Читать книгу: «Nota Bene. Сборник стихотворений»

благодарю и_родом_из_эн. за те прекрасные 25 лет, кои мы счастливо провели вместе. посвящаю тебе все эти слова в знак глубокой благодарности. и с прискорбием сообщаю, что мы вынуждены с тобой расстаться с этого момента и навсегда с тем, чтобы радостно обнять друг друга на небесах. разрешаю тебе посматривать на меня оттуда.

благодарю эн. за то, что вопреки тебе эти слова беспощадно обрели во мне плоть и кровь, а также за то, что ты их никогда не прочитаешь.

очень тепло и нежно вспоминаю и благодарю эф. за то, что я увидела смысл в обнародовании этой книги – в следующей жизни, надеюсь, мы будем друзьями.

а также мои самые искренние благодарности и., эс., ку. и ях. за то, что у меня было время всё это написать.

спасибо эми за гений, близость и пример. покойся с миром.

спасибо зэ. за изящнейший и верный саундтрек к моей жизни.

спасибо а. за то, что разные часовые пояса не помешали твоим буквам и мыслям бывать со мной ночами – я очень ценю эту нашу связь.

и, наконец, самые заслуженные «благодарю» моим неизменно любимым пэ., эр., ми., ма. и па.

до

отрицаю

я отрицаю, что в каждом запрятан моцарт и муссолини,

что каждый – ружьё у стены

(и когда-нибудь выстрелит), правдоподобность линий

на наших ладонях. и вещие сны.

любой поворот истории отдаю желтокожим сми,

как твои письма, свои сигареты – зубам огня.

так, отрицая, я познаю тот мир,

который изрядно познал меня.

кого ты считаешь промчем

время признать тебя трусом. себя – врагом.

тормозить о столбы, газовать в кювет,

заиграться в борзую, уйти на гон,

превращаться в минус, сходить на нет.

и во всём оставаться собою, i.e. мудаком.

ты насыщен легендами обо мне, как лев

в зоопарке закормлен мясом. мне незнаком

тот, кого ты считаешь промчем. прости за блеф.

это, может, поможет на день, на два,

сбережёт от ненужных ссадин, пролитых слёз.

ты можешь хранить молчанье. твои права

тебе объяснили довольно чётко, вполне всерьёз.

ну а ты – в обход самых коварных схем,

словно тебя защищает вся королевская рать,

дразнишь меня вопросами «как?», «зачем?».

и я продолжаю нелепо с тобой играть

до первой крови (конечно, твоей) – неуместна жалость

к тем, кто танцует с огнём босиком на кинжалах.

взаимозаменяемость

герой, твоя любимая кричит в моей постели,

пока ты рубишься с драконами в козла,

пока туристы в космос улетели,

и кем-то разворована казна.

я сдал тебя властям. и в пентагоне

не тушат свет уже вторую ночь.

пастух овец от леса дальше гонит,

я изучаю времена глагола “смочь”.

твоя любимая целует мне ладони,

ей непривычен ласк шальной итог.

все завертелось будто в лототроне,

и я нашел иглу, спалив весь стог.

историю слагают единицы.

твоя любимая – моя невеста.

в народе говорят, ты вовсе спился.

а я успешно занял твое место.

за сим прощай. до нового героя

мне надо многое успеть.

1, 2, 3

улыбаешься так, будто играем в прятки.

по тёмным аллеям, по бунину в пересказе.

снег неприлично липкий, свекольно-сладкий,

ты набиваешь им щёки. кураж-проказник

ведёт тебя той дорогой, к не тем дольменам.

я стар, как желание молодиться.

хочешь найти меня – дай изменам

свершиться – собрать тебе экспедицию.

а дальше играй по правилам: будь задирой,

джинсы, если мешают, разумно снять.

спокойствия – твоему дому, любимым – мира,

тебе – удачи… четыре, пять…

миротворцы

миротворцы – угрюмые мальчики цвета платанов.

пишут письма домой под перловые каши.

никогда не делил, но теперь, верно, стану,

мир на врагов, пострадавших и наших.

восточные женщины плачут иначе.

горячие точки вспухают на теле

пузатого глобуса. если вдруг начал,

то не заснёшь, медитируя в телек.

миротворцы – здоровые мальчики, старые дети.

взрывают эфир, заполняют «груз двести».

я раньше не думал, что между осетий

меловая линия, скверные вести.

у миротворцев на ужин взрывные пули,

отлитые в ближнем краю-побратиме.

сыграли в войнушку между двух стульев.

под одеялом.

а миротворцы? фиг с ними.

ажар

у твоих коней порваны уши, разбиты копыта.

ты ищешь меня в петербурге, зовёшь в брюсселе,

изучаешь предметы в музеях пыток.

без цели и страха, подтекста и цели.

люди меняют лица, теряют в весе.

июнь обещает много лесных пожаров.

раздвоенный хвост, многоликость – бесят.

гари оказался каким-то эмиль_ажаром.

или иначе: второго никто не ищет.

залегаю разумно и медленно, как черепаха,

не то, чтобы на второе дно, но на днище,

в самые дебри океанского паха.

рылись в моих вещах, продолжают рыться.

меня не сдают ни мосты, ни улицы.

но когда ты найдёшь меня, маленький рыцарь,

всё очень легко образуется.

с головы

зачатая бегом в июне, рожденная в марте,

тебя никогда не учили, что рыба гниёт с головы?

это правда. и амбулаторная карта

скоро покажет всё. хотя мы не новы.

я пишу тебе “выжат” и возвращаюсь с футбола.

платье падает на мостовую, падает в воду.

я вот так и не смог заглянуть под полы.

в наших играх всегда кто-то – во́да.

тебя едят поезда, заглатывают большие змеи.

змеи цвета морошки, цвета свежей листвы.

тебя встречают моллюски, обручают пигмеи.

задумайся: каждая рыба гниёт с головы.

не то, чтобы я другой, я такой же грубый.

выхожу в домино козлом, вызываю бури.

не на “ты” с тобой, пересохли губы.

только что-то будет. с нами что-то будет.

мне 22

следствие проявило полное безразличие к моим годам.

каждое утро по десять капель экстракта слов.

щупаю нижние рёбра: а вдруг адам?

от меня невозможно уйти, но иным повезло.

подкупая итоги, добавляю ещё один год,

не сделавший меня ни вернее, ни злей.

я вообще не меняюсь, как антипод

дориана грея. среди полей

кто-то сажает детей

в полночь при полных лунах.

и если держаться вестей,

они смогут меня переплюнуть.

смехом

осень не строже твоих замечаний:

я пью бульоны, ложусь в двенадцать.

нашей лодке никак не доплыть до причала,

а могли бы грести и смеяться-смеяться,

как делали раньше мои предки галлы.

устала от пафоса? ладно, сдавайся.

ртутная змейка критично упала,

и вот уже в лед превращается valser.

и вот уже страшно не спать – просыпаться.

твоё мне доверие – лучшее алиби.

шманая карманы, замерзшие пальцы

стыдятся: видно, только и знала ты,

что грести и смеяться.

смеятьсясмеяться.

rue paradis

ангел её сбережёт от моих подслащённых слов,

от надменного “тише”, от мрачного “подрасти”.

и от уймы всего ещё. так похож на плов

снег, замешанный в октябре. узнаёшь мой стиль?

останется целовать её глубоко сквозь дым

стареющих паровозов.

на лютом морозе.

и ждать беды.

зима будет жестока к собакам и старикам.

ангел ее увезет в фекан.

в моих трубах зашевелится ска

и онемеет от одиночества.

обвинения в краже её весны – беспочвенны.

всё равно, что врать и не верить в своё враньё.

моя жизнь в яйце в сундуке, а ключ у неё.

и прогнозы на перерасход тепла плачевны

в доме, где каждый незваный гость – вечерний.

ангел её сберег, но пожертвовал мной.

даже если найдется дом на rue paradis,

меня остановят двое на проходной,

захлопают крыльями: мол, уходи…

у нее семья, дети, заботы, тоска.

и ключик на шее от моего сундука.

сон обещает

сон обещает быть крепким:

кривляли друг другу пруста,

играли в такую рулетку,

её называют здесь русской,

но с водяным пистолетом –

всех обвели вокруг пальца.

мне кажется, этим летом

каналы заполнит valser.

жизнь после людей возможна.

ночь ежевичным соком.

как змеи меняю кожу.

нет времени, значит – сроков.

мне хочется выкупить остров,

куда не ступал даже крузо,

забыть претворяться всем взрослым,

не ставши кому-то обузой.

такие мысли в двуспальной постели

меня посещают вполне успешно,

и сон обещает быть в самом деле

крепким и ярким. меня утешить

ангел родил тебя.

вместе год

наевшись пыли городов,

я не старею ни на йоту.

и до сих пор не сплю в метро.

хожу с охоты на охоту.

и всё ещё копаю ров

с тем, чтоб найти могилу моря.

европа ближе, не родней.

я так же нагло с небом спорю,

когда оно и я на дне.

мы вместе год. москва уже

по имени зовёт и помнит.

я всё таскаю в дом ужей

и просыпаю каждый полдник.

загривок в лете, нос – в смоле.

я не взрослею ни на йоту.

так пахнет щавелем с полей,

полынью, мёдом ещё в сотах.

мы вместе в год.

лотерея

я выиграл тебя в большую небесную лотерею,

пересёк с тобой линию фронта, полоску тыла.

я был тогда герой, я не старею.

хотя ты до сих пор мне это не простила.

то лето пахло рыбой, как теперь

голландцы с непрореженной щетиной.

я пил йеневер, грел тебе постель,

читал газеты, плакал с палестиной.

я был как Бог аккредитован в рай.

я так старался разменять бессмертье

на женщин, на табак, на псиный лай,

что разменял.

падежи

я играю на понижение, когда твои гласные,

обливая картечью подушку, уходят вон.

получаю под дых. получаюсь такой же ласковый,

как твой первый давнишний. ещё «влюблён» -

показатель винительного падежа в моём случае.

времени проигрываю последний раунд.

твой рот обращается жалом; теперь ты лучшая

из тех, кто когда-то бросил меня в нокаут

как в тёплую реку. так учат держаться

воды и приличий – обязан за это.

ещё плюс за то, что с тобою ложатся

теперь только те, кто не видит рассвета –

все страхи мои.

бром

здесь время забито бромом. желаний – ноль.

дышится навзничь. все манекены беременны.

глаза наливаются кровью, по цвету – хной.

на детские сны нам не хватило времени.

зато хватило камней разбивать колени,

влюбляться в норвегию, объедаться снегом,

мериться, сколько и в ком оленей,

прыгать в постель вообще без разбега.

и везде оставлять следы, а потом улики.

не смелости занимать, а денег.

твой Бог не какой-то там многоликий,

а простой, извини, бездельник.

робин крузо

робин гуд отплывает последним рейсом на остров

под фамилией крузо в прослюнявленной левой ксиве.

прощайте, шериф, беднота, cosa nostra

и прочая дрянь. легкой дороги, see you.

вот и всё. пряный мальчик дождется-дотерпит

и залюбит до дрожи – от пятниц не деться.

ну а мне-то чего? я красивый и терпкий.

и совсем не стою на ногах, точно в детстве.

да и стою все меньше. не хватит на катер.

нету мне острова, Господи, нету.

да и вторник, среда, понедельник – не катят.

вот себя положив на тебя, словно вето,

я жду.

мёд в моём теле

я – лев, а ты – патока в моём теле.

жизнь без надежды, суда и следствий.

в раю, говорят, кто-то ждёт, как в постели,

как мама из школы в детстве.

я обязуюсь окунать слова в твоё имя,

как новорождённых – в купель.

револьвер приставляй аккурат под родимым,

там, где кадык. и в метель

загоняй непридуманных верховых

в погоне за моей тенью.

окропи, наконец, чешую мостовых

кровью. как все хотели

видеть в тебе мессию, отца, пророка.

а ты – мёд в моём теле.

и нам на двоих одиноко.

моссад

мой дом перевёрнут вверх дном –

здесь кто-то искал тепло.

меня опровергло стекло,

не отражая всё зло

с моей безнадёжностью в нём.

мой восьмой гном,

воображаю, что ты из моссад.

волосы – кофе, глаза – виноград.

кожа нежна, камуфляж грубоват.

нечем дышать. бессон

вечер тянет к утру.

твой голос хранится меж струн,

я необязательно вру,

что каждый в петле невесом.

а вода превращается в лёд,

твой профиль встаёт маяком.

во тьме каждый жест незнаком.

сушу крутит юлой, море – волчком.

время сегодня ждёт

восемь круглых часов

прежде, чем спустить псов.

ножница

словом, друг друга почти исчерпали.

мы порознь легко без причин засыпаем.

миловать-невозможно-за-это-казнить.

искры не даёт зажигалочка пьезо.

между нами такая тончайшая нить,

что я не найду, где разрезать.

прага

йозефов завтра сотрут с земли,

кафка не встанет уже с постели.

ты вообще не рождалась, ты – амели.

мы не пили с тобою на брудер, не пели.

вот еще один миф: прага к 6 утра

скорей верна голему, чем демократии.

пиво спасает от мыслей, абсент – в сто крат.

я обещаю понравиться твоей матери,

девочка без фамилии. девочка залюбименя.

календарь на стене обрывается пятым мая.

бредни всё это. только не прыгай во влтаву.

я тебе не герой, говорю, я тебя не поймаю.

говорю: я уже позади, я миную заставу

с полной горстью тоски,

с недоношенным белым флагом.

я тебе молюсь, я тебя прошу:

залюби ее за меня, прага.

говори ещё

расскажи мне, как спится на шёлковых простынях,

как красить ресницы, не думая о плаксивых днях.

как высчитывать калории на обедах,

что фитнес по четвергам, а английский по средам.

как тебя дурачит правительство про всяких шахидов,

а соседку по этажу зовут женечка или лида.

как она приходит на чай с печеньем и остаётся с тобой до утра.

что у тебя полное сердце, а у меня внутри дыра, дыра.

говори со мной исключительно о ерунде,

ведь уже очевидно: не быть беде.

и как на седьмой раз вы играете в морской бой,

как живущие на madison street тебя называли boy,

а в солнечные деньки, бывало, и dude.

и снова как всех нас дурачат, пока не убьют.

мол, всё, что осталось стрелку – передёрнуть затвор.

что твой шеф, несомненно, бессовестный вор.

а у тебя до сих пор хранится мой подарок на первое рождество.

от таких разговоров одни дуреют, другие сходят с ума.

третьи от них заражаются, будто они чума.

а меня преследует этот голос даже во сне:

все твои интонации, восходящие к «нет»,

протяжённость шипящих, не знающих себе счёт.

говори со мной снова. говори ещё.

par avion

влюблённая в ворох осенних клёнов,

шепчешь в ладони, сминаешь платье.

париж. полусонный таксист удивлённо

повторяет за тобой адрес. хватит

уже. поберегись.

цвета слоновой кости туман превращает в олово

слёзы. не залечу тебя самолётом назад.

как я хотел тогда твою голову

сжимать оголтело руками, ловить глаза.

и дождило за городом, север вползал в карман,

тебя доставало ужинать в тишине.

недоросшая ещё до глубоких ран,

даденная не Богом, а случаем мне.

потом за рассветом приближалась твоя печаль,

начинаясь крикливыми снами, холодным лбом.

ну а если ты продолжала скучать,

к обеду присоединялась и боль.

фасовали россию конвертами пар авион.

не спасали ни водка, ни молоко.

ты предпочитала играть с огнём,

нежели с детским «к тебе далеко».

а затем началась зима

неожиданней прошлых бед.

я не успел к тебе.

и никогда не успею.

хоспис

врачи играют с тобой в молчанку, мой храбрый кролик,

кормят пилюлями какую неделю кряду.

ты мне расскажешь больше меня о боли,

я положу тебя в снег и останусь рядом.

волки будут носить нам брюкву, медведи – мёд.

мы заснём невозможно близко, и сладкий бред

станет ниткой в рубахе Бога. нас не убьёт

какой-то не тот лотерейный билет.

а теперь засыпай, пингвин, обо всём забудь

в своей сказочно-тёплой таинственной колыбели.

от неё прямо в небо разлит млечный путь.

это – дорога в вечность, и мы её одолели.

остаточное

лёд, приложенный к голове, теряет и вектор, и прежнюю силу.

а мне ещё хочется размозжить тебе череп.

хотя опоздал: твоя смерть как всегда подкосила,

сбила с толку. и я вот хожу только через

подземные переходы, чтобы не видеть автомобили.

знаешь, как страшно остаться в живых и метаться

как мальчик, забытый отцом в супермаркете билла?

я был таким тогда – дрожа, глотал metax’у.

я и сейчас такой. твой старый ортодонт…

единственный тебя узнал в той горке мяса.

я пил тогда вино, я мямлил «don`t».

я ничего не знал. мне до сих пор не ясно,

как ты посмела без меня бежать.

когда мне жмёт весь мир,

он мне и раньше жал.

луиза

та сука ждёт щенят, пока я здесь.

пока я ранен, наголо острижен,

прописан в лепрозорий весь, как есть,

та сука… впрочем, где-то под парижем

тот дом, где я остался целым.

где молоко не стынет до утра,

где каждый верно дышит под прицелом

тугого солнца. травы от ковра

не отделить. смерть отравляет быт –

забрызганные простыни есть ад,

напоминание о нём. и я забыт,

пока та сука где-то ждёт щенят.

смиф

смерть – это миф. это то, чем пугают в детстве.

у неё нет запаха, нет симптомов.

мы ещё выпьем, когда бродскому стукнет двести.

смерть – это война и мир. третий том.

принято молчать как один, но тебя уговариваю.

смерть – это ласковый мальчик, солёный лоб.

смерть – это винт, сноубол и какое другое варево.

смерть – это как сейчас. смерть – это вовсе нет слов.

а пока ты пьёшь молоко, просыпаешь работу,

улыбаешься мне, несёшь всякий бред,

играешь в мальчишку, любишь субботы,

смерти нет для меня. и для тебя – нет.

как швы

думаешь, больно? тогда посмотри сюда:

прошитый какой-то влиятельной пулей

я тебе больше не сдался. была среда.

твой мегаполис превращался в улей.

снег всё не шёл, я упирался в сталь

немым лицом – придатком головы.

хотел тебе поводырем – не стал.

мы расходились, как наложенные швы

от резкого движенья. снежный ком

покорно таял в шахте пищевода.

я целовал тебя в висок виском

в последний раз. на площади свободы.

нас_всегда

чую тебя спиной, подернутой плавниками,

упрямым хребтом, равномерным подвздошьем.

жизнь превосходит кинутый в небо камень

и скоростью, и ударом. оставить в прошлом –

все равно, что оставить пиджак таксисту.

не похвастаюсь памятью на номера.

на перекрестке диастол-систол

регулировщик сбит насмерть. внутри дыра,

схожая с ней же в сухом колодце.

неоспоримость вреда алкоголя

нас вынуждает начать колоться.

мой циник давно породнился с горем.

убивая в тебе своего близнеца,

нахожу нас чужими, как будда и брут.

но по-прежнему чую изнанкой лица.

навсегда – это слово, которым врут.

блефу-ю, -ешь, -ем

апперкотом в постель со мною уложен

март.

финиш ещё, но уже невозможен

старт.

денег осталось на вечер

плюс взять такси.

крыть твои карты нечем –

без сил.

прошлого много. но гуще твоих

обид

постоянные боли, наркотики, мать их,

спид.

и это всё я, представляешь?

овец до ста

за ночь считаю трижды.

и так устал.

прошлого тени длиннее рельсов

метро.

по крови среди разномастных тельцев

гуляет тромб.

и никак не доходит до сердца.

мой мёртвый

когда этому мёртвому в который раз снится,

как лето сплавляется по течению в осень,

как снег большие камазы привозят,

как по орлятам тоскует орлица.

как его мотоцикл пролетает по чьим-то птенцам,

как они умирают. как умирает он сам.

как его словами разжигают большой костер,

и хароном представляется билетёр.

он силится скинуть тяжёлые руки сна

и возвращается раньше. ещё весна.

из его планов возводится небоскрёб.

и вот ему снится: приходит его черёд.

и бесполезность денег, беспомощность докторов.

обезболенность сушит/ломает рот.

у лабиринта морфея ни дверей, ни ворот.

никогда не проснуться, не выйти, не избежать.

все, как один, по нему скорбят

бесконечно тоскливым “мне очень жаль”.

а я просыпаюсь.

и узнаю в нём себя.

квиты

ты больше не встанешь. я сяду. теперь мы квиты.

понятые, очные ставки, допросы.

спокойные ночи, обмененные на папиросы

«беломор». и кровью заляпан свитер.

одиночество предприимчивей, чем хотела.

ты мне не снишься сороковой день кряду.

а снятся машины, клубы и автострады.

и опознание твоего тела:

её истерика, нашатырь, наконец, «узнала».

сломанный таксофон, деловитый почерк.

мои разговоры с Богом от ночи к ночи

добавляют страстям особенного накала.

а в целом я честно до колик довольна,

что всё получилось без криков и боли.

что воля внутри порождает неволю,

что мой адвокат – лоботряс-алкоголик.

что кончено. всё.

утро

после вскрытия весь мир возликует,

что яд попал изначально в мою слюну

от предутреннего её поцелуя,

который я невозмутимо сглотнул.

не угадают, как было вязко и сонно

ступать в меняющий запах душ.

зато ей припишут связь с пентагоном

и прошлое в мулен руж.

очень скоро ищейки из интерпола

испортят нюх о её следы.

а я буду спать отвратительно голый

в земле, не меняющей температуры воды.

слепота

утро проспит нашпигованный жестью будильник.

моё слово в каждом находит эхо.

люди мечтают, чтобы их полюбили –

я больше провала всегда опасаюсь успеха.

радужку тренирую не отличать друг от друга

молибденовость ночи/электрические гитары;

зрачок – не следить за стрелкой, склоняющей к югу

север, в сединах скрывающий свою старость.

и чтобы слепой как крот, тупик или выстрел –

различал только взмах, а не цвет окровавленной тряпки.

от быка я хочу унаследовать «гибнуть быстро».

от людей – утверждения «всё в порядке».

мир слепых – это молочный привкус горячей кожи,

откровение бронзы, венчающей чью-то трость.

я уверен: за закоптелыми линзами можно

скрыть шрапнель неудач и исходную злость.

стагнация

продолжает писать мне: «тебя люблю»,

если это вмещается в смс.

продолжаю кончать под отменный блюз,

если это имеет какой-то вес.

начинаю предчувствовать пустоту,

ибо время почти выходит.

у неё начинает горчить во рту,

ибо горечь есть вкус свободы.

завершаю роман небольшим костром,

т.е. дань отдаю бумаге.

завершает искать себе новый дом,

т.е. найдя почитателя в праге.

неохотно ложимся в одну постель,

засыпаем, боясь признаться,

что кончилось время для новостей.

и началось – для стагнации.

тссс

когда тебе больно до крика, а потом замолчи… тссс!

так не умеет выть ни одна из волчиц.

чувство, у которого нет берегов, нет границ,

зато несравненно много оттенков и лиц.

ты уже мечтаешь перевалить за отметку края,

тем самым признав, что ничуть не иная,

вытащить себя из себя хрипотой и лаем.

так ты кончаешься, а я начинаю.

glen morangie

беспомощностью к тебе пропитываться сквозь сон.

никогда не найду согревающие слова.

новый год, проступающий соком, так невесом…

и понятен, и сладок, как дважды два.

опасения кроя извечным «всё хорошо»,

улыбаюсь, как раньше бывало давным-давно.

и тоскую по временам, когда ты пришёл.

так прозрачно, что скоро увижу дно.

разбиваешься чайкой о ломкий проём окна,

барабанят в ушах неуёмные перепонки.

боль опознана вереницей «иди ты на»

будильникам/утешеньям. колюче звонкий

голос ложки, вмещающей сахар в чай.

в тон сминаемому в руке письму.

до скорого никогда. надеюсь, что будешь скучать,

прописывая в минувшем тьму.

позвоночник тяни, как кошка, навстречу льду.

наше предназначенье спит головой к востоку.

я бегу туда, куда никогда не приду

хозяйски небрежно. ни раньше, ни позже срока.

обожествление не выходит из головы,

ютится в коробке с пафосным glen morangie.

допрыгнем до потолка, перейдём на «вы».

я никогда не забуду, как пригубляется жизнь.

неформат

она утверждает, что каждый наш поцелуй

распечатан в формате А3.

и вроде никто не видел ещё,

но ты рискни – посмотри.

и когда улыбаться давалось едва-едва,

она утыкалась в точку над “i”,

мысленно превращаясь в формат А2.

ну, никто не видел ещё – смотри.

подругам напевала, что временный брейк

ею придуман, предложен – и все дела.

не вода, мол, из крана, а вечный рейв.

затем так вздыхала, будто давно ждала

такого как я – свою лучшую из половин.

ей повезло, как ветру на высоте моста.

мои редкие появления, залитые в А1,

довелось лицезреть сотне людей из ста.

домой возвращалась ускоренно как йо-йо,

доставала из шкафа бритву и чёрный зонт.

гостям непременно бросала, что всё моё,

а потом не провожала. за горизонт

под пристальным взглядом катилась точка над “i”.

мне раньше думалось: нам не хватило перца.

а оказалось – прозрачных стен из слюды.

одежды прикрыться, а не согреться,

формата А0 и высокого рейтинга.

[девочка]

из-под палки бегут лоси

в незнакомые города.

[девочка] лучше бери такси,

чтоб не успеть никогда.

долго петляй во тьме

с востока на самый юг.

и навигатор не смей,

лучше используй нюх.

верь, что в жести вино,

а значит – Христова кровь.

нащупай такое дно,

чтобы не видеть снов.

не пристегнув ремень,

мечтай о кюветных рвах.

и знай, как отбросить тень

на суть своего естества.

путай следы слюной,

полной идей-отрав,

и претворяйся хной

или стогами трав.

дырявь себе пальцем грудь,

прикуривай у тиши.

и, наконец, забудь,

что было, куда спешить.

кто кого

знаешь, малыш, время – это большой питон.

раньше я грел себе молоко,

а теперь прошу тебя сменить тон.

и мне не совсем легко.

время нас поглощает, как всё вокруг.

представь себе большой дом,

вот только от моих рук

пахнет вскипевшим льдом.

денег стало так много, что перебор.

всех интригует их статус вич.

том сойер так долго красил забор,

что травку забыл состричь.

время играет со мной в «кто кого».

ты вырос из своих кед.

всё обращается в статус кво,

в количество собранных лет.

и нам не по возрасту брить виски,

шататься всю ночь до утра.

то чувство, что мы оголённо близки,

сменяется преданным “брат”.

зато улыбаемся всем лицом,

всей мощью своих карат.

пространство сжимает нас плотным кольцом.

и это уже не мкад.

мой экшн

для девушки твоего характера-возраста-положения

семью не заменит даже роман со мной.

как ни скрывай, это печально. регресс движения

называется остановкой.

твой экшн – это пелёнки, кастрюли, быт.

а мой – по-прежнему виски, теперь двойной.

и каждой придумать рифму, потом забыть.

злость на тебя выходит басовой струной

через столб позвоночника.

мимо

случилось тебе проходить меня мимо?

просыпаться в моей постели? с кем не бывало.

и скучать по мне идиотом – почти терпимо.

и орать: много яда, а секса – мало.

так бывает со всеми, кто следует моде:

сегодня макси, а завтра – мини.

ну и что так орать? ничего не выходит

с женщинами? да ну и черт с ними.

за угол

интерес – вот где мёд в наших сотах,

полнокровность которого обусловлена тем,

что свобода трактуется спешкой кого-то

к кому-то. при всей простоте

утверждение истинно – в этом беда.

не поверишь – укромнее одеяла

ложился уставший мой голос тогда

на город, который сумятица смяла

в крутое яйцо. прозорливостью дней

казалась законная смена сезона.

и те, кто кичился воздушностью змей,

следили за ровностью чьих-то газонов.

тарифы на небо росли, падал свет

на трусость расстаться чужими, по сути

не ставши родными. как не было – нет –

в схожденье нужды. превращаемся в судей

друг другу. итог аксиом –

нерушимость, заброшенный улей.

печаль, воплощенная в том,

что бежишь, отличимый от пули

лишь возможностью свернуть за угол.

последнее танго

о чём речь вообще? ты не видел её под рубахой.

этот нелепый факт даёт мне смешную фору.

когда засыпаешь с ней – у неё глаза больше, чем у любого страха.

а потом до неё не идёт ни один здешний скорый.

ты не знаешь этого. о чём с тобой говорить?

не знаешь, как играет её сердце в кулак,

замолкая настолько, что мясистая нить

рвётся в твоих руках, дурак.

вот так мы взяли и прошли рядом друг с другом, мимо.

латиница её слов льётся сквозь руки гангом.

такой чёрно-белый не очень удачный снимок.

мы с ней в париже. и никакого последнего танго.

отбой

на брутто не хватит цезаря, на нетто суда нет.

мама, мне страшно не родиться гением.

да и как мне родиться? куда мне?

я уже показался. красивый? ну, более-менее.

мой кровепровод будет ещё артерией города.

мёртвое море внутри обрело покой.

ты сейчас встанешь-уйдешь. охygen-нo гордая,

что койка нас не сроднила, что я никакой.

таксист обгрызёт удила, но не тронется с места.

капли из носа на кафель – твой красный рот.

ну что тут раздумывать, город? кради невесту.

я пересек эту лету и брассом, и вброд,

но не полегчало. тротил укрощаю. и в клюв

поломанной птицы его загоняю с лихвой.

девчонка сбежала. теперь все спокойнее сплю.

кукушка с часов с полным ртом объявляет отбой.

я не слышу.

прятки

греть кошек на сердце, плясать под дудку

кого попало, кормить огонь своим бредом.

не считаться твоим любимцем (которые сутки)

сидеть напиваться с покойным соседом.

не делать вообще ничего. болею.

учусь стрелять из простой рогатки

по фонарям. я не стал смелее.

хожу на курсы шитья, на прятки.

тебя по-прежнему нет, как славы.

вчера познакомились с твоим мужем

в одном борделе. он, в общем, славный.

но мне от этого только хуже.

без вести

пропавший без вести там,

где находится любой мёртвый,

а на чужое «отдам»

бросается каждый четвёртый,

мои мысли и боль встречаются в одном русле.

и я бы врагу не желал своей грусти.

в моей голове, налитой брусничным соком,

с запада суховей, муссоны – с востока.

под напряжением каждый грамм,

и вряд ли дойдёт до шага.

так плотно застрявшему там

нужнее всего отвага.

навечно запаянный в прошлом,

не оккупант, не заложник.

а нечто, как часть интерьера,

среди неуслышанных слов и беспочвенной веры.

голевой пас

британцы скорбят, размывая всю боль

по сереющим полосам автобана.

мне плевать на британцев, но что-то с тобой,

что-то не так… и мне странны

попытки полётов из резких падений

и душные ночи верёвкой на шее.

ты меня оставляешь; я, видно, не гений.

а рваные раны – попробуй зашей их.

не хочешь? не стоит. гуляю по шпалам

и носом в осоку ночую на поле.

трагично?! да что ты… с английским накалом

британцы скорбят. промахнулись в футболе.

в полный рост

до колик сердца нарушая путь,

бежать к тебе, срываясь к шоку трижды.

дрожит в зубах. давно не продохнуть…

какой тут флирт? теперь бы выжить…

июнь дробит межпозвонковый слой,

июнь нахально стелет мне гортань.

он любит шлюх, он воровато злой.

а я люблю одну. и грубым «перестань»

ему кидаю сочный повод вдруг

уйти, оставив середину где-то.

так судорожно лгал: она мне друг.

так ядерно хотел и не дожил до лета.

твой город серо-прост

и мал настолько, что я касаюсь неба,

вставая в полный рост.

считалка

четыре, три… и ты не хочешь больше считать

дохлых рыбок в этой бездонной чаше.

девальвация – слово от дьявола, значит опять

ничтожно мало, что могло бы быть нашим.

это кто-то сфальшивил, сломался. кто?

когда межгород – сдутый спасательный круг,

когда только кровь, там, где должен ток

по проводам. когда вдруг

солнце режет глаза до слёз.

и я в мадрид – загонять быков,

а ты в какой-то там окский плёс.

мы молились до языков,

стёртых о зубы. не помогло.

приштина

переулками до проспекта, а там напиться.

находиться где-то и быть искомым –

разница. кто вязал на спицах

молоко в мой кофе, бывает дома

по утрам. и в ванной читает фроста.

герои сидят на стероидах + диете,

выживают из собственного ума и роста;

на героев пытаются походить все дети.

но, походя, пробуют страсти под коксом.

а после: весь мир – неплохая сепия.

хочешь быть гением – занимайся боксом

и зацени, что отколола сербия.

у героев такой гонорар, что тебе не снилось.

я в прошлом из них, но теперь в завязке.

одного не пойму, объясни на милость:

почему потянутая когда-то связка

так мешает дворами?

я пялюсь в зеркало

и заношу кулак…

барселона

в воздухе пахнет корридой – игрой вслепую.

падать нестрашно – стеклянные лица трав

отрицают меня, как стена отражает пулю.

ниоткуда является странный мальчишка-стафф,

и всё очевидное становится невероятно.

чужая кровь не даёт ни сна, ни особой силы.

моя рубаха – пособие въедливым пятнам,

поражение тайда по полной. а ты просила

завязывать с этим большими морскими узлами,

учиться быть проще, понятнее, веселее.

завести в доме детский смех вперемешку с лаем

дворового шарика, имя твоё лелеять.

вместо – город стекает в ботинки, и ты сбежала

туда, где в воздухе пахнет рыбой. хорош улов!

я каждую ночь люблю тебя неумело, давлю на жалость,

спасаю рогатых. и мне не хватает снов.

велкам

внутренне знаю: со мной справляется улица.

ускорение неба рассчитано до утра.

лёгкие тяжелеют тем, что табак не курится.

решаю отказаться от своих прав.

один к одному: только бросаюсь драться,

снимаю штаны, покупаю шприц –

ниоткуда являются папарацци

на моё стервенейшее из всех лиц.

даже купленная за углом нина

просит читать ей вслух.

кролик смеется, когда я стреляю мимо,

не сумевши выбрать из двух.

а я помню твое плечо, просто память тела

не желает считаться с моими табу.

цена на поэтов заметно взлетела,

победив алкоголь, пистолеты, траву.

смотри-ка: всё движется по спирали.

не только деньги путешествует из рук в руки.

мне гораздо спокойнее думать: «тебя украли»,

нежели «ты сбежала к какой-то суке».

хотя даже победа всегда равноценна сделке.

уходишь? пожалуйста. следующий – велкам.

театр сатиры

нет ничего в том, чтобы плакать с глазу на глаз –

никто не откажет мне в моих ранах.

если он снимает тебя в шератон палас,

удивительно, что ты говоришь о подъёмных кранах,

о которые спотыкаются глаза вечерами

в каком-то там бутово в съёмной квартире.

поселяю тебя в единственно подлинном грамме,

купленном мною у театра сатиры.

ты можешь быть хуже старых актрис и собак –

кажется, вот не дышишь. потом – показалось.

ничего странного: говорю, что иду в кабак,

и ловлю такси до площади трёх вокзалов.

клон

ты – клон моей подлости. калька из калек.

на передовице воскресной газеты

вас находили, хотя не искали,

в приличных отелях. вы полураздеты,

пьяны и довольны. и, кажется, вместе.

четвёртые сутки, восьмые недели.

ты спишь на мансарде в разобранном кресле,

грозишь мне разводом, имущество делишь.

меня нарекают «кретином» соседи,

пока он меняет на доллары баррель,

пока ты мутируешь в миссис и леди,

пока я штурмую ближайшие бары.

а помнишь, когда-то мне прочили славу

высоцкого, бродского, кафки и чёрта.

ты проявлялась во всех этих главах

моих эпопей. независимо чёрной

казалась нам ночь. в середине финала

ты что-то такое печальное знала,

что плакала, всё мне всегда разрешая.

ни бедность, ни молодость нам не мешали.

но время всё вышло в абсурде, попойках,

моих путешествиях в койку из койки.

ты – клон моей подлости,

но до меня тебе далеко.

1939

на голой площади, где не осталось птиц,

кто-то, смотрящий предельно вниз,

стоял у стены параллельно скопленью лиц

и каждому рядовому шептал: промахнись.

оставалось состроить планы на новый год

с решением Бога. лежащему у стены

было чертовски холодно. шла в расход

вторая обойма. я собираю сны.

каждым живущим отныне владеет страх.

письма вскрывает невидимый комиссар.

если бы знала, как в этих ночных кострах

корчится от досады сартр.

я засыпаю в ритме солдатских пли.

твоим маякам недостаточно парохода.

и я клею бумажные корабли,

дожидаясь тысяча девятьсот сорокового года.

правильный след

в обожженное горло втекая спокойно,

раздирая ещё не зажившие ранки…

чудо было бы чудом, когда бы не пойло,

обагрившее доски чужой коммуналки.

и пока очевидно: так надо обеим,

чтоб наутро по разные дни баррикад.

питер маленьким янки бордово робеет

новым солнцем. а мне леденеющий мкад

очень нужен, чтоб было куда не вернуться.

и лечиться… хотя я не верю врачам.

я всё вижу, как рвутся, натянуто рвутся

между нами последние нитки. и чай

будет утром из разных небьющихся чашек.

истерить не хочу, но по разным домам.

всё, что было когда-то единственно нашим,

расплескав для подростков, их кошек и мам

очень ало – как повод для свежих газет,

кинутых в почты широкий карман…

белым-белым очертит мой правильный след

на земле молодой капитан.

копыта-хвост-чешуя

ничего не хочу знать о том,

кем занят твой вечер, чем задан тон,

как нам было явно, что потерять,

и я перешел с voulez-vous на ять.

ты непременно ставила на zero,

я разбивал то место, где вырос рог,

а затем копыта-хвост-чешуя=

я наконец-то стал походить на Я.

и как тебя осенило вдруг поутру,

что сквозь меня черти нашли дыру

в мир, который почти на дне.

и дело точно теперь во мне.

ничего не хочу знать о том,

кем признан твой ум и запачкан дом.

мои дела поважнее такой фигни.

черти с тобой. и дело теперь не в них.

де факто

дни растворяются сахаром в уличном чае.

думаешь, история возвысит твоё отчаяние?

скорее, запомнит ростовку, цвет глаз и профиль,

любимый сорт женщин, яблок и кофе.

и по фактам ты выйдешь обычнее всех живущих,

не выделишь из толпы, не отфильтруешь из гущи.

хотя сейчас мы видим тебя остервеневшим Иудой и брутом.

тут дело не в тридцати монетах,

не в ослепительности момента,

а именно в этой конкретной минуте.

довольны

всё же это где-то должно остаться:

под мраморным настом метрополитных станций,

в прогрессии увеличения дистанции,

в латиноамериканских танцах.

в ча-ча-ча запрятанным между слогами.

в чемоданах с гранатами, кейсах с деньгами.

в моно-, сверх– и какой другой полигамии.

у шарлатана в кармане, у честного под ногами.

где-то остались имя и прошлый азарт.

и то, и другое моё. читать по глазам

нас вынуждают высокие радиоволны.

ты там не парься, Господь, мы всем довольны.

дышим тем, что нам подсыпают в воздух.

особо строптивые – тем же, но через марлю.

и те, и другие – почти в одинаковых дозах.

отдаём голоса то Тебе, а то дарвину.

нас допускают только до этого выбора,

будто у нас черепа изнутри выбриты.

байкал аккуратно перенесён куда-то под выборгом,

а реликтовые леса как несогласные вырублены.

небо в морщинах от бесконечных Ту.

куда ни кинь взгляд – уже пересёк черту.

куда ни кинь слово – оно отпружинит в тебя.

куда ни засунь календарь – конец октября.

зверски знобит после пустынного лета,

но никто не решился пока на наречие «больно».

где-то должны ведь храниться имя моё, и азарт, и подобное этому.

ну Ты там не парься особо. мы всем бесконечно довольны.

похищение европы

ты проиграл не зевсу, дурак, а ветряной мельнице.

у меня выпадают зубы каждую ночь.

вот она мнётся перед тобой – никогда не изменится –

«я ухожу от тебя, забираю дочь».

а как карты, стволы – не было мне дилемм.

я был должен её украсть – не иначе.

добычу не кормят с рук, но добыча с тем,

у кого заломлен приклад – на удачу.

на руке звезда – это джаст фор фан.

нет таких давно – я же чую след.

пять в кармане дней, не осталось стран.

нет её нигде. и со мною нет.

паскаль

мимо непричастности к тебе, мимо мельниц,

мимо причалов, мимо заметок про босха.

мимо пули, диспансеризация, мимо верность.

мимо доков и мимо дома из воска.

меня апробирует лето на свежие раны.

кончай с этим небом, я видел его изнутри.

самолётик скользнул, я сжимал кулаки по карманам.

и ничего не случилось. горшочек – вари.

от её имени вяжет во рту и ломит в грудине.

я его мял в ладошке, едва ласкал.

париж не приучен рвать, он располовинил,

прожевал, не глядя, тебя, паскаль.

ничего от нежности, суть – скандалы.

у неё нет запаха для меня, нет места.

её пьяный рот, неприлично алый,

не влечёт ещё. и не будет.

честно.

выпад

ты пахнешь снегом – выпадом сезона,

моими пораженьями в лото.

ещё бензином, духотой промзоны,

досадной новизной пальто.

приметы к одному: похолодало

в постели, разделённой на двоих.

все пули – бумеранги. мне досталось

от выстрела вчерашнего. затих

испуганный трамвай в истоке парка.

тебе идёт измена, как мне шрам

на шее. день остался жарким,

я через санту вещи передам.

ему – успехов, мы едва знакомы.

тебе – всего, что было раньше здесь.

вот осень на краю законной комы,

и я закончился. почти что весь.

sos

ни грамма сомнений – пластилин налип на карманы.

жизнь катится как трамвай – под безупречный откос.

когда ты подо мной, как ткань под открытой раной,

я – океан, не пропускающий сигнал sos.

твоим маякам подменяют координаты,

они находятся на перекрёстках, как светофоры.

тебе следует чувствовать себя виноватой

за принятые от меня форы.

следует остервенело сдаваться многим.

следует – значит следуй дорожным знакам.

твою тайну неумело скрывают ноги,

а мою – рёбра – нелепые архипелаги,

затонувшие в северном море.

из двух зол

всё закончится раньше, чем мы ляжем спать –

город вывернет кожей вовнутрь.

от воды отходящий душок естества

подтолкнёт нас к тому, чтобы быстро уснуть.

и окажется – нет ничего на дне мира,

кроме кем-то когда-то забытых вещей,

из которых сложили мишени для тира,

волокно для руна и дома для мышей.

от пятиструнной скрипки режет слух

тому, кто призван мерить по шаблонам.

мы выбираем не из всех – из двух.

суженьем зол природа благосклонна

к людской невзрачности. и в терпком круге сна

я смутно понимаю, как сильна она.

обмани меня

что у нас на сегодня? антисемитский митинг?

встало метро, лифт или опять каширка?

торнадо над домом? случайно летишь на гаити?

у киношников кончилась плёнка? тебе паршиво?

заснула в метро? нехило помяла бампер?

племянник в больнице? брат в мусульманской банде?

таксист перепутал северо-запад с востоком?

и, не дай Бог, на работе кого-то убило током?

мигрени? усталость? проблемы с иммунитетом?

мы не то, чтоб не встретимся завтра, не встретимся летом,

ни в високосный год, ни на исходе века.

твоя ложь наполняет сухую реку.

мы не встретимся никогда. по закону мёрфи.

я – минотавр твоей черепной коробки.

там, где слово становится мёртвым,

поезд не делает остановки.

как это: сквозь кварталы, людей и спутники наса

найти меня и не найти для меня часа.

незвезда

в следующий раз встретимся в животе у кита

в артериально-нейтральных водах.

наш новый мир ото рта до хвоста

можно считать свободным.

не прикрывая исходную спесь,

ты примешься мерить жилплощадь.

а я почему-то уверена: здесь

мы станем красивей и проще.

измененья не следуют как поезда,

преднамеренно путая стрелки.

ты как и там, так и здесь не звезда,

а мерцающая горелка.

и я принимаю как ванну тот факт,

который почти меня губит:

если не здесь, то нигде и никак

некрасивые люди

красиво не любят.

ничего внутри

если у тебя под сердцем гвозди и битые стёкла,

и кошки устроили кошкин дом,

я могу показаться вначале чуть тёплым,

и даже вполне потом.

ты можешь любить наши ночи и ноги

гибко сплетать в косу.

и даже моим бестолково немногим

заполнить весь смысл и суть.

но никогда не влезай в мой череп,

под рёбрами не смотри.

ты знаешь: там, в самом деле,

нет ничего внутри.

тесно

декабрь приходит едва замороженной клюквой.

в моём мире ни снега, ни искр.

я не напишу тебе больше ни буквы,

даже – не подмахну диск.

нам с ним тесно как двум планетам

на одной обветшавшей орбите,

как солнцу – с искусственным светом,

как разным придворным свитам.

как двум поездам на двух рельсах

в какой-то точке от а до б.

как корню в слове «разбейся»,

как в чьих-то руках – звезде.

тесно, что не споёшь на выдох

голосом, что когда-то был звонким.

а я не хочу играть в эти игры.

и участвовать в этой гонке.

недалёкий рэп

улыбается прямо, смотрит искоса.

вопрошает: «что не выбрит, не выспался?»

мы поделили планы, друзей и пса.

ещё удивляешься, что не выспался?

мой адвокат, привыкший спасать воров,

деловито осведомляется: «ну, готов?».

я закашлялся и кивнул.

вырос. и уже не пишу про войну.

не цепляюсь к прохожим, не матерюсь.

никоим образом не ускоряю пульс.

было, начал в церковь захаживать.

вскоре признал церковь бизнесом-лажею.

и вот судья спрашивает её о причинах.

она ему пафосно: «он вообще не мужчина».

откуда-то справа слышится смех,

она продолжает: «он вообще-то из тех,

кто вечно не в духе: и глух, и слеп.

бубнит под нос свой недалёкий рэп.

от его друзей несёт пивом и нищетой,

они к нам заходят как лошади – на постой.

ложится спать в пятом часу утра

и утыкается в стенку, жене не рад».

так нас разводят скорее троицкого моста,

не разделив зёрна от плевел, не досчитав до ста.

я без проблем перерос собственный же фантом,

а она продолжает ужесточать свой тон.

через час – мы гурьбой на улицу, как из загса.

я так и не начал с ней огрызаться.

она садится в машину, я – до метро пешком.

промолчал потом до утра – в горле липкий ком.

и ничего не вынес нового из вчерашнего.

встал – отряхнулся – осел – откашлялся.

выбросил бритву, затем будильник.

я не стал ни более умным, ни шибко сильным.

вообще, ничего не меняется год от года.

это сама суть жизни, её природа.

игла

почему ты не пишешь мне и никогда не звонишь?

а если нас стравливает метро, то сливаешься с каждой из мраморных ниш?

почему всё изломано в мире и правильно на войне?

успокоение приходит не в сексе, а в крепком сне?

почему все кумиры обращаются в пепел, золу и крыс,

исключая тех, кто в удавку, петлю, карниз?

словно мёртвый всегда красивее, чем живой…

почему твой подъезд вечерами пахнет травой?

и на кой все красавицы знают о своей красоте

в то время, как не те не догадываются, что они не те?

и зачем, наконец, я это теперь пишу?

ибо любое сердце перекрывает шум,

если оно преломляется бумагой с карандашом.

помнишь у меня под ключицей уродливый шов?

ну так вот: я больше не верю, что он от крыла.

просто у хирурга в тот вечер дрожала рука, т.е. игла.

и ты ни от чего меня не сберегла.

не то, чтобы не хотела. но не смогла.

пинг-понг

любая ночёвка со мной, любая интрига

связаны с непредсказуемым лишним риском.

за нашего воина я не поеду ни в таллин, ни в ригу.

и за эту обиду больше не буду в минске.

твой голос шершавый, окном выходящий к заливу,

не брошусь записывать в сумрачный питер.

в казань не сбегу за покоем. тоскливо

от пятен на карте. небесный смотритель

разметил мои недомолвки и срывы.

в париж – ни ногой за вином и молитвой.

в тольятти – ни разу за мёртвою рыбой.

в уфу, где ты носишь опасную бритву

в нагрудном кармане… везде наследила.

у этой вины не намечено срока.

до пули во рту, безымянной могилы,

до снега, до края, до владивостока –

мне вспомнится всё.

инфанты

твоя инфантильность – искусственный водопад.

играешь в “не страшно” и “не моргаю”,

паркуя оставленный братом fiat,

расписывая абсурдность рая,

целуя меня показательно горячо

под глазом мигающим rec.

тебе нестерпимо. и ни при чём

ни один существующий человек.

из моей головы

штурман в моей голове потерял ориентиры:

вера в пространство становится невыносима.

и остается надежда на джина в бутылке.

вот в этих попытках я не выхожу из квартиры,

пытаясь в стакане создать хиросиму.

уже что-то тикает мерно в затылке.

за мировым океаном пасутся коровы,

бараны и свиньи клочкастого неба.

где смерть невозможна в преддверии скуки,

я лезу в карман не за медью – за словом.

и нахожу пустоту. так от хлеба

обычно во рту. отдаюсь на поруки

плебеям. и это едва ли уловка.

все из моей головы перешли к забастовкам,

а там ведь недолго до бунта в отдельно

взятом мирке. затяжной понедельник

на высоте в километры-промилле

срывается камнем к земле.

холокост

желание быть героем тогда уступило место

чему-то другому, когда все сдавались без боя.

тебя линчевали под марши чужого оркестра,

я вёл дневниковые записи – портил обои.

ходил отмечаться в казарму, носил треугольник

на старом пальто. превращался в изгоя.

продал твои кольца, картины, новёхонький «школьник».

прощался с луной, пока все подыхали без боя.

да так и остался в космическом море – невыросший мальчик.

там тише, там дышат, там вовсе не плачут.

там невозможно.

в очередь

спокойнее. время ненужных утрат

невесомее замков на мокром песке.

каждую ночь дотянуть до утра

выходит без поиска «где бы и с кем».

а утром нестрашно. безумно устал

от женщин с набором картонных амбиций;

копаться в песке, предвкушая металл.

мой самолёт претендует разбиться

и занимает очередь.

wanted

уточнение: нет такой кромки ночи,

которая проявится твоим светом.

когда в двенадцать она хохочет,

я иду незаметным следом.

в подъезде, наткнувшись на нашу постель,

её муж возвращается в квартиру.

эту трусость заимствуют из новостей

методом по кусочку с миру.

утро в метро начинается рано.

в нашей стране не носят шапок со звёздами,

для туристов это целая драма,

и смятение, и т.д. темнеет поздно.

я не оправдываюсь, воруя примерных жён,

чьи мужья возвращаются ровно в 7.

я ищу тебя. и я заражён

этим голодом. насовсем.

научи, как молчать очевидным «нет»,

распиная красавиц в обшлаге пирса.

если б мне от рождения пистолет

полагался, то я б застрелился.

предполагая тебя в каждой

с болотно-нефритовыми глазами,

снимаю номер в портовом мотеле

с извечной табличкой «занят».

краш-тест

когда самолёт заглотит тебя живьём,

диспетчер положит руку на кнопку «стой».

твой багаж не превысит лимит-объём,

и на небе не станет меньше одной звездой.

я буду смеяться громче всех за столом,

небрежно сдавая сомнительнейший краш-тест,

пополняя национальный металлолом.

и небо тебя уменьшит, почти что съест.

я буду казаться пьянее воде на зло,

двигать буйки на самую кромку мели,

и знать: самолёту так тяжело

нести тебя против теченья земли.

запомни это:

ничего нет между нами.

только два слоя х/б-шной ткани.

километры пути неотличимы от шага,

мясо внутри – от британского флага.

мачо – от девочки с нитью запястья,

придирчивое salut – от здрасте,

твердое «нет» – от «не в тебе дело»,

попытки – от естества быть смелым.

разница в том, что объясняя все это,

я расстегиваю рубаху. лето.

а ты высоко поднимаешь ворот.

до скорого, которое не обещает быть

скорым.

связи

главное – найти Бога, остальное не важно.

вот и новое лето, и опять одиноко

я последним троянцем наблюдаю, как баржи

покидают кого-то с востока.

вот и новое лето, возлюбленным свежим

принимает меня тонконогая битца.

вот и новое лето. мальчик ножичком режет

связи. было б кому молиться…

с ума

легитимность моего бытия

тобою поставлена под вопрос.

то, что меня ещё держит земля,

означает: до неба я не дорос.

непринуждённость грядущих дней

кем-то поставлена на поток.

словно только под ней

ускоряется кровоток.

скорее всего, зима

мыслями щедро саднит.

так просто сходят с ума,

как с деревяшки – магнит.

5:11 p.m.

посредственный подследственный некто,

влюбленный в собственную вину,

придает своему делу особый вектор,

просясь в штрафбат на отечественную войну.

5:11 p.m.

машинист проливает поддельный кофе,

не будит в школу детей.

но до его катастрофы -

восемь тяжелых дней.

5:11 p.m.

молоко не точнее сметаны –

туман вырастает как ртуть.

страшнее, чем в пакистане

только, пожалуй, тут.

5:11 p.m.

игроки торопливо сверяют карты:

двойки не достает.

тот, кто не верил в карму,

последний раз в жизни врёт.

5:11 p.m.

пианист завершает шопеном

для девушки сверху концерт.

она растворяется в пене,

уже не меняясь в лице.

5:11 p.m.

монах разминает пальцы,

Бога коря: ты где?

заходится в медленном вальсе

от «откровений» к беде.

5:11 p.m.

самолет с неопознанным грузом

трясет, призывая, земля.

он четок, как шарик в лузе,

как в сапоге – змея.

5:10 p.m.

безумцем таранит утро

страну, мегаполис, дом.

я становлюсь таким мудрым,

что даже дышу с трудом.

склонившись над зеркала гладью:

кто же на свете милей?

пространство дышит на ладан

от так приходящих дней.

Господи,

мои письма к тебе возвращаются за неимением адресата.

у человечества осень как знак обострения всех углов.

здесь каждый вечер ребёнка забывают забрать из сада,

и я, представляешь, ежевечерне к этому не готов.

мужчины нелепы как куклы, мягки как масло.

женщин я перестал отделять от пейзажа.

и вся эта слава с её мишурой для меня как лекарство,

купленное вчера погребённому заживо.

а если Ты помнишь её с момента, как сотворил,

то вряд ли узнаешь. утро стирает сон.

она, лекало для всех лекал, мерило для всех мерил,

стала болванкой с портово-пустым лицом.

а впрочем, моим приключениям нет конца –

я собираю ранения как магнит.

и если кто-то находит в Тебе отца,

то видимо что-то во мне барахлит.

de

я не привыкну: сплошные герры и штрассе. и литры пива.

говорят, гёте и гитлер в какой-то там родственной связи.

чтобы не выдать в себе чужака, я жую крапиву.

и все умляуты вязнут на нёбе, на шее вязнут.

у каждой хозяйки на кухне – приличный мессер.

эта ссылка мне выйдет горлом и выйдет боком.

вот выходит уже: я молюсь на мессах.

не тебя нарекаю – какого-то парня – Богом.

это всё не со мной. просто кто-то спутал

свою петлю с моим парашютом, надежду с верой.

поверженный демон, ты ненормальный. а кстати, guten

morgen. не хлопай дверью.

я не привыкну.

брюсс

у брюсселя нечёткий профиль, покрытый кровью,

кем-то когда-то не смытой с бейсбольных бит.

ты – прирождённый убийца, мы, в общем, вровень.

впрочем, не страшно совсем – знобит.

город, вырезанный из книжек, спаянный кое-как.

у этой девочки клейкие руки, холодный лоб.

ей больше не снится пирс броснан. а ты мастак

лишать девочек сна. и мне повезло

не заснуть с тобой рядом, сбежать до утра.

вот так мы не стали друг другу тиром.

хотя у меня под правой видна кобура.

а ты не спишь под дверью моей квартиры.

из брюсселя каждый поезд течёт по венам.

вот мне и не к спеху – хожу по стёклам.

из брюсселя не выбраться, как из плена.

и ты не спишь в россии, отчаянно тёплый.

до осени

через мои руки идут тяжёлые поезда,

гружённые тем, чего многие так хотели.

когда говорю: «полежи у меня, звезда»,

я даже не помышляю о твоём теле.

скорее (веришь?) о косых переменных лучах,

о моменте, в котором спесиво режусь.

я пишу это всё сгоряча.

и как ты успела заметить – всё реже.

вот скоро, вполне вероятно, что в осень,

я перестану тебе писать.

вовсе…

папарацци

и что следует отметить – запомни, кай:

женщины, дожившие до тридцати,

похожи на хищных рыб, сколько их ни ласкай.

и ещё герде с оленем не по пути.

я бы на твоём пресловутом месте

знал бы всё о вечности наперёд.

твоя сестра побывала у меня в невестах,

а теперь наконец-то и твой черёд.

знаешь ещё: в брюхе каждого самолёта,

в заковыристом ухе медной трубы,

в наших пальцах, в руках молодого пилота,

внутри супермаркета в центре пальбы

пустота. упираясь в твои глазницы

лицом, открытее многих скважин,

я обольщаюсь на то, что всё это снится,

а, соответственно, и не важно.

впустую. ведь вспышками фотокамер,

рвущимися отовсюду наружу,

папарацци отмеренными глотками

выкрали из тебя всю душу

до такого исподнего, нижнего дна,

что не осталось даже пустоты.

никто не знает, где теперь она.

рождество

за все повороты в твоей судьбе,

Бог, ты обязан только себе.

и за терновый куст,

который вырос на удивление прочен и густ.

за сделанный из него венок.

за людей, отливавших гвозди для рук и ног.

и за меня, тупого озлобленного щенка,

не подходящего близко, лающего издалека.

и за мое двадцать третье рождество,

которое я провожу на соседнем кресте, как вор.

за этот «праздник», мутный эфир тиви,

за наличие среди снега граблей, а сена – вил.

видишь, писал открытку, а вышел мрак.

с днем рождения, Господи. если это так.

верданди

правда со временем становится только злее,

как цветастые пятна на стенах в любой галерее.

орёт из приёмника, голосит из бутылок,

выглядывает из-под дивана: «ты про меня не забыла?»

не покрывается порослью, не зарастает пылью.

следит, чтоб картинка была яснее, глаз – не замылен.

и непременно ждёт от себя последствий,

как первая двойка в детстве.

и я задвигаю её поглубже:

травлю никотином, топлю в мелкой луже.

игнорирую всё успешнее час от часу.

себя превращаю в ложь, а лицо – в гримасу.

становлюсь из свидетелей соучастником. и даже хлеще.

а что мне делать ещё? мне делать нечего.

сурдо

претензии моих слов граничат с абсурдом.

залезаю на стул и взываю к Богу.

для общения с миром ищу переводчика… сурдо.

и продолжаю расчёт послелога.

настоящие имя-фамилия моего президента

напоминают германию в 20-е годы.

надеюсь, спецслужбы теперь выжидают момента,

чтобы взорвать меня. до свободы

еще ни один не доплыл. и дрейфуя,

утверждаю: характер – моя родовая травма.

неизлечимая.

у_ран

судя по интересу международных сми,

во мне заподозрен обогащённый уран.

по ощущениям: да и чёрт бы с ним,

но ожидаются гости из разных стран.

выйдя из гонки за место в твоей постели,

оказываюсь в верхушке пищевой цепи.

грачи, как бомбы, мимо пролетели.

и свет горит, и вашингтон не спит.

глупый, только меня касаясь,

ты получаешь в кровь живительный эндорфин.

исключительно так твоя жизненная косая

превращается вновь в кривую. уже минфин

ставит вопрос о снижении квот тепла.

выхожу из многочисленных сект.

хочешь дам поносить бла-бла-бла

свое сердце тебе, дровосек?

странный, кто ещё так наполнит

твоё бездонное я?

чтобы и в полдень, и в полночь,

и в полночь, и в полдень…

останавливалась земля.

не_она

она выходит из дома с нервно прямой спиной,

ездит улицами, недоступными моему gps.

и, вероятно, кажется всем иной.

рядом с ней нет свободных мест

ни в метро, ни в постели, ни на словах.

ни зачем возникают эти со мной поддавки.

у неё нет пристрастий, но есть права.

и она так по-девичьи держит кий.

её заносит на поворотах, и топомин

брызжет, как будто ножом в гранат.

для неё Бог достоин, красив, един.

и время находится даже для сна.

я наблюдаю это словно через стекло,

испещрённое сеткой морщин-помех.

и у меня, по всей видимости, нет слов,

заглушивших бы её смех.

молоко_2

с яда твоих шизанутых слов,

припущенных горем вдовы клико,

я перешёл на топлёное молоко

от новозеландских тупых коров.

это сейчас говоришь: «иди на…

от твоих откровений блевотный ком.

ты для всех либо проклят, либо иском.

из-под бейсболки проклюнулась седина».

говоришь: «перед концертом нюхни с листа,

не скрывай от народа своих истерик.

и смотри: угостят, а потом постелют,

ведь тебе не подходит одна из ста».

удивляюсь: а ты пережил разлад,

заработав с крови моей васкулит,

предпочитая набраться и поскулить

и послать меня непременно в ад.

удивляюсь: из ящерки вырос дракон.

и допиваю свое молоко.

вокзалом

претворяясь вокзалом, принимать твои поезда

скованными руками (сколькие их хотели).

навещать тебя там, куда сдал.

целовать на наличие ран на теле.

моя монохромность, спешащая к этой воде…

нет, не станет твоим расстрелом.

провожаю тебя до улицы, где задел

бритвой вместо щетины – тело.

убеждаюсь, что снег, разрывая весну,

тает на щёки обычным крысиным ядом.

написав завещание, почти отхожу ко сну,

когда нахожу тебя неизменно рядом.

пасую. до края – два метра пути.

а дальше – доплыть и раздеться,

глотать аспирин. если можешь – прости,

я где-то забыл своё сердце.

до и после

чем черти не шутят, когда Боги спят,

а небо сдвигаемо разве что ветром?

третья от солнца планета повёрнута вспять.

вот эта история. версия бета.

пока мегаполис на время оставлен один,

я не узнаваем ни зеркалом, ни ищейкой.

и даже ни яндексом. в армии спин

в баре на третьей какой-то придавленный шейком,

урезанный хлеще «архипелага гулаг»,

я дожидаюсь кайфа и зрелищ. точнее, драк.

домой не спешу, ибо некуда очень давно.

бармен ворует, бариста не лечит ринит,

маклер в разводе. такое немое кино

я наблюдаю, а ангел на облаке снит:

вот я предыдущий, с понятным и светлым лицом,

на чьих-то уютных коленях в каком-то авто

болтаю про «вечное вместе», смотря на кольцо,

сегодня надетое в знак абсолютного… стоп!

вот я ещё раньше: натянут на день как чулок,

неловко побритый, бегущий к тебе на обед.

с обширным количеством правил приличий и слов,

со скудным запасом терпенья и прожитых лет.

с понятием дома и радости в нём ночевать.

мы слушаем регги, мы не застилаем кровать.

свой нос не суём никуда, никому не давая совать…

тем временем бар закрывается в пять.

жаль, в этом подонке из бара нет ничего от меня,

счастливого прежде каждой секундой пути.

как будто за нитку кто-то великий держал,

а потом отпустил.

без нас

от смеси причиноследствий в глазах темно,

ножи предсказывают беду.

ищу тебя в алфавите, семействе нот.

и очень боюсь, что найду.

весна бракует мои слова.

нам с тобой на руку дождь.

если спешу, то едва-едва,

ты же один не уйдешь.

и мы

до неба полетим вместе,

там допоешь мне песню.

твой голос – всё, что осталось

от желания миновать старость.

еще остов сгоревшего автомобиля,

все сплетни, ставшие былью.

поезда, заслонившие земной шар,

твой нескончаемый шарм.

мои никому не раскрытые вирши,

но нас молниеносно уносит выше.

у домов отвратительные фасады –

повезло оказаться в нужное время рядом.

в лифте, где всё решено за нас,

кнопки являют декоративный фарс.

начинаю скучать по дому,

своему ноутбуку, друзьям-знакомым.

«навсегда» отдает миндалём и ватой,

его непомерность кажется пресноватой.

черты твоего лица становятся месивом месив.

мои характер-привычки всё меньше весят.

приходит мысль, что никем не стану,

между тем подо мной нераздельны страны.

твой голос кончается гулом чаек.

не могу перечислить всех, по кому скучаю.

не помню ни лиц, ни имен, ни пола.

одно ощущение: будто голый.

и ни жалости нет, ни боли,

ни тебя, ни меня. довольно.

и вот уже дети проходят нас на уроках,

весь мир предвкушает угрозу с востока.

наши любимые верят другим героям.

америка хвастает социалистическим строем.

и мир не рухнул.

останкино

падает самолёт, сбитый бумажной птицей.

наконец, и тобой запестрят газеты.

и по накатанной: списки для рая, больницы,

угрозы, раздутые ветхим заветом.

не знаю, с какого нам быть чужаками,

здороваться ново, прощаться сквозь зубы.

моя кровь не течёт под лежачий камень

даже по этим поношенным трубам.

зато знаю наверняка, как засыхает глотка,

как не горят глаза и леса алтая,

к чему приводит смешная пробоина лодки,

и снег, собираясь на языке, не тает.

и ничто никому никогда не страшно.

свободу вижу под новым углом.

моё сердце транслирует чёртова башня,

а рядом сапёры изучают твой дом.

тебе – где-то здесь. а мне, вероятно, выше.

хотя, если хочешь, могу честнее:

без тебя я тогда ни за что бы не выжил.

да и сейчас мне скорее с тобой, чем с нею,

дышится.

страхи

кто любит меня – еще обретет покой.

воздух пропитан потерянным молоком,

это когда спохватиться предельно вспять.

учусь не делать подлянок и крепко спать.

от меня остаются шрамы, где кесарят.

в ночи догоняет ее перепуганный взгляд.

и, утешая присутствием, матерюсь.

меня похищает самая тихая грусть.

хватаюсь за то, что осталось в прошлом:

качество секса, тобою затертый ошо,

непроходящей истерики в баре бутылок ряд,

утверждение, что от улыбок скулы болят.

и нахожу себя в воздухе, потерявшей вес.

кураж, если был, то закончился весь.

в машине чужой, пытаясь нащупать mute

и докричаться, что этот с душком уют,

встречи по пятницам и подматрасный спорт

мне заменяют другие с давнишних пор.

и это не суть.

я крайне боюсь пропасть.

не остаться ни сыном, ни словом, ни…

а это значит: еще далеко до взрослости.

там страх уходит.

уилл/смит

сменяет второй самолет,

а до этого поезд, такси, паром.

из каждого виски съедает лёд,

не разбавляет ром.

представляется то карениной, то уилл, то смит.

просит двухместный, но в одиночку спит.

взаперти читает как Отче Наш

тонкую стопку писем – её багаж.

и словно молится секте почтовых крыс.

путает с именем мужа: то жан, то крис.

бежит ниоткуда, но будто бы видит цель.

каблук застревает в утре, как соль в яйце.

и никого не преследует, и не ждет –

километры наносит на раны, как будто йод.

тут Богу становится ясно, что нет никаких детей

и никого, кому постелить постель;

что Он забыл про нее, как заплатить за свет.

и мужа, по всей вероятности, тоже нет.

Бог думает, как исправиться, но не может ее найти:

следы так петляют, что не разобрать пути.

Он вовсе не помнит, на какой адрес писал.

оно и понятно: наш мир как большой вокзал,

где провожают единожды, без надежды увидеть вновь.

а она сменяет второй самолет и верит, что это любовь.

вулкано (эйяфьядлайёкюдль)

за окном ютятся самолётики среди ворон.

у меня в кармане димедрол, верошпирон.

я мешаю в равных долях с колой и тоской

это время, дабы обрести покой.

в сотовых от ос – сплошной туман.

не работают границы между стран.

сутки тянутся, как клей или слюна.

разминаюсь от дверей и до окна.

в небесах – заваруха, у вулкана колики,

я не сплю четвёртый день, пью анаболики.

коротаю пытку в залах ожидания,

жду тебя в сознании и без сознания.

я хочу уснуть на марсе, а проснуться на юпитере,

чтобы превратиться в новости из телезрителя.

может, ты меня увидишь на своём экране.

я жду тебя четвёртый день. и я уже на грани.

служба безопасности вся во внимании –

говорят, на сотый час начнётся мания.

мой засохнувший букет давно в корзине,

и кончаются напитки в магазине.

в небесах – заваруха, у вулкана колики,

я не сплю четвёртый день, пью анаболики.

коротаю пытку в залах ожидания,

жду тебя в сознании и без сознания.

я уже не верю в пепел в атмосфере,

а вот в заговор всемирный начинаю верить.

но от моих гипотез самолёты не взлетают

и продолжают прохлаждаться в тесной стае.

моя спина врастает в сети терминалов.

воздушный коридор – уже пенала.

мне кажется, я проведу лучшие годы

в ожидании более-менее лётной погоды.

в небесах – заваруха, у вулкана колики.

я не сплю четвёртый день, пью анаболики.

коротаю пытку в залах ожидания,

жду тебя в сознании и без сознания.

в небесах – заваруха, у вулкана колики.

вот закончились мои все анаболики.

я останусь навсегда в зале ожидания.

как ирландия в плену британии.

без сознания.

svo

самолёты, не в пример рейтингам,

снегу и всевозможным курсам,

не падают. я хочу перейти на летнее

время. режим экскурсий

позволяет пропускать твои вызовы.

это ли не свобода?

ты потом меня выищешь-вызвонишь

по закону подлости, т.е. природы.

шереметьево ночью хлеще любого вокзала,

зато одиночество планомерно,

людей как огромным приливом слизало =

что-то из утверждений верно.

я легко скрываюсь среди таксистов

и любого такого люда.

на берегу моих бурных систол –

обломки пластиковой посуды.

и что-то колючее попало в глаз,

как пузырёк из колы.

не поверишь – на этот раз

это самый большой осколок.

schizophrenia

в этой лохматой, с виду пустой башке

со следами ветрянки на правой щеке,

с глазами, выжженными дотла,

размещена мировая библиотека зла.

служители попеременно заступают на пост.

это бесконечный сон грешника,

ад для апостола.

там псы разрывают шеи о тонкую цепь

в попытке преследовать некую якобы цель.

для перечня действий ещё не придумано слов.

туда не суются ни диггер, ни крысолов.

а минотавр, носящий на шее сей груз,

тобою пропущен на вид и одобрен на вкус.

не знаешь, как гадки мои беспросветные дни,

пока представляю, как вы совершенно одни.

заметь, что твой новый отменный кретин

не отражается в стёклах витрин.

…

мир, повернувшийся ко мне спиной

и нисходящий к многоточью –

такой картины, не иной,

мне предстоит бояться ночью.

идти к воде как пирс и лось,

как снег, поранившийся солью.

загаданное мной сбылось

с другим. и за соседний столик

садится терпеливый Бог,

разлукой нашей опечален.

я прекращаюсь, как итог,

не предвещаемый ночами,

как слово в пыльной тишине,

как жизнь вовне.

до меня

мой папа кончил в осень. мягкий снег

был производной действа, таял в рот.

а самолёту не хватило на разбег

четыре шага. смерть – круговорот

еловых лап, акации, гвоздик

и неизменности. по гладкой кольцевой

меня сносило вправо. беглый крик

так долго плыл по воздуху, что вой

собак, скучающих по мясу, стал ему

аккомпанировать. наглеющей луне

всё было ясно. многие поймут,

когда я стал уравненным в цене

с ночным огнём.

осло

на севере, где моряки с лицами старцев,

где вечный ноль.

кем-то стать не принято даже пытаться.

тем паче – мной.

якорь цепляется за молочный

след корабля.

особенно холодно, безусловно, ночью,

когда земля

лунатит на подоконнике, как на леске –

костлявый сом.

я, наконец-то, нашла королевство,

где голос твой невесом.

печально

пытаясь поужинать смесью английских булавок

с фаршем моих костяных откровений,

она претендует казаться всем главной

в игре поражений, провалов, падений.

и на время становится кем-то в начале.

мои китобои враждуют с причалом.

с зимой не спивались, весну не встречали.

во мне ничего не осталось. смолчали.

печально.

смс

кончая с собой на дне детской ванны,

оловянные солдатики и их генералы

воспоминания перебирали.

струны свивались в тугие спирали,

и рыбы на рынке беззвучно орали.

ледокол крошил вместо льда

свои линованные с полями борта.

закат уходил в рассвет и опять в закат,

как в бухту и строго по меткам – назад.

она сидела на кромке воды,

читала моё письмо.

юго-восточный ветреный дым

утюжил-итожил, что я – дерьмо.

следуй моим следам,

не пей сухое вино.

выходи в дамки из этих дам,

лето впускай в окно.

каждому верь и злись,

кожей вкушай металл.

сумей опуститься вниз,

гордись, что тебе не стал,

дни окуная в сюр.

в общем – живи вовсю.

нож вскрывал масло как плоть.

тяжёлый бумажный флот

черту рассекает вброд.

венок расцарапал лоб.

крышка вплотную – хлоп.

якорь слюнявил сухое дно,

лишая уснувших снов.

волна нарезала круги о бесполый рез.

с рук наконец-то узоры и запах слез.

она в наизнанку надетом платье

на самом краю окна,

ступнями карниз погладив,

меня посылает на…

следуй моим следам,

не пей сухое вино…

письмо из а в в

ну, здравствуй. я не научился писать «салют»,

шляпу снимать при входе, ботинки – до.

играть на разнице курсов валют,

даже – не заимел пальто.

различий почти никаких, разве в том,

что время тебя не жрёт.

я перешёл с полумер в полутон,

как в кожу впитавшийся йод.

на русский срываюсь не чаще, чем на иврит.

ну, здравствуй. и расскажи,

так ли твой шрам от разрыва болит,

как сердце ловца во ржи.

лабиринт

когда в этом городе не проходит ночь,

а в небе светятся чёрные дыры,

ты допиваешь свой кофе и пялишься в стену.

из таких лабиринтов – нет – не выбежать прочь,

ибо это не интересно миру.

я обещаю, что непременно куда-то денусь.

когда в этом городе ливни сменяют дожди,

а трава собирается в джойнты,

я открываю свой виски и утыкаюсь в газету.

если не хочешь ждать меня, то не надо, не жди.

вот твои обещанья, а вот – ты.

утверждаешь: это уже не месть, но ещё не вендетта.

и когда наши города начинаются на разные буквы,

а страны воюют из-за туристов,

даже тогда, то есть сейчас, хотя это глупо,

ты остаёшься мне самой близкой.

павлов и моисей

из безусловных рефлексов: любить кое-кого беспрестанно.

из условных: не считать это странным.

система ценностей-мер сдвигаема.

небо – единственная налогонеоблагаемая

абсолютно оффшорная зона

с легальными экстази и метадоном.

но я не советую торопиться:

туда не доходят письма, не доставляют пиццу.

мы разорвали с ним дипотношения.

это было лучшее из решений –

ангелы перестали валить потоком,

закидывая барахлом рынки и стоки.

и молиться некому, и нечего опасаться.

соблюдай границы, держи дистанцию.

говори ночами с индексом ртс:

ада нет, значит, нет небес.

соответственно, нет между ними прослойки.

в вавилоне давно заморожена стройка.

думаешь, мы на пути к лучшему миру?

то есть, как бы переезжаем в коттедж из квартиры?

да брось, в наших убогих жизнях

каждое дуновение ветра – какой-то признак.

трактуй, как хочешь, вечерние сводки.

лично я не отличу тв-экран от решётки.

ну, оставайся с Богом строить свои миражи.

а я со своим народом иду искать новую жизнь.

пейзаж

если ничейность кого-то красит, то лишь пейзаж:

триста лет как буфет, ателье, бакалея,

море, в него основательно впаянный пляж.

нет ни шрамов от сгиба, ни пятен от клея.

ниже по улице лавки, забор,

штраф за парковку не там и не с теми.

в конце тупика местечковый gabor,

заправка, тоннель. и граница системы.

выйти навряд ли составит труда.

но вот где окажешься, выйдя из мира,

тебе предназначенного, не загадав,

чтоб утром явиться в свою же квартиру?

и белым творожным пространством извне

забив поневоле все рамки и щели,

ты влюбишься снова в картинку в окне,

пусть вид скучноват, пикселит. но священен.

вернёшься – и старый буфет, ателье

вдруг примут иные фактуру и форму.

так черти вопят от восторга в котле,

уютно плывёт грузовик в колее,

и так, как сосна, проникаясь к смоле,

привязан смычок к отставной канифоли.

мэйл

регулярно вскрываю десяток писем.

одно от друга. считает чаек

и предлагает: давай зависнем

в красивом сальто. я не скучаю

по декорациям. в прошлом дрейфе

мне приходилось встречаться с разным

раскладом тел. и частенько эльфы

напоминают людей. всех сразу.

вторым письмом непременно режусь.

не по случайности, как бумагой.

а преднамеренно. мне всё реже

даются чувства, как будто фляга

залита клеем. её “не стали”

я принимаю как смену суток,

как непомерную прочность стали.

ну, незачем больше громить посуду,

как некогда плакать, что постареем

(она быстрее) в различных странах,

обзаведёмся детьми. и всего скорее

они не встретятся. вот что странно.

ещё есть письма от разных третьих,

которым в принцип со мной на крыше,

плевав на бинокли, усталость, ветер…

такая романтика. если б слышал

их всех мицкевич – всё было б ясно.

другие письма о том, что сроки

и кризис. и другие яства

нас уничтожат. тонут строки

об иерархии, беспределе.

не густо фактов, а места много.

а если честно и в самом деле –

я жду единственного письма.

от Бога.

спящая красавица

остановившись, ты сможешь решить: ерунда.

бывают потери, от которых вкус только ярче.

и кто-то, уставясь из зеркала, как из льда,

цинично подначит: а был ли мальчик?

ты усмехнёшься, подбавя газу и лишний балл

за то, что рвёшь не по-детски, без церемоний.

и удалишься писать сценарии про шлагбаум,

несущийся поезд и путь к гармонии.

я, собирая фрагменты в цепь,

не досчитаюсь тебя не сразу.

в воловий год, на тупом конце,

утро сщетинится дикобразом,

когда станет ясно, что весь запал

нам вышел левым болящим боком.

и я засну, как ещё не спал –

бесцельно и безмолвно одиноким.

и между нами станции метро

вздымятся полосатыми столбами.

ты укололась так веретеном,

чтоб навсегда остаться тишиной и снами.

год змеи

отличительной чертой нашего скорого небытия

станут воздушные змеи чужих цветов.

а пока засыпаешь на шее (почти змея),

я из пломб добываю мышьяк (змеелов).

наши дни перетянуты часовым поясом.

кислородное голодание пожирает песок.

даже мне нестерпимо боязно

смотреть, что за камень забрался в носок.

а все оттого, что теперь перемена мест

грозит изменением климата, но не суммы.

превращаюсь в немые деревья, играю в лес.

а кто не заблудится – самый умный.

без тебя

вода капает по волосам, по лицу,

разносит вирус, весну и соль.

ты прославляешь хайдеггера, я проклинаю цум

и обещаю скоро ходить босой.

вода обязует шею взбухать узлом,

ворот – влюбляться в кожу и прилипать.

библия меня именует злом,

и ты веришь ей, а не мне. опять.

вода заполняет карманы, ботинок нос,

то мягко глотая, а то теребя.

вот, вероятно, я и дорос

до самого первого без тебя

дождя.

поздно

не остановить тебя тогда – означало убить.

поздно – самое мерзкое из всех слов.

твой голос, закованный в несколько бит,

мне повторяет его. повезло,

если все не заметят, автоматом простят.

помню каждый твой шрам на левой и правой.

моя жизнь не похожа теперь на театр,

но как парафином пропитана славой.

а тебя разбирали на лоскуты миллионы рук,

я боялся подхватить от тебя заразу.

когда утопает в земле каблук,

глупо прощаться со всей ногой разом.

и когда я был дураком, ты мне всё прощала.

существовал только секс на съёмных кроватях.

твой язык всё уже походил на жало,

когда я не решался сказать тебе «хватит».

не остановить тебя тогда – всё, что умел и мог,

чтобы сейчас искать на перекрёстках дорог.

весна.

в твоей крови феромоны,

в постели тихо.

ты обвиняешь во всём гормоны –

они не могут нащупать выход.

даже указатели шутят злобно:

от перемены мест букв и слов

ты уезжаешь зачем-то в лобню,

хотя собиралась в псков.

весна.

не по росту сны,

не по вкусу вермут.

весь вечер в машине ныл

мотор, и ни к чёрту нервы.

бросает то резко в дрожь,

то в какую другую крайность.

уикенд до нелепого схож

с рабочей неделей. как палец

во тьме выбирает кнопку

в застылой кабине лифта,

как с музыкой слился knopfler,

как всё измеряемо литром,

как в дартсе ясна сердцевина,

как каждому выбрано нужное имя,

так и ты полагаешь: найдётся тот самый, который

встанет в тебя, как в рельсы становится скорый.

мне 23

не хочешь под одеялом – спрячь меня под кроватью,

либо за шторами, но коротковаты.

между строк опалённых гамсуна или пруста,

за буквой «пи» в англо-немецко-русском.

утаи в своём наладоннике, плеере, ноутбуке,

сарафанном радио, барабанном стуке.

среди дам, королей, одномастных двоек,

в пожарно-тревожном вое.

наконец, за пазухой у себя, за шарфом,

под языком, под шанкром –

чтоб удалось вздохнуть на раз-два-смотри,

я доигрался. мне 23.

дождь не кончается от смены суток.

я потерял все страхи – читай, рассудок.

одинок больше, чем все запасные части.

но по-прежнему сноб, идиот и безмерно счастлив.

стокгольм

когда она обнимает его своими длинными-длинными ногами,

он начинает рассказывать, что сочинил для газеты:

сначала про тайны олимпиады в нагано,

а потом про абсурдность грядущего лета.

она представляет себя то гусем, то нильсом.

но это длится от силы пару минут,

так, что чайка не успевает взлететь над пирсом,

как над чалой лошадью кнут.

она укрывает его без брезгливости и стыда,

хотя он как-то нелепо и безутешно гол.

я вдруг понимаю так чётко, как никогда,

что за женой надо ехать в стокгольм.

не всё равно

страх перед первым снегом,

перед дозой бездарных рифм.

моя лодка стремится с разбегу

на очень красивый риф.

за сосны цепляется осень,

в рассветах смертельный покой.

в неделе дней девять-восемь,

я успеваю с тобой

вскормить молодую борзую,

забить молодого быка.

и навсегда обязуюсь

запомнить рельеф потолка.

страх перед крепким союзом,

перед рожденьем детей,

перед возможной обузой,

перед истленьем костей.

страх как зияющий космос,

страх как последнее дно.

страх – это брод через взрослость,

а после уже всё равно.

мальчик

мальчик с самооценкой ниже

температуры превращения в лёд воды,

с историями, заимствованными из книжек,

с прошлым жиже, чем мой сигаретный дым.

сдаётся, я старше тебя на сто сотен разлук

и многоопытнее (ну что скрывать?)

в искусстве стягивания заевших брюк

с ориентированием на местности, где кровать

обозначена красной точкой конца пути.

нефиг продумывать всё заранее.

не бойся, мальчик, и не грусти:

нет ничего кроме жизни и ран её.

я разделю с тобой время, успех и славу.

но никогда не себя. это главное.

2010 – 2011

жизнь так красива и так мне идёт:

ни шагу назад, ни йоты вперёд –

камнем застрял в башмаке ледоход.

ни черта не обнародовал не новый год.

я холю тебя с любой волны,

улыбаюсь с любого плаката,

залезаю в подкожные сны…

твоя жизнь так красива. и во мне виновата.

минск

преодолевая сон, пересекаю границу,

существующую только на карте.

тебе не пора ли начать молиться,

пока наш титаник напоминает катер?

пока верстовые столбы продырявили небо

первым январским дождём,

не подкидывай палтуса в невод –

это не тот водоём.

пока ты усердно ищешь контакты хегай,

припоминая детали «битвы»,

следуй инструкции, не забывай,

что одноразовы всякие бритвы.

мохсен и прочие читают не по глазам – по лицам.

ни на минуту не соврала.

может, убить меня, чтобы некому стало молиться,

если я и есть полновесный источник зла?

24.01.2011

ты выбираешь место как псина или сапёр.

прячешь лицо, как парни из «аум синрикё».

и убиваешь легко, будто рубишь сплеча.

у тебя в голове то ли сметана, то ли моча.

ты молишься только для виду, а вид таков:

в моей стране приспускают флаги, не произносят слов.

твой взрыв карает любого вне рас и вер,

а твоё тело скормят собакам уже в четверг.

только в одном ты ошибся: таких в герои не выбирают.

о тебе ни один пророк не слыхал в твоём мусульманском рае.

моё предвидение

тише. одно твоё слово за два часа.

надеюсь, это скорость не мысли, а словорек.

я как ржавая ось безумного колеса,

крутящий момент многочисленных мекк,

ставлюсь весомей фишки на барабан.

жить – это действующий глагол.

мне прежде думалось: не отдам

даже чёрту поставленного на кон.

раньше дышалось не в ноздри, а в суть ядра.

вовсе не верилось в достоверность драм,

разыгранных словно по нотам

во все временные квоты,

но только теперь не кто-то,

а именно я проиграл.

наивно отброшен чёт/нечет.

красный (церковные свечи),

чёрный (стремительный кречет);

и еле допивши ром,

с ни на что не похожим zero

я опускаюсь на дно.

кто не рискует, тот ловит такси до дома.

кто опрометчив – навряд ли выйдет из комы.

кто непомерно умён – роет в себе катакомбы.

а я, ни в чём не достигши предела,

сверху смотрю на остывшее тело

временем радостно, временем злобно.

мечтаю, что крест, мне заказанный – белый,

что каменщик вовремя выполнит дело,

и представляю, как ты многословна.

после

фауст

грустно мне, бес. пустота/тишина ещё никого не спасали.

меня оставляют люди, как тени в кромешную ночь.

я знаю, что нет, но хочу, чтобы она ходила по дому босая,

смеялась чисто, пила вино.

и ничего не могла рассказать о том, что такое дно.

и ложилась спать, не помышляя кошмарных снов.

чтоб мы просыпались вместе в одной постели, прогретой без одеяла.

зацени, как мне мало нужно, бес, ничтожно мало.

курили одну на двоих: то её, то мои.

топились умышленно в этом тепле, как «варяг» и тому подобные корабли.

вот если чуть-чуть отсюда мотнуть назад…

и хорошенько представить, закрыть глаза,

то в лесах ещё снег, и рельсы звенят струной.

тёмно-зелёный скорый, по всей видимости, ночной,

несёт её ко мне так уютно, словно домой.

но это всё будет, бес, скоро, если на небе дадут добро.

а теперь посмотри на меня: видишь, вспорота бровь.

от нескончаемой боли вокруг я становлюсь больней.

как мало было коротких и много длиннющих дней.

я себя уличаю в том, что думаю только о ней.

страшно, что это кончится с утром или глотком коньяка.

представляешь, в первый день марта соседская сука домой принесла щенка.

а я мысленно превращаюсь во всё, чего коснулась её рука.

я тебе сейчас рассказываю о том, о чём не принято говорить.

посмотри на эту тонкую между нами с ней нить,

бес, это единственное, что мне хочется длить.

презрение

когда ты интересуешься у яндекса про пробки,

а у моего gps – про опасно левеющий поворот,

я знаю: в твоей черепной коробке

всё это давно живёт.

но у меня не находится нефальшивых нот.

знаю больше: скорый ночной или аэробус

унесёт тебя вечером короткого февраля.

а я с детства не представляю глобус,

и каким притяжением пользуется земля.

люди, которых я презираю, меня не злят.

клей на заказ

одни тебя видят чудом, другие – джином.

третьи боятся, как атомной катастрофы.

шестые идут к тебе как на голгофу,

десятые – как за партией героина.

и все вроде приходят в нужное место.

но мне это неинтересно.

гораздо важнее – что тебе снится ночами,

как барахлит мотор и какие мысли

ты растворяешь сахаром в будничном чае,

как улыбаешь чужих и смеёшься близким.

как варишь кофе, справляешься с жаждой,

сколько видела океанов, морей и рек.

я не ищу другого, мне это важно:

то твоё «я», которое человек.

надежды

в этот город, покрытый нелепой смесью

осадков, окурков и мелочи из кармана,

колец, переулков, пугающей взвеси,

ты вернёшься не раньше, чем я перестану

жевачкой вертеть меж зубов твоё имя,

боясь проглотить его рядом с другими.

вернёшься весной, теплотой, самолётом,

явью из снов и прозрачных желаний.

а пока я болтаю в надежде с пилотом

о мягкой посадке. и ожидаю.

по правилам правил практически нет.

я всю ночь прижимаюсь к холодной стене.

пока тебя мимо проносятся реки

людей с любопытством, надеждой, мольбами,

я аспирин покупаю в аптеке,

а вчера очевидно помяла бампер.

с тобой в голове говоря беспрестанно,

я не начинаю считать это странным.

в этот город, забитый до самого края

от проспекта до крошечной улицы,

когда ты вернёшься (и я это знаю),

всё очень легко образуется.

жало

в последний день затянутой зимы

по сотый раз листаю фотоснимки,

где темноту не отличить от тьмы,

большой коралловый – от крохотной кормы,

а спину – от погнутой стула спинки.

все птицы возвращаются сюда.

а ты как будто никогда не уезжала.

но между нами кто-то срезал провода

большим музейным разукрашенным кинжалом.

и вот куда ни кину взгляд – я вижу жало.

а ты, охотно демонстрируя его

как новый ход развития событий,

рассказываешь мне про рождество:

мол, столько было вин – не перепить их.

и как вы с ним уютно, крепко спите.

я представляю всё детально перед сном

в последний день скончавшейся зимы

и разрезаю пополам фонему «мы»,

кончаясь вместе с этим днём.

бей вальта

за снами смерть, за нею пустота.

я доконал священное писание.

по складкам, залегающим у рта

табло, не видно расписания

тяжёлых твердолобых поездов,

паромов, тяготеющих к цунами.

мои побеги так надуманы, как лов

трески в москва-реке, как смерть за знамя.

но мысль о невозможности уйти

ещё нелепее, а посему страшнее.

на «революции» от кроющей тоски

овчарке стёрли нос. и я её жалею.

под неслабеющим вниманием времён

звереют все наследники престола.

и им всё реже снится вожделенный трон,

всё чаще девочки и скакуны для поло.

вот так и я, теряя связь с тобой,

от ожиданья ноющей занозы

вдруг с головою ухожу в запой,

паденье йены, метеопрогнозы.

не веря, что тебя ещё коснусь,

ведь дама пик извечно бьёт вальта,

я безмятежно отхожу ко сну.

за снами смерть. за нею пустота.

от матфея

«и если свет, который в тебе – тьма?»

то какова она на самом деле?

когда на поле расцветает мак,

и сладко спит ребёнок в колыбели,

от парохода остаётся млечный след,

а солнце продвигается к востоку,

и если тьма, во мне живущая, есть свет,

тогда ему там несравненно одиноко.

я с каждым днём смиренней и добрей,

и скоро стану так хорош для мира,

что кто-то ночью мне откроет дверь,

ведущую на небо из квартиры.

вот вечерами собирая чемодан,

я сочиняю длинный список хлама,

который по задумке мне заменит там

леса, друзей и городскую панораму.

но что-то всё всегда не то.

в таких делах никто спешить не любит.

и утром выудив со дна пальто,

я спешно обнуляю сборы,

себя вторгаю в шумный город,

и мне, как никогда, приятны люди.

1000 и 1 ночь

пусть эту сказку расскажет потом ходжа насреддин,

такую муторную и пустую, как опиатный дым.

про то, что я всё потерял и везде наследил.

прожорливей «красина» разгрызает льды

весна. аллергия, герпес и гайморит.

в затрапезном кафе белолицая девочка уверенно говорит,

что по слуху едва отличишь, идиш это или иврит.

а я думаю о тебе – я теряю сердечный ритм.

мой мир теперь сделан из одноразового пластикового стакана,

покуда его не наполнишь – я не стану даже живым, не то чтобы пьяным.

играю не в города, но перебираю страны,

куда бы сбежать от этой чумы, а вирус уже обживает раны.

и единственное лекарство – сыворотка в твоей слюне,

а она во рту, в голове, голова на плечах, а я в тюрьме.

и как не выплёвывай крючок – он в жабрах, как ночь – во сне.

солнце втянул крокодил с моими мечтами о светлом дне.

я всё время молчу, потому что слова изречённые – это ложь.

моя жизнь – перекати-смешанное-поле-пшеница-рожь.

а я верю, что ты появишься и всё залечишь, и заберёшь.

за окном три часа ночи, снег обращается в воду. а ты не идёшь.

фигня

из моей невнятной, недолгой истории,

пестрящей людьми, как конго или китай,

не более редкой, чем увлечение кёрлингом

или на плечи наброшенный горностай,

можно легко забрать каждого первого

без особых едва заметных потерь.

люди видятся фишками или кеглями.

но только не ты. и не теперь.

мне всё время кажется, что при глубоком выдохе,

с каждой каплей вытекшей крови

я теряю тебя. знаешь, на думских выборах

я бы всех обошёл при таком многословии.

но мне хочется быть только тобою выбранным.

кровавое – всегда самое дорогое.

я разобрал все полки и всё прошедшее выкинул,

но на его место всё время приходит другое.

всевозможно лажёвая фигня.

и в ней нет тебя.

минотавр

театр или цирк. или опера, если хочешь.

у меня больше не находится слов, выражающих эту грусть.

голова-лабиринт безотчётно пустеет к ночи,

и я по нему болтаюсь, пока опять куда-нибудь не упрусь.

тонкая нить ариадны оказывается то паутиной, то миражом,

а то пучком света от располневшей луны.

я как возможная цель достигнут и поражён.

и как всевозможные средства хорош. если дать взаймы

свою боль, то её непременно вернут.

так на каждого говорящего находится тишина.

и на каждого непокорного – длинный кнут.

и на каждого миротворца – война.

даже детдомовскому дошкольнику очевидно, что это мат,

несмотря на незнание правил и предписанного пути.

извести меня, по возможности, о наличии у меня ума

для пущей уверенности, что мне есть, откуда сойти.

приметное

что-то с нами не то происходит, не то творится:

ночной таксист уверяет в своей правоте;

и вот уже месяц меня бережёт моя полиция.

нет ничего страшнее, чем гладкие лица

всех стремящихся в твою постель.

наедине со своим отражением я пытаюсь устроить исповедь:

во мне непременно встречаются оппозиция и каддафи.

наша третья последняя встреча кончается искрами:

нет ничего сексуальней и искренней

крови, запачкавшей белый кафель.

взаимовыручка благороднее здравого смысла:

мы спасаем японию, успешно забывши про дагестан.

по дороге в роддом моя мама не думала и помыслить,

что ей встретится девушка с пустыми вёдрами и коромыслом.

да. я люблю тебя непомерно. отстань.

фото_30032011

я хочу, чтобы эту фотографию Бог поставил в рамку:

мы с тобой в зеркале лифта с четвёртого по первый этаж.

мои блистательные двадцать три мне даже теперь не дашь,

несмотря на умение превращать в атомную воронку любую ранку.

едва заметный шелест лебёдки. предпрощальный мандраж.

земля под ногами морщинится и сборится –

ощущения, не включаемые в рихтерову шкалу.

а там, в отражении, мы такие родные, единолицые,

как будто нас кто-то отлично сшил, но забыл иглу,

и она разрастается до размера вязальной спицы.

но смотри: дёрнешь нечаянно – шов поползёт.

рискни, ухвати себя за хвост, как весна – за осень.

у тебя никакие не карие, это просто йод.

последний приличный фотосалон закрывается ежедневно в восемь.

но за нашим снимком никто никогда не придёт.

между_промч

я не хотела тебе вообще писать. однако же. между прочим,

между промчем и пустотой остаётся не больше метра.

все эти твои изыски: в графе «пол» непременно поставлен прочерк,

перчатки из лайки, шляпа из фетра,

эклеры из лучшего в округе буфета.

да, ещё ты всегда выбираешь девочек

а) увы, без мозгов.

б) зато без оскала.

всё это не то, чтоб приелось. просто достало.

я попеременно оказываюсь то в москве, то в питере, то в уфе, то в вероне.

если уж сублимировать мою жизнь, то подойди к этому серьёзно.

а то у меня постоянное ощущение, что стою под дождём на пустом перроне,

и ты – единственная электричка за месяц

(прыгай, девочка, а не то будет поздно).

раз уж я понимаю, что кроме тебя никакого не будет другого поезда,

то мне, конечно, упустить этот шанс очень боязно.

так вот ты фабрикуешь второе дно, на котором я подыхаю.

нанимаешь дизайнеров, конструкторов и прорабов.

на одной интуиции, на одном дыхании.

знаешь, радость моя, как я непомерно рада,

что это наша последняя-последняя жизнь

(хотя боюсь зарекаться – с природы станется).

ну так вот: ещё 30, ну 40 лет продержись…

и мы навсегда расстанемся.

дрим

если ты вдруг присылаешь мне пачку открыток, и они все

изображают розовощёкого нильса, летящего к пропасти на гусе,

и только на последней – тобой нарисованная едва узнаваемая лисица,

то мне это всё просто снится.

если мы наматываем пятый круг по садовейшему кольцу,

вместе нелепо изображая, что ищем цум,

то у нас абсолютно наивные детские лица.

и мне это всё просто снится.

если перепуганный до чёрта стюард рассматривает мой пластит,

пока девушка, сидящая между нами, безмятежно по-ангельски спит,

пока я ору, что мечтаю всего-то с тобою разбиться,

то мне это всё просто снится.

или мы – ты на нелепо чалом, я на безвредно гнедом –

залихватски хрустя сломанным под копытами льдом,

боимся друг другу признаться, что окончательно потерялись в битце –

то мне это всё просто снится.

ну и, конечно, как мы поднимаем флаг на эльбрусе,

набираем рекордное количество баллов в парных упражнениях на брусьях,

налаживаем дипотношения между россией и грузией,

преодолеваем марсово поле то фляком, то колесом…

это, как, я полагаю, уже все догадались – сон.

потому что на деле мы чужее друг другу самых чужих-чужих.

чужее, чем патриарху – работник круглосуточного интима,

чем белизне центральной клинической – потолочная паутина,

чем единственному погибшему в дтп – семеро, чудом оставшиеся в живых.

между нами всё так и вышло.

левым разворочённым боком. как дышло.

продолжение следует

ну и последнее из последнего, что хочу тебе

просто сказать (донести не чаю):

в следующий раз я буду бежать в тибет.

не от тебя – от орущих чаек.

я, как ты видишь, в полном отчаянии.

соседство по этой планете с тобой

грозит мне потопом стандартно раз в месяц.

лето. все девочки в платьях. и дикая боль.

дикая…девочки…платья. ты молод и весел.

откуда-то столько деталей. и с ними – агрессии.

а самое время сходить к абсолюту нуля:

из ничего не отжать даже масла.

тебя, как я помню, пустоты немерено злят…

необъяснимо, как сельских коров бесит красный.

а злить тебя всё ещё крайне опасно.

и я побегу вопреки этим всем

законам о тяге охотника к дичи,

о белках, живущих всерьёз в колесе.

и ты поцелуешь меня напоследок как все,

кто держится рамок строжайших приличий.

и я зареву, как герои озона.

и жди продолжения в новом сезоне.

ом мани

весна. и опять половину женщин смывает слепой волною

с мужниных тёплых яхт в моё продырявленное со дна каноэ.

если тебе вдруг удаётся отыскать ту, что ещё не спала со мною,

то ты крутишь её отчаянно, как на вертеле: боком, лицом, спиною.

это бессмысленный глупый конкурс – карусель безымянных тел.

если от него кто и выигрывает, то только сороки, смотрящие в окна,

с проплешиной на хвосте.

я тебе с радостью посылаю координаты вон той, не прошедшей мою постель.

и жду, пока их доставят убогие птички среди прочих других новостей.

впрочем, мне, конечно, хотелось иначе: семейности на двоих.

тебе теперь есть чем хвастать – это мой для тебя семидесятый стих.

лёжа с кем-то в постели, ты зачитываешь его с наладонника.

вторая рука занята.

и пока это длится, я успеваю трижды сосчитать до ста.

ты и я – мы потом засыпаем и встречаемся на тибетском верху.

ничего святого вообще. ом мани падме хум.

не меняется ничего

от свободы и до свободы через море мелких интриг –

так проплыты твои тридцать с помарками бурных лет,

но когда говоришь обо мне, ты становишься потерянным, как старик,

не совсем осознавший, что пора бы уже на тот свет.

у меня не находится для тебя ни спичек, ни слов, ни рук.

ты такая холодная величина, как альпы или подъёмный кран.

но когда мы встречаемся, ты становишься раскалённым,

как старый чугунный утюг.

так что я спешу в магазин за тоналкой – замазывать свежий шрам.

видишь, я стараюсь тебя превратить в огородное чучело

хотя бы в своих глазах.

чтобы улепётывать по-вороньи, дёру давать как вор.

то, что испытываемо к тебе, превышает в конечном итоге страх,

но от этого не меняется практически ничего.

аэродром

рамки моего мира, суженные до заброшенного аэропорта,

а точнее до зала беспрерывного гнетущего ожидания,

не задумываясь, вытесняют всех, кто остался за бортом

этого выдержанного в канонах советского зодчества здания.

мучаясь по ночам без сна, прислушиваясь к динамикам,

замолчавшим как политковская лет за 30 до этого дня,

я едва справляюсь с накрывающей одеялом паникой

от мысли, что ты здесь не приземлишься, чтобы забрать меня.

порой даже чудится гул турбин – выбегаешь на поле

босиком и в чём был – утыкаешься в пустоту.

не понятно, почему всегда нет. ведь тем более

ожидаешь даже не аэробус, а какой-нибудь як или ту.

время меняет форму не столько мыслей, но тела,

обращая его в песочные вымирающие часы.

по всему считается, что я по глупости залетела,

не понятно только, где тогда дочь или сын.

либо любая другая неведомая зверушка.

скоро я научусь и сыграю в чёрный-пречёрный ящик.

а пока ты протаскиваешь меня как верблюда сквозь игольное ушко.

и разве что горб мешает мне сделать это изящно…

геопол

америки, азия, океания, кенгурятия и европа:

нам друг от друга практически некуда убежать.

я уж молчу о том, что в случае ужасающего потопа

неоной разведёт руками, на иврите промямлит: «мне очень жаль,

но непарным животным в новом мире нет места.

с вами же уйдёт целая эпоха, чёрт побери».

и вместо нас поплывёт маленький китайский оркестрик,

озвучивший все картины с участием брюса ли.

и это лишь малая толика страшных последствий

псевдовозможности нашего совместного бытия.

все остальные гораздо доходчивей отражают «вести».

и сдвинутая нехило ось планеты земля.

череда

в общем, ещё чуть-чуть перетри, и я уйду от тебя к другому

знахарю, шарлатану, надменному циркачу.

и с ним уже буду гнуться такой дугою,

что волосы еле по плечи, а революция по плечу.

всё до этого были цветочки,

а это уже череда.

и на твоё «ну-ка, иди сюда»

я без особых усилий смолчу.

у нас были идеи, машины, мосты,

палочки-человечки.

но когда мы прощаемся, стык

между кожей и кожей недолговечен

настолько, что до меня не доходит волна

этой твоей растиражированной харизмы.

наше туманное будущее исследовано тобой до дна

с помощью отражательной левой призмы.

смотри, я не хуже других безумных:

есть себя поедом, храбриться и презирать,

стараться приблизиться к варварам или гуннам.

утро вечера мудренее – иди в кровать.

на сон осталось не более 3-х часов.

что-то ты стал гулящее филинов или сов.

мне пока надо придумать, как поестественнее поумирать.

под майкой

да, вопреки прогнозам метеобюро

февраль был холоден, как отгулявший чёрт.

синоптики врут реже, чем таро,

и не плюют за левое плечо.

но с ними стужа.

у тебя под майкой горячо.

зрачок как талия заужен,

и кроме – мало что влечёт.

под моим пластырем не видно ран,

и фейсконтроль успешно пройден.

обратно в сорок третий. в тегеран

к тоске по родине.

пока весь город спит, включая мкад,

ты на метле с закрытыми глазами

пространство режешь наспех, наугад:

мы в фивах, назарете и сезаме.

мы в речи посполитой, мы в тайге.

мы в амстере за легалайз каннабис.

и я не знаю, что мне делать с шайкой герд –

какой им дать обратный адрес.

я если жду подмоги, то напрасно.

в глазу ледышка превращается в стекло,

и у тебя под майкой так тепло.

так безопасно.

от и до

прости, подрываю твой вечный покой:

но на самом-то деле не так уж и далеко

от шаровой молнии до шариковой ручки,

от этой же ручки до инсулинки,

от пластиковых до настоящих наручников,

от баха – до мусоргского и глинки.

я к чему это всё веду:

не тревожь умирающих, не трогай осиного гнезда.

если ты и чуешь издалека беду,

то она-то тебя не всегда.

видишь поезд – залегай глубоко между рельсов.

встречаешь одушевлённых – избегай повторений встреч.

чувствуешь холод – грейся.

не стоишь на ногах – постарайся лечь.

только так, вероятно, тебе удастся

сжиться с миром, с его разномастной толпой.

иначе станешь как я – заюзанная доска для дартса –

так что дротик не вставить даже Господней рукой.

на марс

я возлагаю большие надежды на

экспедицию к марсу или юпитеру.

переехав туда, я буду, скорее всего, лишена

бесконечной тяги к покупке билета до питера.

да и вопрос встанет в совершенно иные деньги.

тебе нечего-нечего-нечего опасаться.

я перееду сразу, как только какой-нибудь гений

сократит между нами и марсом дистанцию.

а пока что на площади трёх вокзалов

каждые 10 минут происходит какое-то преступление.

и я шляюсь по пустующим пыльным залам,

испытывая своё, и твоё, и божественное терпение.

брассом

мои ритмичные сны, отснятые тинто брассом

под звуки самбы бразильского карнавала –

наглядное руководство всей кама-сутры разом

или изобретения карданного вала.

мыслями я с тобой, если в это верить,

с трёх, приблизительно, до шести утра.

мои сны – невесомые акварели,

карикатуры на жёсткий трах.

слушай стук барабана, большой аорты,

сглатывай не слюну – кадык.

каждый во сне как мёртвый,

безвольный, что первый крик.

так рыбакам чаще снится не море,

а шумный портовый притон.

так вот слагается наша история.

сон. сон. сон. полутон.

зато на утро не с кем смущаться,

некому жарить омлет.

и я думаю – это счастье.

вот уже несколько сонных лет.

явнозря

а я, знаешь, скучаю бесцельным фоном,

как по свежим усопшим – сырая земля.

такое не говорится по телефону,

а только в глаза. да и то явно зря.

всё больше смахивая на наказание за проступки,

ты играешь без правил – электрошокер или «оса».

меня больше не радуют ни тайские проститутки,

ни кареглазая агентура моссад,

ни какие другие бушующие утехи…

там, ролевые игры, детский пахучий тальк.

дальше мой билет недействителен. я приехал

туда, где, по логике, закалялась сталь.

дэнди

система измерения моей новой последней жизни:

седьмая sms не от тебя за день.

не твоя мигающая машина сзади.

не для тебя пережаренные оладьи.

новая система координат: подуставшие x и y.

какую не выберешь точку – упрямо мажешь.

Бог играет в меня, как в устаревшие видеоигры,

а экран запылён, будто запачкан сажей.

и это последний шанс. под монотоннейший саундтрек

я в три прыжка добираюсь до замка, рублю дракона,

обхожу зал за залом. понимаю: тебя тут нет.

в сотый раз понимаю – мне каждая комната тут знакома.

это была моя последняя жизнь. ты сечёшь, принцесса?

игра с непрописанным хэппи-эндом Богу не интересна.

тринадцатый

разве что каждому Богу полагаются 12 апостолов

плюс тело, источающее смирну и ладан.

так и я к тебе не то приписан, не то прилажен,

если бы только знать, что после бы…

была история, которой меж нас не будет.

ни начала, и ни конца, и ни прелюдии.

ожидается, что я стану как странный и непонятный зверь,

единожды вкусивший человеческого тепла.

если считаешь, что в тебе незаметен источник зла,

надо признать, ты многое принимаешь на веру.

не за каждым из коридоров ожидается лестница –

мир жесток: здесь надо сначала найти где, а потом повеситься.

ты не приезжаешь за мной ни в восемь, ни к девяти.

это только начало в списке глаголов с частицей «не»,

кои ты никогда не применишь как акт ко мне.

если внутренний голос куда-то зовёт, это ещё не повод туда идти.

и да, конечно, мой голод по тебе несравним

ни с голодом моисеевой паствы, ни с Ним самим.

наша трагедия без начала и без конца.

днями, ища тебя, я утыкаюсь всегда в потолочный свод.

ночами – в стволы, за которыми целый взвод.

а ты так хороша, что хоть воду пей с твоего лица.

с этим началоконцом, заметь, я опять повторяюсь в словах.

без сатурации, и без цитирования, и без итогов.

мне вдруг начинает казаться, что я достигаю многого,

осмысляя возможность сказать тебе: иди нах.

тезаурус

я пишу теперь с бешеным остервенением, подобным

тому, как некоторые женщины рожают себе детей.

и меня заботят только верный оттенок бумаги, чтоб угол не был подогнут,

а чернила входили в бумагу ровно, как город – в тень.

если ты смотришь вдруг на меня оттуда,

то тебе есть, чем гордиться, и не о чем переживать.

мой полёт так рассчитан – зацени амплитуду –

что его никому уже не прервать.

вот я и скатилась до банальных глагольных рифм.

меж тем тебе здесь христиански почётно верна.

как титаник – любимейшему из рифов,

как погнутому грифу – вибрирующая струна.

если меня порой и укачивает в пути,

то от собственного смирения к статусу кво.

ты, пожалуй, лучше вообще на меня не смотри.

тут нет ничего интересного. вообще ничего.

литл бой

разве кто-то ещё говорит про гуманность?

«малыш», я твоя долгожданная хиросима,

самоучка-художник, я твоя нескончаемая бумага.

мирный атом, я военно-воздушная сила.

короче, нечего перетирать – я твой испытательный полигон.

и надеяться не на что, кроме собственного тупого терпения.

счастье, что ты пригоняешь ко мне за вагоном вагон,

полный разнообразных бомб.

мне позволено, но извини за гон:

я очень боюсь момента, когда стану полосой всемирного отчуждения.

бемоль

и почему меня все успокаивают, как сбежавшую кашу или газировку?

и выталкивают из своей жизни, как мышь из пустой обувной коробки,

если опыт кончается неудачей.

я как неразменный пятак, никому не нужный для сдачи.

со мной кончил неважно, зато как нехило начал

этот безумный «мир» (орбитальная станция).

только сойдёшь с одного – залипаешь на новый фарватер.

как иголка скользишь по винилу, выслушиваешь нотации,

своими скачками портишь небесные танцы,

пока в итоге они не забьют свои ушные ракушки ватой.

а каково удивление, что меня больше не слышит Бог,

будто не я ему выел все нервы, как моль.

я непотребно и непростительно одинок.

изничтожь меня, Господи, десятикратным нажатием на бемоль.

смс-тариф

всего за несколько минут до того, как мой самолёт

сломает крыло о невидимый грозовой риф,

ты прикладываешь к больной голове еле застывший лёд

и себе обещаешь завтра сменить тариф.

ведь я был единственный абонент, получающий твои sms,

но уже очень скоро мой телефон навсегда замолчит.

как новая бритва щетину, наш боинг срезает еловый лес.

больше этого мира тебя разочаруют только мирские врачи,

кои настаивают на опознании, как выжившие из ума,

веря не твоему третьему, а только двум очевидным глазам.

и ты будешь ждать своей очереди среди безумных от горя мам

в комнате без окон. а за окном снова будет гроза.

прощание с моим телом в полном отсутствии оного

такое ненастоящее, как игра в дочки-матери или больницу,

вскроет тебе не сердце, а только голову.

в особенности, рассказы о том, что я не устаю всем сниться.

потом ты будешь сидеть на самом углу непраздничного стола,

обречённая, по поверью, на семь долгих несчастных лет.

и на пятом рассказе о моей гениальности и хорошести-бла-бла-бла,

ты не выдержишь и пойдёшь проплакаться в туалет.

и когда уже ближе к ночи слово дойдёт до тебя,

ты скажешь, что помнишь мою ладонь досконально – все чёрточки и черты.

что мне, мол, полагался отличный муж и трое смешных ребят.

только что-то пошло не так. но не скажешь, что это ты.

уже дома ты просидишь на подоконнике до утра,

пока вместо библейского петуха не пролает трижды соседский мастиф.

а за окном зарядит снова как из ведра.

и ты позвонишь оператору, чтобы сменить безлимит-sms тариф.

ну и хватит уже об этом. пока мы вдвоём сидим на полу,

и я болтаю, что ты в моей жизни оставишь глубокий след,

ты улыбаешься так загадочно, точно малышка лу…

и вспоминаешь вдруг между делом, что надо пойти заказать мне билет.

карма-мрак

тебе дальше нельзя – мне надо идти одной

обжигать горшки, обгрызать стаканы.

чуять, что главное абсолютное за спиной,

и не сметь повернуть башки. это, знаешь, карма.

что до настоящего – ему не сложить цены,

ибо оно вообще для меня ничего не стоит.

тебе дальше нельзя. остаются цветные сны,

в коих мне никак не оставить тебя в покое.

остаются твои указатели посреди пустынь

на предательских сомали, пушту или санскрите.

кофе со знанием дела советует мне: остынь.

пока тобой не обжёгся какой-нибудь небожитель.

как мне оставить тебя в покое, маятника фуко?

ведь каждый мой одинарный след выглядит как двойной.

и каждый заморский ветер гладит твоей рукой.

а мне дальше нельзя – видишь, надо идти одной.

ценообразование

сколько тебе обычно платят за встречу?

штуку баков? так я тяну эту сумму!

штуку душ? так это вполне разумно.

штуку тел? так тут и раздумывать нечего.

давай относиться к миру чуточку проще, а?

у меня есть безумный спрос, у тебя – единичное предложение.

у тебя отличное дело, у меня – неплохие вложения.

у меня документ не действителен без твоего росчерка.

мой билет в эту жизнь заработает лишь тогда,

когда ты продырявишь его своими большими клыками.

представлять подобную ценность – это, бесспорно, дар.

и если я не права, то пусть в меня бросят камень;

и он образует смертельную по опасности течь.

у тебя крылья позади или хвост? я не видела тебя со спины.

ты мне никогда не назначишь своей цены.

и плевать, сколько тебе обычно платят за встречу.

скоро_спас

звенящий, как тетива, отпустившая в даль стрелу.

шаткий, как устаревший подвесной мост.

прогнувшийся, как настоящий индейский лук,

я с трудом отвечаю на вопросы про вес и рост.

небо теперь постоянно находится справа, слева – земля.

я встаю, словно после нокаута – через боль.

и шатаюсь, будто только спускаюсь по трапу с убогого корабля.

ещё партейку в небесные шашки? и девять-ноль.

счёт не в мою, что очевидно, пользу. и не в твою.

но кто-то пьёт наше здоровье прямо из фляги.

я тебе давно говорю: хочешь войны – воюй,

покуда тебя не вздёрнут рядом с твоим белоснежным флагом.

что до меня, то я, вероятно, пас.

контузия, понимаешь. возраст. такое лето.

я как-нибудь сговорюсь со своим пистолетом.

и пчёлы летают. и скоро медовый спас.

1/3

когда у всех чилл-аут – у нас караоке-бар.

москва с молоком, карамелью и эндорфином.

я лично мечтаю, чтоб здесь началась пальба,

и тебя стало можно прикрыть. аккурат как в трагичных фильмах.

но заместо ты молча отвозишь меня назад.

я обхожусь перед сном надоевшим немецким порно.

и Бог смотрит на нас ночами во все глаза,

предварительно запасясь огромной корзиной попкорна.

огорчённо вздыхает, морщится: вот дураки…

удалось же пройти им друг друга мимо,

когда она отдала бы легко полмира,

лишь бы снова коснуться его руки.

ты ничего не знаешь об этом. ты крепко спишь.

во снах мне так нравится на тебя смотреть.

там очевидно, что ты состоишь

из чуда ровно на треть.

ралли

а ты знаешь, в семь лет я предвидела эту весну,

тренируясь в провинциальном парке культуры,

в детской машинке ногами скребя по дну –

как теперь, так и тогда, чувствую себя полной дурой.

это какой-то абсурд, а не ралли париж-дакар.

ощущения жизни от твоей машины в соседнем ряду.

ты отменяешь все знаки – регулировщик или бекар –

и я за тобой абсолютно вслепую иду.

я теперь всё делаю только на красный,

ведь это мой самый любимый цвет.

нет, ты не кажешься мне хоть сколько опасным.

или хотя бы пугающим – нет.

где-то у моего подъезда дежурит пожарный расчёт,

а замку на нём позавидовал бы любой амбар.

и даже теперь я не думаю просить счёт

и покидать наш с тобой круглосуточный бар.

я сейчас из тех, кому нечего больше терять.

на меня не действуют никакие санкции.

думаю, упадёт не волос с твоей головы, а целая прядь.

и да, тебе теперь есть чего опасаться.

кэмел

зимний вечер. в песках палестинской границы

ты считаешь на идише пролетающих птиц.

а у солнца такие пустые глазницы,

и оно никогда не спускается вниз.

наш с тобой на двоих одинокий верблюд

на помятой лазурной пустеющей пачке

создаёт несомненный, особый уют,

от которого по ночам ты плачешь.

вопреки репортажам стреляют, увы,

так же редко, как воду привозят.

и как кони тоскуют по стогам травы,

мы скучаем по лютым морозам.

зимний вечер в песках, как в крутую метель,

мы навечно вдвоём и свободны.

и, конечно, разделим и стол, и постель,

если небу так будет угодно.

сомали

давай вместе в анголу, судан или сомали?

делать чумазым детям прививки от столбняка,

отбивать по змеиной коже простейший ритм.

так исходно. как, знаешь, рука в рукав

попадает по памяти вне головы.

а не то после нас остаются одни руины,

кратеры-котлованы,  воронки-рвы.

что ты будешь рассказывать правнукам у камина?

тем более если общим, а не своим?

как я подрезаю каждый увиденный opel?

как ты помогаешь таможне отрыть героин?

и как мы потом отдыхаем на разных концах европы?

а к тридцати я вырасту в стерву с хваткой питбуля?

зацитирую в оригинале манна, грасса и ницше?

и научусь очень сочно писать про тех, кто не лез под пули.

ты отымеешь весь мир. и от нечего делать остепенишься.

и мы умрем не от боли, как все предсказывали, – от скуки

в нереально понтовых  отелях на разных концах земли.

тебе лучше сейчас подумать уже о внуках.

собирайся, заеду утром. и в сомали.

тшшш

никогда не касайся тем этих, моей души.

я заделал все дыры, я всё зашил.

я обтёр до остова столько шин.

помолчи со мной, как умеешь, да подыши.

я везде опоздал, куда так спешил.

там, откуда я, ночь уже.

мальчики в арафатках, девочки – в парандже.

марс всё время требует новых жертв,

но меня бракует как неликвид.

если хаос у нас бывает, то здесь царит.

солнце по цвету отдаёт медью, земля – кирпичом.

знаю: у тебя столько дел, и всё бьёт ключом.

но найдётся, должно быть, время помолчать со мной ни о чём.

мысленно кладу голову на твоё плечо.

помолись потом за меня. я устал как чёрт.

потолкуй потом с Богом, у тебя там блат:

меня не берут ни пули, ни сталь, ни булат.

все меня полюбили. и юный мальчик-мулат

мне приносит в ладони подтаявший шоколад.

от него сохнет глотка до самых гланд.

из профессий тут только простые: военные и врачи.

у меня одноместный бунгало. сегодня дали ключи.

не спалось поначалу. а вчера снились аисты и грачи.

подожди, прикурю последнюю. спички. чирк.

помолчи со мной. я тоскую. ещё чуточку помолчи.

наваждение

по ночам, бывает, накатит. и не уснёшь.

песчаные бури хлеще июльских гроз.

тянешь на себя одеяло, подушку мнёшь,

покуда не нащупываешь охотничий нож.

и думаешь: вот наконец-то и он. некроз.

глаза закрываешь тут же, якобы от песка.

видишь, как зебры в страхе на юг бегут.

выходишь на улицу, с обоих боков в тисках

этой заглохнувшей ночи, и только луна близка.

и пастырь уводит куда-то овечий гурт.

закуриваешь, но кислорода так мало, что

его не хватает для тления табака.

себя убеждаешь: у меня тут пустынный шторм,

а она смотрит на спб-шное небо между толстенных штор,

на фоне которых так неприлично белеет её рука.

вынуждаешь себя вернуться в палатку, коря за манию.

мол, не хватало только паниковать от снов.

и вдруг снова видишь её поверх остывшего спальника,

слитую в складки пододеяльника.

и большеухую кошку, трущуюся у ног.

аутотренинг

ты не та укороченная взлётная полоса,

что оборвёт моему нежному самолёту

мягкий тормозной путь.

ты не камень, о который споткнётся моя коса.

ты не обморок у пилота.

ты не ком, что ни выплюнуть, ни сглотнуть.

пятница. я варюсь в животе столицы,

у которой начальный перитонит.

и от этого лишняя суета.

ты такая красивая, что имеешь право мне сниться.

я прекрасно чувствую, как болит.

но пойми меня правильно: ты не та.

нас ведь учили весьма давно:

всякому даётся по вере, но на словах.

пожелай мне, милая, сладких снов.

и себе – очевидности «2х2».

северный проспект

сидим у тебя за горчащим кофе,

строим давних хороших знакомых,

а тем временем ты – моя атомная катастрофа.

и твои последствия перекроют все эти строфы.

и я кончу в лучшем случае комой.

всем этим хочу объяснить, как сейчас паршиво,

как хочется зажевать орбитом или хной.

или нарваться на гвоздь полустёртой шиной,

лишь бы ты с утра не летел в беер-шеву

со своей ненаглядной женой.

моё унижение в фас и профиль.

по тиви снова песня про магадан.

а тем временем ты, персональный мой мефистофель,

сидишь у окна за остывшим кофе.

и я собираю твой чемодан.

iz_ранен

у тебя в беер-шеве утро приходит раньше.

море ночами брызжет слюной в окно.

завтрак приносит милый еврейский мальчик,

обещает полнейший штиль, но ведь он обманщик,

так что ветер почти что сбивает с ног.

постояльцы считают вас чудной парой.

ты в заплывах наносишь на раны йод.

ну а я будто пункт по приёму тары,

интересуюсь пустым и старым,

пока караван идёт.

у меня, на семи холмах, солнце рук не лижет.

ленпроспект вполне пересекаем вброд.

парадокс: чем на дно заплываешь ниже,

тем Бог ощущается ярче и ближе.

пока караван идёт.

собери километры на палец или катушку

как резинку, прилипшую к каблуку.

прогляди меня на минуту. мне душно.

я прикладываю холод к макушке,

а дуло – к виску.

в надежде в итоге отстать от стаи,

проломить очертевшим телом весенний лёд.

слагаемые снова махнулись местами.

и ветер дует, собаки лают.

и караван идёт.

всё кроме меня

чужие жизни смешные, твоя – всерьёз.

огромный джип. у мотора, по ходу, туберкулёз.

ты смеёшься заразительней зрителей стенд-ап шоу.

но тот, кому от твоей улыбки нехорошо,

точно двинется от твоих слёз.

личный бизнес. наёмники как итог

того, что найдёшь иголку, минуя стог.

а ещё вторая машина, жена и редчайший кот.

слегка побаливают костяшки, зато каков апперкот.

срок твоей годности не истёк.

чужие жизни смешные. а твоё дно?

ты стоишь у окна, когда дождь минует твоё окно.

когда я миную твой дом. и тебе плевать.

у тебя в комнате трижды по сотне ватт.

а там, внизу, у меня темно.

пространство как шаловливый бродячий пёс:

ты имеешь весь мир кроме того, что хочешь иметь всерьёз.

про_драг

на посту дпс огромной подвздошной вены

какой-то маньяк постоянно меня тормозит.

я сменил взгляд на гитлера, валиум и измены.

я почти научился просачиваться сквозь стены.

а вчера попросил у Бога тебя в кредит.

я не просто наркотик – я индивид.

ты, короче, всё путаешь с меня_дозой

в животно-паническом страхе вконец подсесть.

эти парни на улице толкают всем адскую смесь,

а я чистейшее вещество. от капли до капли – весь.

со мной не дотянешь до слабоумия или склероза.

я заберу тебя раньше любой коррозии.

надо решаться, милая. выбирай.

я напал на след, я нащупал путь.

злые языки поговаривают, я край,

нереальный драйв и большой раздрай.

ну, сама понимаешь, на деле я просто рай.

и та палка, которую надо давно перегнуть.

док

слышишь, док, я устал как вол:

перекрёстки, отбойники, номера.

по ночам такая стоит жара,

что проваришь кашу из топора.

что-то ты не то мне, видать, вколол.

половина знакомых в майами, вторая – в гробу.

а я здесь увяз посреди нигде.

ни один ежедневник не тянет ту кучу дел,

что я тут затеял. но где предел?

я давно заплыл за последний буй.

слышишь, док, меня завтра найдёт портье.

англетер всполошится часа на два.

так что все мои письма снеси в подвал

вместе с пародией на «девятый вал».

и туда же пластинки мирей матье.

мне в двенадцать нравился так хичкок.

тут хватает денег на весь тираж.

если будет, то сдачу потом отдашь.

знаю-знаю: всё это такая блажь –

непременно купи его завтра, док.

я развёл в абсенте весь валидол,

перевёл все деньги в какой-то фонд.

подарил прохожему свой айфон.

записал все памятки в диктофон.

ну и всё, давай. я устал как вол.

евсюк

банкротом тебя признают синицы

с лёгкой подачи уток.

ночью почти не спится,

только едва под утро.

сколько часов в сотне суток?

кофе-машина нагло портачит,

шнурок зажевал эскалатор.

думаешь, вроде ехал на дачу,

а вдруг пересёк экватор…

нашей истории… сладкая вата

больше не сладковата.

победа всегда в кармане,

проигрыш – на экранах.

ты декадентствуешь в ванне,

лениво копаясь в ранах

под свинг престарелого крана.

уединившись с собой на крыше,

мешая табак с травой,

решаешь: «раз с этой не вышло,

завтра рискну с другой.

я же известный плейбой».

а я захожу в супермаркет,

чтобы вечер начать не с марки.

и начинаю стрельбой.

забортовой журнал

мои корабли выпадают, как зубы

из стройной линейки, и камнем на дно.

сирены поют в пароходные трубы.

спорим, вы все заодно?

я с мачты смотрю на себя как в кино.

я держу обещание вовсе тебе не писать.

эти лишь бортовой журнал – надо чтить порядки.

у тебя сейчас, вероятно, больше на два часа.

и ты спишь как без ног. или без оглядки.

и я снюсь тебе в виде огромной тупой касатки,

севшей брюхом на очевидную вроде мель.

неудачники чем заметнее, тем глупее.

а ты пахнешь… табак и латте-карамель.

а ты спишь, словно эльф или юная фея.

и от этой одной картинки я млею.

и пока попугаи на палубе не поднимут шум,

предвкушая опасность заморской земли,

я смотрю на тебя через веки и еле дышу.

а ты тянешь сквозь сон одинокое «пли».

и мне явно плевать на мои корабли.

познерая осень

ну, куда ты пришёл? уже осень. довольно поздно.

все цыплята посчитаны и розданы задарма.

люди любят перетирать, словно есть о чём – по телеку познер.

по программе бессонная ночь. а по фактам тюрьма.

среди тех вещей, к каким ты стремился,

деньги пришли нарочитей всех прочих благ.

до тебя не доходит даже разносчик пиццы –

у тебя перед домом огромный сырой овраг.

к нашей встрече ведут две кривых дороги.

у тебя в порошке, как в дебильной песне, один цемент.

времени, как обычно, совсем немного.

от чего ты бежишь, прибегая порой ко мне?

распластавшись на верхней в пустом купейном,

обливаясь баккарди в тамбурной суете?

ты как лузер на скачках: в хвосте и в пене,

угловатый подросток с пивом на перемене.

ну куда ты пришёл? в эпицентр нигде.

изнутри

куришь уже в рубашке, а спишь в пижаме.

горячее в речах и раскованней в снах.

из тех, с кем знаком, до финиша добежали

самые осторожные. и это не лучший знак.

на ресторанной вывеске выглядит столь потерянной

обесточенная без повода на то «ё».

и вот на вечерне уже фабрикуешь истерику:

Бог, забери своё Божье, верни моё.

зрелость, за которой старость не явится.

как непродолженный числовой ряд.

зато каждая малолетка теперь красавица,

и непомерно прекрасно утро первого января.

дни принимаешь как чаевые, с почтением.

мол, что-то ещё положено. и повезло.

начинаешь считаться неславным со временем,

но это только до столкновения с настоящим злом.

в тебя всё капает пустота из пипетки.

пока как-то утром соседка не вскрикнет: смотри!

обнаружив тебя под лестницей, как деревянную статуэтку,

выжранную термитами изнутри.

прогнозы

это сказка для девочки, по которой сходят с ума.

послезавтра начнётся осень, за ней зима.

мои волосы отрастут сантиметров на пять.

спятить – это желание повернуть время вспять.

и ты всё равно всё решишь сама.

твой поворот всегда левый. наперерез.

слёзы глазам придают очевидный блеск.

к весне ты заставишь меня окончательно присмиреть.

я истончусь на одну и последнюю треть.

это покажет мой бессердечный срез.

а затем снова лето. и выбритые виски.

ты меня заберёшь как рыбу рукой из реки.

как книгу из антикварной лавки тайком.

как дьявол – корабль, прикинувшись маяком.

и станешь истоком моей беспросветной тоски.

ставок нет

больше нет. ставки сделаны, господа.

до осени ровно четверть луны.

год святого «иди/не ходи сюда»

путает карты. но дать взаймы

мне никто не решается. под заклад ли…

или под честное слово на вес пера.

самое непредсказуемое – заплакать,

если этого стоит игра.

если ты остановишься, кинув мельком взгляд,

между систолой и диастолой – пустота.

моё такси постоянно сдаёт назад,

пытаясь вслепую нащупать старт.

больше нет, не снимай нам номер во сне

с видом на пристань захваченных кораблей.

я уйду от тебя, только ляжет снег,

и бубновым валетом прикроет даму червей.

я уйду. если можно уйти от себя.

к самым верным чертям, если можно уйти к себе.

и ту воду во сне непременно покроет рябь

как итог аксиомы «семь раз отмерь».

кто нам вытянул козырь, тот поспешил –

раздающего ждёт на выходе пистолет.

на тебя не хватает никак непомерной моей души.

ставки сделаны, господа. ставок больше нет.

в одном городе

когда мы в одном городе, я не могу позволить себе дышать.

жаль, ты всегда идёшь моим горлом. невыносимо жаль.

прогони меня из этого дома, подворотни, квартала.

из гоморры, содома, огня, металла.

сопроводи туда, куда уходит кураж и смелость,

в призраки-города, дабы потом хотелось

смешаться с осенним холодом и обратиться в воздух.

когда мы в одном городе, в этом городе постоянно грозы.

эмо_инвалид

вот почему-то не происходит со мной ничего такого,

что дало бы мне право позвонить тебе среди ночи.

герои тв-сериалов обычно впадают в кому,

теряют память, детей или даже (!) одну из почек.

а я всего-то смотрю на небо то в архангельском, то в кусково.

и явственно слышу, как оно надо мной хохочет.

я наследую все шаблоны – что дорого, то и любо.

может, пора уже сесть на иглу или лечь под шефа?

а для начала хотя бы побить посуду

или выкинуть из окна планшетник.

слышишь, как звякает о её зубы

туго завязанный амулет на твоей бесподобной шее?

видишь, как она пересматривает сотый раз на ю-тьюбе

все твои передачи в случайном порядке?

тут ещё крупный план, там тебя заслоняют люди.

а вот ты в самолёте. и мягкой тебе посадки.

да, она наследует все шаблоны – что дорого, то и любо.

посему не ведает, где очутилась, несясь к тебе без оглядки.

я почему о себе в 3-ем лице, вспоминая такие моменты –

психологи уверяют, что оно нивелирует лишнюю близость.

я же всё чаще срываю небесные аплодисменты,

потому как успешно не довожу до лезвия и карниза.

может, когда всё закончится, ты мне выплатишь алименты

за мою приобретённую эмоциональную инвалидность.

9.5.19.00

сентябрь. пятое. 19-00.

птицы вздымают в небо, камень идёт на дно.

мои гончие потеряли след, посбивались с ног.

Отче, пока не поздно, сделай всё это сном.

если у каждой сказки такой канон,

то надо уже уколоться веретеном.

надо скорее травиться яблоком наливным.

что мне неволя, что воля. туман и дым.

всё бесконечные путешествия за предел.

что-то ты, Отче, за мною недоглядел.

другой бы давно губами сжимал обрез.

ну а со мной всё в порядке. мне грустно, бес.

недо_промч

на деле, промч недоумок, хотя притворяется пере-.

из чего вытекает вывод, что не мерзавец.

ну, или неявный, по крайней мере.

каждый четверг он с утра поднимает себя с постели

и пешком отправляется в тир попалить по зайцам.

берёт поначалу десять, а затем ещё десять пулек.

обнимает приклад и плечом, и щекой, и шеей.

вдруг лицо его принимает оскал питбуля.

промч вполне сознаёт, что держащий ружьё тут рулит,

потому и не хочет признаться, что стал мишенью.

нет, не то чтобы он прародитель маний.

даже наоборот. часто шутит: мол, ангел сглазил –

надо будет пополнить его кошелёк веб-мани…

только вот возвращаясь домой, бряцая связкой ключей в кармане,

он всё чувствует на спине обжигающий красный лазер.

промч пробует перед сном молиться. но после пары коротких гудков

понимает, что линия занята. Бог – хитрец.

ему снится всю ночь силуэт, походящий на длинный кофр,

и его неказистое тело под грузом стальных оков.

просыпаясь, промч заключает:

раз не можешь помиловать, так убей уже наконец.

на бес_дну

говорю крайне редко, помногу сплю.

обрастаю подкожным слоем – предчувствую зиму.

если здесь вдруг случается плыть кораблю,

то непременно мимо.

если свет пробирается от небес,

он сильно приправлен серой.

если ты что-то задумал, бес,

то поскорее делай.

я живу ожиданием, как вдова

безызвестно пропавшего капитана.

совпадение меня нынешней с фотографией на правах

неочевидно туманно.

люди заводят интрижки, детей, моторы.

меняют валюту, бельё, дома.

а мой календарь, полуприкрытый шторой,

до сих пор заявляет март.

середина осени. золотая.

двор за вчерашнюю ночь облез.

если вдруг сможешь, то залатай их,

все мои кратеры, бес.

джобс vs гейтс

а расстались мы безболезненно, как разминулись.

без её проклятий, моих истерик.

правда вот, у меня появилась пара непроходимых улиц

и мыслишек на тему: «ведь кто-то стелет

для неё постель, её поджидая к ночи.

покупает ей красный мальборо сразу блоком».

и когда я думаю, как они в полутьме хохочут,

мне становится вдруг беспросветно плохо.

устаревший красный трамвай под литерой «к»

совершает по мне то большой, а то малый круги.

и знакомый давно кондуктор – моя тоска –

под сиденьем, по ходу, хранит килотонны гирь.

кто-то из пассажиров извечно провозит кошек,

чей природный удел – где-то во мне скрести.

и ничего не меняется, мой хороший

песок, утекающий из горсти.

а расстались мы не на ножах – на пилах.

так что календарь заимел ещё пару бордовых дней.

со смертью джобса победа всегда за биллом.

с моим уходом – победа всегда за ней.

ад_тай

я тебе не скажу этого уже никогда,

не увижу в ответ презрительную гримасу.

тебя нет. у меня вдоль по венам журчит вода,

перекрашенная в игрушечный детский красный.

я тоскую как……………..долгая азбука многоточий.

не найти равнозначных сравнений.

между нами семь цифр. и ночь. и…

и угрюмые длинные тени,

что поступки отбрасывают тогда,

когда солнце предельно низко.

пережить себя самого – это дар,

до которого путь нерадостный и неблизкий.

кто там курит с тобой в распахнутое окно,

укрываясь гостиничным жёлтым пледом,

запуская под ткань абсолютный ноль..?

я сейчас допишу и признаю за ним победу.

ты мой ад. персональный ад. ничего иного.

кареглазый кудрявый утёс.

я дыра на том месте, куда упадёт твоё слово,

подголовник машины под гнётом твоих волос.

простыня под твоим загорелым телом,

между двух ладоней зажатый жук.

я всё это очень давно хотела,

но уже никогда тебе не скажу.

инвентаризация

вещи, которые ещё помнят этих людей:

вот тебе свитер. если замёрзнешь – надень.

отвернувшись к стене, одиноко стоящее бра.

и на той же стене – номера на случай чп и драк.

крёстный чьих-то детей – облысевший красный диван.

пара магнитов – израиль и мичиган.

помятые пачки мальборо и житан.

красно-белая арафатка (маде ин пакистан).

стол, отразивший собой вселенскую бесконечность.

кожаный ежедневник, где не намечено ни одной встречи.

по ценнику – персики, нектарины на деле.

мятое покрывало. и пульт от телека.

вещи, которые ещё помнят несчастных нас,

провели референдум по иммиграции на кавказ.

чашки прикинули план на кофейной гуще.

и все порешили рвать когти к нагорным кущам.

в парные рамки вставленные не_мы.

средство, которым, увы, не смыть

влипшие в пол побуревшие пятна.

пара купюр на такси в никуда и обратно.

зиппо, работающая даже не через раз.

группка слетевших с чёрной рубашки страз.

потупевший вконец маникюрный набор.

и фаянсовый бедуин, оседлавший верблюжий горб.

под столом каталог резервных французских вин.

и кое-какие ещё улики чужой нелюбви.

и объектив, так и не сделавший эту картинку резче.

и мы, те люди, бросившие друг друга и эти вещи.

к живым

и когда обещают мигом за сигаретами, но не возвращаются.

и когда уходят раз навсегда с намереньем возвернуться.

и когда 31-й год себе жарят на завтрак яйца.

и когда в пятницу скидывают каблуки, переобуваясь в бутсы,

но при этом находят себя живыми и превосходными,

я ощущаю себя на спектакле драмстудии преисподней.

и откуда только искусство выдавать желаемое за настоящее?

и откуда права называть эти передвиженья жизнью?

я смотрю через толщу воды как чёрный, илистый ящик,

бортовой самописец, густо покрытый слизью.

я хочу генерировать музыку, свет, тепло и прочую снедь.

а заместо выходит сухой асфальт под машиной. и мокрый снег.

настороженный поворот ключа, мотор, отозвавшийся рыком.

сцепление. резкая боль. под коленом натянуты швы.

и траектория белыми нитками шитая, лыком.

я не знаю, кем притвориться, чтобы пробраться к живым.

нарожать детей, завести собак, натворить ошибок,

нахвататься где-то словечек и специнфекций.

совершать постоянный некий нелепый выбор

в сотой провальной попытке опять согреться,

осознавая себя бессердечным страшилой-пугалом.

вероятно, тогда, в сентябре, от меня что-то важное убыло.

мы сидели с тобой, разделённые длинным столом.

расходились как вечные призраки – на века.

даже тот бар отдали уже под слом,

а меня никак не покинет моя тоска.

что-то ушло из меня невидимое тогда,

слизанное огромной волной, оставляющей стёртые города.

противопоставляя

другим с тобой пить, балагурить, торжествовать.

мне – задыхаться, чернеть, без причины гнить.

таскать свою боль прогуляться на улицу, брать в кровать.

порезы – сшивать, волдыри – вскрывать,

всей собой ощущая эту меж нами нить.

мой паровоз отбывает опять в депо,

покуда рельсы не найдут точку пересечений.

им к тебе приходить, как эсминцу в знакомый порт,

мне приходить – надышаться опасных спор.

и ежели Бог един, то чей он?

им без тебя жениться, славиться, воспарять.

мне – обращаться в груду бездушных дел.

тебе обращать их в воинов, свою рать.

от меня же – ни дать, ни взять.

да и толку-то горевать – всё ж таков удел.

эту кость у тебя никто уже не отнимет.

ты меня стережёшь, как орлёнка – мать.

отрекаясь от своего лица, голоса, мимики,

я хочу наконец-то стать ими.

теми, на которых тебе плевать.

по голдингу

здесь что-то случилось, покуда ты берегла листы,

экономила за мой счёт чернила.

куриный бульон на плите остыл,

у меня были когда-то враги, и семья, и тыл,

но я их теперь распустила.

новый месяц мерещится маяком –

а на деле ни брат ни сват.

может, взглянешь одним глазком,

как неуклюжим жёлтым катком

у меня вдоль по венам кладут асфальт?

да, безносая тыкалась мне в плечо,

силясь нащупать мощь.

да, и меня оприходовал чёрт.

но ты, очевидно, совсем ни при чём.

завтра зима. сегодня – последний дождь.

здесь что-то случилось. и, видно, было чему

случаться в расход с молвой.

твой заводной повелитель мух

смотрел в моё зеркало – кроток и смугл –

и трещины шли. вразнобой.

восьмой смертельный

по договорённости было так:

пересечься на время, убить меня и разбежаться.

она варила коренья, точила ножи, обгрызала локти,

когда мне исполнялось двадцать.

и теперь она так далеко уехала не туда, что за ней уже не угнаться.

от её мягкой щеки пахнет аптечным скарбом и абсолютом,

и касаясь её, я сжимаю всё время до этой одной минуты

в тёмном салоне чёрной машины на улице с битыми фонарями.

так вот копаешь сырую землю, надеясь проснуться в яме,

но её нигде нет, каким бы ни шёл маршрутом.

почему-то одни дома отдают покоем как перегноем,

хотя пахнут на деле свежей дурман-травою.

а в других так и тянет остаться до ядерной катастрофы.

я пишу день за днём, ночь за ночью все эти строфы,

ибо стены, если и пробиваются, то головою.

обращение к летописцам: жалость – восьмой и смертельный грех.

она меня не убила – я теперь из тех,

кто ходит, неся в себе мертвечину как благодать.

вот и ноябрь заявился – сезон как нельзя подстать.

только и слышу ночами злорадный божественный смех.

виш-лист

декабрь, исполни одно из моих желаний.

грифы несут его до ущелья, а там подбирают лани.

сквозь север крайний – крайне выносливые олени.

верблюды – чрез оман, судан и йемен.

должны бы поспеть к четвергу. я отдаю его в понедельник.

декабрь, от твоего дождя я говорю с прононсом.

неужто опять заполняешь сухие питерские колодцы?

веришь, декабрь, тебя-то и не хватало.

можно теперь итожить, что было и что осталось.

там, на заходе, вдруг проступает солнце,

словно стигматы на белых телах попрошаек.

давай поболтаем ещё. я ведь не помешаю?

пока весь мир до тебя доносит мои причуды –

закрой на меня глаза – я притворяюсь буддой.

прощаюсь легко, отдаю легко. будто что-то будет,

придёт на замен пустоте, на заплаты дырам.

будто я не погибну, ибо так дорог миру;

что он расправит меня, как выстиранную купюру,

тело шпигуя желаньем, башку фаршируя дурью.

и даже подкрасит в местах, где совсем застиран.

живая вода заурчит по аортам ало.

ты донеси меня до января между страниц журнала,

как необычный кленовый, убранный и забытый враз.

декабрь, я прошу её у тебя на час,

но, кажется, часа мне будет мало.

не_не_не

всё порываюсь тебе написать: а ты помнишь, как было?

видишь ли, нечего сохранить в черепной коробке.

мною подаренные цветы, дивиди и ручное мыло.

ну, и пара часов в душной московской пробке.

соприкосновение как с прекрасным – с твоей щекой,

февралём привнесённые дикие холода.

не было у нас ничего. и на кой

это размазывать хлебным ножом по годам.

заведи себе девочку с верой и без апломба.

твердолобую и с глазами под цвет белья.

чтобы с пробой. и сбоку болталась пломба.

видишь ли, по описанию выхожу не я.

заведи и мне мальчика с рыком внутриутробным,

с силой сдержать меня под собой.

чтобы курил пореже, питался дробно.

ну и, желательно, не был тобой.

мы же господни дети, господни слуги.

и на кой создавать, разве кроме пародии,

людей, так подходящих друг другу,

что у них ничего не выходит.

не поможет

воскресная служба. декабрь. в паутине из сосен

увязает по пояс мальчишеский хор.

ты пробуешь тщетно начать разговор.

уже не настаиваешь, но просишь:

«посмотри, как твой раб облажался, Боже».

и, вероятно, предчувствуешь: не поможет.

аэробус на тысячу мест. твоё – у окна.

четверть экватора без дозаправки.

ты у стюарда наводишь справки,

где проложила границы твоя страна.

бизнес-класс неуютнее. хоть дороже.

ты убегаешь с комфортом, но не поможет.

ядро копенгагена. полуразрушенный сквот.

трава дотлевает как в пору лесных пожаров.

твой дилер мечтал быть героем ажара,

но для таких не придумано квот.

бродяга смешливо тебе корчит рожи.

ты наполняешься дымом. увы, не поможет.

каюта четвёртого класса. вода за бортом

поёт голосами сирен о покое.

и отплывая от берега, смотришь с тоскою

на то, что тебя поджидает на том

берегу. но предчувствуешь зло.

едва ли напрасно – не помогло.

здесь, в доме, покрытом налётом, как пылью,

от мыслей, где ты, будто красная нить,

я устаю ожиданием гнить.

и время проходит меж рёбер навылет.

тебе помогло бы прийти. твой приход

без промедления мог бы спасти

меня. я всё время сжимаю в горсти

твои варианты. предлоги. уход.

светает. судьба просыпается в колеснице

и ищет впотьмах обронённые вожжи.

мы прекращаем друг другу вдруг сниться

в попытках спастись. но уже не поможет.

смертэфир

было о чём говорить. но не надо сметь.

пред тобою – патока и эфир. за тобою – смерть.

я становлюсь поэтом, чтоб не прослыть немым.

я снова придворный милый пугливый мим.

из окон выходят, если на небе ждут.

а меня поджидают в итоге швы, а в начале жгут.

торможение кровотока и полный анабиоз.

я, видишь ли, не хватаю ни жаворонков, ни звёзд.

тебя у меня воруют осень, апрель, июнь.

и даже январь, хотя откровенно юн.

ты не канат, чтобы тебя тянуть.

не караван, чтобы держать свой путь.

и не звезда, чтоб на тебя смотреть.

ты патока и эфир. ну и, конечно, смерть.

всё, что со мной происходит, случается без тебя.

больше баранов волки любят ягнят.

мы то порознь, то по отдельности, а то врозь.

у меня погибает кураж, подрастает пёс.

ты меня запасаешь на чёрный-пречёрный день,

если вдруг одиночество или мигрень.

помещаешь в гербарий среди однолетних трав.

видишь, я злюсь на тебя. значит, я не прав.

ну хотя бы ты

пока другие сжигают, я возвожу мосты.

туман обиженно надувает щёки.

расскажи-ка, Господи, ну хотя бы ты,

откуда на моём теле все эти кровоподтёки.

мысли редеют, глаза как кисель густы,

слюна застывает бороздкой на подбородке.

расскажи же, Господи, ну хотя бы ты,

как выкатывать звук из глотки…

чтобы шар, скользя, добывал мне страйк,

чтобы слово бесшумно сверлило темень.

раньше ночами меня развлекали кобейн и майкл,

а теперь ещё ненаглядная девочка эми.

я как большой грузовик – через всю страну

провожу в алюминиевых банках праздник.

пока не расскажешь, Господи – не засну –

почему же меня беспрестанно дразнят:

в темноте различимый профиль, бокал бордо,

спутник, нелепо белеющий над москвой.

или этот стареющий мажордом,

стерегущий её похлеще сторожевой.

видишь ли, не пойму, в чём соль.

на дне черепа не желе – отвар.

сотвори меня лучше белой пустой овцой.

либо светом её перламутровых фар.

в моем седане

и если это даже уже не вопрос чести и естества –

в цене теряют характер/хорда, а не слова.

забери меня на ночь под одеяло –

солнца становится слишком мало.

осенью густо краснеет листва.

я нарезаю круги, как коршуны над столицей.

сидя на крымском мосту, девочка думает утопиться,

ибо это не жизнь никакая, а фарс.

её минуя в третий последний раз,

чувствуя уже между нами родство, я вызываю полицию.

но водолазы её находят на третий день.

то, что было некогда девочкой, обращается в тень

на пассажирском в моём седане.

в мире, где Бог не даёт свиданий,

я обретаю друзей из хроник и новостей.

мы с тобою не видимся, ибо ты мой крах.

все твои сёстры, сожжённые на кострах

во времена инквизиции,

являют свои удивлённые лица:

«почему у тебя там тепло, где у смертных страх?

почему у тебя к ней дело?

не боишься за душу – берёг бы тело…»

я опять проезжаю свой поворот.

потихоньку кончается этот год…

тот, в котором меня обольщает демон.

сафари

семимесячное недоразвитое сафари

по закону кончается нападением на людей.

любопытство ещё не грех, но уже вина.

в тумане едва различимые твои фары

уводят тебя, как и приводили, в сезон дождей.

и начинается тишина,

кою ни выкупить, ни подкупить,

ни сослать подальше на острова,

ни нарушить, ни дать взаймы.

если где-то и есть ариаднова нить,

то понятно, что лабиринт – твоя голова,

где не видно шва, не найти каймы.

и пока улетают перепуганные грачи,

затихает вдали твой мотор,

оседает взвесь –

я прошу: не молчи со мной. никогда не молчи.

только в слове твоём я весь.

не_про_нас

тот, с которым ты не видишься изнурительно долго,

садится в купе вагона поезда, что в огне.

его временного запаса хватило бы только

на то, чтоб построить дом. и поселить в нём гнев.

и пока от перрона, шипя, отползает змея,

хочу уточнить: я вообще-то не о тебе.

и тот, с которым ты не – не я.

и этот не_я оседает на полку как накипь,

как вещь, не обретшая чёткого места.

не_я не к тебе не приедет. однако

не известить тебя будет нечестно.

что мы снова точки в диаметре, равном

ни больше, ни меньше, а лобному месту.

но на перекрёстке ты явно по главной.

но тот, что не я, пдд не обучен.

и лбом тебе врежется ровно в плечо.

Бог, если видишь тут гайки, закручивай,

покуда их не повытаскивал чёрт.

нас не аист принёс друг другу, а ворон накаркал.

и ни ты, и ни я ни при чём;

просто такие вот выпали карты:

повешенный, смерть, дурачок.

пресс_папье

отпусти её, Отче, с этой земли подальше.

ей не престало быть тяжким бременем.

и хотя мы тут все запали на летнем времени,

дни всё короче, темнеет всё раньше.

Отче, смотри, как её уланы сдают посты,

как её сдают очевидцы – и стар и млад.

кажется, дай ей слово – и забрызжет вскипающий шоколад,

ну а ты окорачиваешь: остынь.

глядишь недоверчиво, нащупывая очечник:

«что опять удумала эта дура?

не хватало жалоб в прокуратуру.

я ещё понимаю, когда о таком умоляет грешник…»

ты ей отвечаешь демонстративно через пажа:

«не забивай себе голову всяким хламом.

живи мелочами, если теряешь в главном.

возьми себе пару отгулов. проветрись. и продолжай».

здесь даже небо становится жёстким прессом

при столкновении интересов.

обратный отсчет

мне всегда интересно: вот перед тем, как спустить курок,

все эти самоубийцы не думают, сколько не дотерпели?

ну и ладно, если какой-то смертельный срок,

а вот если день или два? или там… неделю?

и они встречаются у калитки с Петром по окончании викторины,

упираются в таймер-табло за его спиной.

тут уже хочешь – не хочешь, а ощущаешь себя кретином,

по какой-то ошибке столкнувшимся с тишиной.

я же поэтому постоянно медлю,

от нежелания угодить впросак.

никогда ведь не поздно протоптать очевидно медный

глубочайший путь в своих запутанных волосах.

афтебрейк

и они встречаются всё-таки после паузы,

полной рекламы кофеина… там… эфедрина.

чей-то мобильный подзвучивает их паулсом.

эту встречу снимает бёртон, прописывает мюнхгаузен –

она смотрит прямо и наступает мне на ботинок.

так они узнаются. и столкновение лобовое.

ты бы, Отче, лучше смотрел под ноги

и водил эту девочку под конвоем.

раньше (помнишь?) чуть к ней приближусь – сирена воет.

а теперь спокойно нам свёл дороги.

у неё за глазами бездна, в которую я смотрел.

нет памяти крепче, чем память тел,

коим не довелось сомкнуться

в единую форму – чашка и блюдце.

ты пересёк нас, видно, забавы ради.

ну, получай: меня по-прежнему лихорадит.

декабрь наступает на пятки глубокому снегу

и мне её дарит для усугубляющего контраста.

так иногда к нам в россию заносит негров,

так часовой на войне прибегает к побегу.

я без тебя до молекулы выдохся. здравствуй.

день сурка-2

и покажется на минуту, что всё по-старому:

я запишу слова, полные мёда и молока.

захочу опять быть всем, чего коснулась твоя рука.

и моя бесценная кровь потечёт в твоё горло даром.

и ямщик, а точнее таксист, понимающе усмехнётся

на моё ворчание через сон на заднем.

снова напроисходит столько такого за день,

что легко растянешь на месяц и два колодца.

твой номер узнает меня по шагам в коридоре,

твой портье – по пакету из булочной за углом.

я поныне не знаю, как ходит ферзь или слон.

и снова не помню, какое на ощупь горе.

какие на вкус горечь и пустота,

каков у отчаянья запах стойкий,

когда просишь двойной, залипая у барной стойки.

и до психоза ровно одна верста.

на моих пальцах поселится пыль от мелка.

я зарисую тебя прямо на обоях астории.

и почудится, будто это начало прекрасной истории.

а это снова избитый конец дня сурка.

парно

если парные вещи и впрямь создаются Богом…

помнишь со школы: ножницы-руки-брюки?

то я отношусь к редчайшей группе всех тех немногих,

для которых не предназначено даже звука.

жизнь бесконечна, бытие вещно, подъёмы круче.

осмысляешь даже за сексом или во сне.

если кому-то и уготованы райские кущи,

то уже очевидно – не мне.

Божьему милосердию есть примеры:

куда ни глянь – раскаявшемуся почёт.

огласи себя грешным – назначат смотрящим смены.

а то, что таскаю Его распятье на шее – не в счёт.

как-то меня создали по образу и подобию исключения.

толком ни суженого, ни друга.

а я к рождеству научилась делать печенье

и запекать лучшую утку в округе.

разве вот что – обладаю приличным слогом,

но ничто не доходит до сердца. всегда подкожно.

если дети и вправду даются Богом,

то Ему никакого резона меня размножить.

12слов

я встречаю людей, провожаю усталым взглядом,

сторонюсь эпатажей и речевых острот.

и пока ты ищешь в гугле свой антидот,

мне нравится быть медленным редким ядом.

я ещё не внутри, но рядом.

чего тебе со мной не хватило? чуда?

так я вроде не повелитель сект.

снег вбирает в себя полноценный спектр

неудач: от насморка до простуды.

и спустя столько лет ты опять мой Иуда.

в том твоём сообщении из 12 слов

мне не находится даже за что зацепиться.

и я отпускаю тебя разочарованно, как полиция

после обыска в доме афганских послов.

разве что напоследок: ты пустослов.

даже если правда, что говоришь,

настоящее бриллиантов мономаховой шапки.

ты мыльный пузырь, ты воздушный шарик.

ты неудачливый глупый стриж,

обломавший крыло об одну из крыш.

в завершении ко всему ты попал впросак.

ты унижен, озлоблен и опечален.

ты не чувствуешь лёгкости за плечами.

и во мне приметил недобрый знак.

ну и горе тебе, если это так.

овер

чудо есть. напиваться. и умирать.

падать в снег, засыпать в траве, просыпаться в дождь.

чудо кожей касаться кожи сквозь ночь и дрожь.

есть слова, говорить слова, горлом чуять ложь.

чудо знать отца и запомнить мать.

чудо выскакивать в город-утро-мороз.

чудо дожить до новых апрельских гроз.

чудо, когда дорога летит навстречу, пускай плоха.

ну а ты никакое не чудо. ты чепуха.

бесконечная ложь. и бессмысленный овердоз.

я_из_тебя

вытащит из тебя кто-нибудь эту дрянь?

осиновым колышком, оловянной пулей.

моё 107-е лицо, 108-ю грань,

подкадычную негу, подзаборную брань.

мы ведь ни разу даже вдвоём не уснули.

так что будет легко – не о чем забывать.

посрывай с холодильника все магниты,

погляди на себя в москворецкую гладь.

больше не стоит меня убивать –

мы с тобой, верно, квиты.

да, и кожу. кожу с себя сними,

коей касаться я так любила.

нам удавалось побыть детьми

наперекор обстановке, ветрам и сми.

и обнажённости хлипкого тыла.

как теперь посмотреть друг другу в лицо? лица

не собрать в узнаваемую мозаику.

жаль, тебе не нашлось от меня кольца,

дабы кинуть его в жернова конца;

и понять, как я крепко в тебя вмерзаю –

бестолковый, угрюмый, сухой мерзавец.

сотая злость

если идёшь мне навстречу – то непременно кровью из носа.

если утренним кофе, то бариста роняет его с подноса.

если каким-то тех.средством, то пьяным камазом по встречке.

если яйцеподобным градом, то вечным.

если ты яма – я в ней. если кайф – я в нём.

здравому смыслу и днём-то меня не сыскать с огнём.

разве что ночью по барам и кабакам.

ты во мне плотно сидишь. хочешь, скину скан?

дай Бог кому-то любить, как ты любишь свою жену.

увозишь её на моря, если суша идёт ко дну.

всегда помогаешь ногами достать до дна.

и что характерно: вы вместе. а я одна.

это такой урок: прими всё как данность и подавись.

снова стою на крымском, монеты кидаю вниз.

целюсь вернуться на круг и на год назад.

когда на башке ещё было лицо, на лице – глаза.

и засыпалось с чужими теплей, чем за пазухой у Христа.

мы постоянно вровень: ни вырваться, ни отстать.

и пока ты живёшь поперечно моей гортани как кость,

я пишу этот сотый банальный стишок про злость.

февр’12

и снова февраль. меня этапируют через сон,

через связку молочных, через ожоги от ковролина на локти.

я, вероятно, даже уже не влюблён,

но вы всё равно посмотрите, доктор.

в бездну груди, она станет смотреть на вас.

у меня внутри бесы танцуют вальс,

сердце сбивая на третий шальной удар.

я всё ещё молод для Бога, для паспорта стар.

на том берегу огни. и такой прибой,

что звёзды ложатся на воду одной гурьбой,

но где переправа, доктор? где чёртов брод?

такие слова подступают, что их не осилит рот.

такая тоска накрывает, как простынёю – медбрат.

и снова февраль. и я ослабел в сто крат.

доктор, я не продолжу. я абсолютно пас.

и снова февраль. и бесы играют джаз.

всюду_промч

ну, в общем, смотри: не девался твой промч никуда –

ездил искать для жизни себе города.

опять застревал в петрограде и амстердаме –

в одном до больного здоров, во втором – бессердечно ранен.

снова казался своим всюду, где побывал:

спокойно ходил в гранд отель и подвал,

дымил, выпивал, оставался печален.

в ботсване кормил крокодилов, а в хельсинки – чаек.

и всюду носил тебя прямо под грудью –

такая любовь не убьёт, так загубит.

промч любит машины, но в каждом прокате

он брал чёрный опель, хотя мог мазерати.

спал вечно одетым, ложась на рассвете,

себя, как и деньги, бросая на ветер.

но всё же вернулся, судьбе на поруки.

не думал, что ты не заметишь разлуки…

фекан

моя сказка, с холодного полденя до колючей мглы

в твоём городе Бог ставит пластинку пиаф, но не может нащупать иглы.

беспокойный прибой облизал все скелеты скал.

вот наконец-то я здесь, где тебя нет, паскаль.

море теряет дням и камням бесполезный счёт.

казалось, меня здесь забудет ангел. а вышло – чёрт.

и вроде довольно масла в огонь – без того горячо.

но кто-то подначивает: ещё.

оставляю свой запах берегу без имён.

кожа по-прежнему шёлк. ну а волосы – лён.

и кто-то смотрит в меня в запотевшее сплошь окно:

здесь когда-то любили. но, впрочем, уже давно.

если вдруг слышишь меня – утащи за собой.

на дно.

norge

это снова север, но только промозглее и больнее.

это снова щепки, но больше не колют дров.

и опять эта самая клейкая из твоих основ

проникает сквозь щели в моё нутро.

и я снова не знаю, что делать с нею.

после стольких дней в заложниках на кавказе

я едва не жалею, что всё же выжил.

и одни писали бы сотню книжек,

а другие устраивались в париже.

ну а я понимаю, что дьявол сглазил.

мне теперь бежать, а тебе – следить

за солёной струйкой на водолазке.

ничего – это то, что носишь под яркой маской.

и в яйце в сундуке под дубом, как в старой сказке,

острый меч, что уже не разрубит меж нами нить.

впереди

комар не подточит носу,

пёс ухом не поведёт,

понтий пилат не задаст вопроса –

что, если это всё разом бросить

и заглянуть вперёд?

вот мне под 30. и кабы ещё и не…

третий автомобиль. 133-я зазноба.

я, как и прежде, ору во сне,

что чувствую взгляд твой на мокрой спине,

залезший под самые складки утробы.

вот мне за 40. и вроде бы обошлось.

есть и сынишка, и люди вокруг.

я маскирую под мимику злость,

но мне под колёса кидается лось.

и я возвращаюсь к тебе. как бы вдруг.

вот уже внуки. и их выпускной.

вот над могилой рыдает семья.

и лето являет такой дивный зной,

что я понимаю: ты снова со мной.

и там, куда вроде бы следую я.

как диких питбулей, как бешеных псов…

о, если бы кто-то бы нас растащил…

о, если кому-то хватило бы сил…

я закрывался бы век на засов.

по рации

не спасай меня больше. и не вытаскивай.

уже даже земля не держит, а ты про воду.

если что-то предсказывать, то погоду.

если идти по кому-то, тогда по городу,

коий тебе не в пример безотказно-ласковый.

не греши на меня никогда. не сори упрёками.

даже мулы не тянут всю эту ношу.

осень кроет опять все реки такими стёклами,

что ступаешь на них – и кожа кровоподтёками.

я тебя уверяю, что вряд ли сброшусь.

не смотри на меня в упор, не гляди, не спрашивай.

не касайся воздушной прослойки меж тонким волосом.

знаю, что нет таблички, но всё окрашено.

больше нечего вроде обезображивать:

ты меня оставляешь телом без права голоса.

отлучай меня, отцепляй, отбрасывай,

отпускай в бесконечные парки, здания.

нам с тобой не делить наше время по-братски.

пощади меня (это внутренний голос по рации).

ничего, что с таким опозданием.

зря

а я верю тебе, мой сумасшедший метеопрогноз,

мой беспардонный разоритель гнёзд,

мой сок из самой сердцевины чили,

мой союз-аполлон. тебя не учили,

как бесподобны эти самки в глубине,

когда вдруг на лопатках и на дне,

что опасаться нужно раненых зверей,

что скорость света оттого скорей,

что тьма с ним в нескончаемой погоне?

мой бесшабашный взрыв на полигоне.

моя река, поправшая все гэс.

мой яблоневый цвет, мой свежий срез.

моё сиянье в поле за холмом,

мой доктор гнус и доктор тайс, и доктор мом.

мои закрытые пред гостем двери.

я тебе верю. безгранично верю.

15022012

ну а что за день вообще? ничего такого.

в кузнице не было гвоздя – не бывать подкове.

враг заходит в город, конница бежит.

надо как-то дальше. научи, как жить.

ну а что за повод? не нашлось важнее?

сто восьмая я взяла и не посмела

в сто восьмой тебе стать помехой справа.

опий у меня в слюне, у тебя – отрава.

небо у меня во сне. у тебя – сквозь сталь:

як кидает как при шторме. страшно? перестань.

позови стюарда, выпей двойной скотч.

дня и не было в природе – сразу была ночь.

голый глупый месяц. улиц череда.

просто нашей встречи не было тогда.

вниз мои шахтёры. мои ракеты вверх.

и тогда за вторником наступай четверг.

рестарт

а пока кубинские женщины крутили сигары,

афганское небо темнело от роя гари,

цейлон налегал на плантации чая –

мы с тобой просто молчали.

даже рыбы нас явно не понимали –

если нет речи, всегда остаются смайлы.

ну а меж нами такой интенсивности пустота,

что даже Богу уже не нажать на рестарт.

я сейчас допишу тебе это. и завяжу

петлю́ на ночи́ с переливом, что майский жук.

найду хоть какие выходы на покой.

у нас никого же нет кроме тебя с москвой.

намного труднее не трогать, чем не хватать.

куда-то девались былая гордыня и стать.

и даже поезд ревел, куда-то меня увозя.

нам никуда впереди. нам ничего нельзя.

ночь прилипала пастью к тамбурному окну

и обещала вскоре оттепель и весну.

и мы погружались каждый в дикую тишину.

прозак

когда фонари твоего квартала выходят на смену

вместе с каретами скорой беспомощности – такси –

мне едва достаёт моих истощённых сил

нащупать в себе ту ярёмную вену,

коей касалась твоя рука

на предмет наличия во мне крови.

моё сердце вибрирует так неровно,

что даже подташнивает слегка.

мы же видимся исключительно по ночам –

солнце, днём никогда не спится.

моя грань безрассудства становится той границей,

сквозь которую ты челночишь на зло врачам,

рецептам на про́зак и прозорливость.

даже религия – и та менее эфемерна.

я готова пойти на любые меры,

лишь бы это сколько-то, но продлилось

жестом, движением, даже речью –

чем-то подальше от тех иллюзий,

от которых про́зак, врачи. и я по-простому лузер,

придумавший связь с абсолютно нечеловечьим.

на дне бессознательного колодца

ты снова приходишь не в духе кромешной ночью.

кусаешь мне губы до крови, рубаху рвёшь в клочья.

но даже от них к утру ничегошеньки не остаётся.

нату

знаешь, на́ту, мне не кинешь уже монету.

не поставишь пойла, не купишь хлеба.

я исчез отовсюду бессмысленно и бесследно

в эту ночь перехода с зимы на лето.

у меня на шее твой зуб, беспокойный нату,

который ты дал на то, что я не смотаюсь.

ты соврал мне дважды: про свой безымянный палец

и про то, что вы с ней женаты.

от твоих сигарет не теплее в моём кармане.

и во рту от имени не халвичней.

видишь, ночь не видит меж нас различий,

проникая во все бескорсетные ткани.

терпкий нату, мне хотелось стать тебе братом:

замешаться на крови и кипе масел.

чтобы рот в улыбке, и путь опасен.

только ты не согласен и близко, нату.

говорят, я кость в твоём горле. в груди киста.

наколол везде до кровоподтёков.

до меня рукой – как до битых стёкол.

только ты попробуй, нату. всё клевета.

я последний из лучших. один из ста.

бартер

этот город смотрел на мои проступки.

у него кончается осуждение, начинается суд.

даже рыжеволосые проститутки,

и те подошли к концу.

купила себе заменитель слёз

и что-то ещё для кожи.

рядом один серобокий пёс,

столь на тебя похожий,

слушает это моё нытьё

в самом начале марта.

у тебя снова не карие – чистый йод.

а на мне не исчислить ран – предлагаю бартер.

и в самом деле, если сбегаешь «от»,

«к» тянет большим магнитом.

если есть пастырь, есть, вероятно, скот.

если края, то где-то должны быть нити,

кои не вытянуть, не порвать,

не запалить от зиппо.

через твои миллионы ватт

я прохожу транзитом:

красной полоской, тупым рефреном,

рвущимся прочь сапсаном.

я прохожу сквозь стены в твоих ненадёжных венах,

сквозь повести и сквозь саги.

я прохожу дурманом

сквозь трубы, огонь и воду.

утро опять туманно.

жалуюсь на погоду.

на фатум и обещанья.

на отражение в лужах.

обними меня на прощание.

мне это ой_как_нужно.

над ошибками

ну и где эти женщины, что учатся на своих ошибках?

не звонят тебе по ночам с просьбой поговорить?

не сдирают тебя с лица как со спецовки нашивку,

не идут в твои сети, не клюют на твои наживки?

не мечтают с тобой на алтай или крит?

где в них разумные зёрна и крепкая хорда?

и какой-то особый секретный код?

да, они не ревут при первых нотах аккорда

песни, напетой твоим нетягучим горлом,

и не помнят, когда со знакомства проходит год.

где все эти стальные самки, сплошные стервы,

неготовые подкормить тебя своим мясом?

женщины, у которых не стлели все нервы,

пока лифт вас спускает лениво на первый,

как бычок, пересекший проспект на красный.

ну и где эти женщины, что спокойно проходят мимо,

у тебя не таская украдкой чипсы?

не пытаясь наесться твоим сигаретным дымом?

не даря твоей бомбе свою хиросиму?

мне столькому надо у них научиться.

из двух зол-2

Бог, в выборе между тобой и чёртом

мне удалось ошибиться дважды:

ты как вчерашний хлеб – безвкусный и чёрствый.

от него – неземная тоска и жажда.

а когда она, пятерню запуская в волосы,

создаёт там этакий млечный путь,

у меня в голове только её осторожный голос.

и никакой не подходит пульт.

чёрт, в выборе между тобой и Богом,

словно меж двух равнозначных зол,

я выбираю воду, огонь, дорогу.

и её в голове бесконечный зов.

финиш

кончай со мной,

ночь, длинная как высоковольтные,

оголённые страстные провода.

утро настанет властным выкриком кольта,

всех созывающим на рамадан.

и на твоём карнизе вроде теплей, но скользко.

а за ним – вечность. и холода.

кончай со мной,

утро, пролезшее в тонкую щёлку,

как через рамку – багаж.

кончай. я смотрю на тебя через чёлку,

вместе с глазами скрывая кураж.

утро оставит тебя. как за полку

не ко времени завалившийся карандаш.

кончай со мной.

восходящее солнце подходящих к закату стран.

с социальной страховкой и карточкой на метро.

я зайду в ванную. там мироточит кран.

я зайду в парашют. и стану одной из строп.

я зайду в твои губы. как к празднующим – коран.

я зайду в твоё тело. и засочится кровь.

кончай со мной.

существо, диковиннее кумквата,

недобравшее одной циферки до врача.

ибо не посажен хлопок ещё для ваты,

чтобы закрыть твои раны. и рот перестал кричать.

смотри мне в глаза. и глядя туда – кончай.

во сне

научи меня говорить с тобой на языке скошенных трав,

глубоководных рыб,

физикологику к чёрту поправ,

окна/глаза закрыв,

возвышаясь над бронзовым горным тибетом

перистым облаком, меченой тучей.

и думать забыть о том, где ты,

мой небывалый несчастный случай.

или даже подкинь знакомца-специалиста

по определению рисков.

пахнет палёным. как если листья

сжигают, но где-то неблизко.

наведи на меня небывалый морок и интерпол.

да и стаю шаровых молний.

ну и, наверное, всё-таки спой.

тебе же хотелось – вспомни.

только не безразличие, тишину и мрак.

и не ночь, сползавшую с белого тела.

не стоит меня выдерживать – я не коньяк.

сделай хоть что-нибудь. что-нибудь сделай.

после_промч

её промч теряется среди слов, которые не сказал.

дел, которые не успел, рук, которые о(т)пустил.

дни приходят в него, как скорые на вокзал,

пёстробокие, что весенняя стрекоза,

и привозят почту бесформенную, как дым.

бестелесые буквы, внестрочные знаки_пре,

адресаты, не ставшие даже словом дня.

её промч свернулся, как кровь, да и загустел.

безразличный, как эхо в пугающей пустоте,

многократно размножив её однозначное «дрянь»,

еле слышный кремень, затлевающий стон табака,

звук, с которым касается фильтра губа.

скрип двери, монотоннейший уличный гам.

и сквозняк, пробежавший безропотно по ногам.

их тогда, вероятно, осталось двое: её промч и пустующий бар.

то партнёрство, что старит быстрее и не пощадит.

ни с утра, ни с похмелья. не в петлю и не с моста.

её промч выпивает в кредит, проживает в кредит.

он так плох, что и смерть в его сторону не глядит.

но зато не отводит глаз абсолютная, чёрная пустота.

обернись

посвети телефоном туда, дотянись до дна.

до угрюмого пустыря в сердцевине своей груди.

я вода, пробуждающая тебя от сна

в непрогретой постели, где ты снова совсем одна

примеряешь как платье короткое «уходи».

я луна, белощёкая и пустая,

с рябоватым надменным лицом.

и как воду тебя призываю и отпускаю,

и рисую размашистыми мазками

твой язык, отскочивший от нёба. и цок.

я огонь, в диком гоне за мякотью твоей кожи

пожирающий неповинные сигареты.

я случайный сосед по купе и случайный прохожий.

я случайный портье. и случайная девочка тоже.

я случайное всюду. ну где ты?

я затея, с которой не стоило и пытаться.

я слезливая флейта, я альт, я зовущий гобой.

я горячие грязные клубные танцы.

а ты, дурочка, думала, нам удалось расстаться?

что ты, глупая, я повсюду теперь с тобой.

двухсторонний

всё умирает. остаётся дождь –

косые полосы разнеженной воды.

я не пророчу, только жди беды

тот дом, в который ты придёшь.

всё остаётся – умирает дождь.

грядёт то лето, с коим не знаком

твой нос и кожа. брошенный алтарь.

на высоте качается звонарь,

боясь щеки коснуться языком.

пройдёт то лето, с коим не знаком.

ты наблюдаешь всё, прилежный старовер.

ту девочку, которой меня мало,

поправившую утром одеяло

и притворившую почти не слышно дверь.

ты пропускаешь всё, прилежный старовер.

моим словам гореть. тебе – курить.

следить, пока тебе готовят ужин,

считать, что я готовлю явно хуже,

и теребить в руках зубную нить.

моим словам чадить. тебе – курить.

ночь холодна. и предвещает зиму

словарь кончается любимой буквой «п».

я еду в полностью проплаченном купе,

и жизнь размеренно проскальзывает мимо.

ночь так нежна. и завершает зиму.

юнг

поздно ли, а возвращаешься к этому каменному мосту –

к собственному убогому постаменту.

здесь мы, бывало, прощались, утрируя все моменты:

вот поцелуй, отрицающий Бога и красоту.

вот ты садишься в машину, как на персональный электростул,

и уезжаешь в пустую звенящую пустоту.

вот я обращаюсь в выводок брошенных стервенят.

тебе ничего не найти там, где нечего больше терять.

глупыми недоделками нас созерцают вещи.

навряд ли ты вспомнишь – глухая бесформенная стена –

видит ночами, как я возвращаюсь сюда одна.

без смысла и даже надежды на встречу.

фонарь у кафе со мной коротает вечер.

«не делаю ничего» едва отличимо от «делать нечего».

вот лифт наблюдает твоих бесконечных шлюшек.

ну и пускай. если тебе так лучше.

пыталась бы выйти сухой и живою из этого лета –

бежала бы в ниццу, марсель или рим.

но демон отсюда так неподражаемо мною любим,

что мне не оставить его. до рассвета

я в пляске с тенями как дым сигаретный

собой разбавляю грядущий июнь.

«символика духа». карл густав юнг.

айбай

май подгоняет второе не наше лето.

твои длинные платья, короткие рукава.

я сижу на тебе, как на крепком простом скелете.

и скажи мне на милость – где моя опустевшая голова?

и когда небесный гаишник заберёт у меня права

проводить языком по губам. от твоих шагов

на мою широту наступает адский протяжный зной.

вот уже у меня на тебя не хватает слов.

и на кой тебя взял с собой этот пьяный ной?

ну раз так – я возьму тебя тоже. любой ценой.

только время проходит мимо, начинкою опростев.

у меня не находится стимула для протеста.

сколько рядом крутилось милых покатых стерв,

а теперь и без них в этом городе стало тесно.

не вблизи от тебя у него не осталось места.

и пока мой рассудок крыл роскошную самку дога,

эту ночь накрывала упругая плотная атмосфера.

и тебя, сотворённую лучшим эстетом-Богом,

мироточащую чистым бурбоном и тёмным грогом,

я покупаю по классике жанра – у люцифера.

синтетический снег

снег сходит слоями, землю поя водой.

свёрнуты указатели. следую за звездой.

вода застывает в порах потёртого колеса.

снег слезает клоками, как шерсть у паршивого пса.

снег оголяет то, что прятать уже нет сил.

рукою прорвав горизонт, я торможу такси.

всё между нами – акрил, холлофайбер и синтепон.

ничего настоящего. китч и дешёвый понт.

снег оставляет улики, не оставляя следов.

я постоянно встречаю у дома печальных вдов,

чьи мужья в небесах не вылезают из пьяных драк.

и веришь-не веришь, а это недобрый знак.

снег намекает, что в новом сезоне меня заберёт

под землю, на небо и в долгий неспешный полёт,

если сейчас не оставить тебя, мой несчастный бес.

в крови бесконечный кураж. а в глазах нездоровый блеск.

снег, схоронясь у тебя под рубашкой, встречает май.

мы расстаёмся. и будь уж так добр это всё принимать.

у меня внутри сердце. а что у тебя, дровосек?

кроме как этот блестящий колючий снег.

лето перемен

лето, Бога и определения не просящее.

никакой. никакое. и никакая.

узкий пробел между прошлым и будущим – настоящее –

звонит на минуту. и спутник не засекает.

мир поможет тебе муссонами и течением,

если даже замнёшься пред жерновом мясорубки.

ну а вы, кликуши, кричащие о прощении,

отпустите-ка мне для начала мои проступки.

я как зверь в бесконечной степной засаде

выжидаю, пока ты осмелишься оступиться.

я сверблю твою спину. и значит, как признак, я сзади

подбираюсь отравленным яблочком, мёртвой водицей.

я хочу быть на свете в единственном экземпляре.

всех красивей, румяней, белее и злее.

вот твои руки уже холоднее. и ложе стеклянней.

но покуда ты дышишь, я всё тяжелее болею.

я простой обезумевший недоумок. ты – фифа и цаца.

и небесному рефери нас не разнять криком «стой».

ты прости, дорогая, но кто-то один из нас сможет остаться.

и, прости, дорогая, но выбор теперь за мной.

синтаксический разбор

свой анализ начнём с угрюмого подлежащего

камня, закрывшего путь воде.

мне всё детство хотелось родиться мальчиком.

а теперь я мечтаю ещё побывать в тебе:

побродить со стайкой больных кровяных телец,

поболтать о новом автомобиле.

и когда доплыву до мозга, чтоб он, наглец,

рассказал о том, как тебя до меня любили.

продолжая глагольным непредсказуемым,

я к тебе забуксую юзом, но доберусь.

самое нутряное, знаешь, недоказуемо.

а снаружи на мне обживается грусть.

обстоятельства не сдают позиции и форпосты,

поджидая ещё дополнительные войска.

я согласна с тобой на «несчастливо» и «непросто»,

но там нет даже их. там пустая насквозь тоска.

между правдой и не – расстояние как от слуха до зрения.

я могу заменить для тебя зодиаки, гражданство и слог.

только вот не срастается. и согласно определению,

это уже абсолютно левацкий никчемный предлог.

бакалейный мир

как в бакалейной лавке старики

заводят вечный спор, где лучше крупы,

потом о кеннеди, о положении трупа.

и об актрисе, что за год дала всей труппе…

и все слова в трубу, как дым легки,

слетают с губ, что бабочка с руки.

так я, опоры под собой нигде не чуя,

хватаюсь как за ветки – за дела.

где мои девочки? та, верно, родила.

одна лгала, другая вечно зла.

а третья закусила удила.

мечтающего жить к утру линчуют.

а мне – дымить и тлеть как палочке пачули.

а что ты хочешь? всё наоборот

в моём кривом зеркальном королевстве.

и коль служить стране решаешь с детства,

тебя отсюда выдворяют с треском.

и пастухов на север гонит скот.

да и тебе под солнцем будет место, мой милый крот.

не то, чтоб неуютно; лучше б это,

чем килотонны вечной мерзлоты.

хотя бы униженье. или стыд.

или расстрел за к императору на «ты».

а тут всего-то дорожают сигареты.

да и какое-то (уже не счесть) минует лето.

и по ночам ещё разводятся мосты.

богдаст

я торжествую. вижу окончанье слёта

домашних ведьмочек среди пустого бора.

ну, мои девочки, хорошего полёта.

Бог даст, увидимся совсем не скоро.

Бог даст, родится сын у бывшей.

и нарекут, как раз-таки, богданом.

ну, слушай, Отче, если будешь крышей,

то мелочиться я, поверь, не стану.

мне след петлять, покуда ты отмерил,

а ты, смотрю, нисколько не скупился.

что за рука над детской колыбелью?

в пушку по брюшко, а не только рыльце.

там, в детстве, видно, чёрт меня попутал.

шёл грека через реку – тонок наст.

дай Бог мне срезать как-то эти путы.

дай Бог поспеть. и Бог, конечно, даст.

21122012

что в руках у тебя теперь

обращается в золото или пыль?

диковатый неопытный зверь?

ключ, едва отпирающий чью-то дверь?

пара граммов травы? очевидно, что не ковыль.

амулет прямо в ямке на шее,

вероятно, серебряного литья?

пара карт: дурачок и отшельник?

а давай-ка представим, что я?

ниоткуда возьмись в эти руки

угловато покорно иду.

по огням, голосам и на звуки

как преддверие скорой разлуки,

предвещающей, впрочем, беду.

что тогда? солнце в небе не встанет?

стратосфера заглушит волну?

ты – извечно причина восстаний,

я – спецназ под прикрытием зданий.

что случится, когда я с тобою усну?

если после не будет рассвета,

а простой затмевающий бред?

так давай тогда сделаем это

21-го, в декабре.

неполиткорректное

один мой приятель гей-позитивен и крайне мил.

он звонит мне под вечер, всегда попивая херес,

в пригоршнях приносит и мелет забавную ересь,

мол, мальчика встретил – не бомба, а чистый тротил.

они, как и водится, вместе сбегают в милан.

тряпок купить да последнее солнце состричь.

оттуда звонит он под утро. его мальчуган

тоже весьма позитивен. но только на вич.

мне удаётся сострить между всхлипов и слёз:

«слушай, в гробу тебе равных не будет.

Бог тебе что-то сказал, только дурно донёс –

бывают опасны весьма позитивные люди».

на этом помехи меня оставляют одну,

с губами в морщинах от терпкого яда.

я вот какой год направляюсь ко дну.

и никого не хочу видеть рядом.

Бог смотрит в меня, в мой рентген-негатив

(конечно, цвет глаз угадать невозможно):

ну и какого она, всю себя посвятив,

всё льёт никотин из пустого в порожнее?

я мир-негативна. и утро. и свет.

корица, шалфей, кориандр и трилистник.

я ты-позитивна, червовый валет.

соскучишься – свистни.

рип. майке_со.

больше ада. и ещё больше, Господи,

пронеси её на руках сквозь окаянные эти дни.

если ливни, то под навесом, если солнечно – то в тени.

у неё дыра. вот такая дыра в груди.

в неё осень заносит листья, а зимы – соль.

Ты, по ходу-то, дожалелся уже людей.

укачай её, если ночь. пробуди её, если день.

забери её вот такой, безденежной и босой.

наяву-то пожутче всё, чем в паршивом сне.

ты на что меня тут бросаешь любить-терпеть?

добывать среди прочих постель и снедь?

забери меня, Майка, от этих людей, не подобных мне.

ты такая сухая сука,

будто кто-то тебя веками жарил на адовом вертеле.

до меня ты сидела на чивасе и игле.

так и хочется тебе кинуть вслед:

у меня для тебя нет ни времени, ни досуга.

только воздуху между нами тесно, а звукам туго –

я пишу это каждый день,

чем рождаю у близких беспочвенную тревогу.

и до ганга так далеко, что все прахи развеиваются над волгой –

на капоте тот оседает слоем в пять пальцев Бога.

как проверить твои слова, безударную в слове «олень»?

и почто демиург наступает тебе на тень?

ты такой безнадёжный край,

что вот даже прыгнул бы, и уже не страшно.

но тебя охраняет такая стража,

что невольно думаешь: в чём тут лажа?

вот апостол встречает: там – ад, здесь, наверное, рай.

где комфортнее? выбирай.

я спускаю это на тормозах –

всё пишу, а внутри не иссякнет злоба.

я боюсь тебя пальцем тронуть, зато как залапал словом.

ты приходишь, а я тебе: «дорогая, снова…

снова жив тобой». и боюсь посмотреть в глаза.

черная метка

говорит мне: прости, родная,

чёрную метку в кармане тебе несу.

не выходит от наших слагаемых верных сумм,

потому привношу вот такую вот чёрную полосу

девочке, которую обещался поднять со дна я.

ты уж не обессудь, родная.

знаю: ни словом, ни делом не попрекнёшь;

и камлать не пойдёшь по бывшим, орать по барам,

что кормила мёдом, поила кровью – и всё задаром.

что лишилась и дома, и снов, и дара.

и теперь не устраиваешь делёж.

даже этим не попрекнёшь.

говорит: я привык к середине, а ты за край,

выше этих чёртовых москва-сити.

он же всё-таки не дурак какой-нибудь, а спаситель,

раз подвесил за жабры, то так наставлял: висите.

так что даже меня не подначивай, удирай.

ты же любишь всегда за край.

говорит: пришёл вот к тебе. и дождь.

если помнишь, у нас так всегда бывало.

мне, конечно, нравилось, как ты убивалась,

но всегда казалось, что ты привираешь малость.

а теперь тут лежишь вот средь свежих ям…

и меня вынуждаешь стоять и искать изъян

на твоём очень гладком лице. ты такая дрянь.

ты такая дрянь…

мне 12

нам кончаться приходит время. увы, не длиться.

эту девочку только ленивый не обсмеял.

а она храбрится и вновь не зовёт полицию

в дом, где за окнами простирается бабий яр.

память мест порождает синдром бесконечной тревоги –

продышаться садишься в попавшийся наспех трамвай.

а цыганщиной пахнут не только поля и дороги,

но и те, на обочине, с наглой табличкою «в рай».

этой девочке смысла хватает – ему её мало.

смыслу всё помоложе да попокладистей подавай.

ну а ей не хватает шкафов для скелетов, не хватит подвала.

но всегда остаётся ночной одинокий трамвай.

колея мягче рельсов. но рельсы, конечно, надёжней.

этой девочке пуще Христа симпатичен Иуда.

ей ещё предстоит стать разумней, вернее и строже.

даже мною ещё предстоит. ну а я ею больше не буду.

между

нет более боли больнее, чем эта боль.

и вот бродишь чумной по миру,

таскаешь её с собой.

и светишься, словно мишень из советского тира:

весь в дырах.

всё вроде бы просто: вот Бог, вот порог.

вот Бог, вот его антипод.

вот сотни прекрасно мощёных дорог,

а ты всё скулишь у закрытых ворот

на солнце. и, видимо, под(т).

нет более правды. всё истина и постулат.

потери считаешь на сотни.

и да, был на небе нехиленький блат,

но и тот перепродан на сотби.

ты сломлен и согбен.

всё этот бесёнок. глаза – череда.

колючий, что сено сухое.

он горе-беда. сплошь по телу вода.

и нет больше сна и покоя.

и только в загул из запоя.

и где же твой Бог? что не держит в узде?

тебя одолели те мысли.

твой Бог ведь нигде, оттого и везде.

и в этом не более смысла,

чем в вёдрах пустых с коромыслом.

и нет больше хода в последней игре.

ты загнан в отменнейший угол.

твой бес на игле. а твой Бог на горе.

а ты посреди. и напуган.

и жизни в тебе – очень туго.

казань2013

не моргай. ты похож на живого,

демон моих ночей.

среди тысячи мелочей

я одна тебя крою словом,

ибо телом уже не в масть.

либо в пропасть. либо пропа́сть.

не кури. я, смотри, бросаю

свою тень на твою плетень.

скоро высветит новый день.

ты вернёшься в свою данаю.

я – в свою непростую казань.

не со мной лучше, демон. отстань.

мой дар

вот и божий коллаж нашей с тобой «любви»:

за основу положен старый знакомый вий.

сбрызнуто щедро литром вишнёвой крови.

и всюду твои «убирайся давай, вали».

в самом углу лунный большой календарь.

чёрного столько, словно писал стендаль.

даже как будто – левей – за отвагу медаль.

ну и глазунья. вот где только божий дар?

где же мой дар? сумасшедший мой ход конём?

я в нём родился, Боже. и вырос в нём.

это мой депозит. не ходи ко мне днём с огнём.

у гномов есть сердце. ты, видимо, даже не гном.

это моё. не смей даже глазу класть.

властью даётся слово, но слово уже есть власть.

я могу поперёк. а могу очень даже в масть.

только не дай мне, Боже, погибнуть. не дай пропасть.

ты чего мне малюешь серый квартальный быт?

да, огрызался, бывало. не можешь никак забыть?

что-то ты, Боже, не милуешь. стал несобранным?

я не притронусь к тому, что тобою мне отрисовано.

этокаждыйдень

вышел месяц из тумана.

вынул баржу из кармана.

по москва-реке пустил.

и затем начался штиль.

я – иванушка-дурак.

я ищу толпы и драк.

и бреду в один кабак.

там всё ты, твои бояре.

и тапёр твой на рояле

белом, словно молоко.

всё терять всегда легко.

Бог родил нас в один день,

словно тенью на плетень.

у тебя мело всю ночь –

знай лежи под одеялом.

у меня жара стояла,

как и в этот год точь-в-точь.

моя мама ждала дочь.

а твоя ждала ребёнка,

рыжеватого чертёнка.

и вот видно дождалась.

ладно-ладно, сплюнь, не сглазь.

вышел месяц из тумана.

вынул нитки из кармана.

обметал нас, как сумел.

ты – мой самый. я – твой самый

самострел.

вышел жёлтый из тумана

и пошёл шататься прочь.

между нами вечно ночь.

я твой вечный-вечный промч

в твоём облаке дурмана.

моё имя – сотни лезвий –

буду резать, буду резать,

буду резать, буду бить.

а судьбу не обхитрить.

под_нож_ка

в твоих руках хочу быть близкой и немой,

заточкой, курткой, зажигалкой.

лакать с руки, стремглав бежать за палкой.

быть вечной, бесподобной, жалкой.

идти к тебе под нож и под конвой.

такое солнце светит вдалеке,

косым лучом не трогая поребрик.

я буду муай-тай, тай-чи и греблей,

монеткой на удачу, красной, медной,

зажатой перед выбором в руке.

я буду глиной, пластилином, тишиной.

пером подушки и водой из душа.

вином заместо крови, едкой хной.

ты никогда уже не встретишься со мной.

а я так рядом: мне уже не нужно.

любоважно

как и все недоженщины-недоматери, жду свой черёд…

время чему-то обратно, чему-то – кратно.

вот ещё – убеждаю себя – потерпи, он придёт

(и в глазах вроде цвет, да и руки не в старческих пятнах),

и какая-то там передаст тебе, еле скрывая досаду

и дробящую между суставов усталую дрожь,

вьюгу, что плачет и воет, и ноет. средь зимнего сада

грянет первый, холодный, наглеющий мартовский дождь.

твои руки есть дом. видишь, только найти бы жилицу.

и зажить. и устроить всё в лучшей манере.

вьюга вечно могла бы и ныть, и горланить, и злиться,

если б только не это твоё первобытно-ручное доверие.

и, казалось, декабрь вроде даже не месяц, а целая эра

в череде на себя поделяемых пасмурных чисел.

в этом мире ты есть, пока жив, кто хранит в тебя веру.

и от этой вот веры ты как-то хотя бы зависим.

да, хватает за щёки морозный невыбритый иней.

в небе словно Иисус разбросал гардероб своих рубищ.

всё закончится, девочка (извини, позабылося имя),

всё закончится, милая, если кого-то полюбишь.

э.дж.уайнхаус

на винокурнях вечер. винный жар

уходит долей ангелов с земли.

недолюбил изрядно, но дожал

твой Бог тебя. ты, верно, на мели;

и распадаешься на крохотные части.

давай поговорим о счастье.

март не торопится, малышка эми джейд,

и мы опять юзуем по столице.

прости, на этот раз не дам тебе вожжей –

оголодала местная полиция,

а ты мертвее мёртвых второй год.

и твоё имя пущено в расход.

мир пережил тебя, изрядно прожевав,

и так остался ленно неподвижен.

и сквозь тебя крадутся стебли трав,

и даже твой дружок-придурок выжил.

а нам с тобою не сложить цены

той жизни, что ни дать, ни взять взаймы.

тот, кто с тобой копал весь этот ров,

тебя оставил в этой пыльной яме.

там холодно, хотя довольно дров.

и нам с тобою довелось посмертно стать друзьями.

ты просто голос, эми. просто тень.

и мне не легче. да меня не лечит.

мне уже скоро, эми, двадцать семь.

до встречи, эми, очень скорой встречи.

крайнее

слушай, беги, там край.

стой! не туда. там край.

и не туда – там край.

прямо под небом кончается башенный кран.

и крановщик тебе весело машет рукой –

мол, подходи-ка поближе. тебе-то на кой

жить вопреки… решетом от бессмысленных ран?

а на садовом бессмертное солнышко плавит асфальт,

полный бензиновых спор.

тебя не пропустят никак – это факт.

быть неотложкой в москве – это спорт.

ты – майский жук. над тобою стакан.

а за стаканом война.

и запоздала весна.

и с неба падает башенный кран.

и не беги, это край.

и не молчи. это край.

и не спасай. это край.

p.s. крошка

«крошка, ну сколько тебе еще нужно денег?

сколько еще сероглазых и кареоких

приводить мне к твоей постели,

оставлять тебе между строк их?

сколько скалиться на твои проступки,

улыбаться на твой характер?

а потом доставать тебя из мясорубки

чуть южнее сибирского тракта?

крошка, хватит притворок и поговорок –

не юли ты хотя бы в главном.

сколько дней уже? целый ворох…

ты слоняешься где-то в отрадном.

я тебя заберу на рассвете –

в этом поезде больше нет мест», –

говорит мне спокойно всё это

и возвращается на свой крест.

N.B.

и такие вот давки в метро,

и очередь в крематорий.

хочешь напиться – с утра забронируй стол.

сколько блогов, а нет историй.

столько слоганов, а нет вещи.

столько слова, что тесно делу.

пробки круче, развязки – резче.

меньше духа, но больше тела.

и тревожит корабль океана гладь,

бизнесмен – покоритель стихий.

даже я сижу и думаю, как продать

вот эти свои стихи.

только Боги мрачнее тучи –

от меня не отводят глаз.

хочешь, девочка, что покруче

этих рун: турисаз-хагалаз?

и весна не приходит в мае,

сколько вылазок – столько бед.

я пишу всем своим: обнимаю.

Nota Bene: живи по себе.