции на реалии западной жизни. Мальчики были чрезвычайно застенчивы и сдержаны, но очень живо реагировали на все, что происходит в нашем столь своеобразном западном мире, и нередко относились к нам весьма критично! Особенно, что касается риса! «Похоже, миссис Брайт не вполне понимает, насколько сильно мы любим рис», – заявил однажды Нитья очень строгим и внушительным тоном. Это был очаровательный юноша с серьезным лицом и дружелюбными любознательными глазами. Необычайно тонкая и богатая натура в хрупком теле индуса. Анни Безант очень привязалась к этим мальчикам, она всеми силами старалась окружить их любовью и добротой. Было радостно наблюдать за ними всеми³⁹.

Вот что писала миссис Безант 29 ноября 1911 года, когда ей случилось ненадолго разлучиться с Кришной:

Посылаю тебе огромные волны любви, подобные тем, которые с грохотом накатываются на побережье. Только мои волны не сбивают с ног, а обнимают и хранят это драгоценное тело, в которое предстоит облечься Владыке.

Я люблю своего собственного милого Кришну, то эго, которое я любила так много лет. Сколько именно лет? Я не знаю. С тех пор как мы еще были прыгучими животными, охранявшими хижину нашего учителя? Возможно, еще дольше, – возможно, с тех пор, когда мы были растениями и соприкасались нежными побегами под палящим солнцем и грозовым дождем. А может быть, мы были минералами – о, очень и очень давно. Я была маленьким кристаллом, а ты – крупицей золота во мне⁴⁰.

Кришна и Нитья ненадолго вернулись в Индию вместе с миссис Безант в декабре 1911 года. Нападки на миссис Безант продолжались непрерывно. Братья вместе с Анни отправились в Варанаси. По свидетельствам миссис Безант и Ледбитера, именно там произошло первое пробуждение духа в Кришнамурти, после чего миссис Безант объявила, что больше не может быть никаких сомнений в том, что бодхисаттва Майтрейя выбрал Кришнамурти в качестве своего «проводника».

К 1912 году миссис Безант и два мальчика вернулись в Европу. Нарьяньях очень неохотно позволил своим сыновьям отправиться туда, поставив условие, что их будут оберегать от любых контактов с Ледбитером. На тот момент англоязычный Мадрас вовсю полнился слухами о сексуальных наклонностях Ледбитера, и поэтому вполне естественно, что отец хотел, чтобы дети держались подальше от этого человека. Когда миссис Безант собралась покинуть Индию со своими подопечными, страхи Нарьяньяха пробудились с новой силой, и он пригрозил, что будет восстанавливать свои опекунские права через суд. Но Анни убедила отца отпустить ребят с ней, чтобы они подготовились к поступлению в Оксфорд. Однако, узнав о том, что по прибытии в Европу миссис Безант повезла мальчиков в Таормину (Италия), где Ледбитер должен был провести Кришну через второе посвящение, Нарьяньях все-таки подал в суд. Миссис Безант вернулась в Индию и окунулась в судебный процесс со свойственной ей энергичностью, усердием и волевым напором. Она лично являлась на заседания и искусно противостояла лучшим юристам в стране. Она проиграла дело, как в суде низшей инстанции, так и в Высшем суде Мадраса, но в конце концов победила, подав апелляцию в Тайный Совет.

Кришна и Нитья не возвращались в Индию с 1912 до 1922 года.

Миссис Безант и Кришна могли поддерживать связь только по почте. Кришна писал ей еженедельно, рассказывая о своей учебе, о своих снах, своих проблемах. Он начал откладывать средства для работы миссис Безант в Индии, пообещав еженедельно вносить по 2 шиллинга 6 пенсов из своих карманных денег. Когда в последнюю неделю августа 1912 года Кришнамурти посетил дантиста из-за проблем с зубом мудрости, тот применил в качестве обезболивающего небольшую дозу кокаина. В результате той ночью Кришнамурти приснился необычайный сон о Владыке Майтрейе. Он пересказал этот сон в письме к миссис Безант – буквы пляшут по странице, слова выпадают, строки изгибаются как попало:

Помню, что вместе с Кларком⁴¹ оказался в комнате над Э. С. [Эзотерической секцией]. Внизу только что проходило собрание Э. С. под руководством Матери. Собрание уже завершилось, и мы вместе с Кларком отправились наверх, в мою комнату. В комнате было окно, обращенное в зал Э. С. Я ненароком подошел к этому окну и увидел, что в зале кто-то есть. Поначалу я встревожился, поскольку был уверен, что после собрания все разошлись и я лично запер дверь. Мне было тревожно и даже немного страшновато, но я спросил себя: «Чего тут пугаться?» Тогда я позвал Кларка и отправился вниз. Я спустился довольно быстро и, оказавшись внизу, поднял взгляд, чтобы увидеть Кларка, но его уже там не было. Я услышал какой-то шум и увидел, как какая-то фигура сошла с картины, изображавшей Владыку Майтрейю и учителей. Я видел ноги этого человека и туловище вплоть до шеи, а лицо не видел, ибо оно было скрыто каким-то золотым покрывалом. Я знал, кто этот человек, ибо у него были длинные волосы и остроконечная борода, но мне хотелось убедиться, поэтому я обратился к нему очень смиренно, сказав ему в точности следующие слова: «Ты ли это, Владыка мой?» Он снял покрывало с лица, и я убедился, что передо мной Владыка Майтрейя. Тогда я простерся перед Ним, а Он протянул руку, благословляя меня. Затем Он сел на пол, скрестив ноги, и я сел рядом. Далее Он заговорил со мной и сказал вещи, которых я уже не помню. Я снова совершил простирание, и Он ушел.

Несколько часов спустя я со своим юным приятелем-индусом прогуливался по дороге, пролегающей между гор и рек. Вдруг я увидел идущего нам навстречу мужчину, высокого и ладно сложенного. Когда он к нам приблизился, я понял, кто это, и велел своему приятелю уйти. Приятель сказал, что хочет увидеть, кто это. К тому моменту человек подошел совсем близко, и я вознамерился совершить простирание перед Ним, но Он остановил меня жестом. Мой приятель стоял позади меня. Владыка обратился к приятелю и сказал: «Что тебе тут нужно?» Мой приятель не ответил. Тогда Владыка сказал: «Если ничего не хочешь, то лучше ступай прочь». Мой спутник все еще стоял, не отвечая. Тогда Владыка поднял руку и указал в направлении моего друга. Поскольку я был совсем рядом с Его рукой, я услышал грохот, как от проходящего мимо поезда. Я обернулся к своему спутнику и увидел, что он медленно валится наземь. Мой приятель лежал без движения, как мертвый. Я совершил простирание, и Владыка Майтрейя сказал: «Этот твой мальчишка весьма любопытен», – мне нечего было Ему ответить; я только сожалел, что взял с собой приятеля.

ЛИЧНОЕ

Владыка сказал… кажется, он сказал вот что: «Раджа [Ч. Джинараджадаса] должен будет отправиться в Америку после того, как Джордж [Арундейл, наставник Кришны в Англии между 1912 и 1914 гг.] прибудет в следующем году, а Кларк должен остаться». Он сказал, что я делаю хорошие успехи, а также что-то еще, не помню, что именно. Но самого Владыку я помню очень ясно. Его лицо было словно стекло, покрытое тонкой позолотой, иными словами, словно зрелое зерно, как говаривала Мать. Его лицо сияло.

Он был очень добр ко мне. Пару раз Он положил руку мне на плечо. Он говорил о Матери и о Джордже. Мы беседовали очень долго. В конце я спросил Его: «Будут ли какие-то приказания, мой Владыка?» А Он ответил: «Не будь так официален». Я снова совершил простирание. «Нам предстоит видеться часто», – сказал Он.

У меня было такое чувство, что я могу говорить с Ним без конца, но тут фигура Владыки Майтрейи исчезла. Я проснулся. Была половина шестого. И тогда я написал все это…

Кришна ⁴²

Все годы разлуки миссис Безант регулярно писала Кришне письма: рассказывала о своей жизни, поправляла его орфографические ошибки и так далее. В ее письмах отчетливо видна забота о нем, и еще мы замечаем, что эта женщина обладала недюжинным педагогическим даром. 9 октября 1912 года Анни обратила внимание на то, как безграмотно пишет юноша. Вот как это выглядело:

Я очень рада, что ты усердно делаешь уроки. Пожалуйста, будь при этом очень внимателен, пусть твой ум работает так же неустанно и вдумчиво, как это было, когда ты занимался со мной. Очень важно, чтобы ты овладел всеми этими простыми вещами, и тогда мы сможем тобой гордиться, когда ты поступишь в Оксфорд. Мне больше нравится, когда в «параллельных прямых» не стоят две буквы «р» подряд. А вот две «л» ты написал верно. Вообще-то, слово «параллелепипед» часто используют в заданиях по проверке правописания. Насколько я понимаю, не существует единого правила, регулирующего одинарное или сдвоенное написание буквы «р». Так, например, слово «корона» мы пишем с одним «р», а слово «коррида» [sic] с двумя. Читая книги, мы приучаемся к виду правильно написанных слов, и когда слово написано неправильно, оно выглядит, как калека.

20-го в полночь я выезжаю в Адьяр, где у меня намечена встреча с жителями Мадраса, которые придут продемонстрировать, что они не согласны с тем, что пишут обо мне в The Hindu.

С огромной любовью к тебе и к Нитье,

Ваша любящая Мать ⁴³

Год спустя, отвечая на замечание об орфографических ошибках, Кришна написал Безант: «Мне очень неловко, что Владыка Майтрейя вынужден по три раза подряд делать замечания по поводу моего правописания»⁴⁴.

Миссис Безант вначале была поглощена судебной тяжбой за право опеки над мальчиками, затем с головой окунулась в бурную политическую жизнь Индии, а поэтому передала Кришну и Нитью на воспитание Ч. Джинараджадасу, а затем Джорджу Арундэйлу. Ребята постоянно переезжали с места на место, переходили от наставника к наставнику, а поэтому есть ощущение, что в этот период их духовное обучение было довольно скудным, а беседы на соответствующие темы – редкими. На какое-то время братьев отправили в школу близ Рочестера. Другие мальчишки делали их жизнь совершенно невыносимой: донимали грязными шуточками, обзывали «черными чертенятами».

Пока Кришна жил в Индии в ранние годы, у него сохранялся живой контакт с учителями. Но в Англии он сделался скептиком и почти совсем перестал интересоваться эзотерикой. Он рассказал приятелю, что однажды, когда ему явился учитель К. Х. и заговорил с ним, Кришнамурти просто направился к учителю и прошел сквозь него. После этого учители ему больше не являлись.

15 апреля 1913 года судья Блэкуэлл из Высшего суда Мадраса вынес решение по иску Нарьяньяха, требовавшего вернуть ему право опеки над сыновьями, Кришной и Нитьей.

Досточтимый судья заключил, что хотя свидетельства Нарьяньяха, отца юношей, и не внушают доверия, но истец при подписании соглашения об опеке не знал, что его сына станут использовать в качестве «проводника сверхъестественных сил», а следовательно, у него есть право изменить свое решение после того, как он узнал о данном обстоятельстве.

Судья отказался передать права на опеку немедленно, поскольку мальчики, являясь жителями Британской Индии, ныне временно проживали на территории Англии. Поэтому он назначил им государственных опекунов и постановил, чтобы подростков вернули отцу не позднее 26 мая 1913 года.

Поскольку в распоряжении миссис Безант была некоторая отсрочка до того, как приговор вступит в законную силу, она решила подать апелляцию в Тайный Совет. Анни послала телеграмму Кришне и получила ответ, подписанный Раджем, Нитьей и Кришной, где они подтвердили, что полностью доверяют ей.

Вот что она написала Кришне 17 апреля:

Мой возлюбленный сын!

Твоя прекрасная телеграмма, подписанная Раджем и Нитьей, доставила мне огромную радость. Вы с Нитьей в надежных руках. Никто не посмеет и пальцем вас тронуть. «Я – защита». Всех нас озаряет своим светом Звезда великого царя, и над вами простерта в охранительном жесте рука Владыки Майтрейи. Не сам ли Он велел мне защищать вас? И выполнять эту задачу – большая честь для меня, мой благословенный мальчик.

Сама я поживаю отлично. Часто вспоминаю, как мы с тобой мчались галоппом по долинам у подножия Гималаев во время твоего прошлого приезда в Индию.

Твоя любящая мать

Как тебе кажется, что выглядит лучше – «галопом» или «галоппом»? Я вот не знаю. Люди пишут по-разному. Мне кажется, что двойное «п» лучше передает стук копыт по дороге⁴⁵.

Когда в 1914 году началась война, гувернер Кришны, Джордж Арундэйл, ушел добровольцем в Красный Крест и получил одну из руководящих должностей в Госпитале Короля Георга. Кришна и Нитья тоже хотели оказать посильную помощь стране и предлагали свои услуги, но безрезультатно. Несмотря на то что на стороне британцев сражалось огромное количество индийских бойцов, расовые предрассудки были на самом пике. Начальство не приветствовало присутствие темнокожих индийских юношей в госпитале для белых людей. Благодаря изрядному давлению со стороны некоторых влиятельных особ, Кришна получил работу в госпитале недалеко от офиса Теософского общества, но ему доверили только мытье полов. В письме к Анни Безант от 1 июля 1915 он писал:

Моя дорогая матушка!

Спасибо большое за твое письмо. Конечно, я буду делать, как ты хочешь, и не стану прикасаться к мясу или подобным вещам. Мы сейчас работаем в госпитале возле Теософского общества у доктора Гуэста. Работа мне нравится, я занят с самого утра и почти до 7 часов вечера. Полагаю, Джорджу работа тоже по душе: кажется, он сейчас стал счастливее. Естественно, мы трудимся под началом доктора Гуэста, и я очень доволен этим обстоятельством.

Уверен, все сложится наилучшим образом.

Твой верный сын

Кришна ⁴⁶

Но уже к 15 июля их попросили уйти из госпиталя. В другом письме к миссис Безант, написанном из поместья Гринвуд-Гэйт, что в деревне Уизихэм, графство Сассекс, Кришна писал:

…В госпитале я трудился, не покладая рук, за сущие гроши, поскольку там очень много теософов. Однако Попечительский совет выступил против моего присутствия, потому что я индиец. Им даже бесплатная помощь не нужна. Эти люди столь же ревностны, сколь ограничены. Леди Уильямсон, жена председателя, сэра Арчибальда Уильямсона, хочет всеми командовать, включая доктора Гуэста, хотя тот получил назначение на пост директора госпиталя из самого Военного министерства. Теперь доктор Гуэст сделался майором Гуэстом, и его порядком подташнивает от всего этого. Попечительский совет попросил меня и некоторых других работников уйти, так что со вчерашнего дня я не работаю в госпитале. Мне очень грустно, поскольку работа была мне по душе и я только-только втянулся. Теперь нужно искать, чем бы еще занять себя и своих товарищей, – и заодно сбежать от самого себя. Посоветуй, чем бы заняться, чтобы приносить пользу…⁴⁷

Братья изо всех сил старались найти работу, но им везде давали от ворот поворот. 18 августа 1915 года Кришна писал:

…Я всеми силами пытался найти работу – любую работу, – но это по-настоящему сложно. Начнем с того, что я индус, а индусов никто не любит. Я искренне хочу работать, тем более, ты сама советуешь мне забыть себя, и мне кажется, что единственный способ сделать это – работать. Надеюсь, все будет хорошо⁴⁸.

Тот факт, что он индиец и поэтому его везде отторгают, является важным лейтмотивом в письмах юного Кришны к миссис Безант.

В нашем распоряжении нет ответов Анни Безант, но чопорные пожилые дамы, окружавшие Кришну, по-видимому, считали, что он слишком легкомыслен, и обращались к миссис Безант с жалобами по этому поводу. Вот что писал Кришна Анни 7 октября:

Я понимаю, что до сих пор относился к своей жизни недостаточно серьезно, и теперь намерен это изменить. Со следующего понедельника берусь за учебу. Я уже договорился о занятиях после твоего письма к леди де ла Варр. Я собираюсь заниматься санскритом, английским языком, математикой, историей и французским. Уроки уже назначены, и, как только буду готов, я намереваюсь поступить в Оксфорд. Я собираюсь учиться, не покладая рук, и после Оксфорда, ибо такова моя работа, назначенная учителями и тобой. Я действительно намерен этим заняться, и сделаю задуманное, чего бы это ни стоило⁴⁹.

Несмотря на всю эту переписку, братья были очень одиноки, несчастны и чувствовали себя отвергнутыми. Их разочарование росло, и, кажется, они совсем потеряли интерес к учению теософов. Вот что писал Кришна Ледбитеру о Нитье:

Ему очень одиноко – как и большинству из нас, – и нет никого, кому бы он особенно симпатизировал или кого любил бы, отчего ему делается тяжело вдвойне. Он преисполнен горечи. Он черств и холоден. Он очень страдает. Боюсь, я мало чем могу ему помочь. Ему нужен человек, который любил бы его больше всех на свете, кто-то, с кем он сможет делиться всеми своими тревогами. Ему нужна мать, которую он любил бы… как у меня есть леди Эмили⁵⁰.

Единственным другом Кришны в Англии была леди Эмили Лаченс, жена Эдвина Лаченса, «бумажного архитектора», главного проектировщика Нью-Дели. Тридцатишестилетняя Эмили была в числе огромной толпы, собравшейся в свое время на вокзале Чаринг-Кросс, чтобы встретить миссис Безант и таинственного юного Алкиона, – тогда-то она и увидела Кришну впервые. Этот длинноволосый шестнадцатилетний индус с огромными глазами тронул Эмили до глубины души. Она быстро сдружилась с Кришной, который чувствовал себя растерянным и одиноким на чужой земле. Ее муж, Эдвин Лаченс, поначалу отнесся к новому знакомому жены благосклонно. Но впоследствии их дружба стала тревожить его, ибо ему казалось, что леди Эмили перестала уделять должное внимание ему самому и детям. Миссис Безант все это очень огорчало, поскольку она полагала, что любые эмоциональные бури, бушующие вокруг Кришны, негативно сказываются на той миссии, для которой он предназначен. Однако в письмах Кришны к Анни Безант он всегда характеризовал леди Эмили с самой лучшей стороны, представляя ее как женщину исключительно серьезную и целеустремленную.

Имена братьев были включены в списки абитуриентов Баллиол-колледжа в Оксфорде. Однако глава колледжа, озабоченный всякими кривотолками, окружавшими имя Кришнамурти, отказал ему, ссылаясь на «общую политику нашего колледжа, который не желает иметь ничего общего с какими бы то ни было темнокожими мессиями»⁵¹.

Все попытки миссис Безант устроить братьев в любой другой колледж Оксфорда или Кембриджа потерпели неудачу. Также Кришна не сумел сдать ни один из вступительных экзаменов в Лондонский университет. Он занимался целыми днями, но на экзамене всякий раз подавал в приемную комиссию пустой листок бумаги.

Братья жили в доме у миссис Додж в Уимблдоне. Миссис Додж была очень богатой американкой, активно занимавшейся благотворительностью. Эта терзаемая артритом женщина щедро финансировала многие проекты Теософского общества. Она была дружна с леди Эмили Лаченс, которая, собственно, и познакомила ее с миссис Безант и теософией. Кришна и Нитья ежедневно ездили в Лондон на учебу – которая давалась им с большим трудом, – готовясь к поступлению в Лондонский университет. «Именно в это время они научились элегантно одеваться и непринужденно чувствовать себя в обстановке богатого аристократического дома»⁵². Они стали заказывать наряды у дорогих портных и сделались заядлыми театралами. Мало что в поведении Кришны указывало на то, что прогнозы мистера Ледбитера и миссис Безант в отношении него были сколько-нибудь верны. По мере того как Кришна становился все старше, миссис Безант все чаще спрашивала у него: «Мой дорогой, что с тобой происходит?» Она видела, что Кришну интересуют только наряды и автомобили. Тем не менее ее вера в ту роль, которую предрекли Кришне учители, оставалась неколебимой.

Между тем во время съезда Теософского общества, состоявшегося в декабре 1913 года в Варанаси, Ч. У. Ледбитер обнаружил тринадцатилетнего мальчика из касты брахманов по имени Д. Раджагопал. Привлеченный его аурой, Ч. У. Л. предрек мальчику блестящее будущее – и даже заявил, что в следующей жизни ему предназначено стать буддой на планете Меркурий. Ледбитер усыновил Раджагопала и в 1920 году отправил вместе с Ч. Джинараджадасом в Англию. Вскоре юноша поступил в Кембридж, где изучал право и блестяще сдавал все экзамены.

Когда Кришна и Раджагопал только познакомились, между ними возникла некоторая отчужденность. Друзья Кришны отнеслись к Раджагопалу равнодушно и даже пренебрежительно. Такой прием глубоко задел Раджагопала, но он старался не подавать вида. Однако к 1922 году отношения между Кришной, Нитьей и Раджагопалом в значительной мере наладились.

После войны, провалив все попытки поступить в университет, Кришна отправился в Париж и поселился у своих друзей Манциарли. Это была большая дружная семья, и они помогли ему окунуться в жизнь города. Кришна завел знакомство с танцорами, писателями, художниками, музыкантами. Для него открылся новый мир – мир творчества. Молодой человек был зачарован. Некоторое время роль мессии почти совсем не тяготила его плечи.

Однажды вечером Кришнамурти довелось оказаться центральной фигурой на неком светском приеме. Среди многих присутствующих было несколько генералов в парадной форме; многие пришли просто из любопытства, желая посмотреть на молодого человека, которому было предначертано стать мессией. Некоторые относились к происходящему скептически, некоторые – восторженно.

«Многие ожидали, что новый мессия окажется типичным человеком Востока, который станет вещать голосом пророка Илии. Однако на деле это был элегантный молодой мужчина в фланелевых брюках. Жесты его выглядели небрежными и даже несколько утомленными. Когда у него спросили, каково это, когда тебя называют инкарнацией Бога, тяжкое ли это бремя, он расхохотался в ответ: „Да уж, бремя нелегкое. Между тем меня сейчас больше занимает вопрос о том, как долго Сюзана Ленглен сможет сопротивляться напору Хелен Уиллс [в Уимблдоне]“»⁵³.

21 декабря 1921 года, после девятилетнего отсутствия, Кришнамурти и его брат Нитья вернулись в Индию. Кришнамурти открывал для себя Индию заново: во время этого визита он завел множество новых друзей, проанализировал свое окружение и возобновил общение с учителями.

Братья решили навестить своего отца, Нарьяньяха, у которого не было ни связи с ними, ни новостей от них в течение девяти лет. Его невестка Г. Шарада, вышедшая замуж за старшего брата Кришны, когда ей было пятнадцать, горько плакала от обиды, когда много лет спустя (в 1984 году) рассказывала мне о том, как проходили встречи. Отец не мог больше бывать в Теософском обществе, а поэтому искал информацию о детях в других источниках. Мальчики тоже не писали ему в течение всех этих лет… и вот, получив телеграмму о том, что они собираются его навестить, мужчина разрыдался. По его распоряжению невестка два дня кряду готовила угощение – блюда, которые, как помнил отец, любили его сыновья.

Братья прибыли вечером. Г. Шарада вспоминает, что была очень смущена. Когда Кришнамурти и Нитья приехали, она ждала их снаружи, на веранде. Вот как она описала Кришнамурти: «Он неописуем… очень яркий, просто преисполнен света. У него была странная стремительная походка, и ростом он был намного выше остальных». Увидев его, девушка склонила голову. Поддразнивая ее, Кришнамурти закрыл лицо ладонями, как будто бы он ее не видел. Упрекая его, Нитья сказал: «Ну зачем ты так? Она просто застенчива, как и подобает индийской девушке».

Когда Нарьяньях увидел сыновей, чувства переполнили его, и он встал, чтобы их поприветствовать. Молодые люди совершили простирание перед отцом и прикоснулись лбами к его стопам. Нарьяньях обнял мальчиков и расплакался. Кришнамурти сел рядышком с отцом и, по словам Г. Шарады, «утешил его». Позже беседа зашла о миссис Безант. Отец и сыновья говорили не на языке телугу, а по-английски. Братьям преподнесли специально приготовленные для них сладости и лакомства. Молодые люди были смущены, они не знали, как себя вести. От стеснения они почти не ели. Кришнамурти вообще отказался, а Нитья взял апельсин.

У Нарьяньяха был диабет и проблемы с желчным пузырем. Встреча с сыновьями очень разволновала мужчину, отчего ему понадобилось в туалет. В связи с этим он омыл стопы, как того требует ритуал. Позже кто-то истолковал это, как будто бы Нарьяньях помыл ноги, чтобы очистить их от прикосновения сыновей, которых он якобы считал париями⁵⁴.

Во время этого первого посещения братья пробыли у отца всего полчаса. По словам Г. Шарады, они еще раз навещали его три дня спустя, после чего визитов больше не было⁵⁵. Нарьяньях хотел зайти в Теософское общество, чтобы повидать детей прежде, чем они покинут Индию, но самый старший из сыновей удержал его от этого. Нарьяньях умер в 1924 году. Больше он своих сыновей так и не увидел⁵⁶.

4. «Мама, пожалуйста, прикоснись к моему лицу. Оно еще на месте?»

В начале 1922 года Кришнаджи и Нитья отправились на пароходе из Коломбо в Сидней, Австралия, на проводившийся там съезд теософов. Кришна и Ч. У. Л. увиделись после одиннадцати лет разлуки, и молодой человек, кажется, был рад снова встретиться со своим старым наставником. В Сиднее на Ледбитера снова посыпались обвинения в гомосексуализме, и у серьезных теософов возникли разные опасения, которые Кришна постарался развеять.

Именно в Сиднее Кришна познакомился с Джеймсом Веджвудом. На тот момент Веджвуд был назначен епископом Либеральной католической церкви⁵⁷. И он, в свою очередь, в 1916 году рукоположил Ч. У. Л. в епископы Либеральной католической церкви Австралии. Ч. У. Л. был в восторге, ибо это означало не только впечатляющие ритуалы и роскошные церковные облачения, но и новую литургию, которая проводилась на английском языке.

Поскольку Нитья чувствовал себя не вполне хорошо, братья после съезда решили ехать в Европу, через Сан-Франциско и Соединенные Штаты. А. П. Уоррингтон, генеральный секретарь Теософского общества в Соединенных Штатах, тоже был на съезде в Сиднее. Он пригласил Кришну и Нитью погостить в Охае, Калифорния, на древней индейской территории неподалеку от Санта-Барбары, где царит сухой климат, отлично подходящий туберкулезникам. Перед их отъездом из Сиднея Ч. У. Л. получил от учителя К. Х. послание для Кришны, которое глубоко тронуло Кришну.

Путешествие было долгим, и Нитья очень плохо себя чувствовал во время плавания. Но в конце концов он поправился еще до прибытия в Калифорнию. Это был их первый визит в Штаты, и Кришна был очарован красотами тех мест. После прогулки по лесу секвой он сказал, что эти деревья величием своим напоминают храмы.

Кришну и Нитью поселили в Охае, в коттедже, построенном на живописном участке в шесть акров. Впоследствии Анни Безант купила эту собственность для братьев, и поместье было переименовано в «Арья вихара» – «Монастырь благородных».

Кришнамурти стал регулярно медитировать по утрам и был поражен тому, как легко его ум отзывался на занятия. Он обнаружил, что может удерживать в сознании образ Майтрейи в течение целого дня. Он говорил, что «сделался более спокойным и умиротворенным». Менялось все его мировоззрение. Начали открываться двери вовнутрь. Кришнамурти писал Ледбитеру из Охая:

Как вам известно, в течение многих лет я не принадлежал к числу людей, которых можно назвать «счастливыми». Все, к чему я прикасался, вызывало у меня неудовлетворенность. Вы знаете, мой дражайший брат, что мое душевное состояние было воистину плачевным. Ныне же я совсем не таков, каким вы меня видели в Австралии. И, естественно, я много размышлял о том послании, которое получил в Сиднее от учителя К. Х⁵⁸.

В августе 1922 года Кришнамурти пережил процесс интенсивного духовного пробуждения, которое полностью изменило течение его жизни. Согласно индийской традиции, йогин, погружающийся в лабиринт сознания, пробуждает взрывную энергию кундалини⁵⁹ и совершенно новые поля психических явлений; он совершает путешествие в неведомые до того области ума. Считается, что йогин, прикасающийся к этим первозданным энергиям и проходящий мистическую инициацию, подвергается огромному риску. Его тело и ум сталкиваются с опасностями, могущими повлечь за собой безумие или смерть.

Йогин знакомится с тайными учениями и проходит через процесс пробуждения под наставничеством гуру. Когда йогин становится адептом, эти преображения сознания разворачиваются на игровой площадке сознания в форме мистической драмы. Тело и ум пускаются в чрезвычайно опасное путешествие. При этом адепта окружают и хранят его ученики. Все происходит в атмосфере секретности и защитительной тишины.

В Охае Кришнамурти часто испытывал подобные переживания, рядом с ним были Нитья и Розалин Уильямс, теософ из Америки⁶⁰. Нитья и Кришнамурти послали Анни Безант по отчету об этом событии. В отчете Нитьи подробно и ярко описаны мучения брата. Кришну терзала боль, он терял сознание, звал мать на языке телугу, молил, чтобы его забрали в леса Индии, жаловался на грязь, просил Нитью и Розалин, чтобы они к нему не прикасались. Кришна говорил о присутствии великих Сущностей; тем, кто находился рядом, было очевидно, что Кришна-сознание опустошено, но вместе с тем возникло ощущение некоего великого Присутствия. Наконец, Кришна вышел из дома и сел под перечным деревом. В описании Нитьи – хоть оно и отягощено теософской терминологией – отчетливо видна растерянность, тревога и глубокая озабоченность состоянием старшего брата. Кришнамурти тоже написал отчет о произошедшем для миссис Безант:

17 августа я ощутил острую боль в затылке и вынужден был сократить медитацию до пятнадцати минут. Вопреки моим ожиданиям, боль не утихла, а только усилилась. Максимума своего она достигла 19 числа. Я не мог думать, не мог ничего делать. Друзья силой уложили меня в постель. Я пребывал почти в бессознательном состоянии, хотя в то же время прекрасно осознавал, что происходит вокруг. Я ежедневно приходил в себя приблизительно в полдень. В первый день, когда я пребывал в этом состоянии и наиболее четко осознавал происходящее вокруг, у меня было первое необычайное переживание. Я увидел человека, который ремонтировал дорогу; этот человек был я; и топор в его руках был я; и тот камень, который он обтесывал, тоже был частью меня; нежная травинка была самим моим существом, и стоящее рядом дерево тоже было мной. Я почти что думал и ощущал все то же, что этот дорожный работник, но одновременно чувствовал, как ветер треплет листья дерева и муравей щекочет своими лапками травинку. Птицы, пыль и даже шум – все это были частью меня. В этот момент мимо проехала машина. Я был водителем и мотором, и шинами. По мере того как машина уезжала прочь, я отдалялся от себя. Я был во всем, вернее, во мне было все, одушевленные и неодушевленные объекты – и гора, и червь, и все, что дышит. Я целый день пребывал в этом блаженном состоянии. Есть я не мог. Часов в шесть вечера я снова начал утрачивать свое физическое тело, и естественным образом моя физическая составляющая делала все, что ей заблагорассудится. Я пребывал в полубессознательном состоянии.

Утром следующего дня [20-го] было почти то же самое, что накануне. Есть я не мог и не мог терпеть присутствие слишком многих людей в комнате. Я ощущал их довольно любопытным образом, и их вибрации действовали мне на нервы. Вечером, опять-таки приблизительно в шесть часов, я почувствовал себя ужасно, как никогда прежде. Я не хотел никого видеть, не хотел, чтобы ко мне прикасались. Я чувствовал себя чудовищно усталым и слабым. Кажется, я плакал от изнеможения и от неспособности нормально управлять своим физическим телом. Очень неприятные ощущения в голове, как будто бы в меня вонзилось множество иголок. Когда я пребывал в этом состоянии, у меня, как и накануне, было ощущение, что моя кровать неописуемо грязная и липкая – лежать на ней просто нельзя. Внезапно я обнаружил, что сижу на полу, а Нитья и Розалин просят меня вернуться в постель. Я умолял не трогать меня и кричал, что кровать нечистая. Это продолжалось в течение некоторого времени, после чего я, в конце концов, побрел на веранду, где посидел некоторое время в полном изнеможении и немного успокоился. Я стал понемногу приходить в себя, и в какой-то момент мистер Уоррингтон [генеральный секретарь Теософского общества Соединенных Штатов] предложил мне присесть под перечное дерево, которое росло возле дома. Я уселся там, скрестив ноги, в медитативной позе. Посидев так некоторое время, я почувствовал, что выхожу из тела. Я увидел себя сидящим, и надо мной трепетали нежные листочки дерева. Лицо мое было обращено на восток.

Передо мной находилось мое тело, а над головой я увидел Звезду – яркую и ясную. Затем я ощутил энергетическую вибрацию Владыки Будды. Я узрел Владыку Майтрейю и учителя К. Х. Я был необычайно счастлив, спокоен и умиротворен. Я все еще видел свое тело, паря над ним, и внутри меня был покой, словно на дне какого-то бездонного озера. Как озеро – я ощущал свое физическое тело бездонным озером. Как озеро – я чувствовал, что мое физическое тело, вместе с его умом и эмоциями, может пойти поверхностной рябью, но ничто – воистину ничто – не может потревожить покой моей души. В течение некоторого времени я ощущал рядом присутствие могущественных Сущностей, а потом Они ушли. Я был несказанно счастлив от того, что увидел. Теперь ничто не сможет оставаться прежним. Я испил вод чистого источника жизни, и душа моя утишилась. Никогда больше я не испытаю жажды, никогда не окажусь в полной тьме. Я узрел Свет. Я соприкоснулся с состраданием, исцеляющим от любой печали и боли – это сострадание не ко мне, но к миру. Я стоял на горной вершине и смотрел на могущественных Сущностей. Никогда больше не смогу я оказаться в полной тьме; я узрел этот величественный целительный Свет. Мне был явлен родник Истины, и тьма рассеялась. Любовь во всей ее славе опьянила сердце. Сердце мое больше никогда не сможет закрыться. Я испил из родника радости и бессмертной красоты. Я опьянен Богом!⁶¹

В течение следующих десяти дней тело Кришны было спокойным, силы восстанавливались. Однако 3 сентября появились новые признаки: специфические ощущения в позвоночнике и выход сознания за пределы тела. Вскоре у него начались приступы острой боли. При этом присутствовали три свидетеля: Нитья, Розалин и мистер Уоррингтон. Нитья делал подробные записи, но он не понимал, что означают эти события. Впоследствии Нитья переслал свои записи миссис Безант, заверив подписью и проставив число – 11 февраля 1923 года. После этого они годами лежали в папке с несортированными бумагами в архиве Адьяра и были обнаружены только недавно. Нитья писал: «Мне трудно решить, следует ли попытаться представить научный отчет о происходящем, либо же описывать все это, как священную церемонию в храме. События принимали наиболее концентрированную форму каждый вечер около шести часов. Они имели приблизительно одинаковую продолжительность и заканчивались в одно и то же время поздно вечером – в восемь часов, а в некоторые дни длились до девяти»⁶².

Протекали события, видимо, в такой последовательности: каждый вечер Кришна медитировал под перечным деревом. 3 сентября после завершения медитации он вошел в дом в полубессознательном состоянии и прилег. Он начал стонать и жаловаться на сильный жар; некоторое время его трясло, а потом он обессилено обмяк на кушетке. Придя в полное сознание, он не помнил, что произошло, хотя и испытывал общее ощущение смутного дискомфорта. На следующий вечер симптомы повторились. 5 сентября он отправился в Голливуд, чтобы посмотреть драматическую постановку о жизни Христа. Он наметил этот поход давно и не хотел теперь отменять. Впоследствии Кришна сказал Нитье, что во время спектакля тем вечером он почувствовал, что постепенно теряет сознание, и только ценой больших усилий ему удалось кое-как сохранять бодрствующее состояние. Он вернулся в Охай вечером шестого. Вечер 7 сентября – на следующий день после полнолуния – выдался очень светлым. Нитья продолжал свой рассказ:

Когда Кришна встал из-под дерева, мы видели его совершенно отчетливо. В своем индийском наряде он был похож на призрака, двигавшегося по направлению к нам тяжелой шаркающей походкой, чуть покачиваясь и едва держась на ногах. Когда он подошел ближе, мы смогли разглядеть его глаза – это был странный мертвый взгляд. Хотя он нас видел, он никого не узнавал. Он все еще способен был говорить связно, но уже утрачивал сознание. Его шаткая походка казалась настолько опасной, что Розалин и Уоррингтон бросились к нему, чтобы поддержать, но он закричал: «Пожалуйста, не трогайте меня, о, пожалуйста, мне больно!» Затем он поднялся на веранду и улегся на кровать. Мы задернули все шторы, чтобы в помещении стало темно, несмотря на полную луну. Розалин села рядышком с ним. Вскоре он встал и сказал, обращаясь к собеседнику, которого никто из нас не видел: «Что! Да, я иду», – и зашагал вперед. Розалин попыталась его удержать, но Кришна сказал: «Со мной все хорошо. Пожалуйста, не прикасайся ко мне. Я в полном порядке», – при этом голос его звучал абсолютно нормально, разве что немного раздраженно. Обманувшись кажущейся вменяемостью Кришны, Розалин отпустила его, и, едва сделав пару шагов, Кришнамурти грохнулся ничком во весь рост, не понимая, где он упал и почему. Во всю длину веранды стояла лавка, из-под которой торчали какие-то ящики, но он совершенно не замечал ничего этого и просто падал куда попало. То было полностью неуправляемое падение, словно он потерял сознание. Время от времени он садился на кровати, бормотал что-то и с шумом валился назад на спину, а иногда и вперед – на пол. Кришна нуждался в постоянном уходе, однако, осознавая это, он приходил в раздражение и заявлял твердым голосом: «Со мной все в порядке. Пожалуйста, поверьте. Все в полном порядке». Но уже под конец этой фразы голос слабел. Все это время он стенал и метался, не в силах сидеть спокойно, бормотал что-то бессвязное и жаловался на позвоночник.

Любые шумы и даже приглушенные разговоры тревожили Кришну, и он умолял товарищей не говорить о нем, оставить его в покое; ибо всякий раз, когда речь заходила о нем, ему делалось больно. Так продолжалось до восьми часов вечера. Незадолго до восьми он делался спокойнее, несколько расслаблялся и иногда засыпал. Постепенно к нему возвращалось сознание, и он приходил в норму.

Вечером 10 сентября Кришна стал звать маму. Он несколько раз позвал ее, а потом спросил: «Нитья, ты ее видишь?» Придя в сознание, Кришна сказал Нитье, что, когда он направил взгляд на Розалин, на его фоне появлялось лицо матери, а затем лицо Розалин полностью в нем растворялось. Всплывали воспоминания из раннего детства, и Кришна заново переживал эти эпизоды.

Вскоре Нитья и Уоррингтон осознали, что Кришна претерпевает очень опасную трансформацию сознания, или пробуждение кундалини, и ощутили, что атмосфера в доме «заряжена» электричеством. У них появилось чувство, что они являются охранниками храма, где проводится некая священная церемония. Временами люди, находившиеся рядом с Кришной, ощущали присутствие некой Сущности, которая, собственно, и проводила эти операции, хотя они не могли ни увидеть ее, ни идентифицировать. При этом тело Кришны между судорожными приступами боли беседовало с неким незримым собеседником, который, по-видимому, был ему другом и учителем. Кришна очень болезненно воспринимал свет и звуки; он кричал от малейшего прикосновения; присутствие слишком большого количества людей было ему нестерпимо; такое ощущение, что его тело и ум работали на верхнем пределе чувствительности. Тупая боль внезапно концентрировалась в одной точке, а затем приобретала огромную интенсивность. Тогда он отталкивал всех прочь и жаловался на жар.

К 18 сентября началась новая фаза. Боль стала более интенсивной. Кришна задавал незримой сущности вопросы. Он стал более беспокойным. Глаза были открыты, но ничего не видели. Он то и дело трясся и стонал. Порой кричал, объятый болью: «Пожалуйста, ну, пожалуйста, дай мне минуту!» А потом звал мать.

18 сентября в 8:10 вечера он сидел на кушетке в полном сознании, внятно говорил и слушал. Но через несколько минут снова улетел. Тело, которое сделалось как открытая рана, опять стало проходить через те же пугающие приступы боли. Казалось, боль поразила новый участок тела, еще не привычный к нестерпимому жжению, и он издавал серии всхлипываний, завершавшиеся ужасным сдавленным криком. Кришна сидел в темноте, и Нитья слышал, как «тело говорило, всхлипывало, кричало от боли и даже молило о минутной передышке». Вскоре присутствующие научились различать два голоса: голос «физической стихии» (так Нитья пишет о теле) и голос самого Кришны. В четверть десятого Кришна, наконец, пришел в сознание и оставался в таком состоянии до конца ночи. Продолжительность процесса, казалось, отмерялась таким образом, как будто ежевечерне над Кришной нужно было выполнить определенное количество работы, и если что-то мешало ей вначале, то это время необходимо было компенсировать в конце.

В следующие пятнадцать дней он каждый вечер посреди этого страдания спрашивал, который час. И всякий раз это случалось в 7:30 вечера – с точностью до минуты.

Когда Кришна возвращался в нормальное состояние сознания, боль полностью прекращалась. Он выслушивал рассказ Нитьи и Розалин о случившемся, но воспринимал их слова так, как будто они говорят о другом человеке.

19 сентября боль, казалось, была сильнее, чем прежде. Приступы начались сразу после того, как он потерял сознание, и непрестанно усиливались до тех пор, пока Кришна внезапно не вскочил на ноги и не побежал что есть духу. Друзья еле поймали его, боясь, как бы он не упал на камни. Кришна вырывался изо всех сил. Некоторое время спустя он начал всхлипывать, а затем издал душераздирающий крик: «Мама, зачем ты родила меня, зачем обрекла на все это?» По словам Нитьи, взгляд его «был поразительно неосознанный и дикий, глаза налились кровью – Кришна не узнавал никого, видя только мать». Он жаловался, что его сжигает огонь, его судорожные всхлипывания переросли в кашель и клокотание в горле, но это скоро закончилось. «И опять, когда терпеть больше не было сил, он вдруг вскочил на ноги и бросился бежать, но мы тут же обступили его со всех сторон. Трижды он порывался бежать, но, увидев нас вокруг себя, немного успокаивался. В те периоды, когда боль была особенно сильной, он молил, чтобы ему было дано несколько минут отдохновения, а затем заводил беседу со своей „Матерью“, либо же мы слышали, как он говорит, обращаясь к „Ним“. Иногда с немалой убежденностью в голосе он говорил: „Да, я готов выдержать намного больше. Не обращайте внимания на тело, я просто не могу удержать его от слез и стенаний“».

20 сентября боль обострилась, и Кришна пытался убежать пять или шесть раз. От боли его тело корчилось, принимая опасные и неуклюжие позы. Нитья пишет, что один раз, плача и всхлипывая, Кришна поджал ноги, перекинул голову вперед колен и резко прокатился на спине, рискуя сломать шею, но, к счастью, Розалин вовремя завалила его набок. Он замер, и близкие едва могли расслышать биение его сердца.

На следующий день Розалин уехала на несколько суток. В ее отсутствие процесс пошел менее интенсивно, но Кришна продолжал жаловаться на странную боль внизу, слева от позвоночника.

Был эпизод, когда Кришна стал тревожно твердить, что кто-то бродит вокруг дома. Он потребовал, чтобы его пустили к невысокому каменному забору, окружающему поместье, и проговорил громко: «Поди прочь! Зачем пришел сюда? Прочь. Я не знаю, куда тебе податься, иди за горы, но чтобы здесь тебя не было». Затем вернулся в дом и прилег. Вскоре он стал звать: «Кришна, вернись, пожалуйста». Он все звал Кришну до тех пор, пока не потерял сознание. Это был первый раз, когда он стал выкрикивать собственное имя. В тот вечер боль в задней части шеи усилилась.

Когда Розалин вернулась, боль стала еще сильнее, он жаловался на жар в позвоночнике и не мог переносить свет – даже свет восходящей луны. И снова посреди процесса он встал, чтобы прогнать кого-то невидимого. Он был очень рассержен. Незримое присутствие ушло и не вернулась. Как только свет стал нестерпим для него, друзьям пришлось увести его в помещение. Однажды вечером, часов в пять, атмосфера в доме изменилась; стало спокойнее, возникла какая-то умиротворенность, и они ощутили великое Присутствие – того, кто руководил процессом. По словам Нитьи, было ощущение, что «в течение нескольких часов работали колоссальные энергии – весь дом вибрировал».

2 октября началась новая фаза. Боль сместилась на лицо и глаза Кришны. Чувствуя, что идет работа над его глазами, он сказал: «Мама, пожалуйста, прикоснись к моему лицу. Оно еще на месте?» И несколько позже: «Мама, мои глаза пропали. Потрогай – они пропали». Сказав это, он стал всхлипывать и стонать. Это продолжалось до 8 часов вечера. К 9 часам он весь дрожал и трясся, дыхание давалось с трудом.

Возникало впечатление, что «настоящему Кришне» было очень трудно возвращаться в тело. По словам Нитьи, «всякий раз, когда он пытался проснуться, эта дрожь возобновлялась».

3 октября он сказал Розалин: «Мама, присмотри за мной. Я ухожу далеко», – и потерял сознание. Некоторое время спустя он снова заговорил с Розалин – спрашивал, куда делся Кришна. Он упрекал женщину, что Кришна попросил ее заботиться о нем, а она теперь не знает, куда он делся. И он стал плакать, печалясь о том, что потерял Кришну. Он отказался спать до тех пор, пока не вернется Кришна, что произошло лишь полтора часа спустя.

Однажды утром, когда они находились в доме у мистера Уоррингтона, Кришна покинул тело. Он сказал Розалин, что ему нужно уйти далеко, и попросил присмотреть за ним. Через два часа он начал говорить. Когда Кришна взглянул на руку Розалин, на лице его отобразилось изумление, и он спросил: «Мама, почему у тебя белая кожа?» Он поднял взгляд на ее лицо и спросил: «Ты помолодела. Что произошло?» И потом: «Мама, Кришна пришел. Смотри, вон он стоит». А когда Розалин спросила, как он выглядит, Кришнамурти ответил: «Он худой и высокий, очень величавый. Он вселяет в меня робость». И потом: «Но разве ты не знаешь его, мама? Он твой сын, и он тебя знает».

Вечером 4 октября Кришна мучился больше обычного. Боль сосредоточилась в лице и в глазах. Он все твердил: «О, будь же милосерден ко мне, пожалуйста», – и потом: «Я не это имел в виду… конечно же, ты милосерден».

Позже Кришна говорил Нитье, что ему чистят глаза, чтобы он мог видеть «Его». По его словам, ощущение было такое: «Как будто бы тебя привязали в пустыне, подставив палящему солнцу лицо с отрезанными веками глаз».

Далее той же ночью Нитья обнаружил Кришну сидящим в медитации, и снова он ощутил, как комнату заполнило пульсирующее присутствие великой Сущности. Все страдание было смыто без остатка. Нитья писал: «Кришна не видел Его лица, лишь Его тело в сияющей белизне».

На следующее утро Кришна был настроен бунтовать. Он находился в полубессознательном состоянии, но настаивал на том, чтобы его отпустили из дому. Пришлось его удерживать. Позже он сказал, что ощущает чудовищное жжение в позвоночнике и хочет найти ручей, протекающий по каньону, чтобы окунуться в него и пригасить этот жар.

Вскоре после этого его товарищи снова ощутили великое Присутствие. «Глаза Кришны сияли необычайно, и все лицо его преобразилось. Когда Он вошел, атмосфера в комнате удивительным образом изменилась. Мы ощутили присутствие непостижимой великой Сущности, а на лице Кришны отобразилось блаженство». Кришна сказал Нитье, Розалин и Уоррингтону, чтобы они приготовились встретить великого гостя, который должен прийти тем вечером. Он попросил, чтобы в его комнате разместили портрет Владыки Будды.

Позже, когда Кришна вышел из медитации, он рассказал им, что великая Сущность ушла сразу после завершения медитации.

То была жуткая ночь, ночь страдания, и когда я на нее оглядываюсь, то думаю, что мучения Кришны тогда достигли своего пика. Ему было очень плохо и после этого, временами даже казалось, что боль стала острее… Но полагаю, это было следствие ужасного упадка сил, наступившего в результате событий той ночи. Прежде чем начались страдания, мы слышали, как он беседует с учителем, который заведовал всем этим процессом. Он велел ничего не рассказывать о том, что с ним делают, и Кришна дал обещание. Затем Кришна сказал нам, что посетитель вернется позже – в 8:15. Кришна сказал: «Он придет в 8:15, и тогда давайте начнем поскорее». Далее, перед тем как все началось, он встал в полный рост, и мы услышали, как он упал с грохотом, после чего сказал извиняющимся тоном: «Простите, что я упал. Я знаю, что не должен падать». Весь тот вечер он более четко осознавал свое физическое тело, чем все время перед этим. Ему было велено не двигаться, ибо обычно он корчился и извивался от боли. И вот, он пообещал «Им», что в этот раз не будет двигаться. Снова и снова Кришна твердил, обращаясь к самому себе: «Я не пошевелюсь. Обещаю, я не пошевелюсь». Поэтому он крепко сцепил пальцы и лег на спину, подложив руки под себя, а чудовищная боль все длилась и длилась. Ему тем вечером было очень тяжело дышать, он судорожно хватал ртом воздух, а когда боль становилась совершенно нестерпимой, просто терял сознание. Он терял сознание трижды за вечер, и когда это произошло впервые, мы не поняли, что случилось. Мы слышали, как он тяжело дышит, всхлипывая и постанывая, а потом, после долгого протяжного стона, вдруг наступила тишина. Мы его окликнули, но ответа не было, и тогда мы вошли в комнату и на ощупь направились к нему: в помещении было совершенно темно, и нам было не видно, где он лежит. Мы нашли его лежащим на спине без движения. Кришнамурти был так напряжен, а его пальцы сцеплены так крепко, что он походил на рухнувшую каменную башню. Мы поскорее привели его в чувство. Такое повторялось трижды. Всякий раз, приходя в себя, он просил у Них прощения за то, что отнимает у Них время, и заверял Их, что всеми силами старается контролировать себя, но это выше его сил. Иногда Они давали ему небольшую передышку, и боль исчезала. Тогда между приступами боли он начинал шутить и смеяться так, как будто бы весь этот процесс был просто веселой забавой. Все это продолжалось час с четвертью. В 7:45 Кришна стал звать Мать, а когда Розалин медленно направилась к нему, он очень разнервничался и закричал: «Кто это? Кто это? Кто?» – и потерял сознание, едва она вошла в комнату. И вообще, находясь в этом состоянии повышенной чувствительности, он очень болезненно реагировал, когда кто-то входил в комнату. Она оставалась с ним некоторое время, но скоро он попросил ее удалиться, «потому что Он идет». Поэтому мы с Розалин вышли на веранду, а Кришна остался в комнате. Он уселся, скрестив ноги, словно в медитации. Затем он ощутил великое Присутствие, которое чувствовали и мы ранее тем же вечером.

Позже, когда мы с Розалин находились в комнате, Кришна начал беседовать с людьми, которых мы не видели. Они заверили Кришну, что работа прошла успешно, и, видимо, поздравили его, и комната наполнилась гостями, желавшими разделить радость с Кришной, но самому ему было некомфортно от того, что их так много. Мы услышали его слова: «Не с чем меня поздравлять. Вы и сами бы сделали то же самое».

Затем они, должно быть, ушли, ибо Кришна глубоко вздохнул и надолго замер, слишком усталый, чтобы двигаться. А потом заговорил: «Мама, теперь все изменится. Наша жизнь никогда уже не будет прежней». И еще: «Я видел Его, Мама, и ничто теперь не имеет значения». Он повторял это снова и снова, и все мы ощущали, что в его словах правда: жизнь никогда уже не будет прежней ни для кого из нас.

Той ночью, когда мы улеглись спать, перед тем как нам удалось уснуть, Кришна заговорил с кем-то, кого мы не видели. Я слышал конец этой беседы. Должно быть, Кришна разговаривал с посланцем учителя Д. К., которому было поручено присматривать за телом Кришны ночью. Кришна выразил сожаление, что доставил ему все эти заботы. Это была одна из самых заметных черт на протяжении всего процесса. Кришна проявлял необычайную вежливость и предупредительность, независимо от того, пребывал ли он в полном сознании, либо же говорила только его «физическая составляющая». Этот человек приходил приглядывать за Кришной в течение шести или семи последующих ночей. Кришна то и дело говорил: «Ну вот, теперь я Его увидел. Остальное не важно».

К этому моменту его тело очень ослабло и постоянно соскальзывало в бессознательное состояние.

Место локализации боли постоянно изменялось. Несколько дней спустя, 6 октября, боль переместилась в верхнюю часть головы. Казалось, кто-то вскрывает его череп, и это доставляло ему чудовищные мучения. Один раз он закричал: «Закрой! Закрой, пожалуйста!» Он кричал от боли, но череп продолжали открывать. Когда терпеть стало невозможно, Кришна закричал и потерял сознание. Сорок минут пролежал он абсолютно без движения. Потом сознание стало потихоньку возвращаться. Присутствующие с изумлением обнаружили, что с Кришной нужно общаться, как с ребенком лет четырех или младше. Он заново переживал определенные моменты раннего детства. Он отчетливо увидел три сцены из прошлого. Первая – роды матери. Зрелище маминых мук шокировало Кришну, он стонал, рыдал и выкрикивал без конца: «О, мама, бедная моя мама, какая же ты отважная, мамочка!»

Следующая сцена. Кришна и его брат в раннем детстве лежат в постели. Они серьезно больны: малярия.

И последняя сцена. Смерть матери. Он не понимал, что происходит. Когда врачи давали лекарства, он умолял маму не принимать их. «Не пей, мама, не пей. Это какая-то дьявольская дрянь, пользы не будет. Врач ничего не понимает. Он скверный человек, не пей этого, мама». Чуть позже он в ужасе закричал: «Почему ты застыла, мама? Что случилось? Почему отец зарылся лицом в свое дхоти?» Детский голос все причитал и причитал до тех пор, пока Кришнамурти не пришел в себя. Той ночью к нему снова пришла сущность, которой велено было приглядывать за ним, пока он спал.

Следующей ночью, по словам Нитьи, «они снова пришли, чтобы проводить операцию в верхней части головы». Кришна корчился и кричал от боли, даже терял сознание восемь раз, когда не было уже сил терпеть. «Кришна молил открывать череп помедленнее, чтобы он мог понемногу привыкнуть». Он задыхался, судорожно хватая ртом воздух.

Чуть позже Кришна снова стал ребенком, и все вокруг смогли прочувствовать, как сильно он ненавидел школу. «Мама, мне сегодня не нужно идти в школу, правда? Я совсем больной, мама». И чуть позже: «Мама, позволь мне остаться с тобой, я буду делать все, что ты скажешь, буду даже принимать касторку, но только позволь мне остаться». И потом: «Мама, ты спрятала от нас коробку печенья… Так вот, я понемногу таскаю оттуда. Я уже давно этим занимаюсь». Когда Розалин рассмеялась, Кришна сказал с обидой: «Вечно ты надо мной смеешься, мама. Вот почему ты надо мной смеешься?»

Еще немного позже, после долгого разговора о змеях, щенках и нищих попрошайках, он рассказал, как вошел в молитвенную комнату и увидел изображение женщины, которая сидела, скрестив ноги, на оленьей шкуре. Нитья смутно припомнил, что это может быть изображение А. Б., и высказал это предположение, но Кришна не помнил ее имени. «А кто это? – спросил он. – Она выглядит знакомо, но как-то не так, она совсем другая».

Вскоре произошедшие с ним изменения стали очевидны. На этот момент он мог покидать тело необычайно легко и быстро, а по возвращении уже больше не дрожал. Позже тем же вечером он сказал, что они оставили открытым центр в его голове⁶³. И снова за ним пришел присмотреть невидимый человек.

Ближе к концу дня Кришна говорил все меньше. И ночью он то и дело впадал в забытье, но вскоре просыпался, более бодрый и оживленный.

Вместе с тем он время от времени снова превращался в ребенка. Один раз он стал рассказывать о путешествии на запряженной волами повозке, которое продолжалось три или четыре дня.

18 октября боль накатывалась частыми спазмами, и ее волны оставляли его обессиленным. «Нас снова почтил своим визитом Великий. 19 числа был довольно любопытный случай. Выйдя из состояния медитации, Кришна стал настойчиво звать Кришну: „Кришна! Кришна! Ну, пожалуйста, не покидай меня„».

Позднее, обращаясь к Нитье и Розалин, он попросил «хорошенько присматривать за Кришной, никогда не будить его слишком резко и не пугать, потому что это очень опасно»; дескать, если что-то пойдет не так, «все может разрушиться». Подобные эпизоды происходили все реже, и к ноябрю 1923 года прекратились совсем.

Этот процесс, который не могли объяснить ни Ледбитер, ни миссис Безант, с перерывами продолжался следующие несколько месяцев. Тело его корчилось и металось от боли, а временами он падал на пол. Кришнамурти нередко выгонял из комнаты брата или другого человека, кому случалось присутствовать, потому что знал: смотреть на его мучения было делом не из приятных. Он то и дело терял сознание и к концу процедуры выглядел совершенно изможденным.

В 1924 году Кришна с несколькими спутниками поехал за границу, где переживания продолжились. К концу этой ужасной муки ему стали являться образы Будды, Майтрейи и других учителей оккультной иерархии. 24 марта, после их возвращения из Перджине (Италия), пребывая в полной растерянности, Нитья написал Анни Безант письмо:

Процесс Кришны сейчас явно продвинулся вперед. Один из вечеров недавно начался, как обычно, и никто из нас не ждал ничего нового. Внезапно мы все ощутили мощный всплеск энергии в доме, намного более сильный, чем все, что я чувствовал до сих пор. Кришна увидел Владыку и учителя. Я полагаю, что тем вечером сияла Звезда⁶⁴, ибо всеми нами овладело чувство благоговения, почти что страха, которое я испытывал прежде лишь тогда, когда восходила Звезда. Впоследствии Кришна рассказал нам, что поток начался, как обычно, в основании его позвоночника и поднялся к основанию шеи, затем одно ответвление прошло с левой стороны головы, а другое с правой стороны, и соединились они посредине лба. Когда они соединились, из лба его вырвалось пламя. Таковы общие очертания произошедшего. Никто из нас не понимает, что это значит, но энергия была настолько мощной, что этот вечер, по-видимому, знаменовал начало какого-то нового этапа. Полагаю, речь идет об открытии третьего глаза.

Помимо видения «Владыки», все остальное совпадает с классическим описанием восхождения кундалини.

5. «Наша жизнь здесь наполнена интенсивной внутренней активностью»

Кришна в сопровождении небольшой группы близких друзей отправился в Перджине (Италия). В числе его спутников были: леди Эмили с дочерьми Бетти и Мэри; молодая американка Хелен Кноте, близкая подруга Кришнаджи; доктор Шивакаму Арундейл, сестра Рукмини Арундейл; Малти, жена Патвардхана; Рут, еще одна близкая подруга Кришнаджи; Джон Кордес, представитель «Звезды» в Австрии, который в 1910 и 1911 годах жил в Адьяре и отвечал за физкультурную программу и общее состояние здоровья Кришнаджи. Кроме того, в группе были Рама Рао и Джадунандан Прасад, близкие соратники Кришнаджи из Индии, а также Д. Раджагопал. Следующий анонимный отчет о жизни Кришнаджи в Перджине обнаружен среди бумаг Шивы Рао после его смерти. Возможно, это – дневник, который вел Нитья или Кордес. Хотя имя автора неизвестно, данный документ представляется нам подлинным.

29 августа 1924. Наша жизнь здесь наполнена интенсивной внутренней активностью, хотя внешне мы не делаем почти ничего. Во всяком случае, так оно должно быть и этого хочет Кришнаджи.

В прежние времена во время каникул подобного рода, когда Кришнаджи, собрав вокруг себя тех, кого он хотел учить и кому хотел помогать, удалялся в какое-нибудь спокойное удаленное от цивилизации местечко, у нас не было никакого конкретного плана действий. Конечно же, Кришнаджи общался с каждым из своих последователей индивидуально, но никогда прежде не беседовал об учителях перед целой группой, как это происходит теперь, так что последователи любого уровня, а также те, кто пока еще вообще не приобщился, могут слушать и свободно вступать в беседу.

Мы все здесь с одной целью: предпринять определенные «шаги», чтобы иметь возможность принести Им непосредственную пользу. У каждого свои возможности, каждый находится на своем уровне, а значит, может служить тем, кто пребывает выше, и помогать тем, кто ниже. (Такие слова, как «выше» или «ниже», могут ввести в заблуждение, я не имею в виду превосходство или неполноценность, а только разницу в уровне.)

Распорядок дня следующий. В четверть девятого медитация. В полдевятого завтрак. Потом мы идем на скошенное поле, где час-другой играем в английскую лапту⁶⁵, после чего проводим в сени деревьев часовую беседу об учителях и о том, как мы можем им служить. В 12:30 обед, затем до трех часов отдых или индивидуальная работа для желающих. Далее игры на Замковой площадке, купание и в шесть часов ужин. После этого все расходятся по своим делам, а некоторые идут в Квадратную башню, где проводятся особого рода интенсивные занятия. В 8:30 отбой.

Кришнаджи, конечно, является центральной фигурой каждого дня – всех игр и всей работы. Вокруг него сосредоточено все. Кришна всецело посвятил свою жизнь Владыке – до чего самозабвенное служение, идеалистичное и прекрасное! – и в то же время он необычайно человечен и близок к своим товарищам. Никакие слова не способны описать его характер, но он воспринимается скорее как человек, достигший высокого уровня совершенства, а не как божественная сущность, облекшая себя в несовершенную человеческую форму. Несомненно, Владыка должен стремиться обрести совершенный человеческий инструмент, чтобы иметь возможность общаться с людьми на их уровне. Через такой инструмент Он Сам может явить людям божественность. Никогда, помимо тех случаев, когда в Его мир приходит Мировой Учитель, не достигается такое единство между Божественным и человеческим. Ибо в обычном случае человек тянется к Божественному и в момент, когда прикасается к Нему, становится единым с Ним; но здесь Божественное Само протягивает руку вниз, прикасается к человеческому инструменту, использует его, действует через него, оставаясь отстраненным и независимым, а затем уходит, оставляя этот инструмент просто человеческим инструментом. Несомненно, эволюция человеческого инструмента часто оказывается настолько стремительной, что он почти сразу делается сверхчеловеческим (посредством этого служения), но это – отдельный процесс. Человек может устремиться вверх и обрести Божественность, но он не может использовать божественные силы, пока он еще человек. С другой стороны, Божественное может снизойти и использовать человеческие силы, хотя это уже будет и не человек.

Сегодня Кришнаджи был очень оживлен за завтраком и, как это часто случается, наша беседа – не для печати. Если вечером мы проводим особенно серьезную беседу или выполняем трудную работу, наутро Кришнаджи часто делается очень фриволен, он шутит и смеется – громогласно хохочет либо же заразительно хихикает. У него есть два весьма удивительных качества: во-первых, его способность мгновенно переходить от предельно серьезного и даже торжественного настроя к шуткам и смеху, а во-вторых, то обстоятельство, что никакая шутка, сколь бы вульгарной она ни казалась, не создает той неловкой атмосферы, какая обычно возникает при подобного рода разговорах. Такое ощущение, что его красота, его абсолютная чистота распространяются на все вокруг него, и поэтому он может, прикоснувшись к любому человеку или объекту, передать ему свою чистоту, освежить его свежим воздухом своего присутствия. Кришнаджи пытался припомнить некоторые моменты из своей жизни. Когда он и Нитья познакомились с Ч. У. Л., тот показал им изображения учителя М. и учителя К. Х. и спросил, кто им больше нравится. Когда мальчишки выбрали портрет учителя К. Х., Ледбитер сказал, что такого ответа и ожидал.

В юности учители были очень реальны для Кришнаджи. Именно тогда он написал «У стоп Учителя». А потом настал период, когда их реальность стала не настолько яркой и отчетливой – он верил в нее лишь потому, что ему постоянно твердили о ней Ч. У. Л. и А. Б. Сейчас яркость восприятия снова вернулась к Кришнаджи. Нитья сказал, что наша группа должна создать атмосферу, которая «привлечет» Их внимание. Он рассказывал о различных влияниях, имевших место в разные вечера в Охае. Влияние учителя М. ощущается как энергия, пробуждающая ощущение, что ты можешь все. Влияние учителя К. Х. ощущается как совершенная доброта, как будто бы мед наполняет тебя, когда он говорит. И еще влияние учителя К. Х. воспринимается как абсолютная чистота, безупречная ясность. И самое сильное из всех влияний, влияние Владыки, которое мы также ощущали в Эрвальде⁶⁶, – это покой, «покой, превосходящий понимание».

Кришнаджи описывал Адьяр как мощный энергетический центр, где ты либо становишься святым, либо сходишь с ума, либо непогрешимый Наблюдатель просто отвергает тебя как нечто бесполезное.

Я никогда не видел его столь блистательно-прекрасным, как в эти моменты по вечерам. Глаза его смеялись странной неземной радостью, в которой был триумф, но в то же время и доброта. Доброта и тихая отчетливая радость облачают его, как мантия, проявляются в чертах его лица, а также в окутывающем его аромате роз. Временами он дрожит, как от холода, а в другие моменты выглядит совершенно измотанным, но в эти вечера, в те особые вечера, о которых я веду тут речь, наружу выходит настоящий Кришна – то, что делает его тем, что он есть в самом глубоком смысле, – и смотрит на нас сквозь его глаза.

1 сентября 1924 года. Леди Эмили сравнила Раджагопала со святым Петром. Такое впечатление, что он – шут среди нынешних учеников. Он и сам от всей души наслаждается своим положением придворного шута. Чтобы понять Кришнаджи, нужно узнать его последователей. Раджагопал некогда был святым Бернардом Клервоским, а в других воплощениях – высокочтимым священником, и теперь в его облике то и дело отчетливо проступает и первое, и второе. Возможно, в особенности второе. Он постоянно говорит, причем речи его длинны и нудны, фактически это проповеди. Он очень любит поесть – или, скорее, делает вид, что любит, – и пища является основной темой его шуток. Когда Кришнаджи случается утомиться или он делается напряженным, либо же просто беседа протекает вяло, у Раджагопала всегда наготове есть какая-нибудь шутка или хохма. При этом он подшучивает над самим собой с такой регулярностью, что все остальные непроизвольно подхватили эти шутки. Бытует мнение, что единственное качество, которое присуще всем учителям без исключения и без которого ученик вообще не может продвигаться вперед, – это чувство юмора. И чем более глубоко погружается человек в духовную жизнь, тем более очевидным делается это качество. Юмор помогает ослабить напряженность чувств и мыслей в самых трудных ситуациях, и нередко он становится единственным, что предотвращает надвигающийся сбой в работе или даже в структуре личности. Несомненно, шутки Раджагопала не самые блестящие и остроумные, но они дают повод Кришнаджи и другим участникам беседы и самим пошутить и развеяться. Нет ничего удивительного, что Раджагопала изрядно поддразнивают, но то же самое происходит с каждым, кто становится близок к Кришнаджи, – это один из его способов влиять на людей, особенно на людей определенного типа.

У Кришнаджи есть теория, что люди способны эволюционировать при помощи одной только радости, приближаясь к Божественности столь же естественно, как цветок раскрывается навстречу солнцу. В какой-то период ему было даже как-то тревожно от того, что столь многие встречающиеся ему люди в ходе личной эволюции слишком далеко зашли по долгому и ложному пути печалей, и очень мало есть тех, кто избрал простой путь радости. Насколько помню, я даже слышал, как он говорит, что не встречал ни одного человека, который эволюционировал бы только путем радости, хотя это вполне возможно, и данная ситуация была бы широко распространена, если бы цивилизация наша не сделалась настолько сложной. «Будь естествен – будь счастлив». Таким образом, Раджагопал играет важную роль в этой величественной драме, где Кришнаджи – первый, кто отзывается смехом на шутку. Именно его легче всего позабавить. «Будь Богом и смейся над собой».

Рассказывая о двух годах обучения с Ледбитером, Кришнаджи признался, что это было «тоскливо до слез» – буквально. Все желания были просто выжжены. Например, Кришнаджи и Нитья захотели себе велосипеды (поскольку оба были еще довольно маленькими детьми, вполне вероятно, что они изрядно докучали Ч. У. Л., выпрашивая этот подарок). Велосипеды им раздобыли, и велопрогулка тут же стала неотъемлемой частью их распорядка: в течение двух лет мальчикам велели обязательно проезжать по десять миль каждый день. В другом случае братья захотели овсянки. Они ее получили, но опять-таки овсянку им давали ежедневно в течение года. Когда кому-то из них случалось выпачкать ноги или когда Нитья однажды бросил в лягушку камнем, ребята получали взбучку: «Ученики учителя не делают подобных вещей». И все это давалось нелегко маленькому темнокожему мальчику, которому суждено было превратиться в того Кришнаджи, которого мы знаем сегодня, – в завтрашнего Иисуса.

Он прожил много жизней в теле женщины, и эти воплощения наложили отчетливый отпечаток на его характер. Необычайно развитая интуиция отличает его от большинства мужчин. Временами он бывает очень жесток, а временами – наоборот, но и то и другое неизменно преследует определенную цель. Одна короткая резкая фраза, которая делается воистину нестерпимой под огнем его взгляда, – и дело сделано. Кришнаджи никогда не предлагает кому-либо личные беседы, если человек сам об этом не попросит; и тогда, в первые два-три раза, пока удается нащупать направление серьезной беседы, он бывает чрезвычайно застенчив.

8 Сентября 1924. Леди Эмили, Кордес и я сидели в комнате Кришнаджи. А сам Кришнаджи находился в комнате под нами. Часы показывали без четверти семь, и все было так же, как обычно по вечерам, если не считать волшебной тишины, которая окутала всех нас. Где-то в башне пели Нитья, Рама Рао и Раджагопал. Через трещинки в двери в комнату проникал дым благовоний. Мы все ощущали Его Присутствие, и невозможно представить, чтобы даже самый невосприимчивый мог не проникнуться неописуемым покоем, охватившим здание. В течение часа мы сидели в «тишине и благоговении».

Позднее, когда мы все собрались вместе и к нам присоединился Кришнаджи, возникло такое ощущение, будто бы мы все только что нашли друг друга. И когда мы беседовали о том, что произошло, с наших губ срывался тихий смех, наполненный величайшей невыразимой радостью. «Если уже сейчас мы чувствуем себя так, что же будет, когда придет время?»

14 сентября 1924. Сегодня днем, вместо того чтобы по обыкновению играть в волейбол, мы все разлеглись на камнях, окружающих Квадратную башню. Кришнаджи сидел на корточках рядом с Рама Рао, с огромным интересом изучая маленькую желтую улитку. Мне вспоминается, как несколько лет назад Кришнаджи обнаружил колонию муравьев: он целое утро кормил их сахаром, ворошил их домик, а потом наблюдал, как они таскают яйца и восстанавливают свое жилище… Затем Кришнаджи нашел еще одну улитку. Он запускал их ползать друг по другу, а также вниз и вверх по крутым скалам. В прошлом году в Эрвальде, когда он лежал в высокой траве среди цветов, ему на руку вдруг уселась бабочка, а потом еще одна или две устроились у него на пальце. Он был рад безмерно. Кришнаджи любит всех существ, больших и малых, все прекрасное и вообще все порождения природы интересуют его. Он может гоняться за кузнечиком, подражая его движениям и разглядывая окрас его крыльев. Либо же с привычным возгласом «Вот это да!» может очаровано застыть, созерцая красоту пейзажа. «Ты только посмотри на это озеро. Эта ледяная гладкость, эта глубокая зелень… Видишь отблески? О да, на озеро Женева воистину стоит посмотреть. Такая великолепная синева…»

Кришнаджи каждое утро вдумчиво прочитывает небольшой отрывок из «Евангелия Будды». Его преданность очень глубока, и сам звук имени Владыки Будды, кажется, заставляет его едва ли не дрожать от благоговения. В сегодняшнем отрывке был момент, когда Владыка Будда сказал, что ученик, живущий в мире, должен быть подобен лотосу. В Индии лотос символизирует чистоту. Способность этого растения расцветать в полную силу, когда его корни погружены в донную грязь и тину, символизирует человеческую способность расцветать чистотой и возвышаться над любыми условиями, сколько бы сумрака и грязи нас ни окружало.

Кришнаджи беседовал со мной сегодня днем. Он говорил о Владыке Будде и о том состоянии бытия, в котором совершенно отсутствует «я». Он в последние дни много размышляет об абсолютно безличном и, похоже, уже довольно глубоко окунулся в этот чистый источник, не замутненный грязью «я». Когда он говорил о Владыке Будде, перед нами раскрылся совершенно новый мир, где вся личностная любовь и все амбиции угасают и превращаются в ничто, а остается лишь огромная безличная нерушимая любовь. Полное осуществление жизни без «я» пришло к Кришнаджи лишь тогда, когда он был в Охае, и даже он не находит слов, чтобы в достаточной мере ее описать. Он рассказывал о моменте, когда все учители сошлись вместе, и тогда приход Владыки Будды был подобен северному ветру – без малейших признаков присутствия чего-то даже отдаленно похожего на «я». Он сказал: «Всякий раз, когда я вижу изображение Владыки Будды, я говорю себе: мне это понравится».

В нескольких случаях ему являлся образ Владыки Майтрейи. В Перджине во время последнего своего явления Он передал Кришнамурти послание: «Счастье, которого ты ищешь, недалече. Оно заключено в каждом самом обычном камне». В другом послании Он сообщил: «Не ищи Великих, ибо, возможно, они уже подле тебя». Три вечера после этого Кришна часто смеялся и рассказывал комичные истории, и многие присутствовавшие были обескуражены его поведением.

6. Я и брат мой – одно

Миссис Безант взошла на политическую сцену Индии в 1913 году, перед самым началом Первой мировой войны. Под руководством и по благословению риши Агастьи (который, по представлениям Теософского общества, отвечал в оккультной иерархии за судьбу Индии) она сразу же окунулась в самую гущу нарастающего политического брожения.

Анни была уже довольно знаменита в стране. Ее знали как великолепного оратора, ее признавали как великолепного педагога, ею восхищались как отважным социальным реформатором. Она очень близко к сердцу приняла свои новые ценности и с искренним восхищением относилась к индийской культуре и индийской мысли. Многие ее друзья и почитатели из числа интеллектуалов с большим одобрением отнеслись к ее решению заняться политикой. С ее темпераментом было неизбежно, что Анни с головой погрузится в это дело. Вскоре она утратила связь с оккультной иерархией. Ее способность прозревать в область священного и ее способности к сверхчувственному восприятию стали притупляться, а поэтому ей пришлось полагаться на Ч. У. Ледбитера, чтобы он доставлял ей послания из оккультного мира учителей.

К 1925 году стали брать свое годы. Интеллектуальные способности миссис Безант пошли на спад, а вместе с ними и железная хватка, благодаря которой она управляла делами Теософского общества. Начались различные интриги и махинации, направленные на то, чтобы приобрести влияние на нее, а через нее – на все Теософское общество. Осознавая, что Анни не в состоянии снова пробудить чакры кундалини шакти (шесть центров дремлющей психической энергии, расположенные вдоль позвоночника), а также зная о ее желании восстановить контакт с махатмами, многие из окружавших ее людей стали утверждать, что обладают даром ясновидения и могут передавать ей распоряжения учителей. Некоторые люди, занимавшие довольно высокое положение в организации, имели весьма поверхностные представления об оккультных вещах, но при этом утверждали, что они пробудили змеиную энергию кундалини, рвались к власти, вязли в иллюзиях и при всем при этом нередко брались доказывать, будто все, что не вписывается в их схему представлений, идет от темных сил. Действия таких людей привели к тому, что над Теософским обществом начали посмеиваться.

В Сиднее (Австралия) Ледбитер, облачившись в пурпурную мантию епископа, взяв в руки посох и повесив на шею инкрустированный самоцветами крест, направил свои усилия на создание атмосферы и энергии для возникновения шестой коренной расы⁶⁷. Он окружил себя юношами и девушками, которые стали его ближайшими учениками… Он избрал весьма странные формы и направления для использования своих оккультных сил. Он заряжал драгоценные камни для фей, обитавших в Национальном парке Сиднея, взамен прося разрешения поселить некоторое количество фей в «Поместье», где он жил с учениками. Ледбитер прибегал еще к такому вот диковинному способу пополнения своих оккультных ресурсов: пересекая Сиднейскую гавань на пароме, он утверждал, что творит незримые сети, в которые ловит морских сильф, и затем привязывает их к своей ауре, чтобы потом посылать на помощь людям, попавшим в беду⁶⁸.

В Европе Джордж Арундейл и Веджвуд утверждали, что наладили прямой канал связи с оккультной иерархией и Махачохан принял их к себе в ученики. В атмосфере витало немалое возбуждение от того, что миссис Безант объявила о целом ряде посвящений, которые провел Арундейл.

Облачившись в пурпур после рукоположения в епископы Либеральной католической церкви, Арундейл и Веджвуд стремительно продвигались к тому, чтобы сделаться архатами⁶⁹, пройдя через третье и четвертое посвящение. Жена Арундейла Рукмини⁷⁰ прошла три посвящения за три дня⁷¹. Миссис Безант и Ледбитер прошли четвертое посвящение еще до того, а значит, уже были архатами. Кришнамурти все это время находился в Охае, ухаживая за серьезно заболевшим братом, а поэтому понятия не имел об оккультном брожении, которое происходило в нидерландском Хёйзене, а затем в Звездном Лагере в нидерландском же Оммене на ежегодном съезде Ордена Звезды. И он ничего и не знал о том, что на съезде было объявлено, что его астральное тело прибыло из Охая, а из Адьяра прибыло астральное тело Джинараджадасы, чтобы предстать перед светлейшим собранием членов оккультной иерархии и получить от них благословение на четвертое посвящение. Позже, уже после завершения работы Лагеря, миссис Безант пригласила в свою комнату в Хёйзене леди Эмили, мисс Брайт и Шиву Рао и сообщила им, что она сама, Ледбитер, Кришнаджи, Арундейл и Веджвуд прошли через пятое и последнее посвящение. Все они теперь были не просто архатами, но адептами, а значит, освободились от причинно-следственной цепи кармы и перерождения.

В теософском журнале «Вестник Звезды» (Herald of the Star) появились статьи, освещающие некоторые события, происходившие во время работы Лагеря в Оммене. В этих материалах миссис Безант и сообщила об упомянутых выше событиях. В статье под заголовком «По велению Царя» были опубликованы следующие слова миссис Безант:

Новый Мировой Учитель выберет, как это уже случалось прежде, своих двенадцать апостолов. Мне велено упомянуть лишь семерых, которые достигли уровня архатов. Первые двое – мой брат Чарльз Ледбитер и я сама – прошли великое посвящение одновременно. Еще двое – Ч. Джинараджадаса и Джордж Арундейл, чье рукоположение в епископы было необходимо как последний подготовительный этап подготовки к этому великому четвертому шагу посвящения. А также Оскар Коллерстрон, миссис Рукмини Арундейл, Кришнаджи и епископ Веджвуд⁷².

Позже, осознав, что она допустила серьезную ошибку, включив в список апостолов имя самого Кришнамурти, который был «проводником», она откорректировала свое заявление. Существовал и целый ряд других списков, включавших леди Эмили, Нитью, Раджагопала и златовласого пятнадцатилетнего протеже Ледбитера – Теодора Ст. Джона.

И далее миссис Безант объявила о трех направлениях деятельности, которым Теософское общество должно следовать в будущем. Необходимо утвердить религию нового мира, во главе которой станет Анни Безант. Необходимо основать университет нового мира, ректором которого станет Безант, директором – Арундейл, а администратором – Веджвуд, поскольку, по мнению миссис Безант, «ему ведомы обе стороны, и мирская, и оккультная». Далее она говорит: «Вы не должны противостоять им, ибо они – часть работы Царя». Между тем Арундейл, претендуя на обладание даром пророчества, сказал:

Полагаю, нет в мире человека столь же величественного и обладающего столь же замечательной способностью к самоотречению, как мой брат Нитья. То, как он полностью растворяется в своем брате, – одно из прекраснейших явлений, какие мне доводилось наблюдать. И я хочу, чтобы вы запомнили то, что я сказал сегодня, ибо полагаю, что это своего рода пророчество. Я думаю, что по прошествии лет мир будет лицезреть не одного только Кришнамурти, ведущего ту жизнь, которой он всецело посвящает себя и ныне… Но по правую руку от него будет шествовать и его великий брат, признанный во всем мире как один из величайших политических деятелей.

Нитья умер через четыре месяца после того, как были произнесены эти слова⁷³.

Тем временем Нитье делалось все хуже. Арундейл дал Раджагопалу, который присутствовал в Лагере и был рукоположен в дьяконы Либеральной католической церкви, специально заряженный Махачоханом амулет, чтобы тот отвез его Нитье. Высокие члены духовной иерархии твердили, что Нитья будет жить и окажет неоценимую поддержку работе Мирового Учителя. По словам Арундейла: «Жизнь Нитьи – дар Кришне на пути становления архатом»⁷⁴.

Когда до Кришны дошли вести об апостолах и архатах, о спешных посвящениях, о мировой религии и мировых университетах, это все привело его в замешательство и глубоко встревожило. Оставив Нитью на попечение учителей, он вместе с Раджагопалом отбыл в Европу. Леди Эмили, которая присутствовала в Лагере и сама прошла второе посвящение, встречала его в порту. Кришнамурти совершенно четко изложил ей свои взгляды на происходящее. Он отказался признавать посвящения, равно как и апостолов. Он с большим сомнением отнесся к мировой религии и к мировому университету. Ему не хотелось обижать миссис Безант, находящуюся в столь преклонном возрасте, поэтому он воздержался от того, чтобы открыто высказывать свои возражения, но тем не менее сообщил ей о своих сомнениях и опасениях. То, что Кришна отверг и посвящения, и апостолов, и мировую религию, и мировой университет, стало для миссис Безант ударом. Ее интеллектуальное состояние пошло на спад еще быстрее. «Она демонстрировала симптомы старения: потерю памяти и склонность сосредоточиваться на прошлом»⁷⁵. Но это никоим образом не сделало ее менее деятельной и не уменьшило ее преданность Кришнамурти как Мировому Учителю.

К началу ноября 1925 года миссис Безант, Кришнаджи, Раджагопал, Розалин, Веджвуд, Шива Рао, а также Рукмини и Джордж Арундейл отправились в Индию, чтобы принять участие в праздновании 50-летия основания Теософского общества Адьяр. Кришнамурти непоколебимо верил в учителей и в их предсказание относительно того, что с Нитьей все будет хорошо. В начале 1925 года, находясь в Адьяре, Нитья очень тяжело заболел. В письме к Анни Безант от 10 февраля 1925 года Кришнамурти рассказал ей свой сон, в котором он посетил Великое Братство и молил, чтобы брату сохранили жизнь:

Что касается моего сна, то я помню, как пришел в дом учителя и стал просить и молить его, чтобы он позволил Нитье поправиться и жить дальше. Учитель сказал, что мне нужно обратиться к Владыке Майтрейе. Я отправился к Нему и умолял Его, но у меня возникло ощущение, что я обратился не по адресу, а идти нужно к Махачохану. Тогда я пошел к Махачохану. Помню, словно наяву. Он сидел на своем кресле, преисполненный величайшего достоинства и глубочайшего понимания. Помню его взгляд, в котором светилось величие и доброта. Однако мое описание поверхностно и абсурдно, и вовсе не передает атмосферу величия, которая там царила. Я сказал ему, что готов пожертвовать своим счастьем и всем, чем только возможно, если это необходимо, чтобы сохранить Нитье жизнь, ибо я чувствовал, что это дело как раз решалось в тот момент. Он выслушал меня и ответил: «С ним все будет хорошо». Я испытал огромное облегчение, мои тревоги полностью рассеялись, и теперь я рад. Что же касается моей собственной подготовки, то я не знаю, какое решение принято, но готов делать, что потребуется. Все это было очень тяжело, я устал и весьма ослаб, но тут уж ничего не поделаешь.

Хвала Небесам, что ты будешь здесь, мать моя. Люблю тебя всем сердцем и душой.

Твой Кришна⁷⁶

В результате этого непосредственного общения с учителями Кришна уверился в том, что Великие Сущности намерены продлить жизнь Нитьи. Если мы на минутку сделаем паузу, чтобы проанализировать контакты Кришнаджи с учителями, с их проявлениями, и его общение с ними, то нам станет очевидно, что его встречи с учителем К. Х., с Махачоханом, с Майтрейей и с Буддой представляли собой видения и нередко происходили в состоянии сна. Это было так в детстве, когда его чувствительное сознание было подвержено воздействию потока эзотерических образов и мыслеформ, исходившего со стороны Ледбитера, так что вполне естественно, что он видел учителей в том облике, в каком они представали на изображениях в Эзотерическом отделении Теософского общества. Это было так и в более позднем возрасте, когда он рассказывал о своих встречах с учителем К. Х. в своих ранних письмах к миссис Безант. Следы этого же явления можно заметить и в процессе, который проходил в Охае, хотя на тот момент Кришнаджи уже начал освобождать себя от соответствующих видений, физических проявлений и зрительных образов. В ранние годы в сознании Кришнаджи не было отчетливого разграничения между состоянием сновидения и состоянием бодрствования. Видения, сны и физические воплощения мыслеформ для него были одинаково реальны. Позже он говорил, что все образы и проявления, сколь бы яркими и глубокими они ни были, являются проекциями ума. После смерти Нитьи, принесшей ему чудовищную обжигающую скорбь, заставившую прямо взглянуть в лицо реальности, все физические контакты с учителями прекратились.

Еще перед этим, на борту корабля, идущего в Индию, Арундейл начал передавать послания от Махачохана, который распекал Кришнамурти за его скептицизм, намекая, что если Кришна не примет откровения, которые пришли через Арундейла в Хёйзене и Оммене и не одобрит имена людей, ставших адептами, то Нитья умрет. Кришнамурти отказался.

Во время прохождения через Суэцкий канал Кришнаджи получил телеграмму от Нитьи, где говорилось, что у него инфекционный грипп. На следующий день пришла еще одна телеграмма, где Нитья писал: «Мне все хуже. Молись за меня». Вера Кришнамурти не пошатнулась. Он сказал Шиве Рао, что учителя не позволили бы ему уехать из Охая, если бы его брату было суждено умереть. 13 ноября во время грозы пришла телеграмма с сообщением о смерти Нитьи.

Шива Рао, деливший с Кришнамурти каюту, оставил очень яркое описание того, что произошло после этого.

Миссис Безант попросила меня отвести ее в каюту Кришнамурти. Она вошла одна, чтобы поговорить с ним. Известие сразило его наповал, и это еще слабо сказано, как я убедился во время нашего дальнейшего путешествия. В один момент обратилась в прах вся его жизненная философия – безоговорочная вера в будущее, как ее очертили миссис Безант и мистер Ледбитер, будущее, в котором Нитья играл важную роль. Ночью он всхлипывал, стонал и выкрикивал имя Нитьи, иногда обращаясь к нему на своем родном телугу – на языке, которым он в бодрствующем состоянии давно уже просто не владел. Было ощущение, что он день за днем меняется, берет себя в руки, пытаясь прямо посмотреть в лицо жизни, но уже без Нитьи⁷⁷.

Кришну и Нитью объединяло общее одиночество в чужом мире: они смеялись вместе, рассказывали друг другу смешные истории, путешествовали вместе, планировали совместную работу и жизнь⁷⁸. После смерти брата Кришнаджи писал: «Старая мечта умерла, и теперь рождается новая. Пробуждается новое видение, разворачивается новое сознание: я плакал, но не хочу, чтобы плакали другие. Тем не менее когда они плачут, мне теперь ясно, что это означает. Я знаю, что мы отныне неразделимы. Мы с ним будем двигаться вместе, ибо я и брат мой – одно».

К тому моменту, когда Кришнамурти и доктор Безант прибыли в Адьяр, Кришнамурти уже завершил свое свидание со скорбью и был абсолютно спокоен, светел и свободен от любых сентиментальных настроений и эмоций. Но его вера в учителей и в оккультную иерархию подверглась революционным изменениям. После этого он редко упоминал об учителях в их физической форме. В более поздние годы, сбивчиво рассказывая об этом периоде, Кришнамурти признавал, что, возможно, нестерпимая горечь тогда дала толчок пробуждению беспредельного восприятия, которое невозможно выразить в словах. В момент острейшего страдания начал функционировать разум, вызревавший в течение многих лет и пребывавший в бездействии⁷⁹.

7. «Огонь поглотил личность Дж. Кришнамурти»

Перед юбилейным съездом, проводившимся в Адьяре, миссис Безант пыталась смягчить напряженность, возникшую между Кришнаджи и основными наставниками Теософского общества. Она привела молодого учителя в комнату, где собрались Ледбитер, Джинараджадаса, Арундейл и Веджвуд, и спросила Кришнаджи, готов ли он принять тех, кто избран апостолами, в качестве своих учеников. Кришнаджи ответил, что готов принять только миссис Безант.

На Конгрессе Звезды, который состоялся вслед за юбилейным съездом, Кришнаджи произнес речь под древним деревом баньян. Солнечные лучи пробивались сквозь широко раскинутые ветви и многочисленные свисающие вниз корни, превращая это одно дерево в волшебный лес света и тени. Посреди своей речи Кришнаджи взбудоражил аудиторию, внезапно переключившись с использования третьего лица на первое. Говоря о Мировом Учителе, чье пришествие ожидалось, он сказал: «Он приходит только к тем, кто хочет, кто жаждет, кто стремится… – а затем вдруг: – Я пришел к тем, кто хочет понимания, кто хочет счастья, кто жаждет найти источник счастья во всех вещах. Я пришел, чтобы реформировать, а не низвергать, я пришел не рушить, но строить». Многие из присутствующих заметили, что тембр его голоса изменился, слова наполнились силой. Позднее миссис Безант отозвалась о произошедшем: «Это событие знаменует рукоположение избранного „проводника“»⁸⁰.

В феврале Кришнамурти направился из Адьяра в Варанаси. Он проводил беседы с девочками и мальчиками в школах Камакчи. Вернулся он больным – пищевое отравление. Ему посоветовали отдохнуть, и Кришнаджи отправился в город Утакаманд (Ути). Находясь там, он отметил:

Проводил эксперименты над собой, поначалу не вполне успешные, пытаясь разобраться, насколько я могу отстраниться от себя и видеть свое тело, как оно есть. Я экспериментировал так два-три дня – возможно, неделю – и обнаружил, что могу достаточно легко пребывать вне тела и смотреть на него со стороны. Я стоял возле своего тела, лежащего на кровати, – поразительное ощущение. С того дня у меня возникло отчетливое чувство отстраненности, разделения на управляющего и управляемого, так что тело – хотя у него и есть свои стремления, свои желания двигаться вперед, жить и наслаждаться обособленно ради самого себя – никоим образом не пересекается с моим Истинным Я⁸¹.

Весной 1926 года миссис Безант сопровождала Кришнаджи в его поездке в Англию. Он серьезно раздумывал о том, чтобы принять санньясу⁸² и заводил об этом беседы с некоторыми своими друзьями.

Позже, в июле, Кришнаджи поехал в Оммен. Хотя там присутствовала и Анни Безант, но именно выступления Кришнамурти произвели наибольшее впечатление на тех, кто был в то время в Лагере в Оммене. Кришнамурти расточал бьющую через край радость и ощущение единства со вселенной. Его слова не согласовались с устоявшимся теософским учением, что очень обеспокоило присутствовавшего при всем этом Веджвуда. Он стал нашептывать миссис Безант, что устами Кришнамурти вещает не Владыка Майтрейя, а некий могущественный черный маг. Позднее Безант сама завела разговор об этом с молодым учителем. Потрясенный ее заявлениями, Кришнамурти сказал, что, если она верит в эту историю, он не будет больше выступать перед публикой. Она взяла свои слова обратно, и на следующий же вечер Кришнамурти сказал собравшимся в Лагере: «Когда прошлой зимой я гулял по холмам Индии, мне явился мой Идеал, мой Возлюбленный, мой Гуру, мой Великий Учитель, и с тех пор я словно вижу его во всех деревьях, во всех горах, во всех прудах, во всех крошечных букашках. С тех пор у меня неизменно остается это видение, это понимание вещей»⁸³. Это единство с гуру и таинством жизни и дальше оставалось важной темой его бесед.

Во время своего последнего выступления Кришнамурти сказал: «Я сильно изменился за последние две недели – как внутри, так и снаружи. Мое тело, лицо, руки, все мое существо изменилось. Единственный способ дышать свежим воздухом жизни – постоянное изменение, постоянное волнение, постоянное смятение»⁸⁴.

Вот что написала о Лагере в Оммене 1926 года Эстер Брайт:

Итак, А. Б. сидела рядом с ним у лагерного костра, лелея теплую нежность в сердце, удивляясь, любя, любуясь, не всегда понимая, но храня дивную веру в то, что он был Вестником Новой Эры и со временем все прояснится. Они вместе прошли через это огромное скопление мужчин и женщин по дорожке, которая вела к центру, где был разложен костер – целая гора прутиков, веток и бревен. Они зажгли его вместе: эта величественная старая седовласая голова и черноволосая голова Кришнаджи с изящными и вдумчивыми чертами одновременно склонились, поднося огонь. Пламя взметнулось вверх, и на некоторое время воцарилась тишина…

«Но ты – учитель», – сказал ему однажды его верный друг Раджагопал. Дело было в Оммене. Мы собрались небольшой группой, чтобы обсудить кое-какие вопросы. Кришнаджи немного помолчал, а потом просто сказал: «Я протягиваю вам свет»⁸⁵.

С августа 1926 по апрель 1927 Анни Безант и Кришнамурти вместе находились в Охае. Вероятно, это было самое продолжительное время, которое они провели вместе с тех пор, как он был ребенком. Ощущая, что она нужна ему рядом, Анни Безант отменила свое возвращение в Индию и многочисленные дела, ожидавшие ее там. В Охае они вместе сажали деревья и Анни занималась скупкой земель в долине Охай, на которых позднее был расквартирован Фонд «Счастливая долина». Живя бок о бок с ним, она понемногу осознала, насколько далеко он ушел от устоявшегося теософского учения.

Перед миссис Безант открылся новый Кришнамурти. Она все более отчетливо осознавала, что более раннее пророчество, согласно которому тело Кришнамурти предстоит стать всего лишь «проводником», через который в мире проявится часть сознания Майтрейи, было неверным. Скорее, сознание Кришнамурти и сознание Владыки Майтрейи должны просто слиться воедино. Вот какое отражение нашла эта мысль в письме, которое она 12 октября написала Арундейлу: «Дж. К. постоянно меняется, но при этом не возникает ощущения, будто он уходит, а Владыка входит. Это больше похоже на соединение сознаний»⁸⁶.

Становилось все более очевидно, что ни годы обучения в Теософском обществе под руководством Ледбитера, ни жизненные тяготы, пережитые во время Первой мировой войны в Англии, ни тесное общение с аристократическим обществом Британии – все это не оказало формирующего воздействия на мозг Кришнамурти. Его так и не удалось запрограммировать, он просто отдыхал – наблюдал и слушал, оставаясь независимым.

После долгого периода созревания ум Кришнамурти сбросил поверхностные слои, которые в свое время кое-как перенимали и усваивали теософские ритуалы и иерархию. В результате ум его предстал в своем первозданном виде, без оставленных в нем следов. Требовалась воистину титаническая энергия, чтобы выкопать корень людского ума: задавать вопросы, воспринимать, отвергать структуру человеческого сознания, проникать в сердцевину мыслей и чувств, постигая их работу, вырываться из плена любых знаний, чтобы обрести способность воспринимать заново. Требовательность к себе и аскетизм были не просто врожденными качествами этого человека, но, как говорил он сам, «необходимым условием для сохранения энергии»⁸⁷.

Его пробуждение оказалось необычайно ярким. В его словах была потрясающая простота. 9 февраля Кришнамурти написал Ледбитеру:

Я знаю, в чем состоит мое предназначение и моя работа. Я уверен, что мое сознание смешивается с сознанием Учителя и он всецело меня наполнит. Также я чувствую и знаю, что чаша моя полна почти до краев и скоро станет переливаться. А до той поры мне нужно сохранять покой и глубокое терпение. Я жажду дать всем счастье и сделаю это⁸⁸.

Перед отъездом из Соединенных Штатов миссис Безант сказала репортеру United Press: «Божественный дух вновь снизошел на человека по имени Кришнамурти, который в этой жизни практически достиг совершенства, что могут подтвердить все, кто его знает. Мировой Учитель уже здесь»⁸⁹.

Выступление Кришнамурти на открытии лагеря Ордена Звезды в Оммене в 1927 году было по духу своему диаметрально противоположно учению теософов. 30 июня он сказал: «На протяжении многих жизней и в течение всей текущей жизни – в особенности в последние несколько месяцев – я боролся за свободу… свободу от моих друзей, от книг, от личных ассоциаций. Вам нужно бороться за такую же свободу. Необходимо постоянно поддерживать внутреннее смятение»⁹⁰. Кришнамурти бунтовал. Ни один учитель его не удовлетворял, ни один авторитет. Он задавался вопросом: «Кто несет истину?»

Он задавал вопрос себе, чтобы найти истину, которая кроется за внешней формой Мирового Учителя. Еще в детстве он говорил людям, что видел Владыку Кришну с флейтой; работая с Ледбитером в Теософском обществе, он видел Учителя К. Х., а затем Владыку Майтрейю в той форме, в которую верили его близкие. В последние годы, проходя через чудовищные мучения, он видел Будду, и видения эти несли ему радость и блаженство.

Тот Возлюбленный, о котором он говорил, был и Кришна, и Учители, и Будда – и нечто намного большее, чем они все. «Возлюбленный – это чистое небо, цветок, каждый человек. Кришнамурти не снаружи, но внутри всего этого. Скорбь дала ему возможность слиться воедино с наблюдаемой картиной»⁹¹.

Вскоре в Лагерь прибыл Джинараджадаса и тотчас же поставил под вопрос утверждения Кришнамурти. Ибо было очевидно, что Кришнамурти отвергает любые авторитеты, даже самые фундаментальные, например веру в учителей и эзотерический путь. 11 июля, произнося пламенную речь, Кришнаджи дал ответ Джинараджадасе: «Я и Возлюбленный – одно. Мое видение всеобъемлюще. Для меня это – освобождение». И несколько позже: «Огонь поглотил личность Дж. Кришнамурти, и то, что происходит дальше, не имеет значения – остается ли отдельная искорка внутри этого пламени или же исходит прочь»⁹².

В следующем году, летом 1928, Кришнамурти находился в Эрде, в Нидерландах. В беседах с друзьями он стал говорить о том, что Орден Звезды может быть распущен.

В Лагере в Оммене, который проходил с 2 по 12 августа, послушать Кришнамурти собралось более трех тысяч человек. Он очень четко и ясно говорил о том, что слушателю необходимо перестать опираться на какие бы то ни было авторитеты, особенно на авторитет Мирового Учителя. Каждому нужно ориентироваться лишь на внутренний свет. Позже, в беседе с сотрудником агентства «Рейтер», который тоже присутствовал в Лагере, Кришнамурти сказал: «Ни сам Будда, ни сам Христос никогда не претендовали на божественность. Это уже ученик через свое поклонение наделяет учителя божественностью»⁹³. К изумлению корреспондента, сразу после этого Мировой Учитель завел разговор о гольфе и о своем преимуществе, которое на тот момент составляло два очка. Дело в том, что Кришнамурти играл в гольф на некоторых наиболее известных площадках мира.

Вести о расколе между Кришнамурти и Теософским обществом быстро разлетелись по миру. Анни Безант в том году не приехала в Лагерь в Оммене, но, узнав о том, что говорил Кришнамурти, она серьезно расхворалась. По одной из версий, у нее случился нервный приступ, сопровождавшийся потерей сознания. Болезнь Анни продлилась долго. Ее интеллектуальные способности продолжали увядать, она утратила память и с тех пор уже не восстановила ее в полной мере. Ей сообщили, что Кришнамурти отказался принять роль Мессии на тех условиях, которые были сформулированы Теософским обществом.

После возвращения в Индию она поправилась в достаточной степени, чтобы закрыть Эзотерическое отделение – ключевой источник учения Теософского общества, – объявив, что Мировой Учитель уже пришел, а никто другой не имеет права учить людей. 30 ноября 1928 года она написала Кришнамурти, который как раз находился на пути в Адьяр:

Возлюбленный,

посылаю через мистера Варму бумагу, направленную всем адресатам Э. О., ибо я уверена, что всем нашим ученикам будет лучше ознакомиться с твоими пожеланиями и идеалами, а все прошлые учения пока что отложить в сторону. Поэтому я на неопределенное время полностью приостановила деятельность Э. О., всецело перекладывая учительство на тебя. Очень жаль, что меня тут не будет, когда ты приедешь, но ничего не поделаешь.

Обращаю к тебе всю мою любовь, Возлюбленный.

Мать.

Однако несколько месяцев спустя миссис Безант уступила давлению со стороны других членов Теософского общества и снова открыла Эзотерическое отделение. И еще она сказала Кришнамурти, что хочет подать в отставку с поста президента Теософского общества, ибо желает лишь одного: сидеть у его стоп и внимать учению. Но он отказался позволить ей это.

3 августа 1929 в Лагере в Оммене, в присутствии миссис Безант и трех тысяч членов Ордена, Кришнамурти заявил о своем решении распустить Орден Звезды, президентом которого он являлся. Его речь, обращенная к собравшимся, представляла собой суммирование идей и озарений, которые пришли к нему за годы, минувшие после смерти брата. Можно сказать, что в этом выступлении было сформулировано ядро его позиции, которая оставалась неизменной всю жизнь:

«Я утверждаю, что истина – это нехоженая земля. Мы не можем подобраться к ней при помощи какого-то пути или религии, или секты. Такова моя точка зрения, и я следую ей абсолютно и безоговорочно. Истину нельзя систематизировать, поскольку она безгранична, необусловленна и недостижима никакими методами. Поэтому и не следует создавать какие бы то ни было организации, чтобы вести людей каким-то определенным путем либо же принуждать их к следованию этим путем. Если вы вначале поймете это, то затем осознаете, насколько же это невозможно – организовывать веру. Вера есть явление сугубо индивидуальное, а организация веры – это дело невозможное и неприемлемое. Стоит за это взяться, как вера становится мертвой и окаменевшей: она превращается в вероисповедание, в секту, в религию, которую одни люди навязывают другим. Истину втискивают в узкие рамки и превращают в игрушку для слабых – для тех, чья неудовлетворенность поверхностна и мимолетна. Истину нельзя занизить, скорее индивидуум должен потрудиться, чтобы взойти к ней. Невозможно перенести горный пик в долину. Кто хочет попасть на пик, тот должен пересечь долину и вскарабкаться на кручу, отринув страх перед обрывами и пропастями. К истине нужно подниматься, ее нельзя занизить и подогнать под вас. Я не хочу принадлежать ни к одной духовной организации – пожалуйста, поймите это. Итак, еще раз: я настаиваю, что ни одна организация не в состоянии привести человека к духовности. Если организация создается с этой целью, она превращается в костыль, в залог слабости, в ярмо: она неизбежно калечит индивидуума, препятствует его росту, мешает реализовать свою уникальность, которая состоит в способности открыть для себя эту абсолютную безусловную истину. И это еще одна причина, почему я решил распустить Орден, если уж мне довелось оказаться его главой. Никто не склонял меня к этому решению.

Это не есть некое величественное деяние, ибо мне не нужны последователи, и я говорю это с полной определенностью. Как только вы следуете за кем-то, вы перестаете следовать за истиной. Мне все равно, обратите ли вы внимание на то, что я говорю. Я хочу нечто сделать в этом мире, и я буду делать это с непоколебимой сосредоточенностью. Меня заботит лишь одна важнейшая задача – освобождение человека. Я хочу освободить его из всех клетей, от всех страхов, не основывая при этом никаких новых религий и новых сект, не выстраивая новых теорий и философских систем. Тут у вас возникает естественный вопрос: зачем я тогда постоянно путешествую по всему миру и выступаю перед людьми? Я вам отвечу, зачем. Вовсе не потому, что стремлюсь обрести последователей, не потому, что хочу собрать вокруг себя группу неких особенных учеников. (Ведь людям очень нравится отличаться от своих собратьев, сколь бы нелепым, абсурдным и банальным ни было их отличие, – не собираюсь я поощрять эту глупость.) У меня нет никаких учеников, никаких апостолов – ни на земле, ни в духовном царстве.

Один репортер, бравший у меня интервью, считает, что распустить организацию, насчитывающую тысячи членов, – проявление величия. Ему кажется, что это великое деяние, ибо, как он сказал: „Что же вы будете делать потом? Чем будете жить? У вас не останется последователей, люди больше не будут вас слушать“. Если останется всего пять человек, которые будут слушать и будут жить, обратив свои лица к вечности, то этого достаточно.

Как я сказал, у меня есть одна цель – освободить человека, побудить его двигаться к свободе, помочь ему освободиться от любых ограничений, ибо лишь это даст ему вечное счастье, даст ему безусловную реализацию Себя.

Поскольку я свободен, необусловлен, целостен – являюсь не частью, не относительной, но целостной истиной, которая вечна, – я ищу тех спутников, кто стремится меня понять, стремится освободиться, а не следовать за мной… не выковать из меня клетку, чтобы затем превратить ее в религию, в секту. Вместо этого им следует освободиться от всех страхов – от страха перед религией, страха перед спасением, страха перед духовностью, страха перед любовью, страха перед смертью, страха перед самой жизнью. Подобно тому как художник пишет картину потому, что сам процесс творчества доставляет ему наслаждение – ибо таков его путь самовыражения, его путь к величию, путь к благоденствию, – так и я занимаюсь своим делом вовсе не потому, что хочу получить от кого-то что-то.

Вы привыкли к авторитету или к некой пропитанной авторитетом атмосфере, которая должна привести вас к духовности. Вы думаете и надеетесь, что кто-то другой сможет благодаря своим сверхъестественным силам – благодаря чуду – доставить вас в царство вечной свободы, которая есть Счастье. Все ваши представления о жизни предполагают такой авторитет.

Вы слушаете меня вот уже три года, но совсем не меняетесь, разве что очень и очень немногие из вас. А теперь обдумайте, что я говорю, отнеситесь к моим словам критично, чтобы получить возможность понять их достаточно глубоко и фундаментально. Если вы ищете авторитет, который проведет вас к духовности, это автоматически означает, что вы должны строить организацию, вокруг этого авторитета. Сам факт создания организации, которая, по вашему мнению, поможет признанному вами авторитету привести вас к духовности, означает, что вы заключили себя в клетку.

Вместо былых духовных разграничений, вместо древних вероисповеданий у вас есть новые вероисповедания. Вы все зависите от кого-то другого, от других зависит ваша духовность, ваше счастье, ваше просветление… И хотя вы готовились к моему появлению в течение восемнадцати лет, однако же, когда я говорю, что все это не нужно, когда я говорю, что вы должны отринуть все это и заглянуть внутрь себя ради просветления, ради великолепия, ради очищения, ради целостности себя, никто из вас не готов к этому. Разве что немногие… очень и очень немногие.

Так зачем же нужна организация?

Зачем нужно, чтобы неискренние, лицемерные люди следовали за мной – воплощением истины? Пожалуйста, помните, что в этих моих словах нет грубости и жестокости – просто мы дошли до такой ситуации, когда нужно принять вещи такими, какие они есть. В прошлом году я сказал, что не стану идти на компромиссы. Очень и очень немногие слушали меня тогда. В этом году я вношу полную ясность. Не знаю, сколько тысяч человек по всему миру – членов Ордена – в течение восемнадцати лет готовились к моему приходу… но вот теперь они не готовы непредвзято, целиком слушать то, что я говорю.

Так зачем же нужна организация?

Как я уже говорил выше, моя цель – сделать людей безоговорочно свободными, ибо я утверждаю, что единственная духовность – это целостность вашего вечного „Я“, гармония между рассудком и любовью. Это – абсолютная и безусловная истина, которая есть сама Жизнь. Поэтому я хочу сделать так, чтобы человек стал свободен, радостен, как птица в чистом небе, ничем не обременен, независим и преисполнен экстаза от своей свободы. И я – тот, к чьему приходу вы готовились восемнадцать лет, – ныне говорю, что вам нужно освободиться от всего этого, от всех этих сложностей, от всех этих пут. А для этого вам вовсе не требуется организация, опирающаяся на некие духовные верования. Зачем нужна организация тем пяти или десяти людям в мире, которые понимают, которые борются, которые отринули всякую банальщину? А слабым никакая организация и не поможет обрести истину, ибо истина и так в каждом из нас. Она не далеко и не близко. Она всегда там.

Организации не способны сделать вас свободными. Никто извне не может сделать вас свободными: ни организованные богослужения, ни самопожертвование ради благого дела, ни объединение в организации, ни погружение в работу – ничто из этого не сделает вас свободными. Вы применяете печатную машинку для того, чтобы печатать буквы, но не ставите ее на алтарь и не поклоняетесь ей. Однако именно этим вы занимаетесь, когда организации становятся вашей главной заботой. „Сколько членов насчитывает ваша структура?“ – вот первый вопрос, который задают мне все газетчики. „Сколько у вас последователей? По их числу мы будем судить, истинны ли ваши слова или ложны“. Я не знаю, сколько. Меня это не интересует. Если свободу обрел всего один человек, этого уже достаточно.

И опять-таки вы полагаете, что лишь некоторые люди владеют ключом к Царству Блаженства. Никто им не владеет. Ни у кого нет права распоряжаться этим ключом. Этот ключ – ваше собственное „Я“, и Царство Вечное состоит лишь только в его развитии, очищении и неподверженности порче.

Поэтому вы можете видеть, насколько абсурдна вся эта структура, которую вы выстроили в поисках помощи извне, в попытках полагаться на других на пути к обретению покоя, счастья и силы. Все это можно найти только внутри себя.

Так зачем же нужна организация?

Вы привыкли, что кто-то вам говорит, насколько далеко вы продвинулись, говорит, каков ваш духовный статус. Что за ребячество! Кто, кроме вас самих, может сказать, каковы вы внутри – прекрасны или уродливы? Кто, кроме вас самих, может определить, целостны ли вы? Просто вы относитесь к этому недостаточно серьезно.

Так зачем же нужна организация?

Но те, кто действительно хочет понять, кто стремится найти вечное, найти не имеющее ни начала, ни конца, будут идти вместе с еще большей настойчивостью, и они сделаются опасны для всего несущественного, для всего нереального, для теней. И они станут собираться вместе – превратятся в единое пламя, – потому что они понимают. Вот такую организацию нам нужно создать, и в этом моя цель. Благодаря этой истинной дружбе – которая вам, похоже, неведома – станет возможно настоящее сотрудничество со стороны каждого. И такое произойдет не в результате влияния авторитета, не в результате действия спасителя, не в результате самопожертвования ради благого дела, но в результате того, что вы действительно постигнете вечность, а следовательно, сможете жить в ней. И это превосходит величием любые удовольствия и любые жертвы.

Вот некоторые причины, почему после двухлетних тщательных раздумий я принял это решение. Это был не секундный порыв. И не результат чьих-то уговоров: в подобных делах я не поддаюсь на уговоры. Два года я размышлял об этом – неспешно, тщательно, терпеливо – и вот решил распустить Орден, поскольку так уж случилось, что я его возглавляю. Вы можете создать другие организации, чтобы дожидаться кого-то еще. Это уже не моя забота – ни построение новых клеток, ни украшение старых. Моя забота в том, чтобы сделать человека свободным – абсолютно и безоговорочно»⁹⁴.

* * *

Впоследствии были ликвидированы всевозможные трасты и фонды, связанные с Орденом Звезды. Большие имения и земные наделы вернулись к своим изначальным жертвователям. Была создана небольшая канцелярия, главным основателем которой являлся Раджагопал, занимавшаяся публикацией бесед Кришнамурти. С того времени Кришнамурти воспринимали как светского философа, яростно противостоящего любым религиозным верованиям, и многие стойкие приверженцы Теософского общества заявляли, что идея о явлении Мирового Учителя была искажена.

8. Кришнамурти в Охае: забытые годы, 1938–1947

Кришнамурти вышел из Теософского общества в 1930. В том же году в статье для бюллетеня International Star Bulletin он писал: «Мое учение не оккультное и не мистическое, ибо я воспринимаю оккультизм и мистицизм как ограничения, накладываемые на человека, занятого поиском истины». Когда миссис Безант услышала об уходе Кришнамурти из общества, ее обеспокоило лишь одно: она тревожилась о его будущем. Анни понимала, что он совершенно не ориентируется в мирских делах, и тревожилась о том, как Кришна выживет в нашем жестоком мире, лишившись поддержки Теософского общества. Мне рассказывали, что она уговорила Б. Санджива Рао и его жену Падмабай – видных деятелей образования и ее преданных единомышленников – тоже выйти из Теософского общества, чтобы присоединиться к Работе Кришны, быть рядом с ним и защищать его.

Кришнамурти не появлялся в Индии до ноября 1932 года. Прибыв туда, он из Бомбея сразу направился в Адьяр, чтобы повидать миссис Безант. Она совсем сдала, утратила память и жила в прошлом. Но Анни узнала своего нежно любимого сына. Кришнамурти было больно видеть ее такой, он глубоко опечалился. После поездки в Варанаси он снова посетил ее. Кришна отрастил бороду, и Анни отметила, что борода ему идет, но посетовала, что он совсем отощал и ему следовало бы получше следить за собой. Они виделись в последний раз.

Речь Кришны на съезде теософов в Адьяре в 1932 году встретила целый шквал критических замечаний со стороны старейшин Теософского общества. Много лет спустя он рассказывал мне, что они просто загнали его в угол и засыпали вопросами, требуя, чтобы он подтвердил или опроверг существование учителей. Он отказался отвечать.

По пути обратно в Европу Кришнаджи познакомился с Джорджем Бернардом Шоу, это произошло в доме у сэра Чунилала Мехты. Они разговорились о миссис Безант. Шоу поинтересовался, как поживает Анни. «Очень хорошо, – ответил Кришнамурти, – но в ее возрасте она не может мыслить последовательно». «И никогда не могла», – шепнул Шоу. Кришна лишь улыбнулся.

Позже, в беседе с Хескитом Пирсоном, Шоу отметил, что Кришнамурти – самое прекрасное существо из всех, кого ему довелось повстречать⁹⁵.

Анни Безант умерла в Адьяре 20 сентября 1933 года. Полвека спустя я спросила у Кришнаджи, как повлияла на него смерть миссис Безант. Взгляд его омрачился, и он ответил: «Я прочел некролог в New York Times… лично мне никто так и не сообщил».

На протяжении их столь тесно переплетенных жизней миссис Безант и ее приемный сын Кришна провели вместе довольно мало времени. Но через ранние письма миссис Безант, обращенные к Кришне, проходит могучий поток любви, обнимающий ребенка, дающий ему поддержку и защиту.

Между ней и Кришной пролегла связь, выходящая за пределы времени и пространства. В детстве он писал ей каждый день, рассказывая о своих снах, об учебе, о повседневной жизни, о детских проблемах. Она была для него в первую очередь матерью, которая волнуется о том, чтобы ребенок не попал в какую-нибудь беду; затем она была учителем; по прошествии лет она иногда брала на себя роль ученицы и сидела у ног своего сына, слушая его слова. Когда ее разум пришел в упадок, интеллектуальные способности притупились и письма к Кришне сделались менее яркими, его письма по-прежнему полнились любовью, но стали более формальными. Тем не менее любовь и уважение Кришны к приемной матери не ослабевали в течение всей его жизни.

Она оказывала на него исключительно важное влияние – не в том смысле, что она формировала или направляла его ум, а в том, что давала поддержку абсолютной защиты любви. Он видел ее пламя, когда оно пылало неистово и ярко, потом наблюдал, как оно догорело до тлеющих углей, но теплота и бескорыстная любовь миссис Безант была, по всей вероятности, единственным стабильным фактором на ранних этапах его жизни.

После роспуска Ордена Звезды группа молодых людей, которые прежде всегда окружали Кришну, распалась. Хлопоты по организации его поездок и выступлений в течение некоторого времени делили между собой Джадунандан Прасад, молодой и горячо любимый товарищ Кришны, и Раджагопал. Когда в 1931 году Джаду внезапно умер в возрасте тридцати пяти лет, у Кришны осталось совсем мало товарищей. Многие из тех, кто вместе с ним покинул Теософское общество, ощущали растерянность и отчаяние. Теософское общество давало кров, утешение и определяло цель в жизни. Денег хронически не хватало.

Джаду был близким другом Кришны. В переписке с Падмабай Сандживой Рао, которая находилась тогда в Варанаси, Кришнаджи делился своей скорбью. Эти письма отображают состояние ума Кришны в дни после того, как он порвал с Теософским обществом. 30 августа 1931 года он писал:

Моя дражайшая Аккаджи,

не ужасно ли, что Джаду нас покинул? Это самая настоящая трагедия, и я даже не берусь вообразить, моя дорогая Падмабай, что вы должны чувствовать и в какой печали пребывать. Мне вообще трудно поверить в случившееся. Джаду только-только втянулся в работу, ты даже представить себе не можешь, насколько ему нравились все эти командировки и насколько успешно он все делал. В разгар работы лагеря мне сообщили, что пришла телеграмма от Джона Инглемана: у Джаду был сердечный приступ, и его давление подскочило до 220; а через несколько дней пришла еще телеграмма, где было сказано, что он стабильно идет на поправку. Мы, конечно же, беспокоились о нем, но никак не думали, что грядет что-то серьезное. А по прибытии сюда я получил телеграмму, о которой вы уже знаете. Аккаджи, я понимаю, что вы потрясены и удручены, и мне следовало бы быть рядом с вами, но увы!..

В своем письме (сердечно благодарю вас за эти письма) вы пророчески предсказали, что немногие из нас еще будут оставаться в живых на момент нашей следующей встречи! Ушел Нитья. Теперь ушел Джаду. Джаду был так умен, так любим всеми, так разумно критичен. Нам всем будет его не хватать. И, дорогая моя Падмабай, я искренне и горячо люблю вас.

Вы все и без того глубоко подавлены, а тут еще один ужасный удар. Акка, нас осталось так мало, что мы просто обязаны взять себя в руки, измениться и осознать, что существует нечто бесконечно большее, чем рождение и смерть. Осознать это нам просто необходимо, и потребуются колоссальные усилия. Жаль, что я не рядом с вами, но так уж есть. Это – жизнь, и она жестока, если только мы не становимся ее властелинами.

Хотел бы я оказаться рядом с вами, дражайшая Акка⁹⁶.

Должно быть, в ответе Падмабай делится своей болью и скорбью, потому что в следующем письме, датированном 29 сентября, Кришна рассказывает о том, как он сам тосковал, когда умер Нитья, о том, как исследовал истоки скорби, а также о ярком пробуждении.

Моя дражайшая Падмабай,

спасибо огромное за ваше письмо. Я понимаю, Падмабай, какую битву вам приходится вести, Аккаджи, потому что мы жаждем, чтобы аромат любви протекал лишь через одного человека, а смерть [омрачает] нашу любовь. Смерть будет всегда – до тех пор, пока наше понимание остается ограничено индивидуальным, эгоистичным взглядом на мир. Я в этом уверен. Аккаджи, дорогая, до тех пор, пока у нас есть сознание «себя», есть также смерть, одиночество и скорбь. Я прошел через это, когда умер Нитья, и я понимаю, что таится за скорбью, понимаю ее источник. Я перехитрил смерть. Итак, Аккаджи, настало время для понимания посреди всей этой скорби и одиночества. Вы должны понять, должны проникнуть в самые глубины и увидеть, дорогая Падмабай, что существует нечто большее, чем все личности, – постоянное, вечное. Мы все когда-нибудь умрем, и пока вы пребываете в пучине скорби, это время для понимания. Не откладывайте это на потом, Аккаджи. В сумраке вы должны нашарить выход. Не ждите, пока скорбь пожрет ваше сердце, а одиночество помрачит вашу улыбку. Итак, Падмабай, стремитесь к пониманию, как бы это ни было больно. Отстраните свой ум от одиночества и скорби, погрузитесь в исследование, и вы увидите, что через освобождение собственного сознания вы можете выйти за пределы рождения и смерти. Испробуйте это, дорогая Падмабай, и не говорите, что это – всего лишь слова.

Жаль, что я не рядом, тогда, возможно, я смог бы помочь вам. О, Падмабай, вы и представить себе не можете, сколько радости несет истинная безличная любовь.

Вы – в моих мыслях и в моем сердце.

Со всей любовью, моя дражайшая Падмабай. С любовью ко всем.

Кришна

В его письмах сквозит страстная тоска по Индии. Живя на Западе, он понемногу отдалялся от многих своих ближайших друзей, которых знал с детства. Из Охая он писал об одиночестве, о покое и о погружении в самадхи ⁹⁷.

Моя дражайшая Падмабай,

спасибо огромное за письмо от 29 октября. Меня очень печалит, что вам сейчас тяжело, и я хотел бы быть рядом, чтобы поддержать вас. Хорошо было бы обсудить все, но придется отложить это до личной встречи, которая произойдет не ранее конца следующего года. Последние две недели я провел в одиночестве, и все это время предавался размышлениям о прошедших годах. Очень хотелось бы поговорить с вами с глазу на глаз – это намного лучше, чем писать письма.

Здесь славное местечко, и когда-нибудь вы должны сюда приехать. Я пребываю в совершенном покое и погружаюсь в самадхи. Людей я вижу лишь по воскресеньям, а другие дни посвящаю раздумьям. Раджагопал и Розалин сейчас в Голливуде, поскольку Раджагопалу нужно пройти обследование в связи с ревматическими болями, которые в последнее время усугубились.

Я слышал, что Амма очень плоха и вряд ли проживет долго. Рама Рао писал мне, что она совсем оглохла и едва узнает людей. Это трагедия. Я все думаю, что же будет дальше с Теософским обществом…

С любовью, Кришна

Друг Кришны Рама Рао ослеп и серьезно заболел. После смерти Джаду Кришна привязался к Раджагопалу и его жене Розалин (они вступили в брак в 1927 году), которые оставались с ним и были свободны, что позволяло им путешествовать вместе с Кришной по континентам.

Пока Нитья был жив, Раджагопал играл второстепенную роль в жизни молодого провидца: всеми организационными вопросами, связанными с работой Кришнамурти, занимался Нитья. Со смертью Нитьи образовалась некая функциональная брешь, которую кому-то надлежало заполнить. Естественно, что нашлись люди, которые этим занялись: вначале Джаду, а затем Раджагопал взвалили на себя обязанности по планированию бесед и туров, а также по налаживанию инфраструктуры, которая должна была обеспечить его работу в будущем. После женитьбы на Розалин – очень близкой подруге Нитьи – Раджагопал стал намного ближе к Кришнамурти. Вскоре они совсем перебрались жить в Охай, в Арья Вихар.

Во взаимоотношениях, рожденных дружеским стремлением защитить молодого и ранимого Кришнамурти – настолько неискушенного в мирских делах, что без поддержки ему было просто не обойтись, – постепенно произошли большие изменения. На раннем этапе его жизни, когда он находился под опекой и защитой миссис Безант, окружающие воспринимали Кришнаджи как будущего Мирового Учителя: все его товарищи помнили об этом и относились с должным почтением. Между Мировым Учителем и его учениками всегда существовала некоторая дистанция.

Однако после того, как Кришнамурти распустил созданную под него организацию и стал отрицать духовную иерархию как таковую, характер его взаимоотношений с другими людьми неизбежно должен был измениться. Понемногу дистанция между учителем и его окружением уменьшалась. Вскоре Раджагопал и Розалин взяли на себя роль опекунов – сарвадхикари – и стали управлять делами молодого провидца. Они принимали основные решения, касающиеся личной жизни Кришнамурти, а также любой работы, которая связана с его учением. Застенчивый и нерешительный молодой человек, нащупывающий свой путь в переливчатом океане энергии, которая высвободилась в нем, и подыскивающий слова, могущие вместить его наблюдения и озарения, он совершенно не разбирался в мирских делах. И он был рад передать их в компетентные руки Раджагопала. Казалось, что Кришнамурти ведет себя рассеянно, пассивно, наивно и даже по-детски. Его бывшие ученики, жившие в непосредственной близости от Кришнамурти, заметили, что он охотно готов выполнять даже самые черные бытовые работы; и это мешало им ясно видеть этого человека. Они утратили контакт с той безмерностью, которая была среди них, и стали относиться к нему, как к ребенку, которого можно бранить, игнорировать, стращать и которому можно указывать, что ему делать и с кем встречаться.

Одна из граней тайны Кришнамурти состоит как раз в том, что он снова и снова это позволял. Такова уж природа этого человека: любые напористые или агрессивные реакции с его стороны просто невозможны. Он никогда не выходил из себя. Его гибкий ум, отсутствие эго, полное доверие к окружающим – все это служило предпосылкой для того, что другие нередко начинали думать, что с ним можно совсем не считаться. Он готов был подписать любую бумагу, которую перед ним положат близкие друзья, и временами даже вторил их абсурдным идеям. Это приводило к внешне противоречивым утверждениям и действиям, которые удивляли его друзей. Однако когда начинало казаться, что он уже под контролем и полностью подчинен, ситуация взрывалась сама собой в силу внутренних противоречий, оставляя Кришнамурти незатронутым и свободным в своих действиях, а те, кто пытался его контролировать, оказывались в плену у собственного гнева и замешательства, зачастую в весьма плачевном состоянии.

Между 1933 и 1939 годами Кришнамурти несколько раз ездил в Индию и проводил там беседы перед довольно большими аудиториями. После смерти миссис Безант в 1933 и избрания в 1934 году Джорджа Арундейла на пост президента Теософского общества любые контакты между Кришнамурти и Теософским обществом прекратились. Вот что говорил Кришнамурти о Теософском обществе как организованной системе верований: «Идея об учителе, который ведет человека к истине, не согласуется с моим убеждением»⁹⁸.

Пресса и мир в целом утратили интерес к «Мировому Учителю» после того, как он сам отказался от этой роли, которую предназначило ему Теософское общество. На долгое время его имя исчезло из газет, и он жил в безвестности.

Ближе к концу этого периода был создан новый фонд – Krishnamurti Writings Inc. (K. W. I.) – с штаб-квартирой в Охае. Номинально главой фонда был Кришнамурти, но фактически руководил Раджагопал, и именно он определял, кто станет членом организации и в каких областях она будет действовать. Тем не менее была одна область, в которой молодой провидец – сколь бы нерешителен он ни был – не терпел никакого вмешательства. Речь идет о раскрытии и цветении нового ума и о возникающей безмолвной основе восприятия.

В 1939 году, когда в Европе разразилась Вторая мировая война, Кришнамурти находился в Охае. Почти восемь следующих лет он так и прожил в Охае в относительной изоляции. Война мешала ему свободно передвигаться: путешествовать было невозможно. Его вызвали в призывную комиссию США, и он вынужден был подробно объяснять, почему не может идти в армию и сражаться. В призывной комиссии ему порекомендовали вернуться в Индию. Он согласился и попросил отвезти его туда, но транспорта не нашлось. Поэтому ему позволили остаться в Штатах, но запретили выступать с беседами и обязали регулярно отмечаться в полиции.

Годы спустя Кришнамурти рассказал об этих забытых годах в Охае. Он очень любил прогулки в тиши гор, окружавших долину Охай. Эти прогулки были очень долгими: он просто шел и шел милю за милей. Он проводил целые дни один в безлюдных местах, забывая о пище, слушал и наблюдал, исследуя мир внутри и вокруг себя. Кришнамурти вспоминал о случаях, когда ему встречались дикие медведи и гремучие змеи: обратившись к ним лицом, он застывал так, чтобы не шелохнулись ни ум, ни тело. Дикий зверь тоже останавливался, его настороженные пристальные глаза на несколько мгновений встречались с безмолвными глазами Кришнамурти. Затем животное, ощутив полное отсутствие страха, отворачивалось и уходило.

Наблюдающий ум Кришнамурти расцвел, свободный от любых внутренних указаний и давления, и вместе с ним расцвело изначальное восприятие, осознавание ума-тела, через которое земля, горы, деревья, прорастающие листья, насекомые, рептилии, птицы, животные рассказывали ему истории земли и тайны бездонной пропасти времени. Он говорил: «На прогулке я не думаю, мышления нет. Я просто смотрю… Полагаю, мои одиночные прогулки как-то повлияли».

Кришнамурти вспоминал, как работал в саду Арья Вихара, как растил розы и овощи, доил коров, мыл посуду. Давал о себе знать и его пристальный интерес к механическим приспособлениям, который он развивал в себе с самого детства: Кришна с удовольствием разбирал часы и автомобильные моторы, выяснял, как они работают, а потом снова собирал. Кто-то из друзей подарил ему машину. Бензина вечно не хватало, но при каждой возможности Кришнамурти с удовольствием гонял на бешеной скорости по извилистым дорогам долины.

Сообщения об ужасах войны и об атомной бомбардировке Хиросимы и Нагасаки наполнили его невыразимым ужасом, но в то же время пробудили к более глубокому постижению природы насилия и зла. Один из самых выразительных эпизодов в этом ключе имел место неподалеку от Санта-Барбары. К нему подошла женщина и предложила сувениры из Японии. Кришнамурти отказался, но она настаивала на том, чтобы он хотя бы посмотрел, что у нее в коробке. Женщина открыла коробку, а там лежали высушенные нос и ухо человека.

Мисс Мюриель Пэйн, утверждающая, что она ухаживала за Кришнамурти в Охае, когда он сильно заболел, рассказала мне, что он очень болезненно реагировал на жестокость и разрушения, которые несет война. Он снова и снова спрашивал: «Какой смысл в моих беседах?» Кришнамурти искал утешения в горных прогулках, когда он оставался наедине с деревьями и дикими животными. Несколько недель он провел в одиночестве – сначала в хижине на административной территории Райтвуд в горах Сан-Габриэль неподалеку от Лос-Анджелеса, а затем в расположенном несколько севернее национальном парке Секвойя. Он отрастил бороду.

Кришнаджи впоследствии частенько вспоминал дни, проведенные в скудно обставленной бревенчатой хижине посреди леса. Он просыпался рано утром, совершал продолжительную прогулку, готовил завтрак, мыл посуду, прибирался в доме, затем в течение часа проигрывал девятую симфонию Бетховена (единственная имевшаяся там пластинка), слушал, медитировал. Книг не было. По вечерам он распевал гимны на санскрите, заученные еще в раннем детстве. Его любимый гимн был «Дакшинамурти» – Шива как высший гуру. Звук слов на санскрите поднимался из самых глубин его живота и наполнял собою лес. Ели и секвойи, скунсы, медведи и гремучие змеи слушали эти девственные звуки. С ним делил хижину паук. Каждое утро Кришнамурти убирал паутину, в которой успели запутаться мухи и другие букашки. Аккуратно подобрав паука, он выносил его из хижины, но каждое утро паук снова оказывался на своем месте – плел свою сеть⁹⁹. В такие моменты в его уме могла всплыть строфа из упанишад, заученная в детстве: «Подобно тому как паук испускает [из самого себя] нити, так и из этого „Я“ исходит все дыхание жизни, все миры, все боги и всевозможные существа, распространяясь во всех направлениях».

Это ритуальное взаимодействие между Кршнамурти и пауком продолжалось много дней – бессловесное общение. Затем однажды Кришнамурти сказал пауку: «Ладно, заключим мир! Разделим же с тобой эту хижину».

Иногда к Кришнамурти приходили гости. Олдос Хаксли, который в то время как раз поселился в Калифорнии, совершал вместе с Кришнамурти многочасовые прогулки. У Хаксли в этот период стало катастрофически падать зрение, поэтому они нередко вели беседы о чувственных ощущениях и о слепоте. Кришнамурти помогал Хаксли – ведь у него была сила исцелять. Он использовал эту силу скупо и втайне, немного стеснялся ее и извинялся, прежде чем вообще заводил о ней разговор.

Много лет спустя, когда у Кришнаджи спросили, что он имел в виду, когда говорил о том, что все органы чувств работают одновременно, он рассказал о том, как, живя среди гор, общался со слепым другом. Они обсуждали чувственные ощущения. Позже, когда Кришнамурти остался один в своей хижине, он провел целую неделю с завязанными глазами, чтобы выяснить, что происходит, если человек лишается органа чувств, на который привык полагаться. Он рассказывал, что каждая пора его тела полностью пробудилась, каждый чувственный орган заработал особенно четко, компенсируя утраченное чувство; что все, должно быть, встало на свои места – внутри и снаружи.

Есть также намеки на то, что в этот период он экспериментировал со многими йогическими аскетическими практиками: соблюдал продолжительный пост, хранил полное молчание в течение многих дней, закрывал руками органы чувств, перекрывая каналы для зрения, слуха, дыхания, пробуждался ко всему богатству вибраций внутреннего звука. Но он не придавал значения этим йогическим упражнениям, воспринимая их как игру – поверхностную и незначительную.

Необычайно красивая и яркая история детства и юности Кришнамурти, похожая на легенду, возбуждала любопытство и интерес у многих писателей, актеров и искателей истины, которые жили в Лос-Анджелесе и его окрестностях (помимо Хаксли). Джеральд Хирд был одним из первых западных мистиков, поселившихся в Калифорнии. Он с головой окунулся в исследование индийской религиозной традиции. Джеральд дружил с Хаксли, Кришнамурти, Кристофером Ишервудом и Прабхаванандой (монахом из Общества Рамакришны). Хаксли и Хирд довольно близко сошлись с Кришнамурти. Это были очень любопытные взаимоотношения. В конце 1930-х и начале 1940-х Кришнамурти был очень застенчив и, по всей вероятности, пока еще не позволял открыто проявляться своей безграничной природе. Иначе невозможно понять одно замечание Марии Хаксли. На основании общения с Кришнамурти в 1938–1939 годах она заметила: «Он очаровательный и забавный, и такой простой… Должно быть, он весьма тяжело переносит, когда его почитают за пророка?»¹⁰⁰

Олдос Хаксли и его первая жена, Мария, обожали пикники – равно как и Кришнамурти. Анита Лус, описывая Лос-Анджелес конца 1930-х годов, упоминает один эпизод, который, по ее собственным словам, вполне достоин места на страницах «Алисы в стране чудес». Речь идет о пикнике, в котором принимали участие Хаксли и Кришнамурти. Кроме того, там была Грета Гарбо в мешковатых мужских брюках и потрепанной шляпе, Чарли Чаплин и его красавица жена Полетта Годдар в нарядах мексиканских крестьян, Бертран Рассел (которого Анита Лус охарактеризовала как «шаловливого эльфа») и писатель Кристофер Ишервуд.

После долгих тщетных поисков подходящего местечка для пикника они, наконец, расположились на пыльном берегу реки Лос-Анджелес. Когда каждый стал выгружать припасенную провизию – Гарбо пучки овощей, Годдар шампанское и икру, Кришнамурти рис, – вдруг, откуда ни возьмись, явился дюжий полисмен и спросил: «И какого это черта вы тут делаете?»

Компания прекратила приготовления, погрузившись в угрюмое молчание. Следом за полисменом подошел шериф с винтовкой наперевес. «А читать-то в вашей банде кто-нибудь обучен?» – спросил он, обращаясь к Олдосу Хаксли и указывая на знак, гласящий: «Посторонним проход воспрещен». Хаксли стал упрашивать шерифа не обращать на них внимания, обещая, что они непременно приберут за собой весь мусор и оставят берег еще более чистым, чем он был до их прихода. Шериф начал закипать и потребовал: «Убирайтесь немедленно. Я приказываю». В надежде, что шериф смягчится при виде знаменитостей, Хаксли указал ему на Чарли Чаплина и Грету Гарбо.

«Не морочьте мне голову, – прорычал шериф, – я своими глазами видал этих звезд в кино и уверен, что никто из них не нацепил бы на себя такое тряпье. Катитесь прочь, оборванцы, а не то я посажу всю вашу шайку под арест». «Тогда, – завершила Анита Лус, – мы, словно арабы, свернули свои шатры и покорно побрели прочь…»¹⁰¹

К середине 1940-х Кришнамурти и Хаксли очень сдружились. Они часто виделись и вместе совершали долгие прогулки. Хаксли говорил, Кришнамурти слушал. Хаксли был озадачен. Его могучему интеллекту было сложно понять гибкую силу ума, порожденную восприятием, которое не замутнено знанием. В свою очередь, Хаксли слушал и учился хранить молчание, когда Кришнамурти говорил о восприятии, о времени и об осознавании. Совершенно очевидно, что ум Кришнамурти очень заинтересовал Хаксли. Во время одной из прогулок он сказал Кришнамурти, что «отдал бы все за один опыт прямого восприятия истины, но его ум на это не способен, он слишком наполнен знанием».

Кристофер Ишервуд вспоминает одну свою беседу с Хаксли. Ишервуд пересказывал Хаксли инструкции по медитации, которые он получил от своего гуру Свами Прабхавананды, «и это побудило Олдоса сказать мне, что Кришнамурти никогда не медитирует на „объекты“, такие как лотосы, свет, боги и богини, и даже полагает, что такие опыты могут довести человека до безумия»¹⁰².

Вспоминая о своих взаимоотношениях с Хаксли и Джеральдом Хирдом, Кришнамурти говорил: «Я ужасно тушевался. У них очень мощный интеллект. Я только и делал, что слушал. Только раз или два вставил слово»¹⁰³.

Значительная часть переписки между Кришнамурти и Хаксли, а также записи, которые Хаксли делал в тот период, сгорели при пожаре, который разрушил дом писателя и уничтожил все его бумаги. Позже Хаксли написал предисловие к книге Кришнамурти «Первая и последняя свобода». В 1961 году, перед самой своей смертью, Хаксли послушал выступление Кришнамурти на беседах в Занене, Швейцария. В письме к другу он описал это выступление как одну из самых впечатляющих речей, которые ему доводилось слышать: «Было ощущение, что я присутствую на выступлении Будды: столько силы, столько внутреннего авторитета, столько бескомпромиссного отказа признать право „рядового гражданина“ на бегство или обращение к суррогатам, ко всем этим разношерстным гуру, спасителям, фюрерам и церквям. [Кришнамурти говорил: ] „Я указываю тебе на страдания и способ их прекращения, а если ты не выполняешь условия, которые необходимо выполнить для прекращения страданий, то будь готов, что, вопреки любым гуру, церквям и так далее, в которых ты уверовал, твои страдания будут продолжаться без конца“»¹⁰⁴.

Кришнамурти вспоминал, как в годы войны он приехал к Джеральду Хирду в «Клуб мистиков» Трабуко, который Джеральд Хирд построил в нескольких милях от Лос-Анджелеса совместно с Феликсом Грином, британским синологом, который также глубоко интересовался религиями Индии. Джерадьд Хирд – которого Кристофер Ишервуд охарактеризовал как «одного из немногих живущих в этом мире творцов магических мифов, раскрывающих чудеса жизни»¹⁰⁵ – соорудил там ретрит-центр для медитаций с видом на Тихий океан. И вот Кришнамурти приехал в Трабуко по приглашению Джеральда Хирда и прогостил там неделю. Рассказывая нам о Трабуко, Кришнамурти говорил, что это место напомнило ему монастырь траппистов ¹⁰⁶, за исключением того, что в Трабуко человек мог ограничиться только одним ретритом, не рискуя оказаться там, как в ловушке, до конца своих дней. Медитации проводились около шести раз в день. Гостям было позволено беседовать по утрам, но после обеда надлежало хранить молчание – это строгое требование. Кришнаджи принимал участие в медитациях: сидя со скрещенными ногами в зале для медитаций в течение часа, он отчетливо ощущал, как бурлят мысли в умах других медитирующих. Полная тьма была призвана помочь медитирующим успокоить свой ум. Мрачная атмосфера и хаотические неистовые мысли других людей очень беспокоили Кришнамурти, поэтому он больше не посещал Трабуко.

Возможно, самое глубокое наблюдение о Кришнаджи, исходящее от людей «со стороны», живших в 1940-е и 1950-е годы на тихоокеанском побережье, принадлежит Генри Миллеру, страстному и необузданному до непристойности писателю, автору великолепных романов, которые, несомненно, входят в число наилучших прозаических произведений, которые были написаны в Северной Америке в XX веке. В свои последние годы Миллер сделался отшельником и поселился в Биг-Сур, на морском побережье к югу от Сан-Франциско. Он никогда не встречался с Кришнамурти, но, прочтя книгу Карло Суареса о нем, Миллер написал:

Кришнамурти отрекся от большего, чем любой из людей, о ком я могу вспомнить, помимо Христа. По сути, понять его настолько просто, что прямые слова и действия этого человека вызывают в умах глубочайшее смятение, что абсолютно закономерно – ведь люди неохотно принимают то, что легко понять.

Я не знаком с Кришнамурти, хотя нет другого человека среди живущих, встречу с которым я счел бы за боґльшую честь.

Его жизненный путь – уникальный среди духовных лидеров – напоминает мне знаменитый эпос о Гильгамеше. С юных лет его превозносили как грядущего Спасителя, но Кришнамурти отверг уготовленную ему роль: распустил всех учеников, отверг всех учителей и наставников. Он не стал учреждать новую веру или догму, ставил все под вопрос, развивал в себе скептицизм, особенно в моменты состояний восторженности, – и в результате героической и упорной борьбы освободился от иллюзий и чар гордыни, от тщеславия и тонких форм власти над людьми. Он направился к самому источнику жизни, где обрел опору и вдохновение. Для успешного противостояния уловкам и капканам людей, которые хотели его поработить и эксплуатировать, ему требовалась неослабная бдительность. Образно говоря, он избавил свою душу от пут и нижнего, и верхнего миров, освободив ее для «рая героев».

Есть ли необходимость давать определение этому состоянию?¹⁰⁷

В 1945 году, когда завершилась война, у Кришнамурти была запланирована поездка в Новую Зеландию, но он сильно заболел. У него были урологические проблемы, высокая температура, он то и дело надолго впадал в беспамятство. Вполне возможно, что во время этого заболевания в нем произошли некоторые серьезные психические преобразования. Он говорит, что поправился без посторонней помощи – просто оставив тело в покое. Врачи его посещали, но, очевидно, не могли поставить диагноз и не прописывали никаких лекарств.

Часть II
Кришнамурти в Индии 1947–1949

9. Собрание друзей

15 августа 1947 года Индия обрела независимость, и ее первым премьер-министром стал Джавахарлал Неру. С начала XX века бурная, но при этом ненасильственная борьба за независимость осуществлялась под руководством Махатмы Ганди. К 1944 году это отважное ненасильственное движение индийцев, бросивших вызов Британской империи, вдохновило людей всего мира на усилия, направленные на то, чтобы реабилитировать себя после самой жестокой войны в истории планеты.

Но у независимости Индии были также и горькие последствия. Чтобы этого добиться, огромный полуостров пришлось разделить: от страны отделили огромные территории на севере, западе и востоке, образовав новое государство – Исламская Республика Пакистан. Семейные и дружественные связи рвались на глазах. По странам прокатилась волна насилия: вдоль границ и в глубине страны совершались убийства, изнасилования, мародерство, поджоги. Состоялась массовая миграция: индуисты двигались на восток, мусульмане – на запад. Новые правители Индии – а большинство из них провели по полжизни в тюрьме – внезапно оказались в положении, когда им нужно было навести порядок в объятой пламенем стране и справиться с проблемой беженцев беспрецедентных масштабов.

Кришнамурти прибыл в Индию через два месяца после провозглашения независимости. Едва ли можно было бы подобрать более благоприятный момент: все старое в Индии отмирало, а рождение нового сопровождалось муками и разочарованиями. Убийства, прокатившиеся по Индии с обретением независимости и разделением страны, очень травмировали души людей, воспитанных на идеях ненасилия. У индийцев было очень мало времени, чтобы сделать паузу, поразмыслить, посмотреть вперед и вдаль, оценить ситуацию, задаться фундаментальными вопросами. Руководители и строители Индии действовали преимущественно ориентируясь на сиюминутные задачи и вызовы, на не на долгосрочные перспективы.

В на удивление молодом теле и уме Кришнамурти дремали огромные энергетические ресурсы. Его лицо в 1947 году радикально отличалось о того, что мы видим на фотографиях 1920-х и 1930-х годов. Было очевидно, что долгий период уединения в Охае, ставший результатом действия неподвластных ему сил, создал условия для накопления в нем могучих энергий. Его интеллект созрел, ум, сердце и тело достигли нового уровня совершенства, поднявшись на невероятную высоту красоты, величия и пробужденности. Когда я спросила у Кришнамурти об этих годах, проведенных в Охае, он ответил: «Полагаю, то был период без вызовов, без требований, без преодоления. Думаю, это было время, когда все сдерживалось, удерживалось внутри. А когда я уехал из Охая, все хлынуло наружу».

Лицо Кришнамурти преобразилось, в нем появилось особое величие и внутреннее свечение – древнее, но в то же время не тронутое временем. В иссиня-черных глазах отражался глубокий взгляд провидца. Бездонно пустые и в то же время укорененные в сострадании, это были глаза пророка, прошедшего бесконечно долгий путь. Его зачесанные назад седеющие волосы обнажали величественно высокий лоб. Длинные мочки ушей, безупречно прямая спина и шея, тонкая талия, покатые плечи. Шаг его был размашист, ноги твердо ступали на землю, казалось, даже погружались в нее, как бы творя пространство, в котором он и двигался. Длинные руки покоились вдоль тела, открытые ладони обращены внутрь. С первого же знакомства с ним я отчетливо осознала, насколько безмятежно его тело. Когда Кришнамурти пребывал в покое, его голова, плечи и позвоночник почти не двигались. Когда же возникала потребность в действии, тело откликалось с естественным достоинством и грацией: движения были точными, расход энергии минимальным.

Во время диалога он очень выразительно жестикулировал: руки открывались, задавали вопросы, прощупывали, возводили границы, указывали путь. В паузах его руки просто расслабленно покоились.

Он впервые прибыл в Индию один. Все внешние связи и ограничения отпали. Всю жизнь его сдерживали и защищали. Вначале это был любящий и заботливый отец, затем Теософское общество со всеми этими ожиданиями, что он станет играть роль Мирового Учителя. Когда Кришнамурти покинул Теософское общество с его ритуалами и иерархиями, организацией его внешней жизни занялись Раджагопал и Розалин. За девять лет в Охае связи Кришнамурти с индийскими друзьями разорвались. Понемногу старые верные друзья умирали или отдалялись в силу тех или иных обстоятельств. Но вместе с тем теперь не осталось никого, кто стал бы предъявлять к нему требования, планировать его дни, решать, с кем он должен встречаться, куда должен идти. Он стал совершенно свободен – внешне и внутренне.

Во все годы, возвращаясь в Индию, Кришнамурти первым делом снимал свои западные наряды и переодевался в индийское. Вместе с этой переменой одежды претерпевал изменения также его характер, отношения, реакции. На Западе он вел себя более официально, демонстрируя изысканные манеры Старого Света. Он жил обособленно, мало встречался с людьми; на Западе начисто отсутствовали все эти долгие вдохновенные дискуссии за завтраком и за обедом, являвшиеся столь естественной составляющей его индийской жизни. Те озарения, которые приходили к нему во время прогулок или случайных бесед, так и не были записаны.

Облачившись в индийские одежды – из-за их длины он делался похож на странствующего монаха, – Кришнамурти непроизвольно принимал на себя роль учителя. Его естественным образом наполнял дух Индии, пропитанный многими и многими веками медитаций и размышлений об ином мире. Казалось, он становился выше ростом, покрой костюма подчеркивал покатость его плеч. Походка наполнялась необычайным величием – точно царь слонов, шествующий по джунглям.

Вокруг Кришнаджи в Бомбее стали собираться молодые мужчины и женщины (многим из них, как мне, суждено было оставаться рядом с ним более тридцати лет), принадлежащие к совершенно разным сферам деятельности: политики, литераторы, ученые, работники социальной сферы. Многие из них в свое время участвовали в борьбе за освобождение и были признанными национальными героями. Но события, последовавшие за разделением Индии, наполнили их ужасом, и они остро нуждались в пророческом взгляде на вещи, чтобы разглядеть что-то в том хаосе, который ожидал Индию в будущем. Вместе с тем они были достаточно разумны, чтобы не окунуться в дикую эйфорию свободы, которая внушила массам людей веру в то, что с уходом Британского Раджи наступит Золотой век, опирающийся на нравственный фундамент секуляризма ¹⁰⁸ и социализма, в результате чего страна очень скоро покончит с бедностью.

Они увидели, что за лозунгами и громкими словами пролегла пустыня амбиций, озлобленности и жадности. Идеалы, поддерживавшие этих людей на протяжении многих лет политической борьбы, крошились прямо под ногами, а вместе с ними и питавшие их вербальные структуры. Они растерялись и запутались – казалось, что впереди выросла глухая стена.

Они потянулись к Кришнамурти, привлеченные его сиянием и его сострадательностью; они потянулись к нему, потому что стремились как-то преодолеть внутреннюю боль, отчаяние и уныние, с которыми не было сил ни встретиться лицом к лицу, ни рассеять их; они потянулись к нему, потому что не в силах были сами найти какие-то значимые ориентиры в своей жизни. Будда, давая посвящение своим монахам, восклицал: «Эхи Этха», – «Придите же». Безмолвный призыв Кришнамурти имел ту же природу.

Среди людей, встречавших Кришнамурти в аэропорту, был сэр Чунилал Мехта, известный предприниматель, член Совета управляющих тогдашнего Бомбейского округа¹⁰⁹. Горячий поклонник Кришнамурти, сэр Чунилал пребывал в полнейшем восторге, когда по возвращении домой рассказывал своей молодой невестке Нандини об «этом удивительном молодом человеке, который сбежал по трапу самолета и устремился к нам, подобно лучу света». Кришнамурти остановился в доме Ратанси Морарджи на Кармайкл-роуд. По утрам двери этого дома были открыты для всех, и на тот момент, когда пришли Чунилал Мехта и Нандини, там уже собралось довольно много людей. Что случилось в тот день, лучше всего описала Нандини:

Я вошла и уселась на полу в уголке. Мне было немного не по себе. Немного вдалеке от меня я увидела очень прямо сидящего человека в длиной белой курте. В комнате было много людей, и Кришнамурти как раз участвовал в какой-то оживленной дискуссии. Какаджи [сэр Чунилал] уселся лицом к Кришнамурти и очень скоро присоединился к дискуссии. С минуту спустя Кришнамурти, чье лицо поначалу было обращено в другую сторону, вдруг повернулся и в течение нескольких секунд смотрел прямо на меня. Время для меня остановилось. Затем он снова отвернулся и продолжил беседу. Немного позже он снова повернулся ко мне и глубоко заглянул в глаза – и опять время остановилось. Кришнамурти продолжил беседу, но я уже совершенно не осознавала, что говорилось.

Дискуссия завершилась, и люди стали расходиться. Я поднялась на ноги и увидела Кришнамурти прямо перед собой. Заметив, что Кришнамурти направился ко мне, Какаджи подскочил к нам, чтобы меня представить: «Нандини, моя невестка», – и Кришнаджи засмеялся, не улыбнулся, а именно засмеялся. Никогда я не слышала смеха настолько глубокого и звучного. Звук гималайского ручья, падающего с камня на камень, чтобы слиться с другим ручьем. Он спросил: «Зачем вы пришли?» Я не смогла сдержать слез, и они струились по моим щекам. Он все смеялся, а слезы текли. Он крепко взял меня за руку. «Зачем вы пришли?» – снова спросил он. Наконец, я смогла ответить, хотя слезы не иссякали: «Я тридцать лет ждала возможности вас увидеть». [На тот момент Нандини было как раз тридцать лет.] Кришнамурти снова засмеялся. Затем, отпустив мою руку, он положил ладонь мне на голову и несколько секунд стоял так. Мой пранам¹¹⁰ ему обрел форму слез.

В машине мне показалось, что Какаджи несколько ошеломлен. Повернувшись ко мне, он сказал: «Ты это видела? То, что он тебя заметил – большая честь. Между тем, не забивай голову». Я стала сопровождать Какаджи каждый день, когда он ходил на беседы с Кришнамурти. Однажды утром Кришнамурти сказал мне: «Не хотите ли заглянуть ко мне в гости?» Я промолчала. Признаться, я не знала о возможности ходить в гости к нему.

Вскоре Кришнамурти уехал из Мадраса, и только после его возвращения Нандини действительно стала захаживать к нему в гости.

Польский инженер Морис Фридман тоже пришел на Кармайкл-роуд, чтобы увидеть Кришнамурти после его прибытия. Крошечный, сутулый человечек, он носил курту и свободную пижаму не по размеру. Было невозможно определить его возраст. Он был теософом с самого детства, а в Индию приехал, чтобы работать инженером в Бангалоре. Вскоре он потерял интерес к своей работе, облачился в шафрановое одеяние, дал соответствующие обеты и стал нищенствующим монахом, взяв себе имя Бхаратананд. Он прошел путем паломника от самой северной точки Индии до Каньякумари на крайнем юге – босиком, питаясь только подаянием, ночуя в матхах (монастырях) либо же просто под деревьями, вступая в диспуты с йогинами и факирами. Он встречался с мудрецами и беседовал с религиозными учителями, но пришел к выводу, что пробуждение не приходит через такие внешние вещи, как монашеское одеяние или миска для подаяния. Поэтому, сняв свои монашеские одежды, он поселился в ашраме Раманы Махарши на самом юге Индии. Рамана Махарши почитается как достигший освобождения – святой, освободившийся от всех пут и вышедший за пределы эго.

Расскажу одну историю о Морисе Фридмане, правда, за достоверность ее ручаться не могу. Однажды Фридман подошел к реке во время половодья. Размышляя о жизни и о причинно-следственных связях, он сказал себе: «Если мне суждено умереть, река меня погубит; если же суждено выжить, то ее воды спасут меня». Он окунулся в бурный поток, но река выбросила его обратно на берег. Трижды он бросался в реку, и трижды воды отказывались забрать его. Тогда, весь побитый и истерзанный, но не сломленный духом, он сказал: «Судьба повелела мне жить». И пошел обратно в ашрам. На полпути ему повстречался Рамана Махарши. Рамана окинул его взглядом и сказал ласково, но твердо: «Перестань валять дурака».

В период санньясы Фридман несколько лет прожил в Севаграме, ашраме Гандиджи близ Вардхи в Махараштре. Он применил свои инженерные навыки, работая над усовершенствованием амбар чаркхи – прядильного колеса на много веретен, а также участвовал во многих других программах, запущенных Гандиджи. Глубоко заинтересовавшись личностью Кришнамурти и его учением, он приехал в Бомбей, чтобы быть рядом с ним. Фридман с большим жаром включался в дискуссии и брал на себя роль толкователя слов Кришнамурти, предваряя свои замечания фразой: «Иными словами…» Сердечный, добрый, умный, чрезвычайно любознательный, но при этом с несколько искаженным восприятием жизни, он все время отчаянно рвался из пут, не в силах выйти за пределы границ из слов и идей, которыми сам же себя оградил.

Еще один постоянный участник этих бесед, Джамнадас Дваркадас – весьма упитанный мужчина, всегда одетый в безупречно чистое дхоти, белую шапочку Ганди и курту. Дваркадас происходил из богатой семьи из округа Кач. Он с несколькими братьями довольно давно поселился в Бомбее, и все они успели очень хорошо проявить себя в разных сферах деятельности. Политик и бизнесмен Джамнадас Дваркадас был близким соратником и другом доктора Анни Безант. Обладая добрым сердцем и будучи глубоко предан Кришнамурти, он щедро делился своим богатством. С годами семейный капитал пошел на убыль, но щедрость его не иссякла и никакие неурядицы не смогли омрачить его жизнелюбивую натуру. При встрече он заключал Кришнамурти в объятия и плакал от избытка чувств. Затем садился, закрывал глаза и не открывал их на протяжении целой дискуссии, а его ангельское лицо все это время сохраняло восторженное выражение. Он частенько рассказывал нам о детстве Кришнамурти, у Джамнадаса была отменная память и целый арсенал интереснейших реальных историй. Ребятишки из нашей семьи часто толпились возле него, ибо он зачаровывал их рассказами о Кришнамурти и Анни Безант. Будучи сам вайшнавом¹¹¹, он приносил Кришнаджи искусно сплетенные гирлянды из жасмина и лепестков роз, которые со стороны смотрелись, как жемчуг и рубины; он настаивал на том, чтобы Кришнамурти носил эти ароматные гирлянды и после окончания дискуссий и бесед. Помню, как стояла вместе с Нандини у подножия лестницы, которая вела на террасу, откуда Кришнамурти проводил свои дискуссии. На вершине лестницы стоял Кришнамурти – грациозная фигура в белых одеждах с гирляндой из жасмина на шее, которая ниспадала до колен. Дискуссии длились до позднего вечера, и тогда свет ламп играл в зачесанных назад волосах Кришнамурти, а устремленные на нас глаза улыбались.

Еще в числе людей, которые собирались на встречах с Кришнамурти в Мадрасе в октябре 1947 года, часто бывал молодой химик по имени Баласундарам, преподававший в Институте науки в Бангалоре. Кришнамурти остановился на Стерлинг-роуд в Мадрасе, где он проводил беседы и устраивал публичные дискуссии. Хозяином дома был Р. Мадхавачари, индийский представитель организации Krishnamurti Writings Inc. и по совместительству инженер, работавший на Южной железной дороге.

Людей на беседы приходило немного. Несколько старых теософов, несколько писателей и преподавателей, небольшая молодежная компания – вот и вся аудитория. В их числе была Шанта Рао, танцовщица, исполняющая бхарат натьям¹¹². Порой она проводила на Стерлинг-роуд целый день: делала для Кришнамурти его любимый апельсиновый сок, подавала на стол и выполняла роль дварпалы, привратника у дверей Кришнамурти. Это было задолго до того, когда звезда Шанты Рао ярко взошла на небосклоне нашей страны и она стала одной из самых блестящих исполнительниц бхарат натьям в свободной Индии. Шанта вошла в окружение Кришнамурти с тем же артистизмом и с той же уверенностью, с какими она поднималась на сцену. Она подолгу бывала в Мадрасе, слушая его выступления, проводя с ним личные беседы или просто находясь поблизости. Молодая, с телом пантеры и с сильным надменным умом, она изучала Натья-шастры¹¹³ и училась танцам под руководством величайших гуру харат натьям и катхакали ¹¹⁴. В позе, жестах и словах этой женщины читалась колоссальная уверенность в себе. Она задавала Кришнамурти вопросы о природе красоты – идет ли она из внешнего или из внутреннего источника, и что может служить ей мерилом.

Вероятно, она произвела немалое впечатление на Кришнамурти, который в своей книге Commentaries on Living¹¹⁵ написал о некой танцовщице такие строки:

Она была танцовщицей, не по профессии, но по призванию. Должно быть, она гордилась своим искусством, ибо во всем ее облике присутствовала некоторая надменность – надменность, обусловленная не только достижениями, но и внутренним осознанием собственной духовной ценности. Как некоторые гордятся внешним успехом, так она получала удовлетворение от продвижения на духовном пути. Она не только танцевала, но читала лекции об искусстве, о красоте и о духовном продвижении¹¹⁶.

Еще одной постоянной участницей этих собраний, поддерживавшей тесную связь с Кришнамурти во все годы его пребывания в Индии, была грациозная Шунанда с глазами лани, дочь старого теософа. Шунанда, выпускница Мадрасского университета, обладала отточенным интеллектом. Она изучала юриспруденцию и готовилась к экзаменам для поступления в дипломатический корпус. Она тоже ежедневно посещала Кришнамурти на Стерлинг-роуд: беседовала о своих мечтах и планах на будущее, о своих личных проблемах или просто наблюдала, как он чистит до блеска свои туфли, либо же тихонько сидела рядом, пока Кришнамурти писал письма. Кришнамурти подшучивал над ней, пел вместе с ней гимны в два голоса, говорил, что она слишком молода, чтобы остепеняться, и советовал ей отправиться повидать мир. Все ее чувства обострялись, она горячо реагировала на присутствие Кришнамурти, и поток его внимания уносил ее прочь.

В те годы Кришнамурти был легко доступен. В 1947 с ним познакомился Мукунд Пада, молодой человек, который позднее облачился в шафрановое одеяние. Вот что он написал об их встрече много лет спустя:

Там, в Мадрасе, в декабре 1947 года я впервые посетил беседу теософа по имени Дж. Кришнамурти, которого рекомендовал мне один пожилой человек. Беседа поразила меня и потрясла до самой глубины души. После ее окончания я стоял растерянный и беспомощный, а Кришнаджи, которому случилось как раз проходить мимо, вдруг остановился, приобнял меня за плечи и попросил Шри Мадхавачари, чтобы тот выделил в его расписании время для личной беседы со мной. Личная беседа между мелким камешком и Гималайской вершиной – это было для меня как дуновение Космоса, как дыхание Вечности. Я совершенно растерялся, я весь дрожал. Во время беседы с Кришнаджи я был словно громом пораженный: я осознавал, что семена его идей уже и прежде присутствовали в моем мозгу. Это был голос истины, обращенный ко мне. Последние слова, которые он сказал мне, направляясь к двери, были: «Сэр, два цветка или две вещи могут походить друг на друга, но они не могут быть одинаковы». И тут во мне внезапно раскрылось некое безмерное пространство. В моем сознании сама собой оформилась фраза: «Да, сэр, вы – Благословение, воплотившееся среди людей. Два цветка могут походить друг на друга. Вы – цветок без шипов. Во мне же больше шипов, чем цветка». Как же он рассмеялся, и его смех был словно молния, прочертившая грозовую тучу.

Доктор Баласундарам обращает наше внимание на то, что люди, так или иначе связанные с Кришнаджи по Теософскому обществу, на тот момент уже успели изрядно постареть. Нередко навещал Кришнаджи Ч. Джинараджадаса, который занял пост президента Теософского общества и носил пурпурную шапочку. Они подолгу беседовали, но сам Кришнаджи никогда не входил на территорию, принадлежащую Теософскому обществу, хотя порой совершал длительные прогулки по пляжу Адьяр. У него в гостях частенько бывали Санджива Рао, давний соратник доктора Безант и выдающийся педагог, основавший образовательные учреждения Кришнаджи в Варанаси, и его жена Падмабай, добрая подруга Кришнаджи и не менее выдающийся педагог, чем ее муж.

Сформировался небольшой дискуссионный кружок, но большинство его участников были уже стары и утомлены и слабо отдавали себе отчет в том, сколь велико новое учение. Кришнамурти сказал им: «Вы вцепились в известное. Отпустите». Они как будто бы встрепенулись, попытались изобразить живую активность, но никакой особой энергетической отдачи не получилось.

Баласундарам рассказал мне об одном показательном случае во время дискуссии о «завершении известного». Старый теософ по имени Нархари Рао картинно воздел руки и возвестил дрожащим голосом, обращаясь к Кришнамурти: «Подождите, сэр, подождите… неизвестное грядет».

Б. Санджива Рао сопровождал Кришнамурти, вернувшегося в Бомбей из Мадраса в начале января 1948 года. Они остановились у Ратанси Морарджи на Кармайкл-роуд. Каждое утро и каждый вечер Кришнаджи сиживал в гостиной, обставленной в китайском стиле: резные стулья и инкрустированные камнями ширмы. В гости заходили люди, желавшие увидеться с Кришнаджи, садились рядом, задавали вопросы, обсуждали проблемы или сообщали ему свежие новости.

Среди завсегдатаев выделялись два молодых человека, которые одевались в одежды из белоснежной ткани кхади, которую прядут и ткут вручную. Их звали Рао Сахиб Патвардхан и Ачьют Патвардхан. Их отец был уважаемым и богатым жителем города Ахмаднагара в штате Махараштра, он принадлежал к Теософскому обществу и был горячим последователем Анни Безант. Умер он рано, после чего бремя заботы о семье легло на плечи старшего сына, Рао Сахиба Патвардхана. Перед смертью отец завещал двоим старшим сыновьям, что они должны посвятить свои жизни Кришнаджи и его работе. Что бы ни случилось в будущем, им было предписано никогда не покидать великого учителя.

Красивые, подчеркнуто мужественные, строгие, непоколебимо честные, Рао Сахиб и Ачьют были глубоко преданы друг другу. В семейной жизни Рао Сахиб вел себя властно и патриархально. Он был глубоко привержен обучению и нетерпим по отношению к женщинам, за исключением тех редчайших случаев, когда женщина отвечала строгим требованиям, которые он предъявлял к человеческому сердцу и уму. Он и себе установил чрезвычайно высокие стандарты и практиковал аскетизм, отравляя жизнь собственной семье и значительно ограничивая собственный потенциал. Он был искренне погружен в работу, направленную на преодоление бедности и нужды, тесно сотрудничая с Шарва Сева Сангх, организацией по обслуживанию населения, которая была создана под патронатом Гандиджи. Вместе с тем необходимо признать, что его больше привлекали идеи, чем практическая работа. Он не был ни строителем, ни организатором. Возможно, судьба просто не преподнесла ему достаточно убедительный урок, что малозначительных вещей в жизни не существует. Картина борьбы за свободу виделась ему грандиозной и монументальной, и все действующие лица были одеты в костюмы героев. Борьба не подготовила такого рода борцов за независимость к повседневной рутинной работе, которая требует знания каждого винтика и каждой гаечки в механизме общественного устройства. На этом фоне нам в новом свете открывается такая, казалось бы, второстепенная сторона гения Гандиджи, как его склонность уделять много внимания домашним промыслам (прядение и ткачество) как важному фактору развития экономики. Должно было пройти два десятилетия независимости, прежде чем всем стало очевидно, насколько он был прав.

Рао Сахиб казался довольно жестким человеком, но в то же время он был раним и чувствителен к красоте. Он был романтиком: аскетизм и чувственность непрестанно сражались внутри него, в результате чего он постоянно колебался и шарахался от малейших внешних проявлений чувства. Теми немногими сферами, где он позволял себе расслабиться, были общение с Кришнамурти и выращивание роз и кораллового дерева.

То, что он никогда не вырывался за им же самим наложенные границы аскетизма и строго структурированного жизненного уклада, было личностной трагедией этого человека. Внутри него дремал огромный потенциал – способность очень много принимать в себя и делиться с людьми. Его брахманское высокомерие и отказ требовать то, что принадлежало ему по праву, а также его неспособность доводить любое начинание до логического завершения – все это порождало внутренние конфликты и делало его пленником жестких рамок.

Его брат, Ачьют, был интеллектуалом – слово, которое в Индии имеет совершенно особые коннотации. Он был сыном эпохи, которая прославляла Карла Маркса как пророка нового пробужденного человечества. Ачьют с его друзьями, Джаем Пракашем Нараином и Ачарьей Нарендрой Дэвом, были очень недовольны пожилыми лидерами страны, которые опирались на старые традиции и заботились преимущественно о сохранении статус-кво. Ачьют с соратниками организовал Социалистическую партию Индии. В противоположность Рао Сахибу, Ачьют не был особо эмоционален. Его действиями руководил ум. Он – лидер, он – боец, и в его жизни были долгие периоды, когда он верил, что цель оправдывает средства. Но его очень ограничивало неумение носить маски или скрывать свои эмоции. Он обладал крутым нравом, и ему редко удавалось держать себя в узде.

В 1929 году, когда борьба за свободу Индии достигла кульминации, братья пришли к Кришнамурти. Ачьют спросил: «Вы говорили: „Отвергай любые авторитеты“. Нужно ли понимать вас буквально?» Кришнамурти ответил: «Да. Ум должен отказаться от авторитетов и исследовать все сам». Ачьют ответил, что для него свобода Индии – единственная свобода, которая имеет значение. Сказав это, он покинул Кришнамурти, и они с Рао Сахибом окунулись в борьбу за независимость: сражались с Британской колониальной властью, получали длительные тюремные сроки, заводили дружбу с другими заключенными, читали, размышляли…

В 1938 году, когда Кришнамурти в последний раз приезжал в Индию перед долгим отсутствием, продлившимся до 1947 года, Ачьют виделся с ним в долине Риши¹¹⁷. Ачьют рыдал, оплакивая падение Мадрида в ходе гражданской войны в Испании. В беседе с ним Кришнамурти сказал, что воспринимает поражение Мадрида как начало Второй мировой войны. И еще он заметил, что не видит особой разницы между фашизмом и коммунизмом. Ачьют стал яростно спорить с этим. «И то и другое – тирании», – настаивал Кришнамурти. И это была чистая правда, которую Ачьют осознал лишь намного позже.

Когда в 1942 году возникло движение «Вон из Индии!»¹¹⁸, Рао Сахиб уже сидел в тюрьме, а Ачьют вынужден был уйти в подполье и, скрываясь, скитался по всей стране. Они с Раджем Пракашем Нараином были самыми настоящими героями-революционерами в те темные, страшные, но опьяняюще-яркие дни. В отличие от Раджа Пракаша, Ачьют так ни разу и не попал под арест, ему неизменно удавалось ускользнуть от полиции: то он находил убежище в госпитале, то прикидывался скромным клерком, то отращивал бороду и надевал на голову феску…

В 1947 году он пришел к Кришнамурти, усталый и разочарованный. С обретением Индией свободы вышла на поверхность мелочная жажда власти, которая все это время дремала в сердцах лидеров Индийского национального конгресса. Пока продолжалась борьба, анти-брахманские настроения в Махараштре не имели особой силы. Большинство лидеров и наиболее конструктивных деятелей из числа интеллигенции в Махараштре были именно из среды брахманов. С обретением независимости, в погоне за привилегиями, которые дает государственная служба, члены Конгресса стали сбиваться в мелкие группы. Ачьют очень болезненно переживал все эти интриги. Пребывая в скверном душевном состоянии, он решил обратиться к своим корням и пошел за советом к Кришнамурти.

Ачьют поведал о своих тревогах, и Кришнамурти пригласил его на прогулку. В какой-то момент, указав рукой на дерево, он обернулся к Ачьюту и сказал: «Посмотри на это дерево – вон тот лист некогда был нежен и зелен, а теперь пожелтел. Сам лист тут ни при чем. Лист рождается, засыхает и опадает. Любое решение – оставаться в политике или уйти – любое решение, принимаемое посредством выбора, неверно. Все происходит само собой. Прекрати метания».

В конце 1947 года Ачьют отправился повидаться с Гандиджи, и это была их последняя встреча. Ачьют сказал, что намеревается отойти от политики на несколько месяцев. Ганди спросил, чем тот намерен заняться. Узнав, что он собирается провести это время с Кришнамурти, Махатма остался очень доволен. Ганди обсудил с Ачьютом ужасные события, которые сопровождали разделение страны. Признался, что вступил в период кромешной тьмы. Он вообще не видел света впереди.

Следующий год Ачьют провел вместе с Кришнамурти – в Бомбее, Утакаманде, Пуне, Дели и Варанаси. К концу года Ачьют сказал Кришнамурти, что все время, пока он был с ним, его способности были полностью пробуждены. Кришнамурти ответил: «Будь осторожен. Не используй обретенную малость, чтобы позолотить то, что уже знаешь. То, что ты, по-твоему, чувствуешь – только теория. Ни в коем случае не допусти, чтобы я стал наркотиком для твоего ума». В начале 1949 года Ачьют вернулся в Дели и был принят на должность редактора в еженедельнике «Социалист». Однако его товарищи отчетливо видели произошедшие в нем глубочайшие перемены, которые в конце концов привели к окончательному разрыву с Социалистической партией и вообще с политикой.

Рао Сахиб был членом исполнительного комитета Конгресса. Он дружил с Джавахарлалом Неру и Сардаром Пателем¹¹⁹, так что его будущее в политике, казалось бы, не вызывало сомнений. Но и он ощутил удушающую и мрачную атмосферу борьбы за должности и власть, которая разгорелась среди прежних друзей. Близилось заседание Учредительного собрания. Предполагалось, что Рао Сахиб станет одним из его участников, но его же близкие друзья убедили Валлабхая Пателя и Джавахарлала Неру исключить его. Рао Сахиб был глубоко обижен, но гордость и упрямство не позволили ему выступить против друзей и обратиться к Неру. Однако личные обиды вскоре утратили всякое значение, канув в водоворот процессов, связанных с разделением Индии. Ненависть, кровопролитие и жестокость, которыми сопровождалось переселение людей, нанесли жесточайший удар по мировоззрению Рао Сахиба, которое было основано на ценностях и идеалах Ганди. Он встречался с Кришнамурти, обсуждал с ним конфликты, сотрясающие страну, слушал его беседы. Во время утренних и вечерних встреч с Кришнамурти в зале очень часто можно было заметить его курту из безупречно отглаженного кхади, его лихо сидящую на голове шапочку Ганди ¹²⁰ и его лицо, озаренное теплой завораживающей улыбкой.

Воспитанные в атмосфере, которая изобиловала радикальными вызовами, требовавшими не менее радикальных реакций, Рао Сахиб и Ачьют никогда не выказывали личного уныния, разочарования или отчаяния. Любые личные проявления казались им мелочными и банальными. Сфера их интересов охватывала великие абстракции: человек, народные массы, бедность. Их собственные огорчения обретали значение лишь в контексте необъятной боли всего человечества. Много лет спустя Ачьют сказал мне, что Рао оказался «в плену у великой иллюзии».

Однако энергия и свет, которые исходили от Кришнамурти, затрагивали в людях глубокие струны. Это был учитель, который обращался к людям с пламенной страстью. Кришнамурти улыбался, и вместе с ним улыбался Рао. И к глазам Рао подступали слезы, ибо в нем пробуждалась бхакти¹²¹, также являющаяся неотъемлемой составляющей духа Махараштры. Рао Сахиб, преисполненный любви, говаривал, сложив перед собой ладони: «Сэр, один поэт в Махараштре как-то сказал: „Когда в дом человека входит Витхала¹²², о покое можно забыть“». Вечерами Рао и Ачьют имели обыкновение распевать абханги¹²³ Тукарама ¹²⁴.

Любимой абхангой Рао была «Ади Беджа Экле». Он обладал глубоким чувственным голосом. А порой они вместе с Кришнамурти распевали «Пуруша-шукту» из Ригведы. Они сидели, выпрямив спины, и отрывистые согласные санскрита вибрировали, наполняя уши и глаза присутствующих. Гласные звучали раскатисто и мощно, каждый звук произносился предельно отчетливо. Ведические песнопения сотканы из огня, ветра, сердца и дыхания певца и слушателя. Мы приходили и слушали – даже малыши, включая мою десятилетнюю дочь Радхику и девятилетнего племянника Ашита. Широко распахнув глаза, они погружались в сияющее присутствие Кришнамурти – человека, наполненного интенсивностью. Красота звука и формы озаряла нас. Тела отзывались каждой своей порой. Это были моменты подлинного очарования.

10. «Ты есть мир»

Много лет спустя Кришнамурти говорил о себе: «Полное пробуждение пришло ко мне в Индии в 1947–1948 годах». В эти годы формировались пять каналов общения, являющихся неотъемлемыми составляющими процесса передачи учения Кришнамурти: (1) публичные беседы, (2) диалоги и дискуссии, (3) личные беседы, (4) как будто бы случайные озарения во время прогулки или за обеденным столом и (5) периоды тишины. Кришнамурти пускал своих товарищей и слушателей в плавание по реке самопознания, отправлял их в путешествие, чтобы каждый открыл «себя безначального», исходя из того, что именно движение разбивает ограничения ума, открывает новые рубежи восприятия. Это было очень аскетическое учение, не в том смысле, что оно требовало отречения или жертв на внешнем уровне (хотя в действительности аскетизм и праведная жизнь служили той почвой, на которой взросло учение), сколько в смысле полного отказа от любых якорей, костылей и ритуалов – даже самых утонченных.

Отказ от гуру как центральной фигуры религиозного исследования являлся в Индии высшим отрицанием любых духовных авторитетов. Ибо при отсутствии единой священной книги, данной через откровение, именно гуру был источником посвящения, наставником и вратами к истине. Отказываясь признавать любого посредника между искателем и реальностью, Кришнамурти возлагает всю ответственность на искателя. Он говорит искателю: «Реальность рядом, тебе не нужно искать. Истина это то, что есть, и в этом ее красота». Но если внутри себя искатель продолжает оставаться учеником, то это приводит его в растерянность, ибо некуда идти, нет цели, чтобы ее достигать, нет вершины, чтобы совершать на нее восхождение. Нет гуру, обещающего экстаз или яркие фейерверки, нет видений, сиддхи, или экстрасенсорных способностей, которые помогали бы в поиске. Если возникают экстрасенсорные феномены, их надлежит просто пронаблюдать и оставить позади. Единственное, что нас интересует – это пробуждение живого восприятия: вглядывание и вслушивание во внешнюю данность, которая явлена через взаимоотношения с человеком и природой, а также в данность внутреннюю, которая явлена в мыслях и ощущениях, составляющих текущее содержание ума.

Этот рубеж восприятия, непосредственного и незагроможденного, является началом самопознания – когда мы познаем себя, как есть. Наблюдать мысль, как она зарождается в сознании и как исчезает, держать ее за хвост и не отпускать – в этом возможность получить представление о природе мыслей и пронаблюдать то, что есть.

Но то, что есть, пребывает в проворном движении: оно постоянно меняется, преобразовывается, перетекает. Осознание же, проистекающее из чувств, привязано к неповоротливому и статичному уму, его тормозят мысли, рожденные от прошлого – у такого осознания нет энергии или гибкости, чтобы угнаться за моментом «сейчас» существования, и пребывать в единстве с этим моментом и действовать из этого восприятия. Человек постоянно стремится придать форму движению мысли, проецировать действия в будущее в виде конструкции «я буду» и тем самым препятствует действию в настоящем. Кришнамурти задавал вопрос: «Кто стремится придать мысли форму, кто пытается изменить ее или задать ей направление? Устраните мысль – и где тогда мыслитель? Если мыслитель и есть мысль, тогда он не может действовать или изменять мысль. Мысль должна прекратиться»¹²⁵.

Когда у него спрашивали: «Как познать себя? Что познавать? Для чего следует вести поиск? С чего начинать?», он отвечал: «Чем сложнее вопрос, чем более сильна растерянность, тем более простым и невинным должен быть подход. Человеку неведом путь, значит, единственное, что он может сделать, это прекратить борьбу и, используя любые имеющиеся у него инструменты и запасы энергии, созерцать все то, что служит ему путами. Таков простой, обремененный печалью, подлинный искатель, который воплощает собой надежду. Простой человек слишком раздавлен собственной незначительностью – он не верит в чистоту собственных намерений»¹²⁶.

Многие приходили к нему в поисках физического исцеления. Им он говорил: «Я также когда-то исцелял. Но я полагаю, что намного важнее исцелить ум – внутреннее состояние человека. Сосредоточившись на физическом исцелении, можно обрести славу, привлечь к себе толпы людей, но это не приведет человека к счастью»¹²⁷.

В первом томе Commentaries on Living он пишет:

«Странные мы люди. Отправляемся на поиски чего бы то ни было в дальние дали, в то время как все это рядом с нами. Красота всегда где-нибудь там, и никогда здесь. Истины никогда нет в нашем доме, вечно она где-то вдали. Мы отправляемся на поиски хозяина на край света, но не осознаем слугу; мы не понимаем самые простые явления жизни, повседневные проблемы и радости, но между тем пытаемся постичь тайное и скрытое»¹²⁸.

Публичные беседы в Бомбее в январе 1948 года Кришнамурти проводил на лужайке возле шикарного дома сэра Чунилала Мехты на Ридж-роуд. Кришнамурти выходил на лужайку в дхоти с красной каймой, в белоснежной курте и ангавастрамом на плечах. Сняв сандалии, он усаживался, скрестив ноги, на помост, его спина – прямая и неподвижная. Повернув голову, он окидывал взглядом пять сотен человек, сидевших перед ним на земле и на стульях. В их числе были санньясины, старые теософы, преподаватели… тут и там виднелись шапочки из кхади. Молодых людей было мало, зато присутствовали богатые торговцы из Бомбея, друзья сэра Чунилала Мехты.

В те ранние годы Кришнамурти порицал богачей. Он говорил: «Нельзя служить и богу и маммоне. Реальность – не для человека, который держит свою руку в кармане соседа, она не для того, кто промышляет эксплуатацией и наполняет свое сердце земными богатствами»¹²⁹. Взгляд Кришнамурти вовлекал слушателей в общее поле внимания. Но это был не взгляд, обращенный к группе. От Кришнамурти исходил некий прямой канал общения, связывавший его с каждой отдельной женщиной и каждым отдельным мужчиной; у каждого возникало ощущение, что Кришнамурти обращается к нему и только к нему. В те ранние годы Кришнамурти играл роль друга, который берет за руку человека, объятого печалью, и совершает вместе с ним прогулку через дебри и глубины разума, включающие в себя и мысли, и чувства. Он шел шаг за шагом с невероятным терпением, вскрывая проблему, прощупывая, задавая вопросы, блокируя все пути бегства от факта. Он учил слушателя созерцать, словно в зеркале, грусть, гнев, страх, одиночество. Учил пребывать в пространстве между мыслями – передвигаясь от мысли к мысли; учил видеть, что, когда мысль оттеснена к своим корням и к своему источнику, она растворяется в породившей ее почве.

Когда Кришнамурти говорил, он осознавал не только слушателей и произносимые слова, но все то, что происходило вокруг: щебетание птиц, падение листвы, звук флейты вдалеке. Ему была свойственна одновременность осознавания, включающая видение, слушание, он не отгораживался ни от чего внутреннего или внешнего, но позволял всему протекать через ум, чтобы не исключать ничего, но и не отвлекаться ни на что. Лишь непрестанно текущая река существования – то, что есть.

Очень многие люди слышали его впервые. Его словарь совершенно изменился, и даже таким людям, как Санджива Рао, которые были рядом с ним на протяжении длительного времени, теперь стало сложно его понимать. То, что он говорил, казалось простым. «Я собираюсь говорить то, что есть, и буду следовать движению того, что есть». И затем, обращаясь к аудитории: «Следите не за моими словами, но за движением мысли, которая активна внутри вас¹³⁰. Когда мы признаем жизнь, как есть, конфликты прекращаются. Увидеть то, что есть, означает обрести свободу от того, что есть»¹³¹.

Загроможденные словами и идеями, пойманные в ловушку становления, умы слушателей Кришнамурти, которые никогда напрямую не «видели» мысль в процессе ее действия – ее движение, ее глубину, те пространства, которые она порождает в процессе движения, – силились понять, что он говорит. «Могу ли я, являющийся результатом прошлого, – могу ли я выйти за пределы времени?» – задавал вопрос Кришнамурти. «Вы выходите за пределы времени тогда, когда жизненно заинтересованы в чем-то. Вы делаете шаг – не хронологический, но психологический – в это вневременное существование»¹³².

В те ранние годы Кришнаджи редко занимал позицию прямой конфронтации с «я», с эго-сущностью. Он никогда не задавал вопрос «Кто я?» Скорее, он подходил к «я» через отвержение всего наносного – отвержение всех тех качеств, которые накапливаются, формируя «я» и наделяя его реальностью. Это отвержение, это отделение природы от качеств, гасит волеизъявление в мышлении, посредством которого проявляется «я» и посредством которого оно себя поддерживает. Восприятие любых актов психологического становления и отрицание этих актов означает конец мыслей, конец времени и конец «я» как принципа.

Когда мы видим природу ума, его структуру и те силы, которые действуют в сознании человека, к нам приходит озарение: сама природа ума и мышления ограничивает нас и является причиной нашей неволи и нашей тоски. С точки зрения Кришнамурти, наши попытки совершать подмены или изменения на уровне содержания и наша нацеленность на то, чтобы двигаться внутри поля противоположностей, в лучшем случае дают нам лишь частичный ответ и не могут удовлетворить чрезвычайно сложные первозданные устремления, которые лежат в глубинах нашего ума.

Проблемы, встающие перед человеком, могут быть разрешены не посредством идеалов, которые последовательно и постепенно преобразуют тоску в радость, жадность в любовь, но через преобразование самой почвы, куда уходит своими корнями тоска. Поэтому изменение, или преобразование, заключается не в каком-то качестве или степени, но затрагивает саму природу, структуру или само измерение.

Таким образом, учение Кришнамурти переносит проблему человека в совершенно другое измерение. Оно нацелено на революцию самых основ человеческого сознания и на обнаружение новых взаимоотношений между пространством и мыслью, чтобы ум, движущийся в линейном пространственно-временном и причинно-следственном континууме, обратился на самого себя, и чтобы чувственное восприятие стало непосредственным. Эта непосредственность – самим фактом своего функционирования – аннулирует «я»-центрированную сущность. Она пробуждает в нас новые способности и предоставляет инструменты для исследования, задействует новую энергию, устраняя ограничения.

«Только истина полностью устраняет любую обусловленность, – говорил Кришнаджи. – Для восприятия истины требуется сосредоточенное внимание. Это не означает отворачиваться от всего, что нас отвлекает.

Вообще такого явления, как отвлекающие факторы, не существует, потому что жизнь есть движение и понимать ее нужно как целостный процесс»¹³³.

Кришнамурти обращался к аудитории, состоящей из людей, которые на протяжении столетия получали школьное образование на английском языке и были взращены на западных идеалах демократии, включающих в себя всеобщее избирательное право и эгалитарное общество. Те принципы, на основании которых формулировалась конституция Индии, неизбежно должны были вызвать огромное брожение во всех слоях общества. Угнетенные постепенно осознали, какую мощь обрели. Вместе с этим пришли быстрое преобразование и ужесточение классовых структур. Напряженность в течение многих последующих лет усиливалась.

Сознание индийцев веками воспитывалось на мифах и символах, которые нацеливали человека на «иное». А в середине XX века это же сознание попало под влияние теорий индийских социальных философов XIX и XX веков. Восстав против предрассудков и тьмы, которые издавна разъедали психику индийцев, эти философы нанесли тонкий слой западного воспитания на огромную бурную массу, сформированную традициями за века. Между тем силы и энергии архаического прошлого, его мудрость и неистовство продолжали дремать в глубине и не исследовались. Обретя свободу, люди обратили взгляды на лидеров – политических и религиозных, – ожидая, что те укажут им путь. Они не в силах были верно оценить скорость перемен и те взрывные силы, которые вскоре должны были смести их традиционный образ жизни и их ценности. Запрос на социальные перемены в Индии породил похвальное недовольство в определенных слоях общества, люди хотели «большего». Неотъемлемой частью этого запроса было перераспределение богатств. Но в рамках демократической структуры стремление к «большему» не могло ограничиться справедливыми материальными потребностями бедняков, оно распространилось также на положение человека в целом; неизбежно это привело к высвобождению сил, которые прежде дремали, сдерживаемые традиционными взаимоотношениями в семье, которые характеризуются эксплуатацией, но также и ответственным отношением к обязанностям. В связи с этим возник целый ряд проблем, порожденных быстрым ростом населения и накоплением материального имущества, которое стало возможно благодаря технологическому прогрессу. Индийское общество стало заметно склоняться в сторону вульгарных материальных подходов и ценностей, что весьма повлияло и на взаимоотношения между людьми. Нувориши – землевладельцы и промышленники – нарождающиеся могущественные группы из «низов» и быстро развивающиеся антисоциалистические движения включились в борьбу за новое расширение возможностей для носителей богатства и власти.

У послевоенного Запада тоже проблем хватало. Война породила богатые запасы специфических материальных ресурсов и научных знании. Технократам, которые были научены создавать орудия разрушения, нужно было научиться направлять свои умения в иные русла. Стремительно крепла и вставала на ноги кибернетика: инженеры вовсю чертили на своих кульманах автоматические механизмы. К концу 1940-х годов проницательный взгляд уже мог разглядеть очертания грядущего. Возникло ощущение, что на материальном уровне человек вполне готов обрести полную власть над миром. Казалось, что все проблемы разрешимы.

Один из заметных аспектов послевоенного мира – производство оружия и огромный всплеск производства товаров широкого спроса (важнейшая составляющая экономики производителей мусора), а также всевозможных артефактов, которые заведомо должны очень скоро устареть. Вместе с этим стали целенаправленно и стремительно развивать индустрию развлечений с соответствующими артефактами и гаджетами, которые вскоре заполонили все рынки, а также умы мужчин, женщин и детей.

В 1947 году воздействие Запада и его стремительно развивающихся технологий на Индию было пока минимальным. Каждый мыслящий индиец очень остро переживал травму от разделения страны и последствий этого разделения. Но то были лишь легкие колебания, служившие только предвестием хаоса, которому предстояло разразиться в будущем. Кришнамурти, обладая провидческой способностью заглядывать далеко вперед, предощутил надвигающиеся беды. Он умел как-то по-своему вчувствоваться в ландшафт Индии, погружаться в умы мужчин и женщин, наблюдать, задавать вопросы, прощупывать окружение, направляя внимание на противоречия и конфликты, которые способны были, словно ржавчина, разъесть ум и сердце. «Дом объят огнем», – тревожно говорил он людям, однако у его слушателей не возникало ощущения, что перед ними стоит важная и неотложная проблема.

Его страстная обеспокоенность и его способность остро чувствовать породили важные озарения, составившие основу учения.

Человек сам создает общество и мир, причем имеется в виду не некая абстракция, а человек как «я», человек как эго-сущность, вступающая во взаимоотношения с другими такими же. Главный принцип учения вмещается в слова «ты есть мир». Социальное или политическое действие никогда не сможет преобразить мир на коренном уровне до тех пор, пока не подвергнет себя радикальному преображению индивидуум. «Система не способна преобразить человека, но человек всегда способен преобразовать систему», – говорил Кришнамурти. Когда ему задали вопрос о том, беспомощен ли отдельный человек, когда речь заходит о необходимости изменить общество и мир, Кришнамурти ответил, что ревущая мощь Ганги¹³⁴ в период половодья имеет своим источником одну-единственную каплю и все грандиозные деяния, изменившие мир, рождаются из действий одного человека.

Преображение индивидуума – не постепенный процесс. Преображение есть процесс мгновенный; это миг, когда человек видит себя в зеркале взаимоотношений – взаимоотношений с другим человеком, с природой и с самим собой. Говоря о взаимоотношениях, Кришнамурти использовал в качестве наиболее выразительных примеров взаимоотношения между мужем и женой, а также взаимоотношения между работодателем и работником. Хотя многим слушателям было некомфортно оттого, что Кришнамурти последовательно утверждал, что в основе всех этих взаимоотношений лежит лицемерие, они понимали, что в его идеях – истина. Он утверждал, что видение без движения, могущего изменить или исказить увиденное, возможно лишь тогда, когда в видящем прекращается любая активность, задающая направление. Это – момент преображения; момент озарений, которые, в свою очередь, преобразовывают общество и рождают новое поколение. Подлинное преобразование является не результатом какой-либо революции правого или левого толка, но результатом революции, включающей переход от чувственных ценностей к тем ценностям, которые не являются результатом взаимодействия со средой.

Неотъемлемой составляющей идей Кришнамурти о мгновенном преображении были его озарения относительно природы времени. Он считал, что «вхождение в бытие» и «прекращение бытия» или побеги, растущие на дереве баньян, – все это подразумевает наличие линейного времени, которое является неотъемлемой частью жизненного процесса. Энергия, содержащаяся в материи и подчиненная законам времени, воспринимаемого как однонаправленная стрела, энтропична по своей природе: она неизбежно рассеивается, распадается и заканчивается. Кришнамурти говорил: «Существует хронологическое время и время ума. Время, которое и есть сам ум. Их путают между собой. Психологическое время есть процесс становления»¹³⁵. Это время как становление – «я буду» – рождается из иллюзии и является проявлением «я». Оно само себя поддерживает и само себя питает энергией, черпая силы в собственном невежестве, и данный процесс позволяют ему накапливать потенциальную энергию в виде сознания. Это сознание воспринимается индивидуумом посредством чувственных ощущений.

«Я» как продукт психологического времени проявляет себя через мысли и не может предпринимать действия, направленные на то, чтобы преобразить или освободить себя. И только через негативный подход, через восприятие и отрицание всех мыслей, имеющих психологическую природу, таких как желание изменить то, что есть, превратив это в то, что должно быть, возможно непосредственное восприятие того, что есть, и освобождение от времени, порожденного психикой.

В этом состоянии восприятия ум не использует мысль для возрождения самого себя. Нет ни мыслителя, ни мысли, ни опыта, ни того, кто его переживает. Ум, захваченный процессом становления, является продуктом времени, которое себя видоизменило. Из этого подхода, основанного на отвержении всего ложного, как только оно возникает, рождается великая истина: когда мы видим и слышим факт напрямую – невинно, без мысли, которая стремится изменить или подменить факт, без какого бы то ни было действия мышления или воли, питающихся от глубоких корней ненависти, гнева, жадности или страха, – данное состояние рассеивается. Происходит преобразование в природе материи, воплощенной в форме гнева или страха, и высвобождение энергии, заключенной в этих состояниях, – энергии, не затронутой временем, а следовательно, не подвластной его законам. Это состояние никак не связано с ненавистью, гневом или страхом, в том числе не противоположно им. Формулировать проблему в терминах противоположностей, постулируя некий идеал, – это уловка, к которой обращается мысль, чтобы поддержать саму себя, ибо идеал содержит в себе семя собственной противоположности. Лишь целостное нефрагментированное восприятие может отвергнуть и наблюдателя, и наблюдаемое. Видение того, что есть, означает преобразование того, что есть.

Мысль отделяет ум от сердца. Ум, будучи укорененным в эгоистичной деятельности, нацелен на накопление материальных ценностей и на постепенное упразднение тех сущностей и реакций, которые питают человечество.

Отрицание любви – пагубная тенденция в человеке. Человечность расцветает лишь тогда, когда ум покоится в сердце, полностью отвергая «я»-центрическую деятельность.

Раскрытие тайн ума и пробуждение способности проникать в суть вещей – все это пришло к Кришнамурти естественным образом. В результате он смог непринужденно и изящно открыть для нас дверь и сказать: «Посмотрите. Возьмите. Вот оно, здесь, чего вы ждете?»

Именно в эти месяцы в Бомбее родился метод с использованием диалога в качестве важнейшего инструмента для погружения в учение Кришнаджи. В последующие годы он развивался и расцветал, становясь все более тонким и глубоким. На раннем этапе групповая дискуссия проходила в форме вопросов и ответов. Та точность и чувствительность при прощупывании скрытых глубин ума, которая свойственна диалогу, поначалу отсутствовала.

Первые дискуссии в Бомбее в 1948 году были спутанными и нескладными. Кто-то задавал Кришнамурти вопрос. Его текучий ум принимал в себя вопрос и возвращал его назад, побуждая вопрошающего и всю аудиторию искать ответ в поле самопознания. Кришнамурти говорил медленно, с многочисленными паузами, наклоняясь вперед, как будто бы каждый раз отвечал впервые. Он прислушивался к собственным ответам с той же открытостью и восприимчивостью, что и к голосу вопрошателя. Энергия ответа Кришнаджи вступала в соприкосновение с напряженными умами, которые сражались с растерянностью и были изначально обусловлены тем, чтобы опираться в своих реакциях на память и ждать решения от высших авторитетов – внутренних или внешних, духовных или светских. Нам было сложно понимать путь, которым шел Кришнаджи. Мы силились понять его слова и примеряли их к собственному уму. Мы пытались приблизиться, протянуться за пределы слов, используя единственный доступный инструмент исследования – память и мысль. Но ведь это те самые инструменты, которые ставились под сомнение, что приводило нас в замешательство. Никаких ключей у нас не было, а ум, цепляющийся за слова, превращался в поле битвы – в средоточие отчаяния и конфликта.

Кришнаджи снова и снова говорил о необходимости видеть то, что есть (реальность), а не то, что должно быть (иллюзию); он говорил о том, что человеку необходимо преобразить себя, прежде чем он сможет преобразовать общество, ибо он сам и есть общество. Он говорил о свободе от памяти – памяти, которая противодействует настоящему и искажает его, мешая его пониманию; памяти, которая представляет собой «я»-сознание; памяти, которая обладает природой «бытия» и «становления». Во время дискуссий Кришнаджи отказывался давать немедленный ответ, простое решение. С его точки зрения, любая реакция на фундаментальный вопрос означала конец пытливого проникновения в вопрос. А он требовал исследования, всматривания и проникновения в суть вопроса; речь не о внешнем двойственном процессе, но о вглядывании одновременно в природу ответа и в ту почву, из которой произрастает вопрос. Делая паузу и погружаясь в размышления, мы пробуждаем «слушающий» и «видящий» ум, который уничтожает иллюзию внутреннего и внешнего, пробуждает то состояние, которое позволяет проработать вопрос.

Дискуссия продвигалась медленно. Кришнамурти переходил от мысли к мысли, напирая, останавливаясь, отступая и снова наступая. Посредством самого этого пошагового движения, направленного на наблюдение ума, процесс мышления замедлялся до тех пор, пока в какое-то мгновение восприятие участников не пробуждалось и не возникал прямой контакт между восприятием и умом, потоком ума. Первое «видение» ума становилось исходной точкой исследования. Это был ключ, который позволял вскрыть и обнаружить, и через сам акт обнаружения он проливал свет на вопрос и на ответ.

Люди, занимавшиеся исследованием вместе с Кришнамурти, открывали для себя структуру и природу сознания, а также колоссальную силу и гибкость мыслительного процесса. Наблюдая движение ума, пойманного в мысль, и «видя» его неадекватность, мы испытывали возбуждение и трепет, которые ощущаешь, когда совершаешь открытие, когда вступаешь на неисхоженные земли.

Мысль, увязшая в колее, не может вырваться из собственных пут. Благодаря дискуссии, видению, наблюдению, вопрошанию и сомнению разрушается эта колея, по которой движется мысль и благодаря которой запускается процесс становления.

При этом рождалась новая методология вглядывания и вслушивания, пробуждалось новое восприятие. Закладывались основы для наблюдения и исследования. Энергия, генерируемая вопросом, не получала возможности просто рассеяться в рефлекторных ответах и реакциях, извлеченных из кладовой памяти. Кришнамурти стимулировал умы участников. В его теле и уме бодрствовала каждая клетка. Своими неустанными вопросами он вскрывал нашу психику; и по мере того, как «укреплялись мышцы» и росла сила слушателей, они, в свою очередь, бросали все более глубокие вызовы уму Кришнамурти. И уже самим фактом вызова, обращенного к Кришнамурти, они побуждали его к новым прозрениям относительно положения человека.

Ум Кришнамурти, подобно антенне, был нацелен наружу в стремлении прочувствовать умы участников дискуссии. Если диалог становился путанным и вязким или группа скатывалась к бесплодной диалектике, а дискуссия становилась пустой и стерильной, ум Кришнамурти совершал скачок, выдергивая дискуссию из колеи. Он привносил в дискуссию нотки любви, смерти, страха и грусти – те чувства и ситуации, которые принадлежат сердцу и коже, – и тогда внезапно дискуссия приходила в прямое чувственное соприкосновение с сутью проблемы.

Качественный прорыв в структуре дискуссий начался однажды утром в 1948 году, когда Рао Сахиб Патвардхан сказал, что те идеалы и та вера, которые поддерживали его в политической борьбе, ныне крошатся и распадаются под ним, обращаясь в обломки. Он уткнулся в глухую стену и почувствовал, что пришло время радикально пересмотреть свои фундаментальные верования. Тут он посмотрел на Кришнаджи и спросил, что тот имел в виду, когда говорил о «творческом мышлении». Кришнаджи, который сидел очень тихо и внимательно слушал Рао Сахиба, вскочил на ноги и сел рядышком с Рао. Склонившись к нему, он спросил:

– Хотите ли вы погрузиться в него, сэр? Готовы ли прямо сейчас выяснить, способны ли вы войти в состояние творческого мышления или не способны? – Рао был озадачен. Он смотрел на Кришнамурти, не понимая, о чем это он говорит.

– Как думает человек? – спросил Кришнамурти.

– Возникает проблема, и для проработки проблемы рождается мысль, – ответил Рао.

– И как же вы пытаетесь решить проблему? – спросил Кришнамурти.

– Ищу ответ, – сказал Рао.

– А как вам удается найти ответ, и откуда вы знаете, что этот ответ верный? Ведь вы же наверняка не видите все существо проблемы в полной мере, так как же в таком случае ваш ответ может быть верным?

– Если мне не удается найти верный ответ с первого раза, я ищу другие пути к нему, – ответил Рао.

– Но на каком бы пути вы ни искали ответ, это всегда будет лишь частичный ответ, а вы хотите получить окончательный. Как же вам найти окончательный? – Кришнамурти блокировал любые движения ума, не оставляя возможности для распыления энергии, заключенной в вопросе.

– Если я не смогу увидеть проблему целиком, то не смогу и найти верный ответ, – ответил Рао.

– И тогда вы уже больше не ищете ответ.

– Нет.

– Вы перекрыли все каналы поиска ответа.

– Да.

– И каково же состояние вашего ума, когда он больше не ищет ответ?

Лично мой ум был совершенно пуст, но он пытался подвести нас не к этому. Что-то от нас ускользало¹³⁶.

Во время дискуссии, состоявшейся несколько дней спустя, Кришнамурти завел речь о памяти как «я»-сознании, указывая на то, что она является фактором, который искажает и тормозит понимание настоящего. Он разделил фактическую память и психологическую память, а затем спросил: «Можем ли мы жить без психологической памяти?»

Дискуссия продвигалась медленно, и мой интерес угас. Мой ум устремился прочь, гоняясь за каким-то желанием. Чем больше я пыталась сосредоточиться на теме разговора, тем более неугомонным делался ум. Мне было противно от того, что я позволила ему слоняться. Вскоре я обнаружила, что, наконец, сумела успокоиться, и впервые за то утро я вслушалась в то, о чем говорят в комнате. Как раз в тот момент, когда я начала слушать, в дискуссию включился профессор Чабб из колледжа Эльфинстоун. «Может ли память быть просто отброшена?» – спросила я себя. Мне не хотелось освобождаться от механизма «я». Я так тщательно его выстраивала, зачем же теперь от него избавляться? Я просто окажусь в полной растерянности.