Читать книгу: «Волны идут»

Глава 1

Черепки

За мутным окном такси расплывалась и утопала в дожде улица Пикадилли, заставленная уродливыми жестяными коробами. Молодой человек на пассажирском сиденье беспокойно переползал с одного места на другое, будто надеясь, что от этого машина поедет быстрее, но, похоже, весь центр превратился в одну огромную пробку. Рокот дождя и пронзительный скрип дворников по стеклу усиливали тревогу. Глеб – пассажир, что так опрометчиво предпочел такси лондонской подземке – скользил взглядом по тусклому пейзажу. А еще говорят, будто Лондон похож на Петербург. Да как бы не так!

Глебу здесь не нравилось. Наверное, всему виной – мучительное ожидание, выевшее все его силы. Да еще и вид этих железных коробов, скрывавших все городские памятники, не прибавлял бодрости духа. Какой-то из новых законов запретил «демонстрировать объекты мнений и ценностей, которые могут быть неприемлемы или оскорбительны». Глеб отлично помнил эту формулировку, хоть смысл поначалу и ускользал от него. «Они ведь не имеют в виду произведения искусства?» – наивно твердил он до тех самых пор, пока в городах не начали появляться короба. К счастью, всё, что в двадцатом веке признали охраняемыми шедеврами, теперь не могли просто снести, демонтировать или отправить на свалку. Вот и арку Веллингтона, мимо которой такси проползло около получаса назад, венчала теперь не колесница с Ангелом мира, а жестяной ящик, отчего вся конструкция смахивала на пирамидку из гигантских детских кубиков.

Кроме того, Глеба не отпускало чувство, будто он идет на преступление, ведь направлялся он не куда-нибудь, а в Королевскую Академию художеств – на собственную выставку. Хоть это было все еще законно, подобные мероприятия уже давно не встречали теплого отклика. Последние несколько лет они становились причиной негодования, демонстраций, судебных исков, а порой даже беспорядков. Глеб ни капли не сомневался, что этот раз не станет исключением: чем дольше он торчал в пробке, тем больше становился шанс наткнуться на разгневанную толпу.

Вскоре он не выдержал и постучал в стекло, отделявшее его от водителя.

– Эй, мистер, я дойду сам, спасибо! – он приоткрыл дверь автомобиля и просунул на утопающую в дожде улицу зонт. Лучше уж добраться до Академии мокрым, чем не добраться вообще. Воздух был настолько тягуче-влажным, что зонт оказался совершенно бесполезен – новенькое пальто на плечах Глеба мгновенно отсырело и повисло тяжелой мокрой тряпкой.

Пытаясь не думать о том, в каком виде ему придется переступить порог Академии, он начал гадать, как пройдет сегодняшний вечер. Целый зал был отведен только под его скульптуры, прилетевшие прямиком из Петербурга. Странно, что эту выставку вообще разрешили, ведь цензура становилась все строже и строже. Политика Академии, как всегда, была проста: кто не приглашен, тот ничего не знает. Хотя, вернее было бы сказать: кто ничего не купит, тот не приглашен. Насколько слышал Глеб, здесь на выставках можно было встретить только определенный и довольно узкий круг людей и журналистов, которых больше привлекали возможные стычки с демонстрантами. Для него, едва шагнувшего в мир большого, цензурированного и очень дорогого искусства, все это было незнакомо и волнительно.

Вскоре Глеб вырвался из потока прохожих и юркнул во внутренний дворик здания, щедро облепленного уже привычными глазу коробами. Вот она, Королевская Академия художеств, стыдливо прикрывшая срамоту: скульптуры Рафаэля, Тициана, Микеланджело и да Винчи, украшавшие когда-то арки второго этажа. Перед входом, как он и опасался, уже маялись со скучающим видом демонстранты. Пока еще не толпа, и десяти человек не наберется, но все-таки страшновато.

Едва Глеб ступил на брусчатку двора, как протестующие принялись толкать друг друга локтями и кинулись разматывать плакаты, до того мирно лежавшие в сторонке: «Долой обман! Свобода мыслей – наше право!»

Глеб пытался не поднимать взгляд и не сбавлять шаг.

– Хватит навязывать свое ненормальное мнение! – неуверенно продекламировал один из протестующих. Остальные лишь проводили Глеба взглядом.

Захлопнув за собой двери Академии, он почувствовал себя в безопасности. Интересно, и как он будет отсюда выбираться? Ведь демонстрантов не могут просто разогнать – это незаконно! Тревога понеслась было за ним по коридорам и залам, но вскоре отступила: на одной из дверей он увидел афишу. «Глеб Марков. Мифы славянской культуры», – гласила витиеватая подпись к его донельзя неудачной фотографии.

Скрип дверей разнесся по безлюдной Академии: Глеб вошел в зал и оказался среди скопища существ, в любую секунду будто готовых сорваться с места, полететь, броситься со своих постаментов. Древние боги не отрывали взгляда от его лица, лешие были будто сплетены из корней деревьев, водяные блестели влажной кожей, а духи и мелкие твари, что по легендам заводили путников в глушь болота, сияли манящими огоньками. И все они будто собрались вокруг центральной скульптуры. Это была Сирин, райская птица. Ее чуть смущенное лицо едва выглядывало из копны пушистых волос – она только собиралась начать свою песню, предрекая счастливое будущее и сводя слушателя с ума. Тело ниже шеи было птичьим, раскинутые крылья переливались невесомыми перьями, а когти, впившиеся в ветку дерева, напоминали, что персонаж этот был далеко не безобидным. Глебу казалось, ничего лучше он создать уже не сумеет.

Он бродил по залу и перечитывал таблички с историей каждого из существ. Глеб составил их сам, но теперь казалось, что автором был косноязычный идиот. Может, это был сон? Очень уж странно смотрелись его работы под сводами ослепительного зала.

– Мистер Марков! – грянул незнакомый голос. Глеб невольно пригнулся, словно собираясь получить подзатыльник. В дверях, приветственно раскинув руки, стоял худосочный мужчина в изысканном костюме, который, впрочем, казался ему несколько великоват. Это придавало ему сходство с огородным пугалом: еще бы горшок на голову, и он мог бы сойти за часть экспозиции.

– Мистер Баркли, рад вас видеть.

– Не думал увидеть вас здесь так рано, – организатор выставки обвел взглядом зал, кивая сам себе.

– Я боялся опоздать.

– Понимаю, – Баркли еще пуще затряс головой. – Для вас это, должно быть, большой день. Большое достижение. Европейский уровень, так сказать. До него ваши соотечественники редко дотягивают. Кстати, как вы смотрите на то, чтобы продать несколько произведений?

– Разумеется, почему бы и нет, – Глеб старался не встречаться с Баркли глазами. – А о чем конкретно идет речь?

– Ну, в первую очередь о… эм-м… «женоптице», простите эту бестактность, запамятовал название.

– Нет, я определенно против. Готов расстаться с чем угодно, кроме нее.

– О, прошу прощения, но, я думаю, это все же вопрос цены? – понимающе похлопал его по плечу Баркли. – Иначе вам будет очень сложно сделать себе хоть какое-то имя. Скорее невозможно. И поверьте, речь идет не только о фунтах…

– Но она не продает… – попытался возразить Глеб, но лишь получил еще один хлопок костлявой ладонью.

Баркли направился к двери:

– Лучшим решением для нас станет аукцион! Эти люди готовы выложить баснословные суммы. Не столько за скульптуру, сколько для того, чтобы заткнуть друг друга за пояс. Россия – какая экзотика!

С этими словами он покинул зал, где лешие и водяные теперь казались чудовищно неуместными.

Через четверть часа на плечах служащих в зал вплыл огромный стол. Вслед за ним вышагивал Баркли, не удостоивший Глеба ни полусловом, ни полувзглядом. Стол опустился в свободном углу зала и через каких-то пару минут уже ломился от закусок и напитков. Глеб содрогнулся при виде целого подноса канапе с осьминогами. Их тонкие щупальца свисали с крошечных кусочков хлеба, будто бедняжки все еще надеялись ускользнуть от прожорливых гостей.

Вскоре зал начал заполняться людьми в костюмах и платьях, еще более ярких, чем перья потускневшей жар-птицы. В воздухе тут же повис запах пота и парфюма, перед Глебом замелькали лица: кто-то поздравлял, кто-то хлопал его по плечу, кто-то фотографировался. После гости отправлялись прямиком к столу, с которого с катастрофической скоростью исчезали осьминожьи канапе. Не успел Глеб и опомниться, как в зале погас свет, а голоса заглушили раскаты ритмичной музыки. Глеб был почти уверен, что его хватил удар, а все происходящее – не более, чем галлюцинация. Он и представить себе не мог, что выставка превратится в танцы! Зажатый между горячими мокрыми телами, он стал протискиваться к выходу, порой натыкаясь на прохладный камень невидимых в толпе скульптур. И тут его чуть не сшибло с ног. Не танцующими – вонью. Впереди показался треклятый стол, когда кто-то схватил его за плечо:

– Ну, мистер Марков, как вам наша скромная встреча? – проорал Баркли прямо Глебу в ухо. Хватка его костлявых пальцев поражала: старикан твердо держался на ногах.

Глеб, не в силах что-либо отвечать, кое-как высвободил плечо и ткнул пальцем в стол, в источник кошмарного запаха – гниения. Баркли обернулся вслед за ним и выругался: завитки чудом уцелевших осьминожьих щупалец почернели и сочились слизью. Почему же никто раньше не почувствовал такую вонь?

– Быть не может, какой позор! – Баркли схватил поднос, прикрыл его полами пиджака и кинулся сквозь толпу к выходу из зала. Вслед за ним к дверям заковылял и Глеб.

Воздух в коридоре оказался колюче-прохладным. Костюм промок насквозь, Глеб сорвал с шеи петлю галстука и бросил его на пол. К черту все это! Он не проведет здесь больше ни минуты!

Хотя минуты шли, а Глеб все не уходил. Потом развернулся и поплелся по коридору: не к выходу, а вглубь Академии, подальше от музыки и осьминожьей вони. А ведь Баркли прав: удались он сейчас с высоко поднятой головой, и прощай имя, прощай Лондон. Надо лишь немного потерпеть, и в награду он получит все, о чем мечтал. Только потерпеть – всего один раз, сегодня.

Когда навязчивые ритмы стихли вдали, светлые коридоры и залы сменились темными, пыльными комнатами. Вскоре Глеб понял, что, предаваясь раздумьям, он забрел невесть куда и теперь не имел ни малейшего представления, как ему вернуться на выставку. Должно быть, эта часть Академии пустовала давно – здесь было настолько грязно, что через пелену окон Глеб не мог разглядеть очертания улицы, а на облупившихся стенах светлели пятнами места, где некогда висели картины.

Очередной зал встретил его стеной затхлого сырого воздуха и облаками паутины под потолком. Толстый слой пыли покрывал скрипучий пол… и сотни картин. У Глеба перехватило дыхание. В рамах, скученные, сложенные в стопки, они выстроились штабелями, громоздясь друг на друге. Одни закинутые поверх других, холсты башнями поднимались до самого потолка: потемневшие от сырости и покрытые бледными полосами плесени. Глеб опустился на пол, и груды картин над ним превратились в стены. Его ладони и костюм, едва коснувшись пола, стали пепельно-серыми от пыли.

«Вот здесь мне самое место», – подумал Глеб, и от этой мысли ему вдруг стало спокойно и даже как-то радостно. Из зала он вышел с твердым решением немедленно прекратить выставку и как можно скорее покинуть эти стены.

Когда Глеб вернулся, по спине его пробежал холод: стол с закусками был убран, свет включен, музыка приглушена. Взмокшие гости опустошали последние бокалы, а свободное место теперь занимали ряды стульев, на которых обосновались журналисты. Те самые журналисты, о которых Глеб начисто забыл.

– А мы заждались вас, мистер Марков! – воскликнул подскочивший к нему Баркли и добавил свистящим шепотом: – Где вас носило? Что за вид, вы весь в пыли, черт возьми!

Пресса уже навострила уши и занесла пальцы над клавиатурами, готовая рвать мистера Маркова на мелкие кусочки.

– Леди и джентльмены! – едва не закричал Баркли. – Благодарю вас, что посетили наше скромное мероприятие. Для меня честь представить вам мистера Глеба Маркова…

– Не орите, – перебил его один из журналистов. Он шепелявил, оттого что рот его был занят сигаретой. – Он сам все расскажет, вы тратите наше время!

В наступившей тишине Глеб встретился взглядом с целым залом людей, готовых похоронить его заживо вместе с его лешими и водяными. И вдруг одно из лиц привлекло его внимание. В нем не было ни хищнического интереса, ни жадного ожидания: лишь ласковое спокойствие. Одного взгляда на это лицо – созданное им самим лицо Сирин – было достаточно, чтобы избавиться от страха. И Глеб заговорил: спокойно и ладно, совершенно позабыв о десятке газетных стервятников. Он не видел никого, кроме Сирин, с которой будто и вел свой разговор. Когда он закончил, в душный воздух взметнулись руки, один за другим журналисты озвучивали вопросы, на которые он без труда находил ответы. «А ведь все не так уж плохо», – подумал было Глеб, но потом руку подняла девушка в первом ряду. У нее были впалые щеки с почти сведенными выбеленными веснушками и простой деловой костюм.

– Кристина Сандерс, журнал «Сила Слова». Почему ваша выставка посвящена именно этой теме?

Казалось, широкая улыбка мешала девушке говорить, но все равно не покидала ее далеко не приветливое лицо.

– Дело в том, что в культуре славян меня всегда привлекала их богатая мифология. Разнообразие величественных и пугающих образов дает простор для творчества.

– То есть, вы согласны, что ваши скульптуры не вызывают ничего, кроме страха?

– Я этого не говорил, – вздернул брови Глеб.

– Величественные и пугающие, так вы их назвали, – повторила Кристина. – Вы стремитесь вызвать чувство страха у гостей?

– Страха не перед самой скульптурой. Человек может почувствовать себя на месте тех, кто искренне верил в этих существ.

– Получается, вы стремитесь опустить сознание гостя до состояния помешанного на мифологии древнего человека?

Глеб опустил глаза. Его загоняли в тупик. Этого-то он и боялся. И не имел ни малейшего понятия, как противиться такому напору.

– Какую цель вы преследуете, создавая свои скульптуры? – не дождавшись ответа, продолжила Кристина. Во рту у Глеба вдруг пересохло.

– Как и… в любом другом виде искусства, в скульптуре заложен… определенный смысл, который автор… стремится донести до других.

– То есть, если я правильно поняла, вы стремитесь, чтобы ваше субъективное мнение было принято окружающими.

– В каком-то смысле, – ответил Глеб в надежде, что сумел выкрутиться. – Есть ли еще вопросы? – обратился он в зал, но Кристина его опередила.

– Получается, вы пытаетесь заставить людей отказаться от своего мнения и принять ваше? Даже не осознавая этого?

– Мисс Сандерс, это в любом случае невозможно…

– Значит вы осознаете, что у противников вашего дела действительно есть основания требовать прекращения этой пропаганды?

– Вы перегибаете палку…

– Как в таком случае вы можете создавать видимость правомерности своего искусства, когда оно не позволяет окружающим иметь собственное мнение?

– Прекратите это сумасшествие! – рявкнул Глеб, и стук пальцев по клавиатурам в миг прекратился. Баркли обхватил голову руками.

– Вы ведь даже не понимаете, какую чушь несете! Какая пропаганда?! Чего? Язычества?! – не мог успокоиться Глеб.

– Ваша неуравновешенность может быть вызвана пагубным влиянием ваших же скульптур! – выкрикнула Кристина, перекрывая поднимающийся в зале гул.

– Она вызвана вашим слабоумием!

Журналистка встала. Зал настороженно притих. Да, такое интервью должно было стать настоящей сенсацией.

– Ну что ж, значит остается только одно, – Кристина отвернулась и направилась к выходу из зала.

– Неужели вы уходите, мисс Сандерс? – спросил Глеб, чувствуя, как кровь пульсирует в висках. Это был его конец. Позорное обличение искусства, лишающего рассудка – меньше чем через час весть о случившемся, как яд по жилам, расползется по интернету.

– Нет, почему же, – Кристина ни на секунду не переставала улыбаться. – Мы ведь только пришли, мистер Марков.

С этими словами она распахнула двери, и в зал хлынула толпа. Кто-то закричал, гости начали тесниться к стенам, сшибая друг друга, об пол зазвенели бьющиеся бокалы. Вошедших было по меньшей мере десять человек, в их руках мелькали биты и железный лом. Кристина осталась в дверях, и только сейчас ее улыбка стала по-настоящему веселой. Баркли, коротко взвизгнув, скрылся за всколыхнувшейся стеной пестрых юбок гостей.

На глазах у Глеба бита одного из протестующих обрушилась на лешего, на мгновение просевшего и брызнувшего в стороны мелкой цветной крошкой. Люди разбегались, прикрывая лица от звенящих в воздухе осколков. Ком в горле не давал Глебу закричать, а холодная тяжесть в теле – ступить и шага. За лешим на пол обрушился водяной, покрыв его будто мокрыми черепками, а огоньки обманника, вырванные из плоти, разлетелись искрами по залу. И тут мимо проплыла Кристина. На мгновение она остановилась рядом с Глебом, и в паре сантиметров от его лица зависла потертая бита.

– Ну что, мистер Марков, – улыбнулась Кристина, – Что вы хотели сказать этой скульптурой?

Пара шагов вперед, и она оказалась перед Сирин.

– Нет! – только сейчас закричал Глеб, но в тот же миг Сирин погибла. Он видел, как превращается в крошку любимое лицо, как обломанные крылья, раньше будто невесомые, с гулким треском разбиваются об пол. Кристина, столкнув ногой остатки фигуры с постамента, уселась на него сверху. Зал терялся в клубах пыли. Громыхнул последний удар, и наступила тишина. Все взгляды теперь устремились на Глеба. Они будто задались вопросом: а что, если сделать с мистером Марковым то же, что и с его фигурками?

Вдруг холод ослабил свою хватку, кровь снова закипела внутри, запульсировала в висках, и Глеб, на каждый шаг похрустывая черепками, направился к Кристине. Казалось, он идет по костям. Его остановил грубый толчок битой.

– Вы никогда не убьете то, что пытаетесь растоптать, – прошипел Глеб. – Никогда! Чтоб вам провалиться! Вам всем! – заорал он и бросился прочь.

Он уже выбежал на улицу, как вдруг нечто повалило его на землю. Лежа на старой лондонской брусчатке, он почувствовал, как разбитые руки и все его тело сотрясает дрожь самой земли. С трудом поднявшись, он снова побежал, но дикий рев возвестил о новом толчке, повалившем Глеба на спину. Здания вокруг начали проседать и крениться, земля будто лопнула и разошлась по швам. Фасад Академии треснул прямо над Глебом, сверху полетели камни, и внезапная вспышка боли погасила его сознание.

Несколько раз Глеб приходил в себя, но его притупленные чувства не могли точно передать происходящее. Обрывочные видения, а между ними… минуты? Часы или дни? Холод, тьма и невыносимый рокот – все слилось в один кошмарный сон воспаленного сознания. А потом он открыл глаза.

Их обжег яркий свет, заставивший Глеба сморщить онемевшее лицо и сесть. Понадобилось несколько минут, прежде чем к нему вернулось восприятие окружающего: невнятный треск превратился в шум прибоя, цветные пятна в глазах – в песчаный пляж и небо, а покалывание кожи – в зной южного солнца.

Прямо перед ним простиралось море.

Глава 2

Церковь Святой Софии

Ни мрачные воды, омывавшие берега Британии, ни холодная громада Балтийского моря не были похожи на бесконечную лазурь, что предстала перед Глебом. Волны разбивались пеной о невысокие скалы отмели, песчаный пляж изгибался крутой дугой, и в паре километров его золотая полоса исчезала за отвесным утесом.

– Что за бред, – прошептал Глеб. Никаких признаков жилья: ни единого дома, ни единого следа на песке. Ничего, что могло бы объяснить его появление на побережье. Не с неба же он свалился?! Может быть, его вынесло море? Ни ответов, ни догадок у Глеба не было. Зато прямо позади него, между пальмами и зарослями высокой травы, нашлась достаточно широкая утоптанная дорога. Она поднималась изгибами по пологому склону вглубь суши.

Пока сбитый с толку Глеб озирался по сторонам, он успел изрядно вспотеть. На нем был все тот же костюм, что и на выставке в Академии – исчезли лишь пальто и зонтик. Да и черт с ними. Глеб стянул измятый пиджак и накинул его на опасно перегретую голову. В исцарапанные туфли уже набился колючий раскаленный песок. С неба ли он упал, на черепахах ли приплыл, ясно одно: оставаться на пляже было нельзя. Особо не раздумывая, Глеб отправился вверх по дороге, надеясь найти людей или хотя бы воду.

Восхождение по едва заметному склону оказалось изнурительным, солнце стояло в зените, и даже заросли по сторонам дороги не давали никакой тени. Жажда и желание укрыться от пекла гнали Глеба вперед, занимая все мысли. Он даже не мог думать о том, что произошло в Лондоне… Как и почему он оказался здесь… Только бы найти воды.

Становилось все жарче. Рубашка прилипла к телу, а ветерок приносил не вожделенную прохладу, а иссушающий горячий воздух. Голова кружилась, а взгляд уткнулся в тропу, которая, возможно, уже никуда не могла привести.

Вдруг Глеб остановился – впереди показалась развилка. С одной стороны дорога начинала крутой подъем, а с другой расширялась и продолжала неторопливое восхождение. На обочине, словно огромный шатер, раскинуло над развилкой тяжелые ветви дерево. Темно-зеленые плоды на нем напоминали застывшие капли.

– Аллилуйя, – прохрипел Глеб, кое-как доковылял до животворной тени, не раздумывая сорвал один из плодов и сунул его в рот. Это оказался инжир, Глеб поперхнулся хрустящими на зубах семечками, но тут же протянул руки за следующим.  Жажду он не утолил, но немного пришел в себя. Тут нечто странное привлекло его внимание – прямо под деревом, незаметная поначалу за порослью высокой травы, виднелась тонкая металлическая труба. Будто флагшток, затерявшийся в запущенном саду. На ней крепилась небольшая, насквозь проржавевшая табличка с поеденными временем буквами. Сделав несколько шагов назад, Глеб окинул взглядом свою поразительную находку – перед ним, несомненно, был указатель.

– Церковь Святой Софии, – прочитал он и взглянул на отмеченный стрелкой широкий и пологий подъем дороги. Вот и прекрасно. Если где-то рядом была церковь, значит были и люди, и вода, и помощь. Оставалось лишь добраться до них. Набраться сил и совершить еще один рывок.

«Не входи в пустые дома», – ярко чернели в углу таблички слова, написанные маркером от руки. Что ж, чего только не прочитаешь на заборах и дорожных указателях.

Глеб задержался в тени еще на минуту: раскинул на земле пиджак, бросил на него несколько десятков плодов и стянул получившийся баул рукавами. После отдыха идти стало намного легче, и он уверенно шагал навстречу Святой Софии, к людям, с которыми ему было о чем поговорить.

 У дороги пестрела голубой краской самая настоящая и очень старая колонка. Если бы не колючая сухость во рту, Глеб бы обязательно удивился, но вместо этого он лишь взмолил небеса, чтобы колонка работала, и бросился к ней через жухлую траву. Схватившись было за раскаленную на солнце ручку, он отпрянул и обмотал рукав вокруг обожженной ладони.

– Давай, давай! – шипел Глеб под хрипение гнутого носика, и вскоре на землю хлынула тугая прохладная струя воды. Несколько минут Глеб блаженствовал, обливал руки, плечи, голову и спину будто бы жидким льдом и припадал губами к потоку, от которого ломило зубы. Тень, вода и еда – он нашел все, о чем мог только мечтать, и его тут же захватили воспоминания. О Лондоне, выставке, крахе. О безумном бреде, что преследовал его после, о минутах перед тем, как он провалился в небытие.

Глеб брел дальше, а навязчивые, роящиеся мысли снова и снова возвращали его к стенам Академии. Мысли-мухи. Они мельтешат где-то на краю сознания, жужжат, выводят из себя, но никак не дают себя хорошенько рассмотреть. Именно такие мысли обычно не дают уснуть по ночам.

Его похитили – это было ясно. Но кто? Зачем? Разве похищенный не должен очнуться прикованным к стулу в каком-нибудь подвале? Разве станут его тащить через всю Европу, чтобы оставить на пляже, словно воплотившемся с туристических рекламок? Для полноты картины могли бы бросить его не на песок, а сразу на шезлонг под зонтиком.

Глеб перестал теряться в неправдоподобных догадках, лишь когда в надоедливый зелено-голубой пейзаж вдруг ворвалось яркое коралловое пятно – гладкая, аккуратно оштукатуренная стена высокого глухого забора. Наконец-то. Глеб едва удержался, чтобы тут же не рвануть через забор, и побежал, почти что понесся вприпрыжку по дороге.

Вскоре он стоял перед высокими коваными воротами, через которые видел двухэтажный дом и большой запущенный сад. Ворота были закрыты. Ни замка, ни скважины для ключа. Глеб схватился за прутья и закричал:

– Эй, извините! Есть кто?! Мне нужна помощь!

Дом ответил ему тишиной, а собственный крик показался Глебу настолько громким, что он заколебался, прежде чем снова позвать хозяев. В конце концов, лезть через ворота – не выход. Да и не мог этот дом быть единственным в округе.

И правда, через несколько минут тропа превратилась в узкую мощеную улочку, по обеим сторонам которой тянулись рощи оливковых деревьев и кипарисов. Впереди показался второй дом.

– Здравствуйте, – крикнул Глеб и постучал в дверь. – Откройте пожалуйста, мне очень нужна помощь!

Ответом ему снова была тишина – ни голосов, ни шагов.

– Какого черта, – пробурчал Глеб, но все-таки решил обойти дом вокруг и осмотреться. – Только не говорите, что на заднем дворе у вас сторожевая псина.

Ни двора, ни пса, ни чего-либо примечательного Глеб, впрочем, не нашел. Он заглянул в несколько окон, но не увидел ничего, кроме темноты или закрытых жалюзи. Сам дом ему жутко не понравился. Окна, веранды, балконы и наружные лестницы громоздились как попало, придавая зданию просто абсурдный вид. Странно, но Глебу захотелось поскорее убраться отсюда.  Так же было и с третьим домом, и с четвертым…

Вскоре Глеб стоял посреди безлюдной тихой улицы, окруженный такими же пустыми запертыми домиками, коттеджами и целыми особняками. Теперь ему стало по-настоящему страшно. Он уже наделал достаточно шуму, о чем теперь жалел. После долгих блужданий по пустым улицам, он так и не нашел ничего, кроме запертых дверей, темных грязных окон и жуткой тишины. Глеб опустился на ступени одного из домов и потер уставшие от солнца глаза. Жара спадала, небо застила бледная пелена. Хоть Глеб и не сворачивал с дороги, церкви он пока не увидел. Город был брошен. Жители просто взяли и уехали? Но почему же в таком случае он не наткнулся на какой-нибудь забытый велосипед, брошенную впопыхах коробку, хотя бы один стыдливо пристроенный за забором мешок мусора, в конце концов? Возможно, в этом городе вообще никто и никогда не жил?

Тишина никак не вязалась с тем, что Глеб видел вокруг. Сюда не долетал даже шум моря, лишь порой шелестели оливы. И вдруг в этом безмолвии разнесся звук, заставивший Глеба вскочить. Никаких сомнений, донесся он из дома позади – щелкнул замок. И, хоть Глеб уже удостоверился, что дверь была закрыта, он снова нажал на ручку. На этот раз она поддалась, скрипнули петли и залитое светом крыльцо прорезала тонкая полоса темноты.

– Есть кто? – почти прошептал Глеб, переступая порог. И будто ответом откуда-то из глубины дома до него донесся приглушенный сладковатый запах. Глеб сделал еще шаг и оказался в полумраке прихожей, где щелка приоткрытой двери стала единственным источником света. Смутный силуэт коридора вел вглубь дома. Прислушиваясь к каждому своему шагу, Глеб двинулся вперед, касаясь кончиками пальцев будто слегка влажной штукатурки. За поворотом коридора вдруг стало светлее – несколько крохотных слуховых окон в потолке горели голубизной неба прямо у него над головой. Это показалось Глебу странным, ведь снаружи он видел, что у здания был второй этаж. Но сейчас его внимание привлекло другое. Прямо посередине коридор был завален грудой хлама: коробками, тряпьем, деревянными обломками, гнутыми кусками металла и даже ветками с редкими и скрученными листочками. Глеб замер перед этой странной баррикадой, раздумывая, не повернуть ли назад. В конце концов, он вломился в чей-то дом. Однако, жажда давала о себе знать и требовала идти дальше, чтобы найти кухню или ванную. Возможно, водопровод все еще работал.

Перед баррикадой Глеб заметил дверь и отправился дальше. Он снова погрузился во тьму – окна в остальном доме были заколочены, неподвижно стоял спертый влажный воздух. Когда Глеб касался стен, по ним сбегали холодные капли. Он двигался на ощупь, находил все новые и новые двери, порой натыкался на что-то во мраке и уже не помнил, сколько комнат миновал, содрогаясь от каждого скрипа. Он остановился, ухватился за выступ стены. Казалось, стоит опустить руки, сделать еще хоть один шаг, и он исчезнет, потеряется навсегда. Пот катился по лицу, словно капли, бегущие по стенам. Глаза шарили по непроглядной темноте нескончаемого дома, а дыхание сотрясало хрипом грудь. «Не входи в пустые дома», – вспыхнула в его памяти свежая надпись на ржавом указателе.

– Не входи, не входи, – прошептал Глеб. Откуда он пришел? И зачем забрел так далеко? Зачем он вообще зашел сюда, идиот?! Глеб развернулся и все-таки заставил себя сделать пару шагов. Потом еще несколько, еще и еще… Где-то в темноте скрывался выход в предыдущую комнату… Что-то грянулось об пол, сбитое им по пути. Ботинки вдруг зачавкали по чему-то вязкому, а руки уткнулись в сплошную стену.

– Нет, нет, нет, – простонал Глеб, зашелестел пальцами по штукатурке, наткнулся на разбухшее от влаги дерево, всем телом толкнул плотно засевшую дверь и ввалился в комнату. Дыхание перехватило, горло сковал спазм – он узнал этот смрад, едва уловимо донесшийся до него еще в прихожей. Сладковатый привкус гнили. Глеб чувствовал его даже на губах. Как и в Королевской Академии.

Здесь было светло, два мутных окна давали достаточно света, чтобы разглядеть окружавший Глеба кошмар. Под его ногами чавкала вода, покрытая тонкой переливающейся пленкой, а в воде горами, осыпающимися липкими грудами лежала рыба. На бледном свету блестели десятки, даже сотни острых почерневших плавников, замыленных мертвых глаз и обмякших тел – от крохотных мальков до метровых туш. А над всем этим гниющим месивом поднимался назойливый, пронзительный шум тысяч сетчатых крыльев мух, опьяненных смрадом падали.

Глеб кинулся назад. Он снова и снова миновал комнаты, бился в закрытые двери, содрогался от чего-то влажного, то и дело касавшегося его лица. На бегу он зацепился за что-то рукой, а может быть это нечто само обвилось вокруг его запястья. Рывок, грохот – и он уже несся дальше, словно обезумевший от страха зверь. И вдруг Глеб оказался под тремя слуховыми окнами, смотревшими на него голубыми глазами чистого неба. Не замедляясь, он врезался в уже знакомую баррикаду из хлама, которая теперь преграждала дорогу к выходу. Несколько секунд грохота, острой боли, борьбы, и он выбежал под слепящие лучи солнца и захлопнул за собой дверь.

Только теперь Глеб смог нормально дышать. Теплый воздух, наполненный соленым запахом моря, будто очищал его легкие, все еще заполненные зловонием падали. Из неглубокой царапины на боку сочились и проступали через порванную рубашку капли крови. То, что зацепило Глеба в темноте, так и осталось намотанным на его руку – поперек разбитой ладони вилась нить пожелтевших от старости жемчужных бус.

Пиджак вместе с запасом инжира канул где-то в бесконечном темном лабиринте, и Глеб, оставшийся в одной рубашке, поспешил поскорее убраться от безумного дома. Снаружи он казался совсем небольшим и уж точно не мог вместить в себя все те комнаты, по которым Глеб метался будто целую вечность.

Перебирая бусы между пальцами, он проходил пустынные перекрестки и терялся в догадках, какого лешего он здесь делает. К ночи придется вернуться к колонке с водой, если на его пути так и не встретится кто-нибудь, способный объяснить, что здесь происходит.

И вдруг до него снова донесся звук. Он приближался, слышался все отчетливей – тихий шелест под аккомпанемент ритмичного визгливого скрипа. Почти что музыка, от которой все нутро Глеба сжалось и скрутилось в узел в ожидании новых неприятностей. Но тут скрип, став совсем отчетливым, вынырнул из-за угла дома. Это оказался велосипед. На нем, как ни в чем не бывало, сидели два мальчишки. Один в седле, а другой, помладше, на багажнике позади. Даже не взглянув на Глеба, дети пронеслись мимо. На каждый поворот педалей скрипела ржавая цепь, а старенький звонок потрескивал в ответ на неровности мостовой.

– Стойте! – заорал Глеб, бросаясь вслед за быстро удаляющимся велосипедом. – Подождите! Мне нужна помощь!

Мальчики заложили крутой вираж и скрылись за поворотом так же стремительно, как и появились. Пробежав еще пару шагов, Глеб остановился, не в силах поверить в эту несправедливость.

– Да чтоб вас… – прохрипел он, но все-таки воздержался от страшных ругательств, так и рвавшихся наружу. Что еще ожидать от детей? Плевать они хотели на чужие проблемы.

Глеб продолжил путь. Должно быть, он сошел с ума. Да, это было самым очевидным объяснением. Теперь он не был уверен ни в чем, и сам город, пляж, море, ужасный дом и дети виделись ему плодом собственного больного воображения.

«Это может быть пагубным влиянием ваших скульптур», – вспомнил он слова Кристины.

И тут среди плоских крыш безжизненных домов он увидел стройную колокольню.

– Неужели, – выдохнул Глеб.

Дорога вывела его на небольшую площадь. С неровной мостовой несколько высоких ступеней поднимались к дверям старой церкви. Фрески, когда-то украшавшие ее фасад, выцвели и оставили после себя лишь мутные цветные силуэты.

Сделав было несколько шагов к ступеням церкви, Глеб остановился. Опьяненный радостью, он не сразу понял, что площадь полнилась тихой музыкой, которая неслась с веранды одного из домиков. Пышный плющ карабкался по балкам навеса и, цепляясь тонкими усиками за каждый выступ, поднимался до самой крыши. В его тени сидел человек и медленно покачивал головой в такт музыке. Отзвучали и стихли финальные аккорды, и незнакомец, взглянув прямо на Глеба, поманил его рукой.

А того вдруг одолело нестерпимое желание убежать с этой площади, из этого ненормального города, забиться куда-нибудь в гущу душного леса и навсегда забыть все то, что он сегодня видел. Но тут человек снова помахал рукой со словами:

– Юноша, не стойте, как вкопанный, подойдите!

Дребезжащий, но достаточно громкий голос с раскатистым южным акцентом явно подсказывал, что тот, кто укрылся в тени лозы, был очень стар. Ступив под зеленый свод, Глеб смог, наконец, рассмотреть хозяина. Тот казался совершенно бесцветным, будто даже прозрачным и напоминал рыбину из пустого дома: с мутными глазами и ртом, давно лишенным губ. На коленях у старика лежала газета.

– Добрый день, – с трудом произнес Глеб.

– Вечер, если быть точным. Уже половина девятого, – незнакомец уперся в него немигающим блеклым взглядом, а на лице его появилось подобие улыбки.

– Меня зовут Глеб Марков, – продолжил гость, не зная, с чего начать разговор, которого он искал с тех самых пор, как очнулся на пляже.

– Франческо, – ответил старик. Странно, но появление Глеба, грязного, в рваной окровавленной рубашке и с бусами, все еще обмотанными вокруг руки, совершенно его не удивило.

– Франческо, прошу вас, – Глеб подался вперед, хоть и чувствовал себя неловко под неподвижным взглядом. – Я очнулся на пляже несколько часов назад… Наверное, утром. Я не знаю… не знаю, как оказался здесь, должно быть, это какая-то ошибка…

– Нет, не думаю, что это ошибка.

– Вы что-то знаете? Что это за место? – кровь прилила к горячим щекам Глеба.

– Думаю, ты и сам прекрасно знаешь, из-за чего здесь оказался.

– Я… Нет, откуда же мне знать?

Франческо вздернул по-стариковски густые белые брови и протянул ему газету. Поля были сплошь исписаны от руки, мелкий почерк рябил в глазах. Это был испанский? Итальянский? Глеб никогда не увлекался языками, к тому же взгляд его приковала фотография на первой полосе. Хорошо знакомый фасад здания, аккуратный ряд коробов в арках второго этажа… Огромная трещина, поднимающаяся от самой земли, будто одинокий побег плюща. И больше ничего. В пустых, лишенных стекол окнах – лишь серое небо. От Академии художеств осталась одна единственная стена.

«Ошибка во время подземных работ на территории лондонского метрополитена привела к трагедии», – прочитал Глеб. – «В результате аварии произошло обрушение сводов служебных тоннелей, из-за чего квартал между улицами Пиккадилли, Саквилл-стрит и Олд-Бонд почти полностью ушел под землю. Оказался разрушен в том числе и Берлингтон-хаус, в котором исторически располагались Королевская академия художеств и пять научных сообществ. К счастью, большая часть разрушенных зданий была выведена из эксплуатации несколькими годами ранее. Количество пострадавших уточняется.

Не остается без внимания и тот факт, что во время аварии на территории Королевской академии художеств проводилась выставка работ скульптора Глеба Маркова (Россия). В результате подстрекательств и экстремистских высказываний мистера Маркова мероприятие обернулось беспорядками. Организатор выставки Бенджамин Баркли задержан как соучастник подстрекательств, Глеб Марков числится пропавшим.

Подробнее о беспорядках в Академии художеств читайте в уникальном репортаже Кристины Сандерс «Запугай – и управляй».

– Я бы не стал доверять этой газете, – Глеб свернул шуршащие страницы в трубку.

– В каком плане, молодой человек? Насчет метро? Или погрома, который ты спровоцировал?

– Насчет погрома, разумеется.

– А я вот сильно сомневаюсь, что всему виной треклятые тоннели. Нет-нет, – старик покачал головой, когда Глеб попытался вернуть ему газету, – оставь себе, там есть еще одна интереснейшая статья про тебя.

– Да без проблем. Только я до сих пор не понимаю, почему же я здесь?

Франческо закатил белесые глаза к потолку, увитому плющом:

– А что по-твоему должны были сделать с человеком, который разрушил целый квартал?

– Который… Что?! – Глеба вдруг посетила неприятная догадка: видимо, старик страдал слабоумием.

– Ты не понимаешь, почему Академия провалилась сквозь землю? – казалось, Франческо смотрел на него, как на безнадежного идиота.

– Оттого, что под ней были тоннели, вот отчего! А какая, собственно, вам разница, что со мной произошло? Не можете просто объяснить, где, черт возьми, я нахожусь?

Лицо старика расплылось в морщинистой безгубой ухмылке.

– Могу, – сказал он и откинулся на спинку кресла-коляски, которую Глеб поначалу не заметил. – Но какой в этом смысл, если ты складываешь два и два и упорно хочешь получить пять? Поставь пластинку с самого начала, помоги немощному человеку.

Глеб чувствовал, как вслед за пылающими щеками жаром наливается его грудь. Словно наглухо закрытая кипящая кастрюля – или выпустит пар, или взорвется.

«К черту такие разговоры», – подумал он. – «С меня хватит».

Он заткнул скрученную газету за пояс, все-таки пробежал глазами по веранде и заметил вертушку с замершей виниловой пластинкой. Переставив потемневшую иглу на край черного диска, в круговороте вновь понесшихся по площади звуков он разглядел название: «Игорь Стравинский «Весна священная».

Старик будто уже позабыл о нем, прикрыл глаза и снова закивал головой, погрузившись в музыку. Понаблюдав за ним с минуту, Глеб не вытерпел:

– Что это за место?

Франческо открыл глаза.

– Ты еще не ушел?

– С чего вдруг мне уходить? – его едва не трясло. Нет, этот человек явно был в здравом уме, но добиться от него адекватного ответа, видимо, было невозможно.

– Мне показалось, с тебя хватит этих разговоров. Хорошо. Это остров.

– Остров, – вздохнул Глеб. – Прекрасно, а название у него есть?

– Нет.

Глеб спрятал лицо в ладони. Вот теперь с него точно хватит. Он направился к выходу, виноградная лоза то и дело цепляла его за волосы, и он едва сдерживался, чтобы не разорвать ее в зеленые клочья.

– Есть здесь еще люди?

– Разумеется.

– И на том спасибо!

– Я буду всегда рад пообщаться! – послышался ему вслед голос Франческо.

– Спасибо, только не с вами!

– Как угодно, – пробормотал старик себе под нос, закрыл глаза и медленно закивал в такт музыке.

Глава 3

Приют, дельфины и подарок

Глеб брел через площадь и пытался утихомирить фонтан желчи, разбушевавшийся у него внутри, пока тот не проел его грудь до дыр. Полоумный старикан! Ни слова ведь не скажет по-простому, надо эдак все вывернуть, чтобы ты обязательно остался в дураках!

Надежда встретить хоть кого-нибудь, кто мог ему помочь, покидала Глеба еще быстрее, чем последние капли самообладания. На него вдруг навалилась такая усталость, от которой хочется рухнуть и забыться сном прямо там, где стоишь.

Проходя мимо одного из домов, Глеб услышал голоса и остановился, хоть теперь появление людей нисколько его не будоражило. Здание, у которого он оказался, не отличалось изысканностью и напоминало огромный двухэтажный вагон. Казалось, стоит хорошенько приглядеться к рядам окошек, и обязательно увидишь за ними пассажиров со стаканами чая. Перед домом, в заросшем саду, за которым, видимо, кто-то безуспешно пытался ухаживать, стояли ряды пластиковых столов. А за ними сидели люди: мужчины, женщины, подростки…  Одни играли в карты, другие тихо переговаривались, кто-то смеялся, пил холодный лимонад, разлитый по запотевшим кувшинам. Некоторые рисовали за мольбертами или поливали цветы, то тут, то там выглядывавшие из густой травы.

А между столами переходила от одного к другому высокая темноволосая девушка. На каждый шаг вокруг ее ног шелестела складками длинная атласная юбка. Девушка поправила несколько мазков на картине, которую писал долговязый парень лет двадцати, взглянула на Глеба и улыбнулась.

– Добрый день, – тот помахал рукой, пытаясь отделаться от чувства, что в происходящем сквозило нечто странное и неприятное. Та снова улыбнулась, и Глеб принял это за молчаливое разрешение подойти.

Он проскользнул между столами в глубину сада, и девушка без лишних вопросов протянула ему стакан лимонада. Люди вокруг продолжали заниматься своими делами.

– Добро пожаловать, – ледяная жидкость обожгла горло гостя, оставив привкус цитруса и мяты. – Меня зовут Лора.

Она наполнила стакан еще раз. Девушка говорила неторопливо, певуче, а голос ее отчего-то напоминал шелест юбки.

– Глеб Марков. Если честно, я совершенно сбит с толку. Может, вы сможете объяснить мне, что здесь происходит? Или хотя бы скажете, куда я попал?

Лора кивнула в сторону домика с оплетенной плющом верандой, откуда все еще слышалась музыка:

– Вы ведь уже разговаривали с Франческо?

– С этим сумасшедшим? – от одного взгляда на лицо Лоры Глеб сразу пожалел о том, что сказал. Ее темные глаза на миг сверкнули, как тлеющие угольки. Не горят – а все равно жгутся.

– Может он немного и занудный, но так его уж точно не стоит называть, – она заговорила быстрее.

– Простите, я не…

– Новые люди появляются на острове не так-то часто, – прервала его девушка. – Все они задают одни и те же вопросы, но отказываются выслушать ответы. Или слушают, но не хотят понимать.

– Хотите сказать, что мне все уже объяснили? – он отпил лимонада, и Лора тут же подлила ему еще. – То есть, «вы попали на безымянный остров из-за того, что разрушили целый квартал» – это, по-вашему, нормальное объяснение?!

Лора пожала плечами:

– Если у вас остались какие-то конкретные вопросы, можете задать их мне. Но для начала лучше немного придите в себя и успокойтесь.

– Я достаточно спокоен, – Глеб почувствовал, как внутри снова закипает нетерпение, – чтобы мне объяснили, где я.

– Вам ведь уже сказали – на острове. И да, у него нет названия. Если хотите точнее – мы, скорее всего, находимся в северной части ионического моря. Еще точнее – в центре моего сада. Больше ничего о том, где вы находитесь, я сообщить не могу. Вам надо отдохнуть, а потом мы сможем еще раз все спокойно обсудить.

Она вдруг заметила рваный край его рубашки, покрытый коркой засохшей крови.

– Подождите, я принесу вам антисептик – снова пропела она, развернулась и направилась к дому. – Вы, должно быть, устали. Можете остаться здесь, у нас есть свободные комнаты.

– Спасибо, – буркнул Глеб. Когда Лора скрылась в доме, он огляделся по сторонам и обратился к молодой паре за ближайшим столом:

– Здравствуйте!

Люди лишь бросили на него короткий взгляд и продолжили тихий разговор.

– Добрый вечер! – повторил Глеб, приблизился к столу и уловил отрывки их речей. Они не смотрели друг на друга – они говорили сами с собой. Мужчина что-то бубнил и вглядывался в ладони, которые держал перед лицом. Женщина тихонько посмеивалась и озиралась вокруг, то и дело помахивая кому-то рукой.

Страшная догадка озарила Глеба, и он сразу направился вдоль столов, прислушиваясь к голосам, вглядываясь в лица, на которых недуг так или иначе оставил свой след. Скрытый от беглого взгляда, но яркий и очевидный, если хоть немного приглядеться. Игральные карты на столах раскладывались в ряды по цветам, мастям и числам, холсты на мольбертах покрывали то беспорядочные цветные пятна, то странные сюжеты, что было невозможно истолковать. Бессмысленные речи и бессмысленные действия кружили Глебу голову. Словно он попал в массовку паршивого театра, где актеры никак не могли связно изобразить нормальную жизнь.

– Вот, позвольте мне обработать рану, – рядом вдруг оказалась Лора. Несколько мгновений Глеб вглядывался и в ее лицо.

– Так все эти люди… – он попытался сказать «сумасшедшие», но слово будто застряло у него в горле.

– Да, это приют, – Лора осталась совершенно невозмутимой. – Для особых людей.

– Особых, – он фыркнул, стараясь больше не смотреть по сторонам, откупорил флакон с антисептиком и приподнял край рубашки. – Что же вы не называете вещи своими именами?

– А почему вы сами не сказали, кем их считаете? Поверьте, мы избегаем этого по разным причинам. Я так понимаю, вы не собираетесь остаться у нас?

– Правильно понимаете, – Глеб снова поймал себя на грубости. – Я, конечно, благодарен вам и за предложение, и за антисептик, и за…

– Не утруждайтесь, – Лора протянула ему тяжелую холщовую сумку, что все это время висела на ее плече. – Еще увидимся.

Глеб кивнул и отправился дальше: через площадь к незнакомой окраине города. Он действительно не хотел оставаться. Как и полагается, еще с пеленок в нем воспитывали вежливость, деликатность, сочувствие – некий набор обязательных душевных качеств нормального человека. Но пресловутое сочувствие никогда не побуждало его к действиям. Оно не могло заставить его самозабвенно кружить вокруг обездоленных, как это делала Лора. Обычно получалось наоборот – бессильное и испуганное сочувствие гнало его прочь. Он не хотел видеть этих «особенных», не желал, чтоб они видели его. Возможно он был в чем-то виноват? В том, что здоров и телом, и душой? Что точно знает, кто он?

Глеб усмехнулся. Сейчас он был не совсем в этом уверен. Он попытался вспомнить, как выглядит его дом в Петербурге, но образ получился слишком расплывчатым и неоднозначным. Это как лицо давно ушедшего любимого человека. Кажется, оно навсегда осталось в памяти, но стоит начать вспоминать – отдельные черты никак не склеиваются воедино. Обычно виной тому время. А все то, что творилось с Глебом сейчас, длилось будто бы целую жизнь.

У дороги, что вела Глеба через город, стояла белая скамейка с витыми подлокотниками. На ней сидел полноватый подросток – скорее всего, еще один подопечный Лоры. Его плоское лицо растянулось в улыбке, странные глаза были слишком широко расставлены, а в их уголках пролегала глубокая тень. Глеб уже видел таких детей, но был бы счастлив никогда больше их не встречать. Мальчик, покачивая ногами, увлеченно перебрасывал из руки в руку тонкую веревку. Это занятие полностью поглощало его внимание, он будто плел причудливый узор из мелькавших петель. Когда Глеб проходил мимо, мальчик оторвал взгляд от веревочки и протянул к нему руки, словно хотел показать свою работу. Глеб отвел глаза и ускорил шаг.

В сумке, что дала ему Лора, он обнаружил несколько бутылок чистой воды, большой бумажный пакет сухарей и – Глеб усмехнулся – сушеного инжира. Удивляться не приходилось: инжир здесь встречался на каждом углу, и его явно не успевали собирать, оставляя плоды на ветках до тех самых пор, пока они сами не осыпались на землю, превращаясь в темные кляксы.

– Ионическое море, значит, – бормотал Глеб. Его снова обступили молчаливые, пустоглазые дома. Казалось, из их мутных окон кто-то неустанно следит за каждым его шагом.

Ионическое море… Между Италией и Грецией? На юге – Средиземное, на севере… Чтоб его, какое-то еще море!  Значит, как ни крути, плыть надо на запад или восток. А дорога и так весь день вела его на запад. Но на чем плыть? И сколько он проведет в пути? Насколько далеко может оказаться суша? Возможно, стоило раздобыть карту или понастойчивее расспросить Лору… Неужели эти люди сами не знают, где находятся? Но ведь так не бывает!

Глеб одернул себя. Нет, он не собирался думать об увиденном и услышанном, не хотел даже пытаться совместить эти лоскуты необъяснимого в единую, более или менее разумную картину. Он не должен был оказаться здесь. И точка. А значит, и понимать этих людей не обязан. Глеб шагал по дороге, пиная камешки изодранными носами ботинок. С каждым шагом он все больше убеждался – ему стоит беспокоиться лишь о том, как выбраться с этого проклятого острова.

С наступлением вечера стало скорее не темно, но лишь спокойно – яркие краски и искрящиеся блики отступили, помутнели и, наконец, дали отдохнуть уставшим глазам.

Дорога увела Глеба из города далеко на запад, в сумерки и тень сосновой рощи. Там тропа начала крутой подъем, а корни сосен, выглядывающие из песка, переплелись в подобие ступеней. Под ногами шелестел серый песок и иногда похрустывали сухие шишки.

Восхождение окончательно измотало Глеба. Он опустился на все еще теплую землю, прислонился к одной из сосновых башен и достал бутылку с водой из сумки. Только сейчас он понял, что Лора принесла ее до того, как он отказался от ночлега в приюте. Она сразу знала, что он откажется? Или на самом деле не собиралась ему помогать?

«Хватит!» – прервал он свои размышления. – «Никаких догадок! А это еще что?»

За поясом у него оказалась скрученная в трубку измятая газета, о которой он начисто забыл. И хоть в сумраке текст оказался едва различим, Глеб все-таки отыскал нужную страницу. С нее сверкала уже хорошо знакомая невеселая улыбка Кристины Сандерс. На фотографии было не разглядеть почти сведенных веснушек, и от этого ее лицо казалось каким-то пластмассовым.

«Кристина Сандерс, корреспондент и редактор издания «Сила Слова» оказалась не только участником выставки в Королевской Академии художеств, но и свидетелем беспорядков, и одной из пострадавших от аварии в лондонском метрополитене», – Глеб так впился взглядом в текст, что газета того и гляди могла задымиться и полыхнуть в его руках.

«К счастью, мисс Сандерс не получила тяжелых травм, и даже ответила на несколько вопросов нашего корреспондента Конора Брэйва.

– Кристина, расскажите, пожалуйста, почему вы решились посетить Королевскую Академию? Думаю, всем известно, что подобные мероприятия вашего одобрения никогда не дождутся.

– Думаю, уж вы, Конор, должны меня понять. Журналиста можно встретить и на войне, и на пожаре, и на выставке. Это наша работа, хотя я предпочла бы войну.

– Действительно, не могу с вами не согласиться. А что вы можете сказать о полном запрете на демонстрацию произведений искусства, который приняли сразу после трагических событий в Академии?

– Знаете, я бы не назвала эти события трагическими. Я сейчас, разумеется, говорю о беспорядках, а не об аварии. Они, скорее, закономерны. Провокация мистера Маркова стала последней каплей в море художественного беспредела. И я всей душой поддерживаю введенный запрет. Искусство – это страшная вещь. Вернее, страшный инструмент, почти что оружие. Ни о какой свободе мыслей не может быть и речи, когда оно может добраться до широких масс. Современный человек думает самостоятельно и независимо. Мысль, личное мнение – это ценность и право каждого. А что делает искусство? Оно, как нам даже признался мистер Марков, несет в себе идею автора.

– Оу, как грубо!

– Еще бы! Я бы даже сказала, не идею, а целую бомбу, начиненную мыслями, ценностями, мировоззрением и еще бог знает чем. Но главная опасность даже не в этом.

– А в чем же?

– В том, что эта бомба не подается зрителю напрямую. Она заключается в образ, принимается подсознательно, подсовывается исподтишка. Подкрепляется эмоциями и действует на человека в обход сознательного. Как опять же признался мистер Марков, его изваяния создавались как раз для того, чтобы вызывать страх.

– Неужели он так и сказал?

– Представьте себе. Запугать – и управлять.

– Это действительно страшно! К счастью, запрет уже вступил в силу, и личности, подобные мистеру Маркову, нам больше не угрожают…»

Глеб швырнул газету в песок. В темноте читать дальше было совершенно невозможно, да он и не вынес бы больше ни строчки этого абсурда. Он осушил бутылку, потер глаза, но перед ними все кружила и никак не могла наконец сгинуть улыбка Кристины. Ему бы лишь отдохнуть пару минут, и он отправится дальше. Он во что бы то ни стало вернется, и тогда, и тогда…

Руки Глеба ослабли и выпустили бутылку, ряды сосен поплыли перед глазами, и, вопреки предостережениям рассудка, Глеб погрузился в сон.

Перед ним лежало зеркало моря, а кругом было настолько светло, что хотелось зажмуриться. Но, сколько Глеб ни вглядывался в небесный свод, он так и не сумел найти солнца. Свет будто был в самом воздухе, клубился вместе с паром над водой и бризом проносился над берегом. Глеб до боли в глазах всматривался в пустую даль в поисках источника этого необъяснимого сияния. И вдруг он его нашел. Как он мог не увидеть его раньше? Там, где еще пару минут назад было лишь море, теперь возвышалась огромная фигура. Она словно восстала прямо со дна и показалась во всей красе после многих лет, проведенных под водой. Именно от нее исходил свет: от обращенного к облакам лица, от легких перьев, даже от загнутых когтей.

– Сирин? – выдохнул Глеб, пораженный такой неожиданной встречей. – И ты теперь здесь?

Он был благодарен морю. Не было даже сомнений, что его темная глубина вернула к жизни ту, что погибла на его глазах. Теперь она высилась до самых небес, заменив в этом краю солнце.

Вдруг порыв ветра потревожил поверхность моря, превратив его зеркало в миллионы осколков мелкой ряби. Отражение исполинской фигуры задрожало и рассыпалось в яркую крошку, но сама Сирин осталась неколебима. Ветер крепчал, и вот уже тяжелые волны бились о поднимающиеся из воды когти, небо за мгновение заволокли тучи. А Глеб нисколько не боялся за свое детище. Теперь, что бы ни произошло, она бы выстояла.

Тут густая тень ярко очертила горизонт. Она росла, быстро приближаясь к берегу, и через несколько мгновений вслед за ней к острову пронесся ужасающий рев. Глеб попятился – загибая пенящийся гребень, на побережье наступала огромная волна, готовая одним махом накрыть все, что окажется у нее на пути. С оглушающим грохотом она ударилась о распростертые крылья Сирин, и Глеб упал, не в силах больше выносить этот страшный звук.

Он открыл глаза и впился пальцами в песок. Над дорогой из сосновых корней все еще расползался вечерний мрак, а кошмарный сон стоял перед его глазами пугающей картиной. Должно быть, он проспал всего пару минут. Шум волн будто до сих пор слышался ему в вечерней темноте. Или не слышался? Глеб тряхнул головой, поднялся на ноги, замер. Нет, шум прибоя вовсе не преследовал его из мира грез. Он был здесь – несся над верхушками сосен и стелился по остывшему песку.

Мгновение, и Глеб уже карабкался вверх по все более крутой тропе, а шум волн становился все отчетливей.

Через пару минут склон привел его на широкую и плоскую вершину холма. Впереди начиналась монолитная громада моря, над которым ветер нес прохладный привкус соли. Глеб замер, опьяненный этим запахом и простором. Разумеется, он не увидел ни исполинской статуи, поднявшей голову к ночному небу, ни вздымающейся где-то вдалеке стены воды и пены. Лишь все то же бесконечное, бездонное море. Глеб приблизился к краю вершины, вглядываясь в укрытую ночью даль. Ничего. Лишь вода – до самого горизонта. А ведь где-то там, за несколько десятков или от силы сотню километров его ждал континент, на который он должен во что бы то ни стало попасть. Да, это напоминало бегство наобум. Но не хочешь – оставайся, хочешь – рискни. Пожалуй, он готов рискнуть. Надо лишь осмотреть побережье и найти хоть какой-то транспорт.

– Очень самонадеянно, милок, – вдруг донесся до него скрипучий голос.

Глеб обернулся, зашарил глазами по вершине и лишь сейчас заметил, что в тени одного из деревьев пристроилась неказистая лавочка. На лавочке сидела сгорбленная старуха, а над ней, среди листьев, покачивалась подвеска с несколькими длинными лесками. На них едва слышно позвякивали на ветру стеклянные бусины и цветные дельфинчики.

– Что вам от меня нужно? – Глеб подошел к скамейке и, наконец, различил скрывавшееся в темноте лицо старухи.

– Да что ты, миленький, мне-то ничего не надо! – махнула она тонкой рукой. – А тебе нужно! Ты думаешь, что должен убраться отсюда.

– И пусть, это и так понятно. Зачем мне здесь оставаться, – подобные встречи уже порядком надоели Глебу.

– Попробуй, – пожала плечами старуха. – Хочешь осмотреть побережье? Так ступай, справа на склоне начинается хорошая тропка. По ней можешь спуститься на пляж. Но только уплыть с острова у тебя не получится.

– С чего бы это? – хмыкнул Глеб, отходя в сторону и уже высматривая тропу.

– Волны не пустят.

– Чего?

– Волны идут, и они тебя не выпустят.

– Ну, это мы еще посмотрим, – Глеб вернулся к старухе. – Вы меня, бабуль, конечно, извините… Но мне надоело весь день выслушивать этот бред. От каждого, кого я встречаю! Поэтому, пожалуйста, оставьте меня в покое, я сам как-нибудь справлюсь.

– Конечно, милок, тебя никто не будет останавливать, – сказала старуха, закряхтела и поднялась на ноги. Она оказалась просто крошечной – худой, скрюченной, ростом почти что с ребенка. Старушка с шумом потянула морской воздух и вздохнула:

– Нравится мне это место. С этой лавочки каждый раз открывается прекрасный вид. Хотя, порой ее оказывается трудно найти, – она отвернулась и заковыляла к дороге, по которой Глеб поднялся на холм. – Когда надумаешь вернуться к нам, имей в виду, что я часто здесь бываю.

– Не «когда», а «если», – пробурчал Глеб, наблюдая, как сгорбленная фигура скрывается за гребнем холма. Для него осталось загадкой, как такая тщедушная старушка преодолеет крутой спуск, который с трудом осилил мужчина. Впрочем, он не стал это проверять и направился к обнаруженной тропке, что действительно спускалась по склону к виднеющейся далеко внизу полоске пляжа.

Спуск оказался куда сложнее, чем сначала подумалось Глебу. Пару раз он оступался и с пугающей скоростью ехал вниз, цепляясь руками за низкий кустарник. К счастью, скоро под его ногами зашуршала почти невидимая в темноте трава – он вышел на пологий участок склона, к которому прилегала отвесная скала песчаника. Стемнело. Спускаться дальше становилось опасно – Глеб двигался почти наощупь, придерживаясь рукой за склон, крошащийся от единого прикосновения пальцев. И тут рука его скользнула в углубление – Глеб остановился, присел и, вглядываясь во мрак, прошел ладонями по краям неглубокой ниши в склоне. Ее потолок и стены были сплошь увиты корнями сосен. Недолго думая, Глеб выгреб мелкие ветки, листья и камни с пола ниши, залез внутрь и опустил измотанное тело на мягкий песчаный ковер.

Усталость, темнота и гулкая колыбельная прибоя сделали свое дело. Уже засыпая, Глеб поймал себя на сонной и неповоротливой мысли: а ведь старуха говорила с ним по-русски.

Проснулся Глеб рано – это было ясно и без часов. Сырой утренний сумрак поднимался по склону и забирался в нишу, где продрогший Глеб устроился на ночлег. Солнце вставало где-то за холмом и бросало лучи лишь на яркую лазурную полосу моря вдалеке. Глеб, подрагивая и растирая холодные руки, выбрался на склон, проверил содержимое сумки, что он получил от Лоры, и не смог отказать себе в скромном завтраке. Когда он, наконец, продолжил спуск, солнце уже коснулось отмели за пляжем. И вот излишняя самоуверенность легонько подтолкнула его в спину, заставив преодолеть остаток пути вниз кувырком.

На гладком после отлива песке тянулась цепочка глубоких следов, медленно наполнявшихся водой. Они следовали за Глебом и делали его единственным нарушителем покоя в этом безлюдном краю. Впереди – лишь желтая полоса пляжа, уходящая за скалы береговой линии, справа – крутой склон, слева – море. Поначалу Глеб вглядывался было в даль, но быстро оставил эту идею и брел вперед в ожидании перемен. Как говорится, кто ищет, тот всегда найдет. Правда, не обязательно то, что он искал.

Тем временем солнце выглянуло из-за рваного гребня холма, и въелось раскаленным взглядом в песок пляжа. Когда Глеб добрел до куцего подлеска, что оказался за поворотом берега, он был совершенно вымотан. Опустившись на землю в тени неизвестных ему деревьев, он в который раз достал бутылку, на донышке которой еще плескались последние глотки воды.

Глеб закрыл глаза, перебирая мелкий жемчуг бус, которые он до сих пор зачем-то нес с собой. Сколько он мог вот так брести по берегу? День? Неделю, месяц? И с чего он взял, что на его пути откуда ни возьмись появится какой-нибудь причал с лодкой, которую, к тому же, ему без вопросов отдадут? Как же опрометчиво было пускаться на поиски, не расспросив местных, пусть даже они были странными и неприятными. Но возвращаться теперь было слишком далеко, а к тому же очень глупо. Нет, он справится сам. Надо только найти воду.

Он поднялся с земли, подхватил заметно полегчавшую сумку и замер.

Из-за дерева, скрывшись в тени листвы, кто-то выглядывал. Не успел Глеб и рта раскрыть, как этот юркий кто-то уже шмыгнул обратно в заросли. Глеб все же разглядел крохотное курносое лицо, которое через мгновение показалось снова, сверкая из тени любопытным прищуром.

– Привет, – медленно сказал Глеб, будто от любого его слова ребенок мог тут же исчезнуть.

Неторопливо, будто опасаясь спугнуть диковинного зверька, он опустился на колени. Раньше Глебу не доводилось разговаривать с детьми, и теперь единственное, что пришло ему в голову – просто не совершать резких движений и не издавать громких звуков.

– Я тебя не обижу, не бойся. Ты меня понимаешь? – спросил он. В ответ из-за дерева появились тонкие ручки, светлые и легкие, словно пух, кудряшки и, наконец, вся девочка целиком.

На вид ей было совсем немного, может быть, лет шесть. Глеб не имел ни малейшего представления о том, как дети выглядят в том или ином возрасте. Одета она была в подобие изношенной школьной блузки, на которой едва виднелось темное пятно, некогда, вероятно, бывшее эмблемой учебного заведения. Серая, тоже похожая на школьную юбка была ей явно велика, а лишнюю ткань, запахнутую широкой складкой, подпоясывала веревка. Но больше всего Глеба поразили «украшения», тут и там нанизанные, подвязанные, вплетенные и приколотые к одежде. Здесь были и перышки птиц, и ракушки, и блестящие бечевки, и цветные стекляшки, и даже крышки от бутылок, сопровождавшие каждый ее шаг звоном и лязгом.

– Ты понимаешь меня? – спросил Глеб уже по-русски, все еще надеясь услышать от нее хоть слово.

Девочка ответила лишь полуулыбкой, протянула перед собой руки и встряхнула целой кипой веревочек, резинок и цепочек из всяческого хлама.

– Да, очень красиво, – развел руками Глеб. – Может ты расскажешь, как тебя зовут, и есть ли где-нибудь здесь дома?

Тут ребенок, снова оставив его слова без какого-либо внимания, ахнул и уткнулся взглядом в жемчужную нить, все еще обмотанную вокруг ладони Глеба. Ну, вот и подвернулся предлог разговорить эту странную малышку.  Глеб покачал в воздухе бусами, от которых девочка не могла оторвать глаз.

– Красивые, правда? – спросил он. – Поговори со мной, и я тебе их отдам. Это будет подарок.

– Подагок? Подагок! – вдруг крикнула девочка и затопталась на месте, отчего все ее украшения угрожающе зазвенели. – Подагок!

Глеб вздохнул. Видимо, только сейчас он произнес одно из английских слов, известных девочке. И, судя по всему, таких слов в ее лексиконе было совсем немного. Как и русских. Он протянул малышке бусы, и уже через мгновение драгоценный подарок соседствовал на ее шее с ожерельем из перьев.

– Спасе-е-ебо, – девочка улыбнулась, и ее глаза превратились в две веселые щелочки. Еще секунда – и она скрылась в зарослях, а Глеб снова остался в одиночестве.

Через несколько часов пути ощущение, будто с минуты на минуту он найдет желаемое, совершенно оставило Глеба. Бухты, скалы, камни мелькали перед его глазами, совершенно неотличимые друг от друга. Единственной волнующей находкой оказался ручей, на который он наткнулся, пробираясь через растрескавшееся каменистое плато. Глеб наполнил бутылки и уже было приободрился, но вскоре его приподнятое настроение беспощадно испепелило солнце. Берег пошел в гору.

«К черту», – думал Глеб, карабкаясь вверх навстречу бледно-голубому небу. – «Если впереди не окажется ничего, кроме этого бесконечного пляжа, придется вернуться… Отложить поиски… Как же все это глупо, глупо!»

И вот, фыркая и отплевываясь от песка, Глеб, наконец, выбрался на вершину, с некоторой гордостью обозревая открывшийся перед ним пейзаж. Внизу, как он и ожидал, резала глаза сплошная желтая гладь пляжа, а за ней… песок сменялся бледной сухой землей. Еще чуть дальше на берегу Глеб увидел крошечный домик и уходивший от него в воду пирс. Рядом на волнах покачивалось расплывчатое пятно. Лодка?

Глеб не раздумывая кинулся вперед, покатился по склонам дюн, не обращая никакого внимания на песок, забившийся в ботинки. Те самые ботинки, что он берег от грязных луж по пути в Королевскую Академию каких-то… два дня назад? Три? Семь? Уже не важно. Он узнает обо всем, когда вернется, когда, наконец, окажется среди нормальных людей, в том месте, которое отмечено на карте и даже имеет известное всем название.

Тем временем домик становился все ближе. Прямо от его крыльца в море уходил потемневший от времени и проеденный солью дощатый причал, к которому, действительно, оказалась пришвартована моторная лодка. Легкие волны тихонько постукивали ее бортом по причалу, словно тоже оказались здесь незваными гостями. Глеб замер на пороге дома. Он запыхался, дыхание его никак не хотело выравниваться, а мысли – приходить в порядок. Вот он постучит в дверь, а что дальше? Поздоровается с хозяином и попросит одолжить у него лодку? Надолго? Навсегда? А что он мог предложить взамен? Изодранные ботинки, пару бутылок воды и горсть сухарей. Да, достойная плата. «Разберемся», – решил Глеб и заставил себя постучать в дверь. Получилось слишком уж громко. Он вдруг вспомнил о кошмарном пустом доме, в котором ему уже довелось побывать. Постучал снова, и вновь не получил ответа. Лодка маняще качалась у пристани и приковывала взгляд. Бери да плыви. Глеб постучал третий раз, приложил ухо к двери, а потом шагнул на пирс, неприятно просевший и заскрежетавший под ногами.

Был отлив, и лодка, довольно потрепанная, но целая, едва не шаркнула по затянутому водорослями дну, когда Глеб перебрался на нее с низкой пристани. Оба весла были на месте, а топлива оказалось предостаточно не только в двигателе, но и в тяжелой канистре, что скрывалась под сиденьем. Едва услышав волнительный гул заработавшего мотора, Глеб тут же заглушил его и обернулся. Закусил губу, заглянул в сумку будто в надежде, что в ней прибавилось припасов, выругался и направился к дому.

Раскаленная на солнце дверная ручка поддалась, заскрипела, и тихий щелчок возвестил о том, что дверь не заперта.

– Есть кто? – Глеб заглянул в едва приоткрывшуюся щелку, потом крадучись перешагнул порог.

Его не окутал ни тошнотворный запах тлена, ни тьма, перед которой был бессилен дневной свет. Он оказался в довольно безобидного вида комнате, которая, видимо, занимала весь дом и вмещала кухню, гостиную и спальню сразу. Толстый слой пыли, заметный даже во мраке, вселял надежду, что дом пустовал уже давно.

– Извините, мне это очень нужно, – прошептал Глеб и принялся шарить по шкафам, полкам и ящикам, готовый в любую секунду найти большую дохлую рыбину где-нибудь под кроватью. Однако, единственным, что заставило его недоуменно нахмуриться, был старый гардероб, доверху забитый одеждой. Мужская, женская, детская одежда, летние платья и ужасно тяжелые теплые куртки, деловые костюмы и ночные сорочки – все это кучами громоздилось на полках и было, к тому же, совершенно разных размеров, от крохотных до просто огромных. Глеб вообще сомневался, бывают ли на свете люди с таким размером купальников.

Через четверть часа у него уже были приличная сумка с консервами, сухими хлебцами, водой и даже несколькими бутылками лимонада, пара веревок, фонарь, плотный дождевик, высокие резиновые сапоги и отвратительное ощущение, что он занимается самым настоящим грабежом. Чем дольше он находился здесь, тем больше его подгонял страх и тем крепче становилась надежда, что дом был брошен. Эта мысль утешала его до тех самых пор, пока он не услышал шаги. Прямо над собой – на втором этаже. Глеб замер, едва не выпустив из рук поклажу. Кто-то прохаживался там, наверху, из одного угла комнаты в другой, тяжело топая и поскрипывая досками. С потолка бледной струйкой посыпалась пыль.

Без единого шороха Глеб сложил на пол все найденное добро, в два бесшумных прыжка оказался на улице… и расхохотался. У домика не было ни второго этажа, ни чердака, ни мансарды, зато по его крыше бродила жирная морская чайка, смахивавшая на обросшую перьями грушу. Она смерила Глеба туповатым взглядом сначала одного, а потом второго круглого глаза, грузно поднялась в воздух, поймала ветер и понеслась над водой, оглашая округу своей истошной песней.

Все еще посмеиваясь, Глеб вернулся в дом, накинул дождевик, сменил ботинки на сапоги, подхватил брошенную поклажу – и снова услышал шаги. Когда там, наверху, кто-то зашелся хриплым кашлем, Глеб, вцепившись в сумки, выбежал из дома, запрыгнул в лодку и не оборачиваясь понесся на запад.

Глава 4

Волны идут

Лодка мягко рассекала водную гладь, соленые брызги плясали выше бортов, а за суденышком бурлила и пенилась белая полоса кильватера.

От громады моря не хотелось отрывать глаз – оно больше не казалось злой силой, отрезавшей Глеба от собственной жизни. Сейчас море несло его вперед, туда, где он был далеко не безликим странником, неизвестным и беспомощным. Назад, домой.

Он старался не думать о том, что произошло в хижине на берегу, и не отрывать глаз от горизонта, где надеялся вскоре увидеть континент. Хотя ему очень хотелось обернуться.

Вдруг волны и лазурная гладь исчезли. Перед глазами Глеба яркой, пугающе-живой картиной предстал душный зал. Шум воды превратился в пронзительный треск, а пляшущие в воздухе капли стали пестрыми осколками. Он будто снова оказался там, под крышей Академии, снова почувствовал под ногами хруст обломков, а в воздухе и даже на языке привкус пыли. Воспоминания обрушились на него так внезапно и ярко, словно чья-то незримая рука подхватила его за шиворот, выдернула из лодки и бросила на холодный пол того страшного дня. Видение исчезло так же неожиданно, как и появилось. Глеб наклонился к борту лодки, обеими руками зачерпнул соленой морской воды и окатил иссушенное ветром лицо. Ему нужно было отдохнуть, или запредельная усталость грозила обернуться помешательством.

Он снова зачерпнул воды, и тут взгляд его все-таки упал на удаляющийся берег острова. Домик с причалом исчезли. Глеб замер. Неужели он уже сбился с курса и начал понемногу огибать остров? Быть не может. Вот и каменистое плато, и склон песчаника еще видны. А где же…

«Не мое дело», – напомнил себе Глеб и отвернулся к горизонту. Как бы то ни было, по спине его пробежали мурашки. Чтобы, наконец, позабыть об острове, Глеб принялся обдумывать дальнейший план. Куда бы он ни добрался, первым делом надо было как-то связаться с русским посольством. И тогда… Он представил, как вернется в Петербург. Его квартира на Петроградской стороне занимала мансарду старого дома и, по сути, была просто огромной студией с единственной кроватью, кое-как пристроенной в свободном уголке. Раньше там жили его работы – годами, постепенно превращаясь из груды сырого материала в почти что живое существо. А теперь его дом опустел. Куда ему возвращаться? Кто омоет его имя от позора, кто сможет пообещать, что кошмара в Академии больше не повториться? Никто. Он теперь никто.

Перед его глазами, словно мгновенно накативший сон, возникла новая картина: прямо перед Глебом над растрескавшейся землей высилась стена. Покосившаяся и пронизанная провалами пустых окон, она напоминала чучело животного. Что-то давно мертвое, выпотрошенное, но все еще стоящее на ногах и скалящее зубы. Вокруг стены, которая теперь мало чем напоминала фасад Королевской Академии, разрастался причудливый и неправильный узор руин. Похоже, в городе больше не уцелело ничего. Глеб попятился, взмахнул руками, пытаясь отогнать видение.

Он ухватился за борта лодки, согнулся, чувствуя на руках и шее уколы холодных брызг. Что с ним творилось? Похоже, собственное сознание глумилось над ним, выворачивая наизнанку мысли и воспоминания.

Глеб едва оторвал взгляд от своих новеньких сапог, уже покрытых разводами соли, и вдруг почувствовал, что воздух вокруг потяжелел и словно опустился грузом на его плечи. Когда погода успела так измениться? Небо больше не бледнело за вуалью дымки – оно, темное и глубокое, превратилось в месиво грозовых облаков. На лодку налетел и захлопал дождевиком ледяной западный ветер. В море будто просыпались и неторопливо ворочались гребни волн. Впереди, сколько бы Глеб ни вглядывался, не было ничего, кроме бурлящего неба и воды. У него перехватило дыхание, когда позади лодки, там, где он надеялся увидеть остров, оказалась та же бушующая тьма. Дребезг мотора потерялся в рокоте шторма.

– Нет, нет, нет! – неожиданно для самого себя заорал Глеб куда-то в пустоту. – Я не вернусь!

И словно в ответ на этот крик, по его лицу ударил мелкий дождь.

Растущие волны грозились перевернуть лодку, швыряли ее и били днищем о будто каменную воду. Глебу уже доводилось плавать в шторм – много лет назад, когда на катерке отца они ходили вдоль южного берега Дэвона. Это был хорошо знакомый маршрут: по водам Ла-Манша, до устья реки Дарт, а дальше – вверх по течению почти до самого Тотнеса, где отец оставлял на стоянку катер. Глеб был маленьким, но отлично помнил тот день. Шторм застал их недалеко от берега, они без приключений причалили в порту Дартмута, но мать после запретила им плавать вместе. Грозилась даже, что больше никогда не разрешит им видеться. Глеб, конечно, был уверен, что это лишь пустые угрозы, но вскоре она увезла его в Петербург.

– Нос на волну! – выкрикнул он одну из тех отцовских команд, что навсегда засели в его памяти. – Не подставляй борт!

Через некоторое время суетливый страх начал понемногу отступать. Глеб словно поймал ритм и скорость хода, лодка взбиралась на одну волну за другой и плавно скатывалась, медленно продвигаясь все дальше на запад. Он даже привязал себя веревкой к скамье, чтобы какая-нибудь крошечная ошибка тут же не стоила ему жизни.  Оставалось следить, чтобы суденышко не ныряло носом, а вода не заливала двигатель. Если шторм не усилится, то, скорее всего, он справится. Только бы не возвращаться назад.

Море еще никогда не казалось Глебу таким огромным. Только потемнев и обезумев, оно выдавало свою глубину, а пенящиеся валы явно давали понять, какая ледяная пучина кроется под изношенным дном лодочки.

– Нос на волну! – снова закричал Глеб. Было в этом буйстве и рокоте нечто будоражащее. Страх мешался с восторгом, рокот валов – с раскатами грома, а пресные капли дождя неслись вихрем вместе с солеными брызгами. Тело до дрожи боялось смерти – душа ликовала и подпевала ветру.

И тут впереди показался берег. Он появился из мглы облаков и смутным узким гребнем протянулся вдоль горизонта. Едва суша исчезала из виду за новой волной, Глеб спешил и надеялся увидеть ее снова. Он почти справился, почти выбрался!

Восторг его длился недолго. Глеб почувствовал, как руки его немеют, а дышать становится все труднее – ужас вцепился в горло, покрыл испариной холодный лоб. Гребень рос слишком быстро. Становился все выше, выше… Казалось, не лодка неслась к уже широкой и отчетливой полосе на горизонте, но та сама приближалась с пугающей скоростью. Это был не берег. Глеб даже мог различить, как движется масса воды от подножия гребня к его пенящейся вершине. Это была Волна.

Не сбавляя скорости, он навалился на штурвал и на несколько мгновений подставил борт лодки под удар одного из невысоких, но опасных валов. «Нос на…», – не успела мелькнуть запоздалая мысль, как вал обрушился, перекатился через борт, лег в лодку и застелил ее застывшими потоками. Он, словно щупальце гигантской мифической твари, зацепился за лодку и тянул ее вниз, на дно, все больше и больше накреняя несчастную посудину. Не успев осознать ненормальности происходящего, Глеб всем телом навалился на застывшую тягучую массу. Она мягко спружинила под его напором, ладони погрузились в будто резиновую прозрачную толщу воды. Несколько рывков, и волна отпустила суденышко, скользнув за борт.

Глеб видел растущую стену воды, которую он принял за берег. Она вздымалась метров на пятьдесят, клубилась туманом пены где-то у вершины и шла к острову, будто подминая под себя мелкие валы, что неторопливо перекатывались перед ней.

Надежда добраться живым до берега таяла еще быстрее, чем приближалась эта чудовищная Волна. Глеб никогда бы не поверил, что в подобной ситуации он сможет сохранить хоть сколько-нибудь трезвый рассудок. Пусть инстинкты и заставляли его оборачиваться, хвататься за тросы и пожирать глазами горизонт впереди, разум уже осознал неизбежность кончины. И что с того, если он доберется до берега? Острову конец.

Эти мысли, неоспоримые и глухие к надеждам и слезам, теснило лишь одно: безумное желание жить, дышать, чувствовать под ногами твердую землю, а над головой – ясное небо. Желание любого существа, зависшего на мгновение между жизнью и смертью.

Глеб снова обернулся и попытался оценить расстояние до Волны, когда в небе полыхнула мимолетная молния. Вспышка на один миг затмила все кругом слепящей белизной и будто очертила позади лодки огромный силуэт. Глеб замер – тот был ему слишком хорошо знаком.  Многие месяцы этот силуэт встречал его на входе в мастерскую, со временем приобретая все более четкий контур крыльев, волос и покрытого перьями тела. Эту фигуру он не мог спутать ни с чем, ведь каждая ее черта была доведена до совершенства им самим. Ясное, но мимолетное видение явилось в отблесках молнии и тут же исчезло.

Волна настигла Глеба в тот самый миг, когда из мглы впереди показался спасительный берег. Рев ее стал оглушающим, достиг, казалось, своего предела. И тут грянул взрыв. Вал будто разорвало – гребень осел, разбитый вдребезги о нечто огромное, на мгновенье преградившее ему путь. Когда гладкий изгиб Волны треснул, в брызгах и клочьях пены Глеб увидел тот же силуэт. Сирин.

Думать об увиденном не было времени – даже после крушения вала шторм не собирался стихать. Ветер толкал Глеба в спину, а тот вглядывался в очертания острова, подыскивая подходящее место, чтобы причалить. Хотя, куда там причаливать – ему бы просто выброситься на берег, не свернув шею… Вот теперь на Глеба накатило отчаяние. Он надеялся оставить этот остров навсегда, а теперь несся к нему в страхе.

Волны догоняли лодку, которая норовила зачерпнуть то одним, то другим бортом и круто задирала нос, когда под ней прокатывался очередной вал. Глеб каждый раз поддавал скорости, чтобы подольше оставаться на гребне: если только удержаться, волна сама выбросит лодку на берег. Так, по крайней мере, он надеялся.

– Давай, давай, давай! – крикнул он и почувствовал, что поймал волну и теперь несется к берегу на ее гнутой спине, как заядлый серфер. Почти что летит.

Но вдруг корма пошла вверх, и лодка зарылась носом в облако пены. Неистово зажужжал винт, вырванный из воды, а из-под сиденья выскользнула, прокатилась по днищу и исчезла за бортом сумка с припасами. На мгновение Глеб завис в наивысшей точке этих дьявольских качелей, вспомнил, что привязал себя веревкой, и шлюпка перевернулась. Удар, соленый и леденяще страшный вкус воды, вихрь, начисто стирающий из памяти слова «верх» и «низ». Глеба швыряло и волокло куда-то, он бился об лодку, чувствовал, как все сильнее путается вокруг него веревка, а новенькие сапоги становятся все тяжелее и тянут его ко дну. Он закричал и захлебнулся.

Глеб проваливался все глубже и глубже в темную пустоту. Не падал, как это часто бывает во снах, когда ветер свистит в ушах, а ты собственным затылком чувствуешь, что вот-вот расшибешься в лепешку. Он проваливался неспешно, плавно, словно невесомо.

– Интересно, и далеко еще до дна? – подумал Глеб и вдруг заметил обломки. Кирпичи, куски асфальта, смахивавшие на грязные серые льдины, оконные рамы, вырванные с петлями двери, каменные плиты – эта куча лома тонула вместе с ним, окружив Глеба, как косяк странных рыб.

– Со мной-то все ясно, – продолжал рассуждать Глеб. – Лодка перевернулась, и я теперь тону. Но откуда здесь эти развалины? Они-то почему проваливаются вместе со мной?

Мимо него, словно стайка мальков, пронеслась груда цветных черепков: перьев, завитков волос…

И тут он вспомнил. Он ведь сам пожелал Академии провалиться! Так и сказал, слово в слово! Вот она и рухнула, будто карточный домик – от одного неловкого случайного движения. И теперь вот они, ее обломки, медленно тонут вместе с ним.

Тут спина его коснулась дна, Глеб почувствовал под пальцами крупную гальку. Над ним, далеко-далеко, где-то за толщей воды было небо и солнце. Но он их не видел: над Глебом нависли обломки, что спешили за ним на дно и собирались через несколько мгновений завалить его с головой.

Под пальцами скользила мокрая галька. Глеб открыл глаза, закашлялся, перекатился на живот, и его довольно долго рвало жгучей соленой водой. Руки его тряслись, но он все-таки сумел отползти подальше от линии прибоя, еле волоча ноги в тяжеленных сапогах, и рухнул, не в силах поверить, что выжил.

Когда он, наконец, сумел сесть и осмотреться, выяснилось, что его по-прежнему накрепко опоясывала веревка. Второй ее конец так же надежно был привязан к сиденью, вырванному из лодки. Оказывается, Глеб старательно волок его за собой.

Где-то в бушующем прибое еще мелькали обломки суденышка, а оторванный винт то и дело выбрасывало волнами на берег и тут же тащило обратно в море вместе с гремящей галькой. Дождь закончился.

Глеб еле как стянул сапоги и вылил из них воду – потом одеревеневшие от холода ноги никак не желали залезать обратно. Тело ломило и потряхивало, на затылке ныла внушительных размеров ссадина, а в гудящей голове вертелась единственная и будто не совсем уместная мысль, которую Глеб повторял вслух снова и снова. Словно хотел получше осознать и свыкнуться с этой невероятной идеей.

– Я разрушил Королевскую Академию… Я разрушил Королевскую Академию? Да, это я разрушил…!

– Наконец-то! И хорошенько ведь должно было тебя потрепать, чтоб дошло! – проскрипел знакомый голос.

Глеб обернулся. Прямо позади него, под сухим деревцем, стояла покосившаяся скамейка. На ней сидела и морщила лицо в улыбке крошечная старушка, а прямо над ее головой, прорезаясь сквозь рокот прибоя, бренчала подвеска со стеклянными дельфинами.

– Ты, должно быть, просто сумасшедший, раз решил поплавать на этой посудине, – продолжила она, неловко поднимаясь и ковыляя к Глебу.

– Но как же так, – пробормотал тот. – Вы что, искали меня по всему берегу?

– Нет, просто решила остаться здесь после нашей встречи и подождать, когда ты вернешься. Хорошо хоть меня предупредили, что первая Волна до берега не дойдет. Но до второй мы должны успеть в город! Так что вставай поскорее, и пойдем.

– Мне казалось, мы виделись вовсе не здесь, – сказал Глеб, поднимаясь на ноги и поскрипывая мокрыми сапогами.

– Здесь, здесь, милок. Я старый человек. Я уже не могу бегать по берегу и искать красавцев, выброшенных морем.

Она, наконец, доковыляла до Глеба и коснулась морщинистой рукой его лба. Для этого ей пришлось вытянуться и, кажется, даже привстать на цыпочки.

– Да ведь у тебя жар! Немудрено, что ты бредишь! Давай-ка, – она взяла его за руку, словно внучка, не желающего возвращаться домой, – пойдем, тут нельзя оставаться. О, милок, и помоги-ка мне снять дельфинов с ветки. Не хочу, чтобы их смыло!

Глеб ничего не ответил, отвязал подвеску и побрел с пляжа вслед за старухой.

Дельфины ритмично позвякивали на каждый шаг – бабушка держала их перед собой, словно фонарь. Глеб плелся позади, предоставив ей полную свободу выбирать за него дальнейший путь. Неудачная попытка бегства теперь казалась ему совершенно необдуманной и заранее обреченной на провал. Так что, будет, что будет. Ведь сам он и понятия не имел, что делать дальше. Теперь Глеб точно ощущал жар: его трясло и знобило, а на лбу выступил пот. Море уже скрылось за деревьями, но рокот шторма все еще преследовал их, будто вода, не отставая, шла за ними по пятам.

А старуха тем временем резво шаркала по тропке, сверкая тонкими щиколотками.

– Давай, милок, побыстрее! – она то и дело дергала Глеба за руку, и тот послушно следовал за ней.

Он не узнавал ни пышной оливковой рощи, через которую лежала тропа, ни лабиринта беленых заборов, но через какое-то время незнакомый путь вывел их прямиком к обшарпанным домикам вокруг площади Святой Софии. Странно, Глебу казалось, до побережья он шел намного дольше.

К тому времени разбушевавшийся ветер беспардонно толкал их в спину, трепал старушкин пучок седых волос и хлопал Глеба по ногам полами дождевика. Шторм перерастал в настоящий ураган, в вое которого терялись и слова старухи, и звон непонятно как еще уцелевших дельфинов. Они прошли мимо дома, перед которым еще вчера белели ряды пластиковых столов и без устали кружила Лора. Теперь же он был наглухо закрыт, окна спрятаны за прочными на вид ставнями, а столы, видимо, убраны и сложены где-то в доме.

Вместе с грозовым фронтом с моря надвигалась темнота. Она настигла старушку с Глебом, когда они ступили на площадь. Тот успел разглядеть, что даже двери домиков здесь были перекрыты засовами и забиты досками. Тут странный мир вокруг помрачнел и почти что скрылся с глаз.

В темноте на площади ярко мерцал огонек. Он будто покачивался на ветру и то и дело грозился исчезнуть, потухнуть под напором шторма. К нему и направилась старуха, на удивление крепко сжав руку Глеба повыше локтя. Вскоре он, наконец, различил обычный садовый фонарь, плясавший над единственными не забитыми дверями.  Глеб поднял глаза и вгляделся в темный и нечеткий силуэт церкви, на ступенях которой он оказался. Ему вдруг жутко захотелось остаться снаружи и поискать другое убежище на время шторма. Но тут старуха ухватилась двумя руками за широкую кованую ручку, распахнула дверь и чуть не силком затащила Глеба за собой внутрь.

Глава 5

Энтропия

За Глебом закрылась дверь, и он оказался в полутемном зале. Ветер почти стих, оставленный снаружи биться в ставни, потихоньку просачиваться в церковь холодным сквозняком и стелиться гулом поверх тихих голосов. Тьма клубилась под сводами высокого потолка, заползала под скамейки и жалась к стенам, а центр зала мерцал сотнями огней. Совсем крохотные язычки свечей метались от малейшего движения, а разномастные фонари кутались в ореол теплого сияния. Огонь отбрасывал глубокие тени на лица людей, собравшихся в этом островке света. Кто-то из них расположился на скамейках, кто-то на ящиках, а кто и просто на полу. Когда Глеб появился в зале, никто не двинулся с места.

Старуха опустила на дверь тяжелый засов, потом поймала недоуменный взгляд Глеба и тихо объяснила:

– Мы пришли последними. Больше некого ждать.

С этими словами она поманила его костлявой рукой и прошаркала вглубь церкви. Тот, будто по привычке, последовал за ней. Они ступали то в один, то в другой островок света, осторожно пробираясь среди людей. Вид собравшихся, их сгорбленные фигуры, будто брошенные на скамейки и ящики, напоминал Глебу сюжет новостей о беженцах или тех, кто прячется по подвалам от бомбежек в какой-нибудь из тех стран, где война, кажется, не заканчивается никогда.

И тут в углу зала он увидел Лору в окружении то печальных, то взбудораженных, то совершенно равнодушных лиц своих подопечных. Она не видела его приближения, и несколько мгновений Глеб наблюдал за ее плавными жестами и медленными движениями губ. Атласная юбка переливалась в свете огней, словно на самом деле была стальной. Получался эдакий святой рыцарь-служитель церкви, оберегающий свою паству.

– Мария, это вы! – вдруг воскликнула Лора, едва завидев старуху. Голос ее сразу изменился, стал куда резче. – Мы уже заволновались! Времени, похоже, совсем немного осталось.

Лора взглянула на Глеба и улыбнулась, будто ждала и точно знала, что он вернется.

– Ну, не очень-то и заволновались! Наша старушка и сама не пропадет, и побрякушки свои не забудет, – раздался голос со странным южным акцентом. Только сейчас Глеб заметил коляску, пристроившуюся в тени за людьми из приюта, и самого Франческо. Тот, видимо, давно за ними наблюдал и таращил на Глеба белесые глаза.

– Ты просто старый болван, если считаешь это побрякушками! – Мария вдруг перешла на очень недурной английский. – И сама не пропала, и товарища Макова привела.

Глеб пожал плечами – сейчас он мог называться как угодно, и собственное имя заботило его меньше всего. Он вдруг понял, что едва держится на ногах.

– Можно я…? – спросил он, указывая на место рядом с Франческо, и почти что рухнул на ящики. На его лоб опустились ледяные пальцы, отчего по шее пробежали мурашки, а во рту появился отвратительный привкус мокрого железа. Тело била мелкая дрожь.

– Надо позвать Эрика, – Лора, наконец, отняла свою холодную, как сама смерть руку, а голос ее донесся до Глеба уже через сонную пелену.

– Не надо, я в порядке, просто немного устал, – пробормотал Глеб, удивляясь, как всего минуту назад умудрялся стоять на ногах.

– Настырный юноша, – скрипнула старуха. – Такая гордость и сводит людей в могилу.

Тот не пытался возразить. Лица и свет поплыли перед его глазами, сливаясь в одно грязное пятно.

Слабые удары по щекам привели его в чувства настолько болезненные, что от них хотелось поскорее провалиться обратно в небытие. Прямо перед его глазами кружила довольно ухоженная борода и задумчиво поджимала тонкие губы.

– Нервное и физическое истощение. Переохлаждение. Множественные ссадины, серьезных травм нет. Температура… Да. Что ж… Компресс, давать как можно больше воды. Ну, и, разумеется, покой, – бормотала борода, оказавшаяся довольно смышленой. Картина становилась все четче и вот к ней прибавилось немолодое лицо, смотревшее на Глеба из-за очков в тонкой золотой оправе.

– И пусть поест немного, если сможет. Через пару дней поставим его на ноги, – мужчина поймал его взгляд, улыбнулся и осторожно потрепал по плечу. – Отдыхайте, друг мой. Теперь вы в безопасности.

– Премного… благодарен… – выдавил Глеб, стараясь скрыть негодование из-за столь беспардонного пробуждения.

Как только обладатель бороды удалился, сверкая очками в свете фонарей, на коленях у Глеба вдруг появились бутылка воды, кусок белого хлеба, неизменная россыпь инжира и небольшой пластиковый контейнер, в котором оказалось нечто наподобие тушеного мяса. Оно почему-то отдавало корицей. Теперь Мария, со всей точностью выполняя указания доктора, пыталась заставить его поесть. Но стоило только Глебу подумать об инжире или почувствовать запах мяса, как организм яростно намекнул ему, что такой эксперимент может плохо закончиться. К огорчению старухи, пришлось ограничиться хлебом и водой, но и этого оказалось достаточно: вскоре Глеб с облегчением почувствовал, как болезненный комок где-то под ребрами ослабляет свою хватку. Он снова проваливался в беспокойный сон, а спутанное сознание все крутило перед ним картины, как маленький мальчик укладывался спать под завывание ветра, летящего с Ла-Манша.

Много раз Глеб приходил в себя. Воздух над ним светился от огней, и тьма терялась в дымке, сбившись под высоким потолком. Вопросы и мысли вспыхивали было в его голове, но тут же таяли в потрескивании свечей. Несколько раз перед его глазами оказывалась Лора, осторожно менявшая холодный компресс, а порой на ее месте появлялась Мария и тихо напевала хорошо знакомые с детства колыбельные. Один раз Глеб проснулся от голосов. Он повернулся под неизвестно откуда взявшимся колючим пледом и увидел обитателей приюта, сбившихся вокруг Лоры в плотный кружок.

– Расскажи, что ты видела? – спрашивала она, сжимая в ладонях бледную руку незнакомой женщины.

– Это лестница, – шептала та в ответ. – Между этажами мы, копошимся, муравьи. Вниз и вверх ступени – будьте осторожны.

Лора со всей серьезностью всматривалась в лицо женщины:

– А что это за ступени, Селина?

– Как на любой лестнице! С одной стороны – выше, с другой – ниже. Но тут важно не упасть! Понимаешь? Не заметишь, и лепешка!

– Что-то мне это не нравится, – тихо подытожил Франческо.

Женщина, говорившая с Лорой, вдруг обернулась, и на лицо ее упал оранжевый керосиновый свет фонаря. На секунду Глебу показалось, что глаза ее, затянутые белой пеленой, невидящим взглядом уперлись в пустоту.  Он повернулся на другой бок и сильнее закутался в плед.

Глеб проснулся от звуков, заполнивших церковь. Страшный гул смешался со стонами и плачем, стены словно сотрясались от урагана, бушевавшего снаружи. Плед, мокрый от пота, прилип к телу холодной тряпкой. Глеб поднялся на локтях, обуреваемый одним желанием – уползти, спрятаться, забиться хоть в какую-нибудь щель, только бы не слышать этого дикого рева. Плечо его сжала скрюченная тонкая рука.

– Не бойся, – глаза Марии, окруженные орнаментом морщин, были полны ласки и грусти. – Волны пришли. Но здесь нам ничего не угрожает.

Глеб кивнул, ни на секунду не усомнившись в правдивости услышанного. Из-за болезни, звуков родной речи или страха – неизвестно почему, но он ей верил:

– А стены выдержат?

– Всегда выдерживали. И сейчас не подведут.

– А вот это мы еще посмотрим! Я неоднократно поднимал вопрос о том, не пора ли менять крышу… – пробормотал Франческо и тут же получил пинок от Марии.

– Помолчи, старый брюзга, нашел время…

Как ни странно, Глеб почувствовал, что ему стало намного лучше. Он сел и осмотрелся: большинство людей так и оставались на своих местах, притихшие и напряженные, а вот подопечные Лоры все как один вышли из себя. Одни плакали, уткнувшись ей в плечи, другие жались к стенам, третьи пытались спрятаться за спинами друг у друга. Некоторые же, в том числе и бледная женщина, подняв глаза к потолку, бубнили свои странные и бессмысленные речи.

И тут Глеб почувствовал толчок. От второго с потолка посыпались тонкие лоскуты штукатурки.  От третьего затрещали и с леденящим звоном обрушились на пол стекла лопнувших окон. Теперь кричали почти все. По полу покатились потухшие свечи, а вслед за ними полетел и вспыхнул один из керосиновых фонарей.

– Тушите, тушите! – среди всколыхнувшихся языков пламени мелькнули золотые очки и борода, хозяин которых скинул с плеч прекрасный серый пиджак и пытался сбить им огонь. У Глеба снова закружилась голова, к горлу подступила тошнота, и он лишился чувств.

Вокруг него сновали люди, шум голосов эхом отдавался под потолком, но теперь в них не слышалось ни страха, ни тревоги. Об пол грохотали крышки ящиков, а под ногами изредка похрустывали остатки битых стекол: их уже аккуратно смели по углам. Глеб скинул жаркий плед и осторожно сел. Чувствовал он себя отдохнувшим и здоровым. В воздухе еще стоял затхлый привкус гари, но тонкие, и от этого еще более яркие лучи света теперь прорывались через щели ставней. Похоже, шторм закончился.

– О, мистер Марков, – пробираясь между ящиками и занятыми чем-то людьми, к нему шел доктор. Лишившись пиджака, он остался в когда-то белой, а теперь изрядно закопченной рубашке, застегнутой на все пуговицы. – Неплохо выглядите, а как самочувствие?

Он опустился рядом и окинул Глеба взглядом опытного врача.

– Кажется, все в порядке, спасибо, – ответил тот и протянул руку. – Мистер?

– Левенштейн, – ладонь доктора оказалась грубой, как камень, – Эрик Левенштейн. А о вас я уже все знаю, вы же в каком-то смысле мой пациент.

– В каком-то смысле, – кивнул Глеб, стараясь различить среди снующих людей знакомые лица. – Вы не могли бы объяснить, что вообще происходит?

– Все закончилось, друг мой, – Эрик поднялся. – Шторм улегся, мы пока стараемся навести здесь хоть какое-то подобие порядка. А вот там собирается группа, которая первой отправится наружу.

– Наружу?

– Да, спросите у них сами. Если хотите, тоже собирайтесь. Можете считать, что я вас выписываю.

Глеб кивнул, поднялся на ноги и невольно охнул от того, с каким нежеланием его онемевшие мышцы пришли в движение.

– Вам надо размяться, – хмыкнул Эрик. – После четырех дней на ящиках, должно быть, нелегко разогнуть конечности.

– Я был здесь четыре дня?! – опешил Глеб. Бессчетные пробуждения и провалы в беспамятство сейчас казались ему целой вечностью, но четыре дня…

– Да, сколько и длился шторм. Сейчас, – доктор изящным движением встряхнул наручные часы, – семь тридцать утра пятого дня. Не вздумайте больше так мучать свой организм, иначе в следующий раз все может обойтись не так легко, – Эрик кивнул и двинулся дальше по своим врачебным делам.

Через несколько шагов к Глебу вернулось привычное ощущение земли под ногами, и он без промедлений направился туда, где, по словам доктора, готовились к вылазке наружу.

– Когда вошли кони фараона с колесницами его и с всадниками его в море, то Господь обратил на них воды морские, а сыны Израилевы прошли по суше среди моря, – вдруг различил он монотонный скрипучий голос.

В кругу человек из десяти сидел Франческо с толстой книгой на коленях. Подняв глаза, он увидел Глеба, кивнул ему и продолжил:

– И взяла Мариам пророчица, сестра Ааронова, в руку свою тимпан, и вышли за нею все женщины с тимпанами и ликованием. И воспела Мариам…

Больше Глеб слушать не собирался – он поспешил дальше и вскоре приметил впереди тех, кого искал. Перед дверьми церкви трое мужчин выгружали из ящиков тросы навроде тех, что носят скалолазы. Четвертой с ними оказалась Лора.

– Доброе утро, – неуверенно поздоровался Глеб, оказавшись рядом.

– О, доброе! – просияла она. – Очень рада, что ты поправился!

Голос ее показался Глебу невероятно звонким, да и весь облик девушки сильно изменился. Вместо юбки на ней теперь были джинсы и сапоги, напоминавшие военные, а волосы Лора стянула в пучок на затылке. Но самая большая перемена была вовсе не в одежде, а в ее лице, речи и даже движениях. От плавности и размеренности не осталось и следа, а глаза снова превратились в угольки.

– Это Поль и Влад, – она повернулась к молодым людям, которые на мгновение оторвались от ящиков и канатов. – Мы собираемся наружу разведать как обстоят дела.

Мужчины обменялись короткими рукопожатиями. У Глеба промелькнула мысль, что Поль, высокий и темноволосый, мог бы подарить свое лицо любой из академических скульптур, чего точно нельзя было сказать о Владе. Тот, долговязый, жилистый и будто чересчур вытянутый, гаркнул что-то вроде: «Рад встретить».

– А это Ганс, – Лора положила руку на плечо третьему, и Глеб тут же его вспомнил. Это был тот самый полноватый подросток, что встретился ему возле приюта в первый день. И он до сих пор крутил в руках всю ту же веревку.

– Приятно познакомиться, – Глеб попытался изобразить дружелюбную улыбку, но, судя по всему, вышло у него довольно скверно – парень тут же отвернулся. И слава богу.

– Застеснялся, – Лора потрепала того по пухлому плечу и вонзила в Глеба угольный взгляд. Мальчишка снова углубился в перебрасывание веревочки из руки в руку, а Глеб попытался вернуться к разговору:

– Я бы хотел сходить с вами, – заявил он, стараясь больше не смотреть в сторону Ганса.

– Нет-нет! – перебил его долговязый Влад, вынырнув из очередного ящика со связкой каких-то ремней. – Снаружи может жить опасность! Простите мой английский, я еще учусь. Возможно, придется за себя постоять!

– Опасность? Какая опасность, шторм же кончился? Было ведь еще и землетрясение, верно? – Глебу показалось, что где-то внутри собственной головы он чувствует и слышит тихий назойливый звон. Отзвук просыпающейся злости. Снова его окружала неизвестность и какая-то ненормальность, сквозившая в происходящем.

Должно быть, уловив это, Лора взяла его за руку:

– Давай мы отойдем на пару минут и поговорим. А парни пока приготовят вещи.

Глеб кивнул и поплелся за девушкой, пытаясь заглушить ядовитый прилив нетерпения.

– Я понимаю, что тебе неприятно, – начала Лора, когда они оказались более или менее наедине, опустившись на пол и наблюдая со стороны за всеобщей суетой. – Вокруг слишком много народу, что-то происходит, но ты все еще ничего не понимаешь. И всем будто все равно. Так вот, знай: ты далеко не безразличен этим людям. Хоть пока их и не знаешь, – она махнула рукой в сторону, откуда все еще слышалось чтение Франческо.

– Да, прости, я понимаю. Не думай, будто я не ценю все, что вы для меня сделали…

– Я вовсе не требую благодарности, – покачала головой Лора. – Я хочу, чтоб ты знал – здесь никто не будет пытаться запутать или обмануть тебя.

– В таком случае я все-таки рискну спросить еще раз. Что же за чертовщина здесь происходит? Почему я здесь?

Лора вздохнула и принялась тихонько притопывать об пол толстыми подошвами сапог.

– Боюсь, что быстро и понятно объяснить это просто невозможно. Но я постараюсь… Только не перебивай меня, прошу, – она уткнулась взглядом в потолок. – Может быть, тебе знаком второй закон термодинамики?

– Конечно, я же человек науки, – прыснул Глеб, несколько огорченный таким началом разговора.

– Жаль, тогда нам было бы проще, – довольно холодно ответила Лора и продолжила. – Второй закон связан с понятием энтропии – мерой хаоса и беспорядка. Он говорит, что в замкнутой системе, каковой является наша вселенная, энтропия неизбежно возрастает, – она взглянула на Глеба и попыталась определить, какой эффект оказывают ее слова.

– Если проще, – теперь она сопровождала речь обильной жестикуляцией, – энтропия – это стремление вселенной к хаосу. Ты когда-нибудь видел пляж, где галька была бы сложена, не знаю, в форме пирамиды? Разумеется, нет. Потому что упорядоченность неестественна. Энтропия растет, и от этого вся галька стремится рассыпаться более или менее равномерно по поверхности пляжа, вся посуда во вселенной – разбиться, а сахар раствориться в чае. Холодные тела нагреваются, а горячие остывают, стремясь прийти в температурное равновесие, дым рассеивается, запах наполняет комнату… Я могу продолжать бесконечно долго. Это и есть проявления энтропии. Работа в свою очередь энтропию снижает. Только при совершении человеком работы может получиться пирамида камней или кусочек сахара.

– Хорошо, – протянул Глеб, – Пока звучит не очень сложно. Или у тебя талант объяснять сложные вещи людям, которые ничего в них не смыслят. Но я все же не понимаю, какое отношение это имеет к происходящему и ко мне.

– Прямое отношение, Глеб. С самого момента зарождения вселенной энтропия росла, и сейчас ее уровень стал неимоверно высок. Да, раньше это понятие не рассматривали как меру реального хаоса, но теперь… Понимаешь, все, что создает человек: города, машины, книги, картины и все остальное, – это и есть галька, сложенная в пирамиду. К тому же, в последнее время «порядок» человечество поставило во главу угла. Едва ли не божество из него сделало. И эта пирамида уже рушится.

– Как понять – рушится?

– Физику, химию в школе учил? Помнишь еще, что все вокруг состоит из частиц – упорядоченных. А что говорит энтропия об упорядоченности? Вот именно: «До свидания!» И сейчас, когда уровень энтропии достиг точки икс, этот самый главный порядок – порядок частиц – начал разрушаться.

– Хочешь сказать, мир вот-вот развалится на атомы?

– Не совсем. К счастью, пока этот процесс происходит лишь в некоторых аномальных зонах наподобие той, где мы находимся. Когда приходят Волны.

Перед глазами Глеба возникла картина, которую он страстно желал забыть.

– Ты сейчас говоришь не про огромный вал, который меня едва не смыл?

Лора кивнула:

– То, что ты видел – это не совсем вода. Это поток нестабильной материи с высочайшим уровнем энтропии или, можно сказать, хаоса. Волны, от которых мы укрылись здесь – это поток, разрушающий все пирамиды из гальки. Сталкиваясь с любым стабильным объектом, они меняют его. Со скалой, домом, травинкой, песчинкой – с чем угодно. Тот же камень рассыпается на элементарные частицы, которые через мгновение после контакта с Волной собираются заново.

– Во что?

– Во что угодно. Вселенная, как бы странно ни звучало, обладает памятью. Все, чего касается Волна, мгновенно меняется и с равной вероятностью может стать любым предметом из когда-либо существовавших. Это и есть воплощение самого хаоса: максимальное количество вероятностей.

– То есть, мне еще повезло, что я не попал под эту Волну и не превратился в… кисель?

– Грубо говоря, да.

Глеб молчал и пытался выстроить из услышанного хоть какое-то подобие целостной картины, проклиная себя за то, что никогда не проявлял интереса к естественным наукам.

– У древних греков Хаос считался богом-демиургом и прародителем всего. Это, к сожалению, единственное, что я об этом знаю, – усмехнулся он. – Если бы не куча научных слов… Если бы я своими глазами не видел эту чертовщину, я бы, пожалуй, решил, что это полный бред.

– Это хорошо, – Лора поднялась на ноги. – Значит, у тебя есть зачатки критического мышления. А, если греки окрестили Хаосом Большой взрыв, то они были совершенно правы. Пойдем, нам пора выходить.

– Но у меня есть еще вопросы.

– В другой раз, хорошо? Времени, к сожалению, сейчас совсем нет. Пока что постарайся осмыслить то, о чем я рассказала, – Лора направилась обратно к группе – Глеб не отставал. – Если тебе трудно поверить и принять это, просто подожди. Оглядись вокруг, дай себе время привыкнуть.

Привыкнуть… Нет уж, к этому месту он бы никогда не смог привыкнуть. А вот смириться, скорее всего, придется.

– Ну что, поговорили? Вскипятил себе мозги? – ухмылкой встретил их Поль и протянул два широких ремня с подсумками. Лора закрепила свой на бедрах:

– Ладно тебе, человек только в себя пришел, а его сразу в омут с головой. Ты ведь идешь с нами? – спросила она Глеба.

– Иду, – ремень оказался довольно тяжелым и никак не желал застегиваться. – Можно последний вопрос? Откуда ты столько знаешь?

– Я физик, – пожала плечами Лора. – Из-за этого я и здесь.

Подсумки на ремне оказались набиты под завязку: здесь были фонарик, спички, рация, небольшая аптечка, фляжка, складной нож и даже скалолазный крюк. Такая серьезная экипировка немало удивила Глеба, но, когда Влад протянул ему старое мачете с потемневшим лезвием, он затряс головой.

– А это еще зачем? Не надо, я так пойду! – Глеб никогда в жизни не держал в руках оружия, и его это вполне устраивало.

– Нужно брать, – отрезал Влад и попытался вложить клинок ему в руку.

– Зачем, ну зачем мне это? – простонал Глеб, глядя на Лору в поисках поддержки. Та, к его изумлению, уже пристроила свой мачете на поясе и теперь выглядела почти что устрашающе. – И ты туда же?

– Во-первых, – Влад наморщил лоб, стараясь сформулировать какую-то важную мысль. – Во-первых, мачете хорошо рубит ветки и разные растения. А там, – он взмахнул рукой, указывая за стену, и клинок с жутким свистом описал в воздухе полукруг. – Там может быть целый лес, через который мы будем пробираться. Во-вторых, там могут быть и звери, и змеи, и еще много чего. Если опасность, нужно с собой взять мачете.

– Каждый раз после Волн остров меняется до неузнаваемости. Надо быть начеку, – кивнула Лора.

Глеб вздохнул и взялся за шершавую деревянную ручку. Клинок непривычно тянул руку, которой было страшно даже пошевелить.

И зачем он ввязался в этот поход? Неужели это было обычное желание стать частью общества, пусть такого странного и маленького? Что поделать, если еще со школы тебе начинают твердить, будто человек – существо социальное.

– Согласен, – вздохнул Глеб и, следуя примеру Лоры, пристроил мачете на поясе. – Но имейте в виду, что я не ручаюсь за качество работы с этим… инструментом.

– Мы будем отходить подальше, – успокоил его Поль. Вместо клинков они с Владом взяли по охотничьему ружью, и это посеяло в душе Глеба новые сомнения.

– Да-да, там может быть все, что угодно, я понял, – пробурчал он в ответ на взгляд Лоры.

– Надеюсь, ничего по-настоящему опасного вы не встретите, – вдруг рядом оказался Франческо, бесшумно подкативший к ним на коляске. Он, как и всегда, уставился на собравшихся мутными глазами и похлопал Глеба по предплечью – выше старик не дотягивался. – Я буду на связи. Все как обычно. Мистер Марков, эта вылазка может занять весь день, а то и больше. Вы только поднялись на ноги. Если решите остаться здесь, в этом не будет ничего зазорного.

– Я тоже пойду с вами, – вдруг раздался странный голос. Глеб обернулся и увидел Ганса. Мальчишка говорил с трудом, все открывал и открывал отчего-то улыбающийся рот, пытаясь продолжить, но у него ничего не получалось. Веревка все быстрее мелькала в его пухлых руках. Он обращался к Глебу, в этом не было сомнений, но от подобного зрелища тому становилось лишь неловко и неприятно. В ответ он отвел глаза и чуть отвернулся. Будто и не услышал. К счастью, на помощь пришла Лора.

– Ганс, дорогой, – заговорила она, присев рядом. – Ты нужен нам здесь. Без тебя мы не сможем обойтись, как и всегда…

Глеб не выдержал и принялся по второму разу проверять содержимое подсумков, лишь бы не понимать глаз. И что он должен был сделать? Ответить? А если ему не хочется разговаривать с этим парнем, что с того? Он имеет на это право, в конце концов.

– Все готово, хватит копаться, – забрюзжал Франческо. – Лора! Выходите, так и до вечера просидеть можно!

Когда все, наконец, было готово, Влад закинул ружье на плечо и скомандовал:

– Ушли! Нет, то есть… Пошли!

– А мы, разве, не наружу собирались? – забеспокоился Глеб, когда, вопреки всем ожиданиям, группа направилась не к дверям, а вглубь зала.

– Все верно, – кивнула Лора. Она шла под руку с Гансом – тот держал связки тросов с карабинами, под грудой которых пряталась его любимая веревочка. – Только мы будем спускаться с колокольни.

– Чего?! – ноги Глеба вдруг снова стали тяжелыми и непослушными. – Мне кажется, или выйти через дверь было бы проще?

– Прости, надо было сразу тебя предупредить. Но кто знает, что может оказаться снаружи? Или что может проникнуть внутрь, когда ты откроешь двери? – Лору похоже, веселило выражение его лица. – Что бы ты сейчас ни назвал, есть определенная вероятность, что снаружи нас поджидает именно это. Поэтому подумай хорошенько. Еще не поздно остаться.

– Ну нет, я справлюсь, – пробурчал Глеб, сам не понимая, что за странное упорство подгоняло его вперед.

– И прекрасно, – ответила Лора. – Только вот с фантазиями, кстати, надо быть осторожнее.

– В смысле?

– Наши мысли, подкрепленные сильными чувствами… Например, испугом или яростью… Могут повлиять на вероятность того, что окажется снаружи.

– Старые байки, что мысли материальны?

– Нет, Глеб, здесь не до шуток. Мир – сосуд энтропии. И ты тоже. Давай обсудим это как-нибудь попозже, но сейчас просто запомни: осторожнее со словами.

Влад остановился перед узкой дверцей, которую Глеб раньше не замечал. Прямо за ней начинался непроглядный мрак. От вида зияющего пустотой черного проема Глеб было замер, но через мгновение свет фонарей явил из темноты винтовую лестницу, что уводила вверх крутой спиралью ступеней. Поднимаясь, Глеб пытался припомнить, как выглядела церковь снаружи: осыпающаяся коралловая краска, пятна, оставшиеся от фрески над входом, светлая черепица крыши и крохотная башенка под таким же бледным куполом.

– Стоп, – снова скомандовал Влад, и процессия остановилась. Свет фонарика, что Глеб сжимал в руке, метнулся вниз, но не достиг дна башенки. Она оказалась вовсе не крохотной. Что-то скрипнуло, и в глаза ударил свет. Глеб зажмурился, пошатнулся и схватился за холодные перила. После стольких дней, проведенных во мраке при свечах, лучи солнца будто вгрызались в слезящиеся глаза.

Люди почти наощупь выбрались наружу и осмотрелись, морща лбы и прикрываясь ладонями от солнца. То ли от недавней болезни, то ли от непривычного обилия света, а, может, и от невероятного вида у Глеба слишком уж часто забилось сердце.

– Ну, здравствуй, дивный новый мир, – почти прошептала Лора.

Глава 6

Дивный новый мир

Утренний, пока еще не раскаленный воздух кружил голову после духоты церкви, пропахшей воском и керосином. Уже знакомые Глебу домики тесно сбились вокруг площади и отбрасывали длинные тени на старую брусчатку. Аккуратный, но безлюдный городок сверху казался почти что игрушечным. А за ним… Несмотря на все услышанное сегодня, Глеб не мог поверить своим глазам. С одной стороны, сразу за стенами последних домов в небо поднимался отвесный склон скалы. Дорога, по которой Глеб в первый день вышел на площадь, раньше уводила вглубь острова. Теперь же она упиралась прямо в этот изрезанный трещинами утес. С другой же стороны от церкви простиралось море: бледная лазурь подступила к городку настолько близко, что тот оказался прямо на берегу. От воды его отделял склон столь же крутой, что и утес на другой стороне. Похоже, в этом и была причина подземных толчков. Церковь и все соседние домики буквально взлетели, оказавшись на значительно большей высоте, чем раньше. Немыслимо.

– Что же это получается, – первым подал голос Поль. – Мы здесь, как на уступе. Зажатые с двух сторон.

– Неправильно, – Влад указал на запад. – Вон там, где заканчивается гора, есть тупой склон.

– Пологий, – кивнула Лора, подсказывая слово.

– Вот именно. И весь остров оказывается именно с той стороны, – проследовав за взглядом Влада, все пятеро задумчиво рассматривали невероятную панораму, открывшуюся с колокольни.

– А вот та гора? – Глеб указал на возвышение вдалеке. – Она, кажется, там и была, когда я искал путь к церкви. Рядом с ней еще был указатель на развилке. Одна дорога как раз вела вверх по склону.

Ему показалось, собравшиеся переглянулись.

– Да, она всегда там. А указатель, кстати, надо не забыть поставить на место, – отмахнулась Лора и раскинула руки. – А мне нравится! По-моему, нам просто повезло: море совсем рядом, и путь вглубь острова, я думаю, найдется.

– Очень повезло, да уж. Мы теперь на горе, сюда в любом случае будет труднее добираться. А море вон где! К нему если только кувырком спуститься можно! – возразил Поль, скривив губы.

– Не заметишь, и лепешка… – протянул Глеб. Ему показалось, будто он уже где-то слышал эти слова.

– Разберемся, – Влад подозвал Ганса. Тот рассматривал просторы острова через очень недурной на вид бинокль, но все-таки оторвался от окуляров и принялся крепить веревки к ржавым настенным крюкам.

От вида троса, со свистом полетевшего вниз, по спине Глеба пробежали мурашки.

– Голова закружилась? – спросил Поль, будто нарочито вычурно грассируя.

– Прекрати, – одернула его Лора, прицепила карабин к ремню и проверила, крепко ли он держится. – Ну что, ты решил? Можешь остаться здесь с Гансом в карауле, – она взглянула на Глеба и протянула ему единственную свободную веревку.

Тот ответил не сразу. Но казалось, чем дольше он думал, тем быстрее таяла решимость. Меньше мыслей – меньше страха. Глеб взял трос, защелкнул карабин и слишком уж твердым широким шагом отправился к Владу, который уже перебрался через перила и откинулся на тросе почти до горизонтального положения. Он упирался в площадку лишь ногами и улыбался столь безмятежно, будто просто решил позагорать в такой странной позе. Глеб почувствовал натяжение веревки и сам не понял, как оказался на другой стороне хиленькой оградки. Его руки вцепились в скользкие перила, а вмиг потяжелевшее тело словно ощутило притяжение земли. Ветерок, такой же легкий, как минуту назад, сейчас ураганом трепал его волосы и рубашку.

– Вот так, молодец! – Влад подтянулся на тросе и похлопал Глеба по плечу. Тот еще пуще сжал немеющие пальцы на поручнях. – Теперь смотри внимательно. Нижнюю веревку надо провести между под ногами.

– Нужно что?! – вскричал Глеб. – А можно было это сделать до того, как я сюда залез?

– Нет, так неудобно, – Влад попытался показать на своем тросе, что означало загадочное «между под ногами». – Вот так, хорошо! Теперь обведи ее вокруг правого бедра. Давай, это легко! Потом проведи ее через грудь и на руку через левое плечо.

– Я тебя не понимаю, ты можешь объяснить нормально?!

– Успокойтесь, – по другую сторону перил оказалась Лора. Пара простых движений, которые невозможно повторить без подготовки, и веревка оплела Глеба хитрым узлом. – Вот и все. Это безопасный способ, не волнуйся.

– Безопасный – это выйти через дверь, а не прыгать с колокольни, – Глеб пытался выровнять дыхание. Чуть в стороне через ограду перебрался Поль и, за мгновение соорудив вокруг себя треклятую петлю, спросил:

– Все русские такие истерики?

– Не слушай его, – Лора перемахнула на их сторону и оказалась рядом с Глебом. – Смотри на меня. Отпусти правую руку. Так, теперь возьми ей нижний конец веревки. Эта рука будет управлять спуском. Теперь левой рукой возьми веревку над собой. Вот и отлично!

Как ни странно, пока все выглядело довольно легко. Голос Лоры снова стал певучим, от его звуков успокаивался разум, а вслед за ним послушнее становилось тело. Чем дольше она говорила, тем меньше Глеб воспринимал слова. В такой речи весь смысл кроется в звуке: он наполняет и тебя, и пространство вокруг, замедляет твое дыхание и рождает стойкое чувство безопасности. Должно быть, именно так она говорила со своими подопечными.

Лора замолчала, Влад снова гаркнул что-то невпопад, зашипели тросы, и прекрасное чувство тут же покинуло Глеба. Его спутники чуть приспустили веревки и начали спуск.

Бедро, плечо и пальцы обожгло до боли, когда трос скользнул по телу Глеба. Зелень острова перед глазами сменилась бледным утренним небом и Гансом, который навис над ним с биноклем, едва Глеб спустился на пару шагов. Интересно, как высоко летит плевок, если запустить его снизу вверх? Дотянет до окуляров или шлепнется обратно? Глеб не стал проверять и продолжил спуск. Ноги упирались в стену и с каждым все более уверенным шагом сдирали тонкие чешуйки коралловой краски. Страх потихоньку уходил, сменялся азартом и абсурдным желанием оказаться на земле первым. Хотя, как известно, самый быстрый путь – головой вниз.

Когда все закончилось и Глеб опустился на землю, его слегка потряхивало, но ощущение, в целом, было приятное.

– Это ужасно, – он потер бедро и в который раз поймал на себе взгляд Поля. Влад кое-как сообщил по рации, что спуск закончен, и тросы, точно змеи, поползли вверх по стене, сплетаясь в моток в руках Ганса. Группа двинулась через площадь.

– Сначала проверим эти дома, а потом пройдем чуть дальше кругом, – объяснял Влад по дороге, заставляя Глеба изо всех сил вслушиваться в его корявую речь. – Сначала тут. Потом все остальное. Так надо каждый раз после Волн. Все меняется, мы проверяем, что здесь безопасно.

– А бывало здесь что-нибудь по-настоящему опасное?

– Да, насмотрелись мы всякой дряни! – Влад поморщился. – Были и собаки бешеные, и ядовитый плющ, и бочки вонючие…

– Бочки?

– Баки с химикатами, – объяснила Лора. – Тот раз вообще оказался самым неудачным, даже колодец был отравлен…

– Да, следующих Волн мы аж ждали, чтобы смыло все вонючее! – перебил ее Влад. Кажется, он был любителем травить байки – просто искрился азартом рассказать что-нибудь.

– Разве снаружи не видно, что с домами все в порядке? Они ведь заколочены?

– Доски – не преграда для Волн, – покачала головой Лора. – Если вода подступит к домам или как-то попадет внутрь… Лучше перестраховаться, чем найти потом у себя под кроватью что-нибудь, чего там быть не должно.

– Дохлую рыбину, например, – пробормотал Глеб и поежился.

Первым на их пути оказался домик Франческо. Для начала его хорошенько осмотрели снаружи: обошли вокруг, заглянули в щели меж досками, что закрывали окна, и проверили, крепко ли они держатся. Лора зашла под навес и подозвала Глеба. Свисающие пряди плюща красиво скользнули по ее плечам.

– Чтобы точно знать, не попала ли вода в дом, мы вешаем шнурок, – Лора запустила руку в переплетения лозы, ползущей вокруг двери, вытянула из зарослей конец тонкой веревки и вложила ее в руку Глебу. Судя по всему, другим концом шнурок уходил внутрь дома. Лора приложила ухо к двери:

– Тяни.

Глеб все еще не понимал, что он делает, но все-таки легонько дернул за шнурок. Из-за стены донесся мелодичный перезвон, будто в доме разом встряхнули сотню колокольчиков.

– Порядок, – улыбнулась Лора и отняла ухо от двери. – На шнурок мы привязываем «побрякушки». Все, что угодно, лишь бы оно звенело или грохотало. Он тянется через все комнаты и заканчивается снаружи.

– Если бы внутри что-то произошло, звенеть было бы нечему? – Глеб удивился, что сумел обнаружить в происходящем какой-то смысл.

– Точно. В таком случае пришлось бы вскрывать дом и чистить его от того… что там появилось.

Глеб кивнул. Солнце местами пробивалось через густой кров плюща и яркими пятнами ложилось на лицо и волосы Лоры. От них почему-то было трудно отвести взгляд.

– Если честно, я не очень понимаю, – признался он. – Раз Волны затапливают и изменяют весь остров, почему же город цел? Разве он не должен…

– «Превратиться в кисель»?

– Вроде того.

– Даже самое невероятное событие все-таки имеет вероятность произойти. Пока нам несказанно везет. Надо идти дальше, времени мало, – ответила Лора, отвела глаза и вышла из-под переплетающейся зеленой крыши. Глеб вздохнул и последовал за ней. От таких объяснений он путался еще больше.

Хоть с высоты городок и казался совершенно крошечным, в нем оказалось не меньше двадцати домов, и теперь Глеб начал понимать, что быстро с такой работой они не управятся. Как и сказал Влад, они действительно двигались по кругу, а точнее сказать, по спирали, постепенно отдаляясь от церкви и тщательно проверяя каждый клочок земли и закуток. Только сейчас, рассматривая дома вблизи, Глеб увидел, насколько причудлива местная «архитектура», и вскоре решил, что ни одно из этих зданий не было построено человеком. Каждое из них имело какую-то невероятно сложную форму: количество углов, а порой и этажей, было просто невозможно определить, а бессчетные окна, балконы, лестницы и пристройки располагались, где им вздумается. Один из домов напоминал гигантскую медузу из-за того, что во все стороны от него тянулись узкие террасы и веранды. Другое здание будто встало вверх тормашками, третье можно было, скорее, назвать башней – не хватало только огромных часов под крышей и фигурного флюгера. После того, как Влад с Полем осматривали каждый из домов снаружи, Лора неизменно находила шнурок – то спрятанный за облупившейся дощечкой, то аккуратно вложенный в трещину в стене. Через секунды тревожного ожидания в домах слышался звон – порой чистый, словно от десятков крохотных бубенчиков, а порой лязгающий, будто грохот кастрюль или металлолома.

Солнце поднималось выше, небо скидывало с себя белесое покрывало утренней дымки. Через несколько часов работы Влад объявил привал, и группа укрылась от все нарастающего пекла в тени пышных и ухоженных кипарисов на веранде одного из домов.

Глеб увяз в неповоротливых от духоты мыслях и мало вслушивался в разговор своих спутников, время от времени прикладываясь к фляжке с водой. Уже определенно перевалило за полдень и, если пик дневной жары еще не наступил, то он настиг бы их в ближайший час. Глеб никогда не испытывал любви к такому климату. Голова его тяжелела, пот разъедал глаза, кожа горела, а тело будто становилось мягким и отказывалось слушаться. В отпуск на море, жарить зад на раскаленном песке – лучше увольте. Он точно помнил, что хотел задать Лоре несколько важных и волнующих вопросов, которые сейчас начисто забылись и, сколько бы он ни пытался, не желали формулироваться.

– Вам плохо? – вдруг прервал тихий разговор голос Поля. Все взгляды уткнулись в Глеба, а тот вдруг понял, что привалился к стене и почти полностью сполз по ней на землю. – Зачем вообще куда-то идти, если еще вчера валялся без чувств? Что и кому вы сейчас пытаетесь доказать?

– Нет-нет, все в порядке, – Глеб решил довести начатое до конца, вытянул вперед ноги и полностью оказался на полу. – Просто прилег немного отдохнуть, у нас же привал. Спасибо за заботу.

Поль фыркнул и встал.

– Думаю, пора, – Влад достал из рюкзака большую бутыль воды, забрал у Глеба почти пустую фляжку, наполнил ее и вернул обратно. – Осталось еще десять домов здесь, вперед.

Когда они вышли из-под навеса, рядом с Глебом вдруг оказалась Лора. Все тем же, уже знакомым движением она положила руку ему на плечо. А ведь таким же заботливым прикосновением она пыталась успокоить Ганса. Глебу от этого стало неловко и даже как-то противно.

– Не слушай Поля, – попросила она. – Да, порой он позволяет себе грубости… Но он надежный компаньон!

– Я ценю твою заботу, честное слово, – Глеб как бы ненароком повел плечом и попытался освободиться от непрошенной успокаивающей руки. – Но я не хрустальная ваза и не тресну от одного косого взгляда. Пусть говорит, что хочет.

– На самом деле он куда лучше, чем тебе могло показаться, – не сдавалась Лора, будто приклеившись к нему ладошкой.

– Я уверен, у него полно других достоинств. Вы ведь оба французы, я прав?

– Oui, monsieur¹, – улыбнулась Лора и, наконец, отпустила его.

– Désolé, je ne parle pas francais², – медленно и сосредоточенно пробурчал Глеб. – И это, кстати, единственная фраза, которую я помню со школы.

– Ага, вот теперь ты знаешь, мне как тяжело? – крикнул ему Влад, который шел впереди, но все-таки услышал их разговор.

– Английский проще! – ответил Глеб и погрозил ему кулаком. – А он откуда? – тихо спросил он Лору, когда тот отвернулся.

– Влад? Из Польши. Странная, конечно, у нас собралась компания. Франческо все свои… Сколько там ему? Лет сто прожил в Италии. Ганс из Германии, Мария тоже из России.

Группа, наконец, перешла к последнему ряду домов, который располагался чуть ниже по склону. Отсюда колокольня показывалась лишь изредка, мелькая в просветах между чудаковатыми крышами. Следующий дом на их пути оказался гаражом ядрено-желтого цвета: ворота под две машины были закрыты на висячие замки и густо покрыты граффити.

– У вас есть транспорт? – Глеб пошел вокруг здания вслед за остальными, уже по-привычке вглядываясь в заколоченные окна.

– Есть, полно по острову валяется, да только не ездит, – ответил Влад. – Нужны детали, чтоб чинить, но их нет. Да никто и не умеет чинить машины правильно. Я только мотоцикл могу, он почти готов. Кстати, это мой дом! Сам красил. Крутой же, да?

– Крутой, – только и нашелся что ответить Глеб и догнал Лору. Та как раз запустила руку в щель у ворот и, похоже, пыталась вытянуть оттуда очередной шнурок.

– Я хотел еще спросить, – Глеб решил не дожидаться возвращения в церковь, а сразу вытянуть из Лоры все, что только получится. – Ты не сказала, откуда доктор Левенштейн.

– Он, вообще, из Израиля, но долго жил где-то в США. Работал там. Говорят, у него были блестящие перспективы, – Лора морщила нос и никак не могла поймать злосчастный шнурок.

– Как и у тебя, наверное?

– Как у многих из нас.

– И как все вы оказались на острове? Почему? – Глеб, наконец, задал вопрос, который должен был расставить все на свои места в этом бедламе.

– Скорее всего, так же, как ты. Очнулись на берегу, нашли Софию, долго отказывались верить в происходящее. Кто-то сразу остался в городе, кто-то бродил по острову. Должно быть, надеялись однажды выйти на шоссе и наткнуться на полицейский патруль. Да зачем же я так далеко засунула эту веревку, не достать никак!.. Уплыть с острова, кстати, попытались только ты и Поль.

– Серьезно?

– Ага. Дураков не так много. Извини. Как видишь, у него тоже не получилось.

– Указатель на дороге тоже ваш?

Лора кивнула и вынула руку:

– Не могу. Погляди ты, может, дотянешься. Новых людей чаще всего сбрасывают на какой-нибудь из южных пляжей. Мы обычно пытаемся проложить туда дорогу от города и ставим указатель.

– Сбрасывают?!

– Ладно, не сбрасывают, а спускают с вертолетов. Видели пару раз, как это происходит.

– Но зачем?..

– Течь! – перебил их разговор, мысли и, кажется, даже дыхание крик Влада. – Течь, чтоб его!

– Вот дерьмо! – прошипела Лора. – Попробуй все-таки позвенеть. Хотя, уже вряд ли получится.

Глеб прислонился щекой к подлипающей от краски стене, достал фонарик и посветил в щель:

– Нет здесь, никакого шнура. Ты что, забыла, где его спрятала?

– К сожалению, не забыла, – Лора поджала губы и побежала на голос все заливающегося ругательствами Влада. Глеб даже не пытался представить, чем может обернуться эта самая «течь», но вдруг почувствовал, что ему стало куда жарче. Воздух словно выгорел на солнце и заставлял чаще хватать его короткими вздохами. Глеб вспомнил липкий блеск чешуи, запах и бесконечный темный лабиринт. Течь… Такое слово явно не сулило ничего хорошего.

Влада они нашли позади гаража – тот закусил кулак и качал головой. В стене зияла дырой зубастая пасть. Так в первое мгновение показалось Глебу. Это был приличных размеров пролом, а за ним – не комната, не гараж, не мастерская. За ним начинались заросли. Старые скрюченные ветки, стволы и молодые побеги будто расталкивали друг друга, пытаясь вырваться через дыру наружу – из дома.

– Чем же ты удобряешь цветы? – хмыкнул Глеб, хотя картина к смеху не располагала.

– Шнура нет… Влад, мне очень жаль, – Лора положила руку ему на плечо. Опять. Неужели она всегда так делала?

– А что жаль, что жаль? – Влад перестал мотать головой и махнул рукой на клубок веток, вырывавшийся из дома. – Может, все и не плохо. Подумаешь, вырос куст-другой.

– Вскрываем? – спросил Поль, подоспевший с ломиком наготове.

– Вскрываем, а что ж делать. Железяку убери, у меня ключи есть! – ответил Влад и в сердцах сплюнул.

– Что там может быть? – шепотом спросил Глеб у Лоры, пока тот возился с замком на воротах гаража.

– Все, что угодно, – вздохнула она. – Думай осторожнее.

– Мои мысли сейчас могут на что-то повлиять? То есть, если я сильно захочу, чтобы внутри оказалась…

– «Сильно захочу» – это не то. А вот, если ты сильно испугаешься, что внутри нас ждет голодный гризли, шансы на такую встречу увеличатся. Не забывай, это место – безумнейшая аномалия. И мы с тобой тоже…

Клац! Наконец щелкнул в руках Влада неподатливый замок. Поль бродил чуть в стороне и, кажется, докладывал в Софию об их неприятной находке.

– Когда тебе говорят не думать о чем-то, мысли так и начинают лезть в голову, – пробормотал Глеб и отцепил мачете от пояса. – Кстати… А человек может появиться после Волн?

Лора и Влад переглянулись.

– Думаю, нет, Глеб, – она наморщила нос, будто представила нечто очень неприятное. – Мы никогда такого не видели.

– Но почему?

Лора пожала плечами:

– У меня нет ответа на этот вопрос. Зато он точно найдется у Франческо. Да-да, – она поймала удивленный взгляд Глеба. – У него свое видение мира. Ненаучное, скажем так.

– Религиозное что ли? – догадался Глеб.

– Оно самое, – хмыкнула Лора. – Он тебе с удовольствием объяснит, что душа спускается лишь с небес.

– Готовы? – Поль окончил переговоры и зарядил ружье.

– Готовы, – Влад взвел курок, Лора с Глебом взялись за фонари.

– Открывай!

Ворота гаража с грохотом поехали вверх. Первым, что бросилось Глебу в глаза, был мотоцикл. Гордая надпись на бензобаке утверждала, будто это Харлей, хотя его вид кричал иное: этот драндулет был явно собран из всего, что попалось под руку. Вокруг валялись промасленные тряпки, инструменты, на рабочем столе поверх чертежей высилась груда грязных тарелок. Обыкновенная небольшая мастерская дышала бензином, гарью и подкисшей едой.

– Господи, спасибо! – воскликнул Влад и под испуганное шипение Лоры кинулся к мотоциклу. – Целый, на месте, быть не может! Я-то уже думал все, конец ему, а нет же!

– Тихо ты! – сквозь зубы прошептала Лора, пробираясь между завалами на полу, как по минному полю. – Оставь его, пошли дальше.

С фонарем в одной руке и мачете в другой, Глеб чувствовал себя паршивее некуда. Его словно посадили за штурвал самолета, похлопали по плечу и оставили в одиночестве, уверенные, что он вот-вот полетит. Да вот только он не умел. В его руки вложили оружие, но, честное слово, он бы не смог им воспользоваться, что бы там ни было дальше в доме.

– Открывай! – снова послышалась команда, дверь, ведущая из мастерской, скрипнула под прицелом двух ружей и двух фонарей. Круглые пятна света скользнули в следующую комнату и замерли на шнурке.

– Что за… – прошептал Влад, опустил ружье, тоже потянулся за фонарем и шагнул в комнату. Глеб почему-то сразу последовал за ним. Поначалу он видел только шнурок, который тянулся через комнату сотнями нитей, переплетаясь в подобие огромной паутины, обвивался вокруг мебели, расползался орнаментом по полу и колтунами висел на ветках. Темные изломанные сучья росли прямо из стен, из потолка, путались в веревке и роняли в ее сети почерневшие мертвые листочки и плоды. Груши, яблоки, инжир, сморщенные и покрытые коростами, кое-где все еще держались на ветках. Кора местами лопнула и вздыбилась, обнажая грибковый налет.

– Какая дрянь, – Влад ткнул кончиком дула непонятный сморщенный фрукт, покрытый пушистыми серыми пятнами. – Ладно, пусть бы выросли тут кусты-деревья, но зачем же гниль?

– Похоже на какую-то грибковую инфекцию. Или бактериоз, – вслед за ними в комнате показалась Лора. – А на тех деревьях, что выбрались из дома через пролом, этой гадости нет.

– Парша, – Поль скривился и зажал нос двумя пальцами. Грассировать от этого он стал еще раскатистее.

Влад положил ружье на устланный шнуром пол, взял у Лоры мачете и принялся прорубать себе путь вглубь комнаты. Клинок посвистывал в его руках, шуршала и опадала рассеченная паутина, а вслед за ней шлепались и разбивались бурые плоды.

– Влад, лучше вернуться в респираторах, – попыталась остановить его Лора.

– Я… просто… посмотрю… что случилось с моими… гитарами, – после каждого слова Влад замахивался так, будто путь ему преграждала не путаница веревок, а непроходимый бурелом.

На рукав Глебу опустился тонконогий кроха-паучок. Один щелчок пальцами, и он улетел во тьму комнаты.

«Не думай, про гигантских пауков, не думай…» – принялся твердить себе Глеб и, разумеется, тут же представил, как многоногая и многоглазая тварь бросается на Влада из глубин паутины. Хорошо хоть, ему было не так-то страшно.

– Я осмотрю следующую комнату? – спросил он Лору.

– Давай, я с тобой, – кивнула та и смахнула с лица обрывок шнура.

Несколько непривычных для руки взмахов мачете, и Глеб медленно открыл дверь. За ней оказалась небольшая спальня. Здесь не было ни веток, ни плесени, ни гнили. Лишь та же сеть из шнурка и…

– Человек! – вскрикнул Глеб, когда пятно света скользнуло по фигуре, зависшей прямо над кроватью в путах треклятого шнурка. Недвижимое тело было густо оплетено веревкой, стягивающей его руки, ноги и шею. Будто огромная муха. Волосы человека падали на его лицо, но Глеб успел увидеть широко раскрытый рот и опустил фонарь.

– Как человек?

– Не может быть!

– Снимайте его, что стоите?!

Мимо Глеба в комнату проскочили остальные. Он оперся о стену, закрыл глаза и попытался унять дрожь в коленях. Рыба, гниль, землетрясения – бог с ними, но это… Это было слишком. В голове звенело, словно от придавленного подушкой будильника, а сквозь звон прорывался другой, странный и неуместный звук. Смех? Дурнота отступила, и теперь Глеб услышал совершенно отчетливо – смеялся Влад.

Он открыл глаза и увидел уродливое пластмассовое лицо с неестественно широко разинутым ртом. Вблизи блестящий паричок, пристроенный на пластиковой голове, было трудно перепутать с настоящими волосами. Влад согнулся от хохота и тряс перед Глебом здоровенной, в человеческий рост куклой, кое-где еще перетянутой шнуром.

– Знаешь, что это? – едва проговорил он. – Это ненастоящее!

– Ненастоящее? – пробормотал Глеб и прикоснулся к мягкому тряпичному телу.

– Наверное, это что-то вроде манекена, – заявил Поль. – На таких учат оказывать помощь. Искусственное дыхание там…

– Похоже на то, – Глеб вынул фляжку и вдруг пожалел, что внутри лишь вода, а не что-нибудь покрепче. – Неплохой, значит, манекен. Очень… натурально выглядит.

– Да, мы все порядком испугались, – Лора в свете фонаря казалась пепельно-бледной. – Давайте оставим здесь все, как есть, и пойдем скорее наружу. Дышать нечем! А дом придется как-то обрабатывать от плесени, это нельзя так оставлять.

– Спросим у Эрика, – Влад зашвырнул куклу прямо к себе на кровать. – А ты, ненастоящий, отдыхай пока!

Когда группа вышла на улицу, Влад на всякий случай закрыл за ними ворота гаража и пристроил на место замок.

– Я счастлив! – заявил он, раскручивая ключи на пальце. – Байк целый, гитары тоже, я их нашел! Надо только дрянь убрать. А палки мне даже понравились!

– Ветки? – переспросила Лора.

– Да, ветки. Обрежу потом те, что мешают. Остальные оставлю. Ну круто же выглядят?

– Круто, – кивнул Глеб. – Только, надеюсь, мы такого больше не увидим.

Приют Лоры оказался самым большим зданием во всем городке. То тут, то там Глеб замечал, что его обитатели, как могли, пытались сделать свой дом уютным: вокруг небольших веранд густо росли аккуратные кипарисы, клумбы были обложены камешками, а некоторые стены – сплошь расписаны красками. Где-то вокруг окон вился ядовито-зеленый плющ, украшенный огромными красными и синими цветами, где-то по растрескавшимся доскам плыли неизвестные рыбы с золотой чешуей, а по одной стене даже поднимались волны… Глеб остановился и провел пальцами по размашистым бугристым мазкам. Казалось, чем дольше он смотрит на роспись, тем яснее перед его глазами встает огромный вал, не подвластный законам природы и человеческому разуму, который вот-вот настигнет его лодку. Гигантская волна, поднимаясь по стене, доходила аж до второго этажа, где синие краски менялись на золотые, черные – на алые и бежевые. Глеб отступил назад, чтобы окинуть взглядом полную картину.

– Лора! – крикнул он. Голос его, должно быть, прозвучал настолько встревоженно, что заставил прибежать всю группу. Поль с Владом даже выхватили ружья.

– Что это? – спросил Глеб, указывая на стену.

– В каком смысле? Это роспись, – Лора вытаращила на него глаза. – Шутишь что ли? Мы часто рисуем, иногда и на стенах, это помогает…

– Нет, что это нарисовано? Кто это сделал?

– Да черт, Глеб! Селина – она живет здесь, у нее шизофрения! А какая тебе вообще разница?! – Поль и Влад, видимо, почувствовали, что ничем не смогут помочь, и спешно удалились. Лора, казалось, уже злилась не на шутку.

– Такая мне разница, что я видел это, – почти шепотом ответил ей Глеб. – Видел своими глазами, когда пытался уплыть с острова. Как же это может быть здесь, у тебя на стене?

Лора перестала хмуриться и подняла глаза к картине: на ней огромный вал вдребезги разбивался о крылатую фигуру, что поднималась прямо из воды.

– Это же моя скульптура, – прошептал Глеб. – Как?

Лора молчала, вглядываясь в картину так, будто видела ее впервые. Когда стало ясно, что Глеб не двинется с места, не получив объяснений, она вздохнула.

– В нормальном мире, – она медлила, подбирая нужные слова. – Все эти люди просто душевнобольные. Их слова – бред и галлюцинации. Но здесь… Они приобретают смысл. Или, скорее всего, только здесь мы правильно понимаем смысл сказанного. Энтропия в таких людях настолько высока, что они не могут жить полноценной жизнью. По крайней мере, среди тех, кого принято называть нормальными. То, что они говорят, видят и чувствуют, после обычно находит какое-то проявление во внешнем мире. Но бывает очень сложно понять, о чем конкретно идет речь. Селина увидела это недели две назад, – Лора взяла Глеба под руку и почти силой увела от картины. – Когда я спросила, что это, она ничего не ответила. Думаю, тебе самому стоит с ней поговорить.

Глеб поморщился. Конечно, ему совершенно не хотелось общаться с подопечными Лоры, какие бы чудеса они не творили. Но ведь роспись была о нем, а это совсем другое дело.

– Только, если ты мне с этим поможешь, – согласился он, понимая, что любопытство однажды пересилит в нем неприязнь.

Понадобилось целых три шнурка, чтобы проверить приют изнутри – настолько он оказался большим.

Пока Лора искала последнюю веревку, Глеб побрел вокруг дома в поисках тихого тенистого местечка. Часы показывали пять часов вечера, солнце уже успокоилось и сжалилось над бедной, все еще раскаленной землей. За весь день они сделали всего два коротких привала, и теперь ноги Глеба гудели, а живот болезненно скручивался. От жары он почти не сумел поесть, когда Поль достал из рюкзака крошащиеся галеты и консервы. Теперь, разумеется, он жалел об этом, но жаловаться и просить третьей остановки не решался. Лишь Влад то и дело подливал воды в его флягу. Глеб свернул за угол, опустился на дощатый пол веранды, присыпанный песком и листьями, и закрыл глаза.

Не успел он даже вздохнуть, как тихий шелест и хруст веток заставили его засучить ногами по будто скользкому песку и вскочить. В зарослях впереди определенно кто-то был. И это мог быть кто угодно. На ум почему-то сразу приходили герои страшилок.

Глеб схватился за мачете, попятился, и тут из густой листвы показались копна светлых спутанных кудряшек и улыбающиеся глаза-щелочки.

– Эй, привет! А ты что здесь делаешь? – Глеб спешно отпустил оружие, присел на корточки, чтобы оказаться с девочкой одного роста, и сцепил руки в замок. Та сделала несколько осторожных шагов и вышла из зарослей. В волосах у нее застряли листья, но в целом, вид ее ничуть не изменился. На руках, одежде – повсюду позвякивали те же «украшения», к которым лишь прибавились тонкие жемчужные бусы на шее. Правда, они были ей великоваты и свисали почти до самого пояса.

– Очень красиво, – Глеб обвел рукой вокруг шеи.

– Подагок, – протянула девочка и подняла голову повыше, показывая свою главную драгоценность.

Глеб пытался выглядеть спокойно и дружелюбно, хотя ему вдруг стало не по себе. Он понял, что не видел в церкви ни одного ребенка. Самым младшим из всех на вид был Ганс, но и тому было лет пятнадцать-шестнадцать.

– С кем это ты там разговариваешь? – заставил обоих вздрогнуть громкий голос Лоры, раздавшийся прямо за углом. Не успел Глеб раскрыть и рта, как девочка юркнула обратно в заросли и исчезла. На веранду выскочила Лора, а вслед за ней Влад с Полем – они снова схватились за ружья.

– Что происходит? – спросила она, и от ее резкого, как чугун, голоса Глебу стало еще более неловко. В него, все еще сидящего на корточках, уткнулись непонимающе взгляды.

– Да ничего страшно, хватит поднимать шум без повода, – ответил он и поднялся на ноги. – Просто увидел девочку. Я ее уже встречал.

– Ты встретил кого?! – воскликнул Поль. Влад перекрестился.

– Девочку? Она тебе… Что-нибудь сказала? Где она была? – Лора побледнела. Поль с Владом зачем-то прильнули к ружьям и шагнули в заросли.

– Ничего не сказала, да и какая… Что они делают? В чем дело? И почему этой девочки не было в церкви?

Лора молчала, накручивала на палец прядь волос и грызла ее кончик. Глебу хотелось подойти и хорошенько встряхнуть ее за плечи.

– Ответь мне хоть что-нибудь!

– Дети очень опасны, – наконец, сказала Лора. – Они живут сами по себе.

– Почему?

Она скривила губы:

– Глеб, это очень длинная история. Умоляю, давай позже поговорим! Я устала не меньше твоего. Вернемся в Софию и спокойно все обсудим. Я не могу работать, как справочное бюро!

Встряхнуть Лору захотелось еще сильнее, но Глеб лишь пробормотал:

– Как угодно.

– Никого, – из зарослей показались Поль с Владом. – Даже следов нет.

– Тем лучше, – кивнула Лора. – Мистер Марков, если вы еще раз увидите ребенка, не пытайтесь с ним говорить. И не отходите от нас далеко.

С этими словами она отвернулась и двинулась к последнему дому.

Глеб погрузился в тяжелые мысли и не прислушивался к разговорам своих спутников. В нескольких шагах впереди берег круто обрывался на десятки метров вниз и скрывался в зарослях. Зелень переходила в синеву моря, разлитую до самого горизонта. Но сейчас Глебу было все равно. Он точно знал, что, кроме девочки, на острове были и другие дети. Хотя бы те двое, что промчались мимо него на велосипеде. Что значит, «они живут сами по себе»? А ему не все ли равно? Нет… Странно, но почему? Казалось, тот Глеб Марков, которого он так хорошо знал каких-нибудь пару недель назад, никогда бы не поверил в этот бред про энтропию, хаос и башни из гальки. Неужели за столь короткий срок можно было так измениться?

– Ну как тебе? Эй, Глеб, ты слышишь? – хлопок по плечу вернул его в действительность: рука у Влада оказалась далеко не легкой.

– Что, прости?

– Спускайся с облаков, – хохотнул Влад.

– Обязательно, головой вниз.

– Это твой дом. Тебе нравится? – явно не в первый раз спросила Лора. Она снова была спокойна и даже улыбалась, но на душе у Глеба от этого не полегчало.

– Чего? – Глеб перевел взгляд на здание позади них. – Почему это мой?

– Ну, ты не думал о том, где собираешься жить? Или так и будешь бродить по острову всю оставшуюся жизнь и хватать первую попавшуюся под руку лодку?

– Если честно, я пока действительно об этом не думал, – как ни странно, Глеб ничуть не лукавил.

Лора пожала плечами:

– Поэтому нам пришлось за тебя все обдумать и решить. Этот дом последний из свободных и, по правде говоря, очень хороший. Хоть и небольшой.

– Не знаю, что и сказать, – Глеб разглядывал строение, которое определенно не стал бы называть небольшим.

Силуэт дома выглядел довольно обычно: два этажа, ровные светло-бежевые стены, окна на первый взгляд одинаковых размеров. Но что сразу бросалось в глаза, так это огромная застекленная терраса, пристроенная к широкому торцу дома. Она поднималась на два этажа вверх до самой крыши, а изнутри была сплошь завешана тряпьем, заложена мешками, а местами даже старыми матрасами. Издалека могло показаться, будто дом наполовину состоит из стекла.

– Спасибо, наверное, – пробормотал Глеб, стараясь не смотреть на Влада. Его лицо напоминало умиляющуюся мину родителя, чье дитя радуется очередному подарку. – Но я должен как-то сам найти себе жилье, разве нет?

– Зачем? – нахмурилась Лора.

– Ну, вы и так достаточно много мне дали, и я уже чувствую себя вашим должником, так что…

– Знаешь, что, – перебил его Влад. – Это тебе не презент, ясно? Он ничей, мы тебе это говорим, а ты дальше можешь делать все, что захочешь. Построй себе рядом шалаш из листьев и живи, как Робинзон!

– Смотри-ка, стоит только разозлиться, и английский из тебя так и прет, – настала очередь Глеба похлопать его по плечу. – Ладно, я сглупил, ты прав. Большое вам спасибо, я с удовольствием займу его, если он свободен. Все, так нормально?

Никто ему не ответил. Группа отправилась к дому, оставив на душе Глеба кисловатый осадок.

За всю жизнь Глебу доводилось называть своим домом три места. Первым из них был Дартмит – глухое местечко в Южной Англии, куда Глеб до сих пор мечтал вернуться. Графство Девон. Вверх по течению реки Дарт, до Тотнеса, где отец оставлял катер, а потом еще дальше, туда, где среди горбатых холмов, растрепанного вереска и холодных серых камней маячили желтые окна его дома. Вернее, дома отца.

Вторым местом был Лондон и маленькая квартира, что они снимали с матерью. Там они жили недолго, но Глебу нравилось – несколько часов, автобус, поезд, и он снова оказывался на пустоши, среди вереска, с отцом. Вскоре они с матерью уехали из Англии в Петербург. И сколько бы лет с тех пор ни прошло, Глеба не оставляло чувство, что дом его остался в Девоне, будто сотканном из мотивов кельтских сказок и легенд. Или Девоншире, как по старинке называл его отец.

Странно, эти воспоминания вгоняли Глеба в тоску, но он никак не мог перестать прокручивать их в голове. Как же глубоко в каждом из нас засело и укоренилось детство со своими чувствами, воспоминаниями, звуками и запахами, глупыми мечтами. И какое порой возникает неумолимое желание вырвать его, растерзать тонкие корешки и уничтожить все до последнего листочка. Но что-то каждый раз удерживает уже занесенную руку. Странно, зачем так дорожить воспоминаниями, которые приносят боль? Как в этой тоске можно видеть огонек, заставляющий снова и снова возвращаться мыслями на то холодное ветреное побережье? Порой Глеба терзала идея продать просторную светлую студию на Петроградке, продать все, что не уместится в единственный чемодан с вещами, и вернуться в Девоншир. Переступить старый знакомый порог и заявить: «Это дом моего отца, и я пришел его вернуть». Но нет, на это он никогда бы не решился.

Глеб отправился за Владом, уже привычным движением скользя ладонями по забитым окнам. Неужели это был его четвертый дом? И неужели теперь нечто в этом сумасшедшем месте принадлежало ему самому? Когда Глеб увидел дверь, что вела с улицы прямиком на стеклянную террасу, он поймал себя на мысли, что ему уже не терпится заглянуть внутрь.

Когда они закончили обход, Лора поднялась на крохотное крыльцо и мимолетным движением извлекла из очередного потаенного места серебристый шнурок. Глеб понял, что улыбается. Они кивнули друг другу, и Лора дернула за веревку. Ответом ей была тишина.

Глава 7

Перья и палки

– Плохо дело, – Влад поднялся к двери, приложил к ней ухо и махнул рукой. – Давай еще раз. Нет, глухота. Ничего не слышу.

– Он мог просто оборваться? – вполголоса заметил Глеб.

– Мог, – кивнул Влад и склонился к рации. – Франческо, вы слышите?

– Я здесь, – раздался искаженный помехами и еще сильнее дребезжащий голос.

– Мы у последнего дома с аквариумом. Звонка нет, возможен обрыв, готовимся заходить.

– Хорошо, будьте осторожны, – ответил голос. – Пусть мистер Марков подождет вас снаружи.

– Не пойдет, – отрезал Глеб, когда Влад пристроил рацию на лямке рюкзака.

– Да никто и не сомневался, – вздохнула Лора.

– Il est juste un idiot³, – Поль изящно покрутил ломиком у виска и поддел доску, приколоченную поперек двери. Глеб предпочел сделать вид, будто не расслышал отчетливого «идиот» в его словах. Время и место для разборок были далеко не лучшими.

Меньше чем через минуту у крыльца выросла горка досок, из-за которых показалась дверь с висячим замком. Поль повесил монтировку на пояс, а в руках у Лоры вдруг оказалась просто огромная связка ключей.

– У тебя есть ключи от всех домов в городе? – удивился Глеб.

– Не у меня, – она щурилась и копалась в разноцветных бирочках и этикетках. – Это запасные, как раз для таких случаев. Вот найти бы теперь твой… А что в этом такого?

– Просто приятно знать, что у кого-то будет запасной ключ от моего дома.

– Если тебя это тревожит, можешь забрать свой, – голос Лоры снова начал отдавать чугуном, и Глеб лишь пожал плечами в ответ. Пока она гремела связкой, группа хранила молчание. Возможно, каждый из них просто пытался отвлечься от мыслей о голодных гризли и огромных пауках.

– Ага, – Лора, наконец, нашла нужный ключ, отцепила его от связки и повернула в замке. Крохотная пичуга, будто испугавшись щелчка, рванула из кустов взъерошенным желтым пятном. Влад ругнулся и снова перекрестился. Дверь Лора открывать не стала: она отступила в сторону, пропустила вперед Влада и Поля, а Глебу махнула, чтоб тот шел последним. Его это вполне устраивало. Петли даже не скрипнули, и группа медленно ступила в тень прихожей. Поначалу Глеб не увидел вообще ничего, но через несколько секунд глаза его начали привыкать ко мраку. В лучах солнца, что прорывались из-за их спин, над полом витали пылинки, воздух отдавал затхлостью, но, вопреки худшим ожиданиям Глеба, в нос ему не ударил уже знакомый смрад разложения. Они стояли в просторном, но довольно захламленном помещении, занимавшем почти весь первый этаж.  Гостиная, столовая и кухня – все сразу и в одном месте. Во мраке Глеб различил широкий старомодный диван, комоды, столы и шкафы, выстроившиеся вдоль стен, кухонную мебель – одним словом, дом как дом. Если бы не горы хлама и будто многолетний беспорядок: на одном только столике в прихожей он разглядел несколько стопок книг, банку с гвоздями, кисточки, груду тряпок, моток толстой веревки и жуткого вида плюшевую игрушку – ни то медведя, ни то лошадь. Нет, это было вовсе не похоже на тот ужасный лабиринт комнат, в который он забрел по пути в церковь. У Глеба появилось чувство, что сейчас он попал в запущенный дом чудаковатых стариков, всю жизнь копивших барахло.

Едва переступив порог, группа остановилась. Лора молча указала на пол, и только тогда Глеб заметил тонкую полоску шнурка, что тянулся по деревянным доскам. На нем аккуратными узелками крепились вилки, ложки, жестяные банки, несколько елочных игрушек с серебряными бубенчиками и еще бог весть что.

– Может, слишком много побрякушек? Не выдержал веса? – почти беззвучно прошептал Влад.

Поль приложил палец к губам и покрутил в воздухе рукой: надо было хорошенько все проверить, чтоб в этом убедиться. Влад кивнул, осторожно переступил через увешанный невесть чем шнурок и первым вошел в гостиную. Четыре пятнышка света фонарей запрыгали по стенам, по охапкам засушенных цветов и антикварным статуэткам, по кастрюлям настолько огромным, что из них можно накормить человек двадцать, по горам одежды, так и норовившим вывалиться из шкафов. В дальнем углу комнаты пристроилась небольшая кухонька, которую можно было бы даже назвать уютной, если бы не газовая плита, покрытая жирными пригоревшими пятнами и, почему-то, мелкими сухими листьями. От подобного вида отнюдь не разыгрывался аппетит.

Из кухни они попали в комнату, заставленную мебелью до самого потолка. Стулья, столы, кресла качалки, детская кроватка, софа, огромный платяной шкаф и еще куча всего громоздились друг на друге, оставив лишь узкий проход между торчащими, словно кости, ножками и подлокотниками. И в этом мебельном лазе по полу тянулась полоска шнурка. Она увела группу в следующую комнату – обыкновенную небольшую спальню. Единственным странным сюрпризом здесь оказалось длинное желтоватое платье, висевшее на торце шкафа и сплошь покрытое оборками тонкого кружева. Наверное, еще во времена молодости Марии оно было музейной древностью.

Дверь комнаты вела обратно в холл. Оставалось проверить лишь второй этаж и террасу. Глеба это несказанно радовало: от блуждания в темноте среди десятков непонятных силуэтов у него начинала болеть голова. Этот день все длился и длился, и «хорошим» днем его назвать никак не получалось.

На втором этаже оказалось совершенно пусто. Лишь блоки с роликами, через которые тянулся шнурок, крепились к стенам, да приоткрытая дверь вела куда-то в темноту. Влад поднял кончик веревки и пожал плечами:

– Да, он просто оборвался, – все еще шепотом заявил он. – Давайте скорее закончим с этим.

Долго не раздумывая, они вошли в последнюю комнату, откуда, скорее всего, можно было попасть на террасу. Глеб последним переступил порог и остолбенел. Замерли и его спутники. В этот же миг на лямке рюкзака проснулась рация:

– Влад? – прозвучал в тишине голос Франческо. – Влад, уходите оттуда, быстро! Уходите! Это…

Рация захрипела и умолкла. Никто не шевельнулся. В пятнах света фонарей, окруженные темнотой, перед ними были четверо детей. Две девочки свесили ноги с широкого письменного стола, вокруг них мерцали драгоценными камнями горки мятых фантиков от конфет. Перед книжным шкафом застыли двое мальчишек. Они явно исследовали его содержимое перед тем, как их потревожили, и раскладывали книги в две стопочки прямо на полу. Рядом отблескивала стеклом лампа – ее, скорее всего, погасили несколько мгновений назад. Один из мальчиков, худой и бледный, но с живыми темными глазами, как раз складывал в одну из стопок ярко-голубой томик. Что было написано на обложке Глеб прочитать не успел.

Едва на них упал первый луч света, дети замерли. Это было странно и даже неестественно – четыре неподвижные фигурки, казалось, перестали даже дышать. Глеб успел разглядеть длинные пики в их руках, засохшие бордовые пятна на лицах, украшения из стекол, перьев и косточек, одежду из обносков, стянутых веревками. Потом одна из девочек приковала его внимание: если бы она улыбнулась, то ее глаза превратились бы в веселые щелочки. Та самая кудряшка с жемчужными бусами на шее. Сейчас глаза ее округлились и испуганно блестели, как две холодные монетки.

Глеб вдруг подумал, что четверо замерших во тьме взрослых с оружием – тоже не очень приятное зрелище.

Тут один из мальчиков, на руках и ногах которого украшений не было вовсе, шагнул вперед. Он больше всех других был похож на обычного ребенка, лишь на лбу его темнела бордовая спираль, уходившая тонкой полоской на нос и подбородок.

Стоило малышу шевельнуться, как Поль вскинул ружье.

– Не надо! – едва успел крикнуть Глеб, как тьма на секунду озарилась пороховой вспышкой. От выстрела он согнулся пополам и несколько секунд не слышал ничего, кроме отвратительного звона в ушах. Чем тише становился этот звон, тем громче и отчетливей Глеб слышал крик Поля. Ружье лежало на полу, по которому тянулась бороздка вспоротых досок – пуля прошла далеко от своей цели. Сам Поль повалился рядом на колени и кричал так, что лучше бы Глеб снова оглох. И ослеп. Стоило ему взглянуть на руки Поля, как к горлу подкатила тошнота. На них не было ни крови, ни ран, ни кистей. Обе заканчивались запястьями с отвратительно скругленными культями.

Влад с трудом отвел глаза от уродливых обрубков, медленно опустил ружье на пол и поднял пустые ладони. Лицо его оставалось таким же спокойным, но Глеб видел, как его трясло.

– Замолчите, – сказал мальчик. Его высокий и громкий голос тоже дрожал.

Крик будто застрял в горле у Поля, и теперь он лишь молча содрогался на полу.

Второй мальчик зажег лампу, и Глеб сумел отчетливо разглядеть лица остальных: дети, казалось, были перепуганы не меньше их самих, а по лицу Лоры бежали слезы: они срывались с острого подбородка и шлепались на вспоротые доски пола.

– Спасибо, что убрали свое ружье, – мальчик кивнул Владу и слегка пристукнул копьем об пол. – Я защищаюсь, если кто-то хочет сделать нам больно. Не трогайте больше оружие.

Он медленно выговаривал слова, его совсем детский голос порой срывался на высокие ноты, но, судя по всему, этот малыш понимал, о чем говорит:

– Мы пришли поговорить с вами. Поэтому выслушайте послание и передайте его другим.

Девочки слезли со стола, не забыв прихватить свои жуткие копья, и теперь стояли чуть позади мальчика. Тот вздохнул, будто собираясь с мыслями, и посмотрел на Лору. Когда он говорил, брови его то и дело ползли вверх, отчего лоб морщился, и красная спираль начинала напоминать сплющенный леденец с завитушкой.

– Мы забираем одного вашего пророка. До следующих Волн у вас есть время выбрать, кого вы отдадите.

– Это невозможно, – Лора ответила шепотом, почти шипением.

– Возможно, – кивнул мальчик. – Иначе мы заберем, кого захотим.

– Да как вы смеете… Являетесь сюда, нападаете на взрослого…

– Если бы взрослый сразу не начал стрелять, никто бы не пострадал! – мальчик нахмурился и снова пристукнул копьем.

Лора открыла было рот, чтобы снова что-то возразить, загрозила и затрясла в воздухе пальцем. И кто знает, чем бы это закончилось, если бы ее не опередил шум рации.

– Мы согласны, – из динамика послышался незнакомый Глебу женский голос. – Отпустите их, и уговор будет выполнен.

– Вот это, – мальчик указал пикой на рацию, когда та смолкла, – это был хороший пророк.

– Вам же сказали, вы получите, что хотите.

Глеб, потерявший нить разговора и не понимавший ровным счетом ничего, взглянул на Поля. Тот поднял на него красные глаза и одними губами проговорил: «Помоги». И это, как ни странно, Глеб понял сразу.

– Верни ему руки, – неожиданно для самого себя заявил он мальчику. Глебу казалось совершенно ясно, что, раз этот парень может что-то отнять, то он же в силах это вернуть.

Лора толкнула его локтем, а мальчик повернулся с искренним удивлением в светло-голубых глазах.

– Что вы сказали?

– Я сказал, быстро верни ему руки, маленький засранец, – все происходящее было настолько странным, что Глеб потерял всякую способность здраво оценивать ситуацию. Логика отказывалась помогать ему, ведь сейчас она оказалась просто бессильна. Он плохо понимал, что и зачем говорит. Хотя взгляд ребенка в последнюю секунду подсказал ему, что эти слова были сказаны зря.

Но, прежде чем что-то успело произойти, кудряшка с жемчужными бусами схватила мальчика за руку:

– Proszę go nie dotykać! – вскрикнула она. – Znam go, on jest dobry!⁴

Мальчик нахмурился, но очень аккуратно отнял от себя ее руки и обратился к девочке постарше:

– Что она сказала?

– Сказала, что знает его. Он хороший человек, – старшая кинула на Глеба короткий недоверчивый взгляд. – Просит не трогать.

– Хороший человек не должен так грубить, – мальчик снова взглянул на Лору. – Странно, что взрослым это нужно объяснять. И вот еще что, – он махнул детям рукой. – Можете дальше не проверять свою землю. Мы уже все сделали, ничего опасного нет.

Девочки забрались на стол и одним толчком раскрыли окно, которое Глеб не заметил в темноте. При этом доски, закрывавшие его снаружи, с треском оторвались от стены и полетели вниз. Комнату наполнил красноватый вечерний свет. Мальчики отправились вслед за девочками, прихватив с собой полупустую коробку конфет и лампу.

– До следующих Волн, – голубоглазый помахал рукой и, к ужасу Глеба, шагнул в окно. За ним выпрыгнули остальные трое.

– Здесь же высоко! – Глеб кинулся к светлому квадрату вечернего неба, но, выглянув наружу, обнаружил на траве внизу только сломанные доски. Ни детей, ни следов – словно последние несколько минут были каким-то кошмарным наваждением.

– Не-е-е-т, – Поль, к которому вернулась способность говорить, со стоном повалился на бок. Лора склонилась над ним и осторожно водила ладонью по плечу. Глеб облокотился на подоконник, медленно вдыхал прохладный воздух и всматривался поверх крыш в далекие склоны горы, что будто и не поменялась после Волн. Только сейчас он почувствовал, что ноги его подрагивают и наливаются слабостью, как обычно бывает после долгого бега… Устало и сонно шумело море, успокаивая разогнавшееся сердце и сбивчивые мысли. Рождалось чувство, что они легко отделались и избежали чего-то по-настоящему страшного. Эти ощущения казались Глебу знакомыми, и отступающий ужас вдруг явил перед ним картину. Воспоминание. Как же давно это было…

Девон. Берег едва различимой в темноте реки Дарт. Дождь укрывает Глеба туманом мелких капель. Одежда промокла насквозь, штаны прилипли к разбитым в кровь коленям, а тяжелое одеяло на плечах совсем не греет. Дышать трудно, тело бьет дрожь и от этого он не может сказать ни слова, лишь клацая зубами. Один ботинок, должно быть, утонул, и теперь его босую ногу обнюхивает здоровенный пес. Хозяин собаки стоит рядом и, кажется, кому-то звонит. Темное небо сливается с вересковым морем, и в гуле ветра Глеб будто слышит крик, который становится все отчетливее. Наконец, он может различить слова:

– Глебка! Глебка, вернись!

Он оборачивается и щурится, всматривается в смутный огонек невдалеке. Кажется, тот приближается, а вместе с ним становится громче голос:

– Глебка!

– Да-да, кажется, это кто-то из родителей, – вторит в телефон хозяин собаки.

Глеб упирается в худые колени и стискивает зубы, чтобы те перестали клацать. Его руки, такие же тонкие и угловатые, блестят остатками мокрой грязи. Сколько же он бежал?

– Глебка, стой!

Из ветра, брызг дождя и темноты появляется фигура. Огонек оказывается мощным фонарем, а лицо человека, желтое в его свете, кажется каменной маской.

– Мальчик мой, зачем же… – человек поднимает фонарь повыше. – Что случилось?

– Вы его отец? – спрашивает хозяин псины, которая все крутится вокруг Глеба.

– Да… Да, я отец…

– Это какое-то чудо, что мы оказались рядом, – мужчина кивает на собаку. – Барри обученный, он сразу поднял переполох и прыгнул в воду. Выволокли парнишку на берег, но ему явно надо к врачу. Я вызвал полицию.

Глеб кое-как поднимается на ноги: одеяло на плечах, кажется, пытается согнуть его обратно к земле. Отец, которому он едва достает до локтя, сжимает его в объятиях. К щеке липнет мокрый дождевик.

– Пойдем домой, Глебка, пойдем скорее! – его огромные руки дрожат.

– Нет, отпусти! Отпусти! Я больше тебе не нужен, я не пойду! – кричит Глеб, зубы его все клацают, а голос теряется в шуме ветра и реки.

Худыми ручонками он толкает липкий дождевик и чувствует, что теперь его обнимают только лишь брызги дождя.

– Круто, да?

– Чего? – Глеб вынырнул из воспоминаний, как из яркого и очень достоверного сна.

Рядом с ним Влад навалился на подоконник.

– Говорю, круто здесь. Можешь сделать тут кабинет. Будешь писать и смотреть в такое красивое окно, – на его бледных щеках пятнами проступил румянец, а лицо, как показалось Глебу, будто постарело. – Надо только починить. А то эти паразитки, кажется, сломали петли.

– Что писать? – не понял Глеб.

– Ну, ты же писатель?

– Нет, я… – Глеб помедлил, сам не готовый ответить на свой вопрос. – Я был скульптором.

– А, прости, перепутал, – Влад взглянул на Поля и покачал головой. – Ты, конечно, круто выступил. Но лучше с этим парнем не разговаривать. Лучше умалчивать.

– Ты его знаешь?

– Да, его зовут Фил, кажется. Он у них как предводитель, – Влад снова высунулся в окно. – А вот, что та маленькая девочка – полка, я, правда, не знал.

– Кто она?

– Ну, полка. Как я, из Польши.

– А, полячка что ли?

Влад на секунду задумался:

– Да, точно. Полячка. Не люблю английский.

– Я будто понял пару слов, когда она закричала.

Глеб скользил глазами по черепичным крышам, пока не уперся взглядом в розоватую колокольню. На площадке едва виднелась полноватая фигура, вероятно, наблюдавшая за ними целый день. «Забавно», – подумал Глеб. Он впервые смотрел из окна своего нового дома. А небо над ним было голубое и высокое.

Когда группа добралась до дверей церкви, солнце уже касалось только крыш, а колокольня превратилась из нежно-коралловой в ярко-красную. Кем бы ни были эти дети, мальчик со спиралью на лице говорил правду: оставив Лору и Поля в доме-аквариуме, Влад с Глебом довольно быстро осмотрели склоны, прилегающие к городку, и не обнаружили ничего необычного. Поль плелся позади и односложно отвечал Лоре, которая за все время пути не отошла от него ни на секунду.

– Ну, вот и все, – вздохнул Влад, когда они ступили на порог церкви. – Будто не день прошел, а месяц!

– И что мы будем делать дальше? – Глеб то и дело невзначай оборачивался на Лору, никак не желавшую оставить Поля в покое.

– Сейчас уже слишком поздно, – пожал плечами Влад. – Переночуем еще раз здесь, а завтра утром пойдем откупоривать дома.

– Не откупоривать, а хотя бы открывать, – на автомате поправил его Глеб.

– Что? А, ну пусть так, – Влад забарабанил кулаком по дверям Софии и склонился к рации. – Открывайте, мы вернулись. Снаружи хорошо.

– Наконец-то, – прошипел в ответ динамик.

Загрохотал засов, тяжелые створки разошлись, и Глеба тут же коснулся уже знакомый запах воска и керосиновых фонарей. Двери им открыл расплывшийся в улыбке доктор Левенштейн.

– Герои вернулись! Хвала и слава! – объявил доктор, сдобрив свои слова широким жестом. Но стоило Полю появиться на пороге с двумя жуткими культями на месте изящных тонких рук, как улыбка покинула лицо Эрика. Глаза его стали огромными даже за толстыми стеклами очков.

– Боже, как? – только и сказал он и, не дожидаясь ответа, подставил ему плечо.

– Жаль болвана, – прошептал Влад, глядя как доктор уводит бледного и молчаливого Поля вглубь зала.

«Вообще ни капельки», – мелькнуло в голове у Глеба. Но он лишь кивнул в ответ и невольно поежился от этой мысли.

Двери за ними закрылись, но засов остался лежать в стороне. Должно быть, снаружи действительно было безопасно.

Впервые за все время на острове Глеб отходил ко сну на некотором подобии постели и, что было безусловно приятно, в ясном сознании. Свечи вокруг гасли, голоса стихали, а им на смену приходил шорох спальников и одеял. Влад растянулся прямо на полу на явно коротком для него матрасе, закинул руки за голову и принялся ритмично кивать, будто в такт воображаемой музыке.

Глеб долго не сводил с него сонного взгляда и наконец не выдержал:

– Что ты делаешь?

– Придумал классный рифф, – не переставая кивать, ответил Влад. – Теперь знаю, как закончить последнюю песню в альбоме. Сначала триоль, а потом бенд с флажолетом: тра-та-та, вау, тра-та-та, вау! Круто!

– Хоть я хорошо говорю по-английски, но все равно ничего не понял.

– А что, я из английского лучше всего эти музыкальные слова и знаю. Остальное не очень.

– Ты музыкант?

– Да, а как ты догадался? – засмеялся Влад и перестал кивать. – У нас в Польше была супер группа. «Pomyje»⁵. Слышал когда-нибудь?

– Извини, но нет.

– Да не извиняйся. Сейчас с музыкой тяжело. Особенно, если в песне есть слова. Очень много что нельзя говорить, иначе никто не будет слушать.

– И что, ты до сих пор играешь? Даже здесь?!

– Да, а что ты так удивляешься? – Влад пожал плечами и зевнул. – Хотя, нормально здесь не поиграешь – электричества-то нет. И не запишешь ничего. И не послушаешь.

– Но Франческо же как-то слушает?

– Для его вертушки электричества не надо. Она слишком древняя, как и вся его музыка, – Влад поморщился.

Глеб промычал что-то в ответ и уткнулся взглядом в высокий свод потолка.

– И для кого ты пишешь? – спросил он через минуту раздумий.

– Что пишу? – Влад, кажется, успел за это время задремать.

– Музыку свою. Для кого… Зачем, если ее ни сыграть толком, ни записать? Ее же, получается, никто не слушает.

Влад снова зевнул:

– Послушай, ты слишком сложно говоришь. Я уже ничего не понимаю. Может утром поговорим, а? Для кого я должен писать? Мне нравится – вот я и придумываю. Сам для себя. Если ты, конечно, об этом спросил. Спи уже.

– Извини. Не спится.

Влад перекатился на бок и уставился на него мутным взглядом.

– Не парься. Завтра пойдем все вместе, откупорим дома. Нет, как правильно? Вскроем. Познакомишься с остальными, переедешь к себе в аквариум. А дальше само пойдет.

Он говорил все медленнее и неразборчивее, долго подбирая нужные слова.

– Никаких хитростей нет. Здесь все обычные люди. Обычная жизнь. Dobranoc^*, – он пробурчал что-то еще и затих.

– Спасибо, – ответил Глеб в пустоту и вздохнул.

Обычная жизнь. Звучало это довольно заманчиво и очень просто… Вот только он сомневался, что все вокруг когда-нибудь станет для него обыденностью. Дети, Волны, мировой хаос. И вся эта дикость обрушилась на него в один день. Это и есть нормальная жизнь? Он невольно вспомнил свою светлую студию, где всегда стоял тот особый запах глины, гипса и каменной крошки. Телефонные разговоры за работой, еда за работой, а порой даже сон, застающий за работой – вот это обычная жизнь. Треснувшая и разлетевшаяся по полу тысячами черепков. Как пирамида из гальки. Интересно, Лора рассказывала о новом сумасшедшем мироустройстве всем новичкам? И насколько быстро ее понял Влад? Интересно, перед тем как попасть сюда, они пережили такой же кошмар, как и он?

Глеб прикрыл глаза, но вместо сонной темноты перед ними загорелись круглые пятна света, играющие тенями на лицах детей. Как ни странно, именно их присутствие на острове волновало Глеба больше всего. Он вспомнил веселые щелочки глаз и жемчужные бусы. Неужели это были обычные дети? Те, которых он видел каждый день, но никогда не обращал внимания? Хитрые глаза кудряшки сменились на ясные и голубые, что впились в него с холодным спокойствием. Тот мальчишка… Фил, кажется. Что бы он сделал с Глебом, не повисни девочка у него на руках? Откуда в этих малявках столько злости? Или это была вовсе не злость? Он все пристальнее вглядывался в лицо мальчика, которое вдруг помутнело, заколыхалось, словно отражение в неспокойной воде, и превратилось в Глеба. Да, это определенно был он сам. Только давным-давно. Он видел те же, что и сейчас, разбросанные ветром волосы, тот же, не ушедший с годами, прищур. Хоть Глеб и дремал, образы вставали в его сознании настолько четко, что казалось, будто он смотрит старую запись. Не хватало только даты в нижнем углу экрана.

На вид ему лет семь, не больше. Коленки, выглядывающие из шортов, и локти сплошь покрыты уже запекшимися и совсем свежими ссадинами. Из большеватых сандалий целыми пучками торчит трава. Она постоянно забивается между ступней и подошвой, стоит только сойти с дороги на заросшую обочину.

– Хей, Глеб! – раздается голос, и из-за края экрана показывается полноватый мальчишка одного с ним возраста. – Ты чего кричишь? Я…

– Вождь, – прерывает его сопение маленький Глеб, покачивая в руке длинной палкой, которая служит то ли луком, то ли копьем – он еще точно не определился. – Называй меня, как положено, воин!

– А, прости… Вождь.

Глеб начинает припоминать имя мальчика. Кристофер? Кристиан? Кажется, все звали его просто Крис. Ну, или жирдяй.

– Я выследил добычу для нашего племени.

– Восхищаюсь вами, вождь!

Глеб пригибается к земле, мальчик опускается на колени рядом с ним и прикрывает глаза козырьком ладони.

– И где же наша добыча?

– Да вон она, – палка, словно продолжение исцарапанной руки указывает на что-то впереди. Зритель этой странной записи пока не может ничего разглядеть. А вот Кристофер – или Кристиан – отлично видит, о чем говорит маленький Глеб. Лицо его будто вытягивается, а разгоряченные игрой глаза тускнеют.

– Ты серьезно? – толстяк с опаской косится на друга.

– Вождь, – снова повторяет маленький Глеб. – Зови меня вождь!

Глеб-зритель вглядывается в маленькое острое лицо и только сейчас замечает две багровые полосы, намазанные прямо на детских щеках. Малыш встает в полный рост, все еще указывая палкой на нечто впереди.

– Принеси мне ее!

– Нет… Нет, Глеб! Я не буду! Это уже не смешно! – Крис пятится, озираясь по сторонам. – Нас кто-нибудь увидит! Знаешь, как влетит?

– Тогда я сам. Никакой ты теперь не воин, жирдяй!

– Нет, воин! – хнычет Крис и переминается с ноги на ногу.

– А вот и нет, – Глеб взмахивает палкой и шагает вперед, загребая сандалиями траву.

Тут камера будто отъезжает назад и берет общий план. «Интересно, а кто это снимал?» – мелькает в голове у Глеба-зрителя. Подробности того дня, совершенно забытого, всплывают в его памяти вслед за этой странной записью, но он точно знает, что тогда они были с Крисом совершенно одни. Теперь, когда, наконец, появляется общий план, он узнает и место – пологий поросший травой склон холма, на вершине которого, словно силуэты маленьких корявых домиков, выступают три здоровенных камня. Дартмит, совсем недалеко от отцовского дома.

Глебка шагает вниз по склону, помахивая палкой, а камера следует за ним и снова приближается к земле. В траве у мальчика под ногами что-то судорожно копошится.

– Глеб, она же еще живая, сдалась она тебе, – долетает из-за кадра хныканье Криса.

Мальчик не отвечает, носочком сандалии переворачивая на спину крохотную птичку, яростно бьющуюся о траву. Палка поднимается над растрепанной головой, четко очерчивается на светло-сером фоне неба и со свистом обрушивается вниз.

– Нет! Прекрати, стой! Что ты делаешь! – голос Криса срывается на визг настолько оглушительный, что Глеб больше не может это терпеть.

Он сбросил одеяло и сел. Обтер ладонями холодный мокрый лоб и еще долго не мог прийти в себя. Такие вещи забываются. Они должны забываться, потому что рассудку взрослого не нужны воспоминания, от которых можно усомниться в собственной человечности. Это была игра, всего лишь глупая игра глупого ребенка! Мальчишки, которому никто не сказал, что значит «сделать кому-то больно». Но вид этой чертовой палки, поднимающейся в самое небо и падающей вниз снова и снова все еще стоял у него перед глазами. Глебу вдруг стало настолько тошно, что плечи его затряслись, а из глаз потекли слезы. Как давно он не плакал? Так почему плачет сейчас?

«Игра, всего лишь игра», – думал он, понемногу успокаиваясь в надежде, что никто из лежащих вокруг людей не проснется и не застанет его в таком жалком состоянии.

– Тебе, милок, надо бы проветрить голову, – тихо заскрипел голос, заставивший Глеба вздрогнуть. Мимо него прошаркала Мария, чей скрюченный силуэт мог не на шутку испугать, неожиданно вынырнув из темноты.

– Эта духота когда-нибудь сведет меня в могилу, – ворчание старухи эхом разлеталось по залу, пока она неуклюже пробиралась между спящими, чудом пока никого не разбудив.

Ее шаги смолкли у дверей, и ночную тишину пронзил скрип петель. Старые люди – странная штука. Днем они передвигаются бесшумнее своих любимых котов, а ночью начинают грохотать: дверями, шкафами, кружками. Даже дышат они по ночам громче. Будто им неуютно в тишине.

 Прохладный ветерок пробрался в церковь через приоткрытую дверь и заскользил по босым ногам Глеба. Ему вдруг невыносимо захотелось выбраться из душного зала и погрузиться в приятный ночной воздух. Сон понемногу отступал, картины кошмара тускнели, но пока не желали покидать его сознание.

Глеб промокнул мокрый лоб краешком покрывала, не глядя сунул ноги в ботинки, тоже как будто влажные, и осторожно пробрался к дверям меж спящими.

Стоило ему оказаться снаружи, как голова закружилась от ночных запахов. Замерев на крыльце и закрыв глаза, он втягивал их волшебную смесь, пытаясь прочувствовать и определить каждый: сладковатый и едва уловимый запах штукатурки, пропитавшейся холодной ночной влагой, аромат неизвестных трав и южных растений и внезапно появившийся горьковатый и терпкий запах… табака?

Он открыл глаза  – в нескольких шагах от крыльца сгорбленная фигурка Марии укутывалась в невесомое покрывало дыма. Волоча по доскам развязанные шнурки, Глеб опустился на ступеньку и с интересом уставился на старуху.

– У вас здесь есть сигареты?

– Да, порой находятся, – Мария шумно выдохнула очередное облачко дыма. – В домах за городом полно всякой всячины. Было бы обидно, если бы в них находили что угодно, кроме сигарет. Но я с тобой делиться не стану, ты же не куришь.

– В домах за городом? В каком смысле?

– Да чего же тут непонятного, миленький. Ты ведь сам в такой дом забирался, да еще и подарочек из него вынес. Разве нет?

Глеб хотел было ответить, но не смог. Аромат ночного воздуха вдруг исчез, уступив место тошнотворному запаху разложения. Перед глазами на мгновение встала страшная картина комнаты, до потолка забитой гниющими тушками.

Если бы Глеб не сидел, то смрад, лишь на секунду всплывший в его памяти, запросто сбил бы его с ног. Теперь он тяжело дышал, будто пытаясь очистить легкие от остатков гнилого воздуха. Настолько яркие воспоминания никогда прежде его не посещали.

– Миленький, тебе нехорошо? – Мария стряхнула догорающий пепел с окурка и убрала его в карман растянутой вязаной кофточки.

– Нет, я… в порядке.

С момента его появления на острове Глеб уже пережил такое количество странностей и аномалий, что рассказывать кому-то о чересчур ярком воспоминании не видел смысла.

– Хотите сказать, что все за пределами города заливается водой и… хм-м, меняется? И те дома, что я видел, тоже? Получается, среди всего того хлама можно найти что-то полезное?

– Можно, всякое можно там найти, – Мария махнула тонкой рукой, рассекая воздух огоньком уже второй сигареты. – Ты лучше у Лоры об этом спроси, она тебе расскажет все, что захочешь. Я ведь не ученый.

– А кто вы? Или кем вы раньше были?

– О, – старуха на мгновение замолчала, глядя куда-то поверх темных крыш. – Я и сейчас та же, кем была раньше. Только колени болят.

Глеб улыбнулся:

– Ладно, оставьте себе свои секреты. Но почему вы оказались здесь, можете рассказать?

Мария приложила уже прогоревшую сигарету к губам и, поморщившись, тоже сунула ее в карман.

– Не все готовы терпеть причуды своих бабушек и дедушек. И, может быть, оно и к лучшему. Здесь-то я могу быть по-настоящему полезной.

Луна медленно ползла по чистому небу, освещая монолит утеса, которого еще пару дней назад здесь и в помине не было. Где-то внизу шумело подступившее к самому городу море, но Глебу почему-то казалось, что все здесь было именно таким уже долгие годы. Наверное, он начинал привыкать.

– А откуда вы знаете о том, что я влез в тот пустой дом? – вдруг нарушил он тишину. – Я ведь никому не рассказывал об этом.

– Я много что знаю, милок.

Глеб пожал плечами. Казалось, за последнее время он напрочь разучился удивляться и теперь обращал мало внимания на такие странные ответы.

– А о детях вы что-нибудь знаете?

– О, конечно. Дети – они как маленькие волшебники.

– Мария, я ведь серьезно. Где они сейчас? И почему они такие злые? – ее ответы начинали раздражать Глеба. Сейчас она все больше напоминала Франческо, хотя сначала и вызывала куда большее желание поговорить, чем этот странный старик.

– Злые? Они вовсе не злые. Жаль их, на самом деле, бедных крошек.

– Крошек… жаль? – нахмурился Глеб. – Вы вообще видели, что они сделали с Полем? А что могли сделать со мной?! С Лорой?

– Они обычные дети, Глебка. Маленькие дети, которые не понимают, что птице тоже больно, – последние слова эхом отозвались в голове у Глеба.

– Что вы сказали? – переспросил он в надежде, что ослышался.

– Полю вряд ли было так же больно, как птице, которую забили палкой.

По спине Глеба холодными уколами побежали мурашки:

– Да откуда вы… – едва выдохнул он, но Мария перебила его.

– А как ты думаешь, мог ли тот мальчик с палкой и раскрашенным лицом быть среди них? Мальчик, которого чудом нашли ночью на берегу, когда он убежал из дома? Который так обошелся с отцом?

Она смотрела ему в лицо, голос стал жестким и холодным – голосом судьи. Но он не озвучивал приговор, а лишь заставлял память взбодриться и хорошенько покопаться у себя на задворках. На Глеба снова нахлынули воспоминания. Так яростно, что заслонили собой и старуху, и горы, и весь мир вокруг.

– Эй, жирный! – кричит тот же мальчишка с размалеванным лицом, что и в его сне. – Выходи, трус!

Он все еще сжимает в тонкой руке палку, конец которой перепачкан чем-то таким, на что Глеб пытается не смотреть. Он так же норовисто щурится и загребает длинную жесткую траву. Только теперь в его растрепанных волосах мелькает крохотное перышко, а за спиной стоят двое ребят помладше.

– Мы все равно тебя найдем, предатель ты поганый! – кричит он тонким и от того еще более страшным голосом. – Выходи давай!

Они уже довольно далеко от дома, и от этого тройка ребят чувствует себя еще увереннее, не скупясь на вопли и улюлюканье. Где-то по дороге двое младших тоже раздобыли по длинной палке и теперь, словно мельницы, размахивают ими, перемалывая траву под ногами.

– Жирный, давай, выходи! Мы тебя не будем трогать! – хохочет маленький Глеб. Он уже видит за одним из камней очертание толстого тулова, не сумевшего даже толком спрятаться.

Крис, понимая, что его нашли, медленно поднимается из-за камня, и какой же у него вид! Шорты порваны, грязь забилась даже в волосы и засохла толстой коркой. Он больше не может бежать, а вот Глебка с мальчишками – еще как.

– Отстаньте от меня, – ноет Крис, стирая с лица слезы и еще больше размазывая по нему грязь. – Я ничего не сделал!

– Не сделал, как же! – Глеб останавливается, отсюда он уже сможет до него дотянуться. – Ты предатель, ты взрослым про нас плетешь вранье всякое!

– Это не вранье! – Криса обступают со всех сторон, он снова срывается на визг. – В твоей игре уже ничего хорошего нет! И я все рассказал, что ты творишь!

– Ты предал вождя!

 Глеб со свистом рассекает палкой воздух. Крис взвизгивает, и как по команде две другие палки начинают размеренно работать – носиться из стороны в сторону.

И тут словно раскат грома заглушает их голоса:

– Глеб Марков!

Все звуки разом стихают. Теперь всхлипы Криса кажутся куда громче, чем его визги пару секунд назад. Глебка роняет палку и оборачивается, уже зная, кого увидит у себя за спиной. Раж игры, погони, расплаты мгновенно исчезает, уступает место страху и стыду. Он хочет что-то сказать, но не может произнести и слова. Воспоминание словно бледнеет и начинает расплываться: он больше не видит мальчишек, зеленый простор холмов вокруг, и даже фигура отца видится ему нечеткой. Но его лицо… Оно врезается в память, обещая всю жизнь сопровождать Глеба, то и дело всплывать кошмаром, который хочется забыть навсегда. От одного взгляда на это лицо ему хочется провалиться сквозь землю, лишь бы не видеть той печали и страшного разочарования, что написаны на нем.

– Папа, – наконец шепчет Глебка.

Но тот отводит глаза и, больше ни разу не взглянув на сына, направляется к Крису.

– Глебушка! – он почувствовал, как кто-то трясет его за плечо. – Мистер Маков!

Глеб открыл глаза и увидел развязанные шнурки своих ботинок. Он все еще сидел на крыльце церкви, согнувшись едва ли не вдвое и положив голову на руки. Мария сухой ручонкой монотонно его толкала.

– Что такое? – пробубнил Глеб.

– Ты задремал, миленький, – старуха с кряхтением опустилась рядом на ступеньку. – Тебе надо бы пойти и лечь спать.

Глеб замотал головой:

– Я видел странный сон. Уже не первый раз! И он был совсем настоящий… То есть я видел то, что на самом деле произошло со мной когда-то давно. А я так много лет не вспоминал об этом, даже не задумывался ни на секунду, – он замолчал и внимательно взглянул на старуху, не менее пристально смотревшую на него.

– И почему-то мне кажется, что вы имеете к этому отношение, – хоть слова его прозвучали абсурдно, Глеб был уверен, что прав. – Вы знаете обо мне то, чего знать просто не можете. И заснул я здесь, посреди крыльца, тоже не случайно!

Мария улыбнулась:

– Ты когда-нибудь слышал, как говорят: «Старики живут прошлым»? А ведь так оно и есть! И прошлым не только своим.

– В смысле… Вы видите мое прошлое?

– Ну, милок, я бы так не сказала. Я вижу тебя. А ведь ты сам и есть свое прошлое. Каждая черта, движение, взгляд – все это появилось в тебе неслучайно. Это как следы: любое событие, встреча или разговор оставляет свой отпечаток. Нужно лишь уметь расшифровать их.

– Так просто? – усмехнулся Глеб. – И каждого ли вы можете так… прочитать?

Мария покачала головой:

– Я знаю несколько человек, которые настолько запутали свои следы, что в них теперь и не разобраться. Что-то они спрятали, что-то преувеличили, что-то додумали – вот и получилась эдакая странная смесь. Ненастоящая.

Глеб поддержал Марию, пока та с еще пущим кряхтением поднималась со ступеньки. Удивительно, но слова старухи вовсе не казались ему чем-то бредовым.

– В первую очередь, милок, ты сам должен видеть свое прошлое. Тогда многое станет легче и понятнее. И знаешь, Глебка, – старуха задумалась и махнула рукой в глубь острова. – Этот мальчик с перышком в волосах был бы сейчас там, на той горе, вместе с другими детьми. Если бы не его отец. Спокойной ночи.

Глеб поднял глаза и снова уперся взглядом в далекое очертание высокого гребня, поросшего лесом.

– И еще, Глеб, – Мария окликнула его с порога, – Поль художник. Поэтому, я думаю, болвана все-таки жаль.

– Не рассказывайте никому, – прошептал Глеб.

– Чем больше знаешь, тем меньше говоришь. Не волнуйся, милок, не буду, – Мария подмигнула ему и исчезла за дверями церкви.

Глава 8

Для кого?

Остаток ночи Глеба не беспокоили ни сны, ни похрапывание Влада, ни духота.  Когда он открыл глаза, в зале было уже светло: тяжелые ставни, наконец, открыли, а из разбитых окон струился будто светящийся утренний воздух. Не торопясь подниматься, он снизу вверх рассматривал сновавших мимо людей. Порой кто-нибудь да ступал в неприятной близости от лица Глеба и едва не шаркал штаниной ему по носу.

– Вставай, лежебока! – вдруг над ним вырос Влад с двумя пластиковыми тарелками, по размеру больше напоминавшими подносы. – Давай-давай, я уже еды нам занес!

– Принес, а не занес, – пробурчал Глеб и с трудом сел. Влад опустился на пол и аккуратно поставил подносы-тарелки на один из свободных ящиков. Только сейчас Глеб заметил, что воздух кругом полнился запахами еды и, кажется, свежего кофе.

– И тебе доброе утро, – хмыкнул Влад.

– Доброе утро – исправился он. – Извини, плохо спал ночью.

– Ну, ночью может быть и плохо, а вот утром тебя ружьем не поднять. Или из ружья? Не важно. Лучше сбегай за кофе, заодно проснешься.

– Угу, – рассеяно ответил Глеб, поднялся с постели и отправился куда-то вглубь зала.

– Эй! Погоди!

– Чего тебе?

– Ты пошел искать кофеварку? Ее здесь нет! Тебе на улицу!

– А, – Глеб поднял кулак с большим пальцем. – Сейчас будет тебе кофе.

На улице обнаружилась целая очередь. Начиналась она у дверей церкви, а заканчивалась возле большого костра, над которым помещался чан с парящим кофе и огромная сковорода с тем, что при ближайшем рассмотрении оказалось жареными помидорами. Очередь продвигалась быстро, Глеб пристроился в самом хвосте и оказался рядом с доктором Эриком.

– Доброе утро, док.

– О, друг мой, как же это я вас не заметил! Доброе, доброе! – Эрик протянул ему ручищу. Он все еще был в своем некогда прекрасном костюме, но теперь выглядел так, словно пережил в нем кораблекрушение. Лишь борода доктора до сих пор смотрелась ухоженной и будто только что подстриженной.

– Я, если честно, поражаюсь вам, Глеб! Только вчера очнулись после стольких дней болезни, и тут же ринулись с канатом с колокольни. Берегите себя, не стоит геройствовать, если в этом нет необходимости.

– Да, может я немного и погорячился, – замялся Глеб. – Но, в целом, я не жалею. Надо же как-то входить в курс дела. И, к тому же, разве вы сами не рекомендовали мне прогуляться?

– Рекомендации – это не назначения. Они нужны как раз для того, чтобы пациенты их нарушали, – Эрик засмеялся. – О, Марко, здравствуй! Налей-ка нам с мистером Марковым по чашечке, будь добр! А, Глеб, вам, должно быть, надо еще одну для товарища.

Только сейчас Глеб рассмотрел человека, что стоял у костра, с невероятной скоростью разливая варево по чашкам. Не отрываясь от половника, он тут же крошил новые томаты на сковородку, снимал готовые и, словно жонглер, раскидывал по тарелкам уйму разных упаковочек из ящиков рядом. По бородатости этот человек не уступал доктору Левенштейну, но при этом имел засаленного вида волосы, собранные сзади в хвост, грубоватое лицо и прямо-таки впечатляющее телосложение. Одним словом – верзила. Или Тор с половником для кофе.

Он приветствовал Эрика молчаливым кивком и на секунду сменил половник кухонной лопаткой, которой орудовал столь же мастерски. Глядя на его движения, Глеб невольно представлял в его руках боевой топор.

– Глеб Марков, очень приятно, – быстро представился он, схватившись за две жутко горячие чашки.

– Марко Ярвинен, – ответил мужчина, не отрываясь от своего явно увлекательного занятия.

Стараясь не расплескать кипяток, Глеб осторожно двинулся обратно в церковь, а Эрик рядом шумно прихлебывал кофе. Первый раз Глеб увидел подобие обычной жизни: люди не перешептывались, а разговаривали в полный голос, даже смеялись. Страх и тревога, что Глеб уже привык видеть в лицах, куда-то исчезли. На ступенях Софии, едва не уткнувшись тонким носом в колени, сидел Поль. Рукава его рубашки были завернуты внутрь. Глеб вспомнил слова Марии, сказанные этой ночью, и поспешил отвести взгляд. Эрик, наоборот, остановился.

– О, Глеб, пока я не забыл! – окликнул его Левенштейн. – Заходите ко мне сегодня вечером, как мы закончим разбирать баррикады? Я был бы рад поболтать в спокойной обстановке и мягком кресле, что скажете?

– Это было бы здорово, спасибо!

– Вот и прекрасно, приятно слышать. Доброго вам дня, не загоняйте себя!

Похоже, Глеб начинал отвыкать от здорового общения с людьми – такое, казалось бы, обыкновенное приглашение стало для него неожиданностью.

Когда он, наконец, поставил чашки на ящик, выбранный ими в качестве стола, Влад развел руками:

– А я думал, тебя ждать только к обеду!

– Не могу же я разогнать очередь, – пожал плечами Глеб.

За время его отсутствия томаты, действительно, успели остыть, но по-прежнему были восхитительны. Кроме того, на тарелках оказались сухие хлебцы, несколько здоровенных маслянистых оливок, неизменный чуть мятый инжир и пакетики детского печенья, густо пестревшие незнакомыми Глебу иероглифами. Все это разнообразие он поглощал молча, задумчиво оглядывался по сторонам и рассматривал обитателей церкви. Как ни странно, он довольно плохо запоминал лица, если приходилось в один момент сталкиваться с большим количеством новых людей. А здесь их было предостаточно – человек тридцать-сорок.

Внимание Глеба привлекла забавная на вид кампания: в дальнем углу сбились в кружок и согнулись над тарелками старички. Они медленно ворошили вилками томаты, опускали жесткое печенье в кофе и тихонечко кряхтели о чем-то между собой. Ни Франческо, ни Марии среди них не было. Неужели они не любили посплетничать, клацая наперебой вставными челюстями?

Потом Глеб увидел Лору. Ее, как обычно, со всех сторон окружили, как она говорила, «особые» люди. И как получилось, что именно Лора занималась этим странным и неблагодарным делом? Неужто сама взвалила на себя такое бремя? Нет, быть такого не могло. Неужели ухаживать за этими людьми не мог кто-нибудь другой? Марко, например, или Эрик, он же доктор, в конце концов? Чем дольше Глеб следил за Лорой, тем больше он ее жалел.

– Слушай, Влад… А что дети имели в виду, когда требовали пророка?

– М-м-м? Да, то и имели в виду. Я не понял.

– Ну, что за пророк? Кто это?

– Пророками Лора называет некоторых своих. Она, наверное, говорила тебе. Они, вроде как, бредят. А потом что-то из этого оказывается правдой.

– И зачем детям пророк?

Влад пожал плечами и одним большим глотком допил кофе:

– Не знаю. Ну, а ты бы отказался от личного пророка рядом?

– Знать что-то из будущего – это одно. А вот быть постоянно рядом с психом… Отказался бы, наверное.

– А вот это слово Лора очень не любит.

– Псих?

Влад кивнул.

– Я так понимаю, здесь вообще не любят называть вещи своими именами, – Глеб задумался. – Кстати, Влад. Когда мы наткнулись на детей, кто-то ответил им по рации. Не Франческо, женщина. Кто это?

– Селина, – Влад улыбнулся, словно речь зашла о чем-то приятном. Глеб же, снова услышав это имя, внутренне содрогнулся.

– Вот тут даже ты не станешь спорить. Она – настоящий, чтоб его, провидец.

– Ты с ней сам… разговаривал когда-нибудь? – Глеб вспомнил рисунок огромной волны, поднимающейся вверх по стене приюта.

– Конечно, почему бы мне с ней не разговаривать. – Она такая… Знаешь, бывает все время думаешь, думаешь: одно, другое, третье, а сам запутываешься еще больше. Но стоит Селине пару слов всего сказать, и все становится вдруг так понятно. Понимаешь?

– Если честно, нет. Хотя, дети, судя по всему, понимают. Раз им так нужен пророк. Боже, по-моему, я несу какую-то околесицу.

Окончив с завтраком, они вернули тарелки туда, где недавно был костер, а теперь красовалась внушительная груда грязной посуды.

– И кто будет все это мыть? – спросил Глеб.

– Тот, кто не пойдет открывать дома. Поможешь мне с приютом? Там очень много окон, досок, навесы тяжеленные. Обычно мы работаем с Полем, но теперь – сам понимаешь.

Вскоре все, кто мог хоть как-то привести город в порядок, вооружились пилами и топорами, но почему-то не спешили покидать церковь.

– Чего мы ждем? – спросил Глеб.

– Внимание! – перебил его и эхом пролетел по залу голос, больше похожий на рев. – Прошу всех сесть!

Глеб ничуть не удивился, когда увидел, кто кричал. Это был Марко Ярвинен. Тот, будто сомневаясь, что все уловили смысл его слов, сдобрил речь доходчивой жестикуляцией. Когда в зале стало относительно тихо, здоровяк кивнул и тоже опустился на пол. Только тогда Глеб заметил, что рядом с ним был Франческо, этот странный старикан.

– Друзья мои! – проскрежетал он. – Волны прошли.

«Да неужели?» – подумал Глеб.

– И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет, – продолжил старик. – Какие бы испытания нам ни пришлось пройти, главное – сохранить человеческое лицо. Это тяжелая, но самая важная наша работа. И она дорогого стоит! Снаружи ждет новый мир, с которым нам придется ужиться. Как и всегда. Ничего не бойтесь. Открывайте свои дома, и да поможет нам Бог!

Когда эта странная и не особо воодушевляющая речь закончилась, люди начали подниматься со своих мест и покидать церковь.

– И что это сейчас было? – спросил Глеб, когда они, наконец, оказались снаружи.

– Франческо всегда говорит такое после Волн. Это, наверное, что-то хорошее, я не очень понимаю. Все этот дурацкий английский.

– Да нет, английский здесь не при чем, – ухмыльнулся Глеб. – Я тоже ничего не понял.

Лору они догнали уже по дороге к приюту. Люди, что следовали за ней, несли инструменты, кто-то держался за руки, смеялся и переговаривался. Сама Лора аккуратно вела за локоть ту самую светловолосую женщину. Селину. Она шла неуверенными мелкими шажками, чуть отведя в стороны тонкие руки, и сильно сутулилась. Глеб отогнал неуютную мысль о том, что ему так или иначе придется с ней поговорить. Когда-нибудь потом.

Замыкала шествие уже хорошо знакомая Глебу фигура. Это был Ганс: с каждым шагом он заваливался вперед и словно приглядывался к земле под ногами, а в руках у него снова мелькала тонкая веревка. Глеб пристроился рядом с ним в хвосте и не без зависти наблюдал, как Влад догоняет Лору. Как они улыбаются и разговаривают о чем-то, что Глеб, скорее всего, не знает или не понимает. Нет уж, пусть болтают без него – надоело чувствовать себя дураком. К тому же, как бы это ни было нелепо, Селина его пугала.

Ганс явно оживился, увидав своего нового спутника, промычал что-то невнятное и просиял улыбкой. Глеб поспешил отвернуться.

– Здоров, – буркнул он и пообещал себе больше не встречаться с мальчишкой взглядом.

До полудня было еще далеко, и солнце пока лишь ласково касалось их лиц, остывших за ночь крыш и деревьев, рябивших тенями от ветра. Даже по запаху можно было понять, что море стало куда ближе. Влажная соль и ощущение бурлящей в толще воды жизни поднимались сюда вместе с мелкими, как пыль, брызгами волн.  Глебу вдруг жутко захотелось искупаться.

– Вы кто вообще, а? – вдруг оторвал его от размышлений голос. Оказалось, парень, шедший перед Глебом, развернулся и теперь бегал по нему взглядом. На вид ему было не больше двадцати, и редкая растительность на лице колоритно сочеталась с пылающими на солнце прыщами. Одного взгляда на молодого человека было достаточно, чтобы распознать в нем нечто болезненно странное.

– Меня зовут Глеб. Марков. Я из России, – осторожно ответил тот. Парня явно напугало присутствие незнакомца, и, пусть Глеб не питал желания общаться, еще меньше он хотел стать свидетелем истерики или чего-нибудь в этом роде.

– А-а-а, понятно, – протянул юноша и улыбнулся так, будто Глеб сразу стал ему хорошим знакомым. – А я Кольо. Не помню, откуда я… Может быть, тоже из России. Вы никогда не видели меня там?

– Нет, дружище, к сожалению, не видел.

– Жаль, – задумчиво протянул Кольо. – А вы здесь, чтобы помочь мне?

Нескрываемая надежда в его голосе заставила Глеба на секунду заколебался.

– Я здесь, чтобы помочь привести ваш дом в порядок, – увильнул он от ответа, мечтая о том, чтобы этот разговор скорее закончился. Кольо смущенно хихикнул.

– Это так здорово, спасибо! Как же приятно, что вы здесь специально для меня! А вы останетесь жить с нами?

– Нет, Кольо, я буду жить недалеко отсюда в другом доме, – Глеб попробовал извлечь хоть какую-то пользу из этого бессмысленного разговора. – Скажи, ты ведь знаешь Селину?

– Селину, конечно! Она просто чудо, такая умница! Хотя знаете, у нас все очень-очень умные. Вот, Макс – тот просто гений, и Ганс, и Катерина, все! Дамир, например, умеет отлично считать.

– Не сомневаюсь, – вздохнул Глеб.

– Да, все очень умные, – Кольо, казалось, забыл о своем новом спутнике и полностью сосредоточился на своих мыслях. – А главное, что все они для меня.

– Что ты хочешь этим сказать?

Юноша вытаращил на него и без того огромные глаза:

– Ну как же! Вот, например, когда мисс Лора включает радио, она делает это для меня. Чтобы мне было приятно, я ведь люблю музыку. Катерина говорит для меня, а  Натан, наоборот, для меня молчит, ведь у него жуткий хриплый голос. Мне аж страшно от него.

– Скажи еще, что солнце для тебя светит, – фыркнул Глеб.

– Нет, солнце светит для всех. Но, когда утром Макс отдергивает занавески над кроватью, он делает это тоже для того, чтоб я его увидел и обрадовался!

Глеб не сдержался и засмеялся. Даже едва не задохнулся от хохота, настолько он устал от этого. Слова Кольо, это его странное кредо, стали кульминацией окружающего бреда. Ему было все равно, обидит ли кого-нибудь его смех. Как можно было думать об этих людях, обращать внимание на их мнение, придавать какое-то значение их словам, когда они полностью выпадали из системы привычных человеческих отношений? Он смеялся, не сдерживаясь, и ему явно становилось легче.

Глеб видел, как кто-то из людей обернулся, зароптал, кто-то засмеялся в ответ, Ганс даже легонько тронул Глеба за рукав, хотя смысл этого жеста остался ясен лишь ему одному.

Сквозь слезы смеха Глеб видел и лицо Кольо. Как бы странно то ни было, ему хотелось увидеть на нем гримасу грусти, обиду или ярость. Но вместо этого прыщавое лицо вытянулось в замешательстве, замерло, а через мгновение снова озарилось улыбкой.

– Ну вот, а вы хотите, чтоб мне было весело, и поэтому смеетесь. Я вам так благодарен!

– Ты просто идиот, – прошипел Глеб, подавшись вперед и ухватив Кольо за просаленный воротник рубашки. – Послушай меня и постарайся запомнить хоть что-то. Хотя возможно, твоя больная голова на это и не способна. Ты просто жалкий психопат, и никому нет дела до твоих шизоидных желаний. Никто, поверь, никто не пытается сделать тебя счастливым или веселым. Люди вообще редко делают что-то для других, а для такого типа, как ты, и подавно.

С каждым словом Глеб все больше нависал над мальчишкой. Он ощущал удушливый запах подросткового пота, видел каждую неровность на его отвратительной коже, каждую морщинку на искаженном ужасом лице, чувствовал, как дрожат его плечи под грязной тканью рубашки.

Когда Глеб разжал пальцы, его самого трясло. Он не жалел о том, что сделал. Но, когда Кольо скорчился и жалобно завыл, жестокое удовлетворение сменилось кислым осадком. Оказалось, они порядочно отстали от группы, остановившейся дальше по дороге. И, похоже, его красноречивый монолог не остался незамеченным – к ним спешила Лора. А ей было совсем необязательно видеть, как скулит и обливается слезами Кольо.

– Ладно, парень, заканчивай хныкать! – Глеб будто бы по-дружески развернул юношу за плечо и подтолкнул вперед по дороге. – Ты ведь должен понимать, что не все в мире оказывается именно так, как ты этого хочешь.

– Зачем, зачем вы говорите такие ужасные вещи?! – не унимался Кольо. – Это ведь неправда, я точно знаю!

Он говорил все громче и громче, вот-вот готовый сорваться на визг.

– Кольо… – начал было Глеб, но страшная гримаса, исказившая вдруг лицо парня, заставила его умолкнуть. Казалось, он уже слышит чудовищный крик, как вдруг лицо Кольо просветлело. Он снова шумно шмыгнул и растер дорожки слез по прыщавым щекам.

– А я все понял, – прошептал он и впился в Глеба выкаченными глазами. – Если вы не для кого, то никто не будет для вас.

Он задумчиво кивнул, словно прислушиваясь со стороны к своим словам, по-настоящему беспечно и счастливо засмеялся и пружинистым бегом отправился догонять группу из приюта. Лору, спешившую ему на встречу, он будто не заметил.

 След был совсем крохотным и, похоже, уцелел лишь чудом. Пыльная сухая земля вокруг него была будто вспахана отпечатками ботинок, сандалий и тапочек подопечных приюта. После недолгого пути они оказались на месте, и теперь на лужайке перед забитыми дверями было настоящее столпотворение. Лора, забравшись на веранду, оглашала подробности предстоящей работы. Кто-то в ответ кивал, кто-то поддакивал, и только Глеб остался на дороге. Он склонился над маленьким, куда меньше его ладони, отпечатком босой ноги на рыхлой сухой земле. Тщательно осмотрев с десяток метров в обе стороны от следа, он вернулся к своей находке и аккуратно стер ее носком ботинка. Возможно, остальные следы исчезли под подошвами протопавших здесь ног. А может быть, ребенок, шедший по жухлой траве вдоль дороги, лишь один раз ненароком ступил на землю. В любом случае, определить, когда, куда и зачем он направлялся, было невозможно.

– Ты что там застрял? – крикнул Влад, размахивая в воздухе двумя внушительными ломиками. Оказалось, Лора уже спустилась с веранды, а люди, получив от нее указания, разбредались вокруг приюта.

– Нашел что-то? – полюбопытствовал Влад, сунул в руки Глебу один тяжелый лом и тут же поддел вторым доски, прибитые поверх входной двери.

– Заметил огромную ящерицу, – без заминки соврал тот и подцепил доску с другой стороны. Раздался скрежет, и она первой упала на пол.

– Так их здесь… полно… – Влад уже что есть мочи налегал на следующую. – Должно быть, даже больше… чем голубей в твоем Лондоне… у-ф-ф, со славой приколотили, не оторвешь!

– На славу.

– Ага, точно.

Через пару минут на веранде выросла гора досок с гнутыми гвоздями и щербатыми надломами. Влад столкнул ее ногой на землю:

– Потом уберем, сначала надо снять их с окон. Кстати, о чем вы там болтали с Кольо по дороге сюда? Лора перепугалась, подумала, что он опять замер.

Напоминание о Кольо подняло и закрутило противный осадок, оставшийся после их разговора. Нет, это были не муки совести, хотя о произошедшем Глеб предпочел бы забыть.

– Просто познакомились. Он рассказал, кто еще живет в приюте. Довольно размыто. И что значит «опять замер»?

– Ну… если надо узнать, как это называется по-научному, спроси у Лоры. Или у доктора Эрика. А вообще его зовут «восковым мальчиком», – Влад направился к ближайшему окну. – Он иногда… Как бы это объяснить? Просто перестает двигаться. Замирает. И без всякой причины! Может застрять на середине улицы или на диване. При этом его можно вертеть, как куклу. Сгибать руки, ноги. Как его скрутишь, так и будет стоять.

– И долго он так может? – Глеб двумя сильными рывками освободил окно от очередной деревяшки и вдруг представил, как Кольо застыл бы прямо посередине их разговора. Скрюченный, в слезах, с перекошенным лицом. Глеб почувствовал, как кровь прилила к щекам, а на языке появился неприятный привкус железа.

– По-разному бывает, – Влад скинул на землю очередную доску. – Может пару часов, а может и пару дней. Еще иногда случается, что он замирает и больше уже не гнется. Но это очень редко.

– Серьезно?

– Абсолютно. А один раз что произошло! Застыл, значит, Кольо прямо в приюте. На втором этаже перед открытым окном. Сам значит, высунулся немного наружу и руку вытянул. А второй за подоконник схватился. Лора тогда нас с Полем звала. Стоит, как каменный! Не отоврешь!

– Оторвешь, Влад. И что же, он остался там стоять?

– Да, а что поделаешь. Решили, пусть постоит. Если не оклемается, распилим подоконник. И знаешь, что?

– Даже не представляю.

– А вот что. Один из Лориных ребят в тот же вечер на крышу вылез.

– На крышу? Зачем?

– Не знаю, он не объяснил… Ну, ты же сам понимаешь. Так он, конечно, оттуда упал.

– Не убился? – поморщился Глеб.

– Прикинь, нет! Он до земли не долетел! Зацепился за руку Кольо!

– Чего?! Ну, нет, – протянул Глеб, а Влад отчаянно закивал.

– Да, да! Я сам видел, клянусь! Мы как раз в приюте были тогда: я, Поль и Лора. Выглядело так, будто Кольо его поймал. Да только тот дуралей сам за него уцепился. Висит и хнычет, мол, спасите-помогите. Смешно, конечно, выглядит все это, но ведь расшибся бы!

– А Кольо?

– Утром было уже нормально. Наверное, ночью очнулся да пошел спать.

– Он потом помнит что-нибудь?

Влад со скрежетом освободил очередное окно и стер со лба крупные капли пота – становилось жарковато.

– Нет, это, вроде, как сон. Он ничего не понимает, не видит. Потом не помнит.

Глеб собирался было отметить, что звучат эти истории совершенно неправдоподобно, но тут они свернули за угол и наткнулись на Лору. От представшего перед ними зрелища оба остолбенели.

Лора плакала – и, видимо, уже довольно долго. Лицо ее опухло, большие темные глаза превратились в красные щелки. Глебу вдруг снова захотелось отвести взгляд, но тут он увидел огонь. Бордовые, алые, оранжевые языки поднимались по стенам приюта до самой крыши и расползались по забитым ставням. Кое-где между ними еще прорывались цветные пятна росписи. Волны, Сирин, золотые рыбы, цветы – все исчезло под густо намалеванным огнем. Даже земля и трава вокруг были измазаны еще резко пахнущей свежей краской.

– Святое небо! – Влад кинулся к Лоре, та уткнулась в его плечо и зарыдала в голос. – Да зачем же они так? Руки бы им пообрывать, засранцам!

Глеб подошел к стене и чуть коснулся липкой краски – на пальце осталась багряная капля. «Не жжется ваш огонь», – мелькнула странная мысль, и Глеб приложил к стене уже раскрытую ладонь. А рядом с ней были другие: чудовищная картина состояла из десятков, сотен отпечатков маленьких ладошек.

– Они рисовали прямо руками, – сказал он и сделал пару шагов назад, словно оказался в музее перед огромным полотном. Он чувствовал, как краска въелась в каждую линию руки.

– Ну зачем, зачем?! – никак не успокаивалась Лора. – Почему нужно обязательно все испортить? Каким чудовищем надо быть, чтобы увидеть что-то красивое и тут же это испоганить?!

– Может они просто… – начал было Глеб, но Лора взвизгнула:

– Не вздумай только искать им оправдание! Хотя бы не сейчас и не при мне!

– Ладно, ладно… Извини.

Влад обнял ее за плечи и принялся тихо бубнить что-то на своем перевранном английском, покачиваясь из стороны в сторону. Можно было подумать, Лора сама была маленьким ребенком. Глеб, потоптавшись вокруг, решил, наконец, что он в этой сцене лишний, и отправился дальше вокруг приюта. Огонь не отставал и бежал вслед за ним по стенам. Похоже, за ночь дети успели размалевать добрую половину дома. В самом деле, зачем они это сделали? И как? Краска на его руке засыхала и коркой стягивала кожу.

Вдруг на сплошном оранжевом зареве появилось темное пятно. Потом еще одно, еще, и вот, наконец, Глеб увидел первый рисунок. Прямо поверх огня жирными шлепками черной краски кто-то нарисовал кособокий дом. За его окошками и распахнутой дверью стояла стена пламени.

– В черном-черном доме… – вспомнил Глеб старую детскую страшилку, поежился и пошел дальше.

На следующем рисунке, видимо, пытались изобразить двух людей. Одного большого, второго – поменьше. Что это были за люди и чем они занимались, скорее всего, знал только сам художник. Глеб никогда бы не сумел разобраться в этой мазне. Дальше рисунки становились совсем неразборчивыми и больше смахивали на грязные каракули. Но, как ни странно, Глеб чувствовал, что в них есть смысл. У последнего он остановился и вдруг услышал позади голос Влада.

– Лора, кажется, успокоилась, – тот скривился от одного лишь взгляда на черную мазню. – Главное, не показывать эти художества Эрику.

– Почему? – удивился Глеб.

– У него сгорел дом… Несколько лет назад, – Влад затряс головой, будто пытаясь хорошенько взболтать неприятные мысли. – Это нехорошая история. Я не смогу нормально объяснить. Все это смахивает на какой-то… культ? Или как это называется?

Влад кивнул на последний рисунок. Хоть Глеб и понимал, что перед ним была лишь неумело размазанная ладонями краска, от волнения он чуть задержал дыхание. С рисунка на него смотрели горящие глаза огромной фигуры. Скорее всего, человеческой, корявой, но от того еще более пугающей.

– Какой культ? – спросил Глеб, хотя голос его вдруг превратился в шепот.

– Они, кажется, верят, что на острове живет какое-то чудовище. Надо поскорее прикрасить это уродство.

– Закрасить?

– Да, и поскорее! – Влад вдруг так хлопнул Глеба по плечу, что чуть не забил его в землю. – А мы уже сделали половину работы! Неплохо! Подожди меня. Я принесу что-нибудь попить и лестницу. Надо поднять навесы, пока ребята ищут краску.

Оставшись наедине со спутанными мыслями и огненноглазым детским чудовищем, Глеб поспешил убраться подальше от уродливой мазни и укрылся в тени очередной террасы. Он надеялся было отдохнуть, но мысли-мухи жужжали и мелькали настолько назойливо, что начинала болеть голова. Истории про Кольо, счастливое спасении дурачка, полезшего на крышу, пророков и страшных детей до сих пор не вызывали у него доверия. Нет, он не стал бы подозревать Влада во лжи. Но, если верить в хаос и мистические силы, то рано или поздно начнешь повсюду замечать их проявления. Нет, Глеб верил в другое. Он верил в череду случайных событий, в совпадения, которые только подтверждали: человек пытается найти смысл и связи там, где их нет. Лишь бы опровергнуть факт случайности своей жизни. Он встречал таких людей – они напоминали ему пауков. Тянули тонкие нити от одних событий к другим, от решений к последствиям, от слов к делам. Порой протягивали их через годы после того, как действие закончилось и занавес опустился. Наверное, они пытались поверить, будто могут на что-то повлиять. Если бы Глеб принадлежал к их числу, то, несомненно, назвал бы произошедшее с Кольо чудом, попадание на остров – судьбой, а погром в Академии – расплатой за грехи. Но он таким не был. И надеялся, что никогда не станет.

Не прошло и пары минут, как голоса заставили его вернуться в действительность. Из-за угла приюта показались Ганс с пожелтевшим от времени пластиковым стулом и Лора с Селиной. Женщины крепко держали друг друга за руки и говорили – Глеб слышал их издалека, но не мог разобрать слов. Мальчишка поставил стул в тени, и Селина, придерживаясь за оба подлокотника, осторожно села на самый его край. Вскоре женщина осталась одна, и в голове у Глеба мелькнула мысль о том, чтобы подойти к ней. Через пару секунд мысль благополучно его покинула, сославшись на какой-то «другой раз» и «более подходящее время».

Зелень кипарисов, окружавших веранду, делала Глеба совершенно незаметным, и он пытался разглядеть лицо Селины, по-прежнему прикрытое прядями редких волос. Она все еще сжимала подлокотники стула, не двигалась и будто даже не дышала. На мгновение Глеб решил, что она застыла, превратилась, подобно Кольо, в живую статую. Но тут Селина обернулась и уткнулась в Глеба взглядом, от которого тот невольно охнул. Он уже видел этот взгляд. В полумраке церкви, в болезненном бреду – он думал, ему лишь привиделась жуткая пустота ее глаз. И как он сразу не догадался, ведь Лора всюду водила ее под руку!

Глаза Селины светлели двумя огромными белыми пятнами, которые переливались словно металлическим блеском. Ее неподвижное лицо напоминало грустную маску – молчаливую, бесстрастную и слепую. Глеб застыл, не способный ни пошевелиться, ни отвести взгляд. Это продлилось лишь пару секунд, но он был готов поклясться – они смотрели друг на друга, пока тяжелые шаги Влада не разрушили нечто неосязаемое, повисшее в будто наэлектризованном воздухе. Селина отвернулась.

Наверное, любой испугается, поймав на себе «взгляд» слепого. Или хотя бы поежится от неестественности, присущей любой болезни, но с Селиной все было иначе. Глеба охватило скорее жуткое ощущение, будто кто-то наблюдал за ним из глубины темной, на первый взгляд пустой комнаты.

– Держи, – Влад протянул Глебу полную бутыль воды и ловко пристроил у стены тяжелую на вид раздвижную лестницу. – Сейчас отдохну минутку. Тогда продолжим.

Двумя глотками осушив добрую половину бутылки, он задумчиво огляделся и заметил Селину.

– Селина! – крикнул он и зачем-то помахал рукой. Это было безобидно и довольно глупо, но заставило Глеба содрогнуться. – Тебе что-нибудь принести? Хочешь воды?

Женщина обернулась, снова уперлась в них безжизненным взглядом и вдруг улыбнулась. Тонкая рука описала в воздухе дугу – Глеб был готов поклясться, что она пыталась помахать в ответ.

– Спасибо, ничего не надо, – нараспев ответила она. – Мне тут очень хорошо.

Странно, как голос меняет человека в глазах окружающих. Еще пару секунд назад Глеб смотрел на Селину и видел лишь пугающее, искалеченное существо, к которому и приближаться-то не хотелось. Теперь же он видел перед собой обычную молодую женщину с приветливым лицом.

– Если что-нибудь понадобится, скажи, – крикну в ответ Влад. – Мы с мистером Марковым пока займемся навесами.

– Будьте осторожны, – она будто в задумчивости подняла пустые глаза к небу. – Хорошо, что мистер Марков здесь для Кольо. Ему повезло.

Глеб замер. Потом дернул Влада за рукав и прошептал:

– Что она сейчас сказала? Что я здесь… для вашего воскового мальчика?

– Да, и что?

– Кольо мне это говорил. Всю дорогу повторял, что все тут для него.

– Так он все время это говорит. Хоть убей, не понимаю, что он пытается сказать, – Влад пожал плечами и принялся раздвигать лестницу.

Глеб придержал широкую нижнюю секцию ступеней, с трудом повернул ручку фиксатора и спросил:

– Послушай, Влад, а ты действительно никогда не пытался отсюда выбраться? Вернуться домой?

– Нет, – без промедления ответил тот. – Мне здесь больше нравится.

– Серьезно? Здесь?! Среди стариков, детей и психов?

– Серьезно, Глеб. Знаешь… – Влад потер кончиками пальцев, будто пытаясь нащупать в воздухе нужное слово. – Когда наша группа поломалась, было очень плохо. Я играл один, но это было совсем не то. Долго так было. Ни одной новой песни, глухота. И тоска. Я уже хотел все бросить, но однажды в голову пришла мелодия. И мне понравилось! Я схватил гитару, наиграл, поработал, и получилось очень круто! Я играл, играл, а потом за мной приехали.

– Кто?

– Не знаю, какие-то люди. Скрутили, вытащили из дома, сунули в фургон. Оказывается, весь город слышал мою песню.

– Весь город? Как это?

– Не знаю. Меня уже вытащили из дома, а я еще слышал музыку. Да громко так! Потому что она играла отовсюду. Из каждого дома и окна, из радио, из каждой машины. Я подумал, что сошел с ума.

– А дальше?

– Помню только фургон. Очнулся уже на пляже, – Влад замолчал, замер, уже закинув ногу на лестницу. – Когда Лора рассказала про энтропию, я все понял. С каждым из нас случилось что-то такое, из-за чего мы оказались на острове. И зачем мне возвращаться? Если люди услышали мою лучшую песню и вышвырнули меня? Там я не смогу играть. А если смогу – то только плохо и тихо, чтобы никто не слышал. Я так не хочу. Но я знаю, что ты хотел бы вернуться.

Влад вздохнул:

– Этот чертов мир больше не будет, как раньше. Он ломается. Старые правила не работают, и проклятый хаос растет. В тебе, во мне, в Селине, Лоре, в этом острове, во всем! И, мне кажется, однажды все это… не знаю, исчезнет! Возможно, все мы станем той непонятной массой, что прет на нас из моря. И знаешь, мне иногда страшно. Потому что мир оказался слишком хрупкой игрушкой.

Глеб молчал. Он никак не ожидал от Влада подобных откровений и теперь даже не знал, что ему ответить.

– Может быть, все-таки… все не так страшно? – наконец, сказал он.

– Может быть, – Влад, казалось, заставил себя приободриться. – Ладно, нечего философничать! Смотри, вот навес опущенный. Это что-то вроде козырька над окнами. Мы сделали пару таких в прошлом году. Крепятся они на петли вот там, видишь, на втором этаже?

– А перед штормом вы их опускаете?

– Ага. Так что сейчас надо их поднять и установить запорки.

– Подпорки, – улыбнулся Глеб, подхватывая одну из длинных жердей, сваленных в углу террасы.

– Точно, – Влад вытащил из-под навеса толстую веревку с петлей на конце. – Я на лестницу. Буду тянуть его наверх, а ты ставь подпорку.

Влад поднялся на несколько ступеней, заскрипели петли, и огромный деревянный навес начал медленно подниматься. Когда из-под него показалось окно первого этажа, Глеб подтолкнул козырек снизу жердью.

– Все, хорошо! – крикнул Влад и набросил веревку на крюк, что крепился чуть выше к стене. Петля зацепилась за самый край, но никто этого не заметил.

– Вставь запорку вон в ту дырку у окна! Отлично, сейчас вторую поставим.

Козырек отбрасывал чудесную тень на пару закрытых ставнями окон. Их створки распахнулись, и Глеб увидел уже знакомое прыщавое лицо – Кольо, как ни в чем не бывало, помахал ему рукой.

– Привет, мистер Глеб! – судя по его улыбке, мальчишка напрочь забыл про неприятность, произошедшую между ними утром. Или он просто не считал это неприятностью.

– Привет, – буркнул Глеб в ожидании, пока Влад оторвется от бутылки с водой и принесет новую жердь.

– А что вы тут делаете в такую жару? – Кольо высунулся из окна, схватившись руками за раму и попытался взглянуть вверх.

Едва Глеб открыл рот, чтобы как-нибудь съязвить, его перебили визги и треск настолько громкие, что все обитатели приюта в ту же секунду замерли. Из путаных зарослей позади дома выскочили два мальчишки. Даже не выскочили – а выкатились, вцепившись друг в друга. Казалось, они не понимали, где очутились. Перемазанные землей, краской и, похоже, кровью, они молотили ручонками и рвали друг у друга с макушек клоки волос. Словно два взбесившихся хищных зверька. Сквозь визгливую возню Глеб будто даже слышал рычание.

Он так и стоял с раскрытым ртом, а Кольо едва ли не по пояс высунулся из окна и повис на подоконнике. Бог знает, когда и чем закончилась бы эта драка, если бы Влад не бросил бутылку и не схватил с земли жердь от навеса.

– А ну-ка! – завопил он так, что дети тут же отпрянули друг от друга. – Проваливайте отсюда! Засранцы мелкие, вон пошли!

Он потрясал над головой жердью, а в его вытаращенных глазах Глеб видел такой страх, от которого, казалось, можно было лишиться рассудка. А возможно, и обеих рук.

Один из мальчишек засучил ногами по траве и через мгновение уже скрылся в зарослях. Второй не шелохнулся. Он сидел, пригнувшись к земле и втянув голову в плечи, и Глеб успел разглядеть его лицо: изрисованное, разбитое, испуганное. Похоже, он был сильно младше парня, что успел убежать. Его глаза бегали, цепляясь то за Влада, то за жердь, за Кольо, за других подоспевших на шум жителей приюта, становились все больше, больше и начинали блестеть.

– Пошел отсюда, кому говорю! – крикнул Влад и швырнул жердь. Она закрутилась в воздухе, замелькала, будто жезл фокусника, и хлестнула траву, не долетев до малыша добрых метров десять. Но этого оказалось достаточно. Мальчик зажмурился, по разбитым щекам хлынули слезы, а воздух пронзил вопль настолько оглушающий, что Глеб пошатнулся, а Влад закрыл уши руками. Он становился все громче, и через несколько мгновений это был уже не плач, а нечто, напоминавшее вой сирены. Кто-то из жителей упал на землю, кто-то кинулся в дом, в котором уже трещали стекла. Стены приюта задрожали. Кольо, все еще висевший брюхом на подоконнике, обхватил голову руками.

Может быть, Глеб заметил, как завибрировала и чуть сдвинулась жердь под навесом, а может быть, он просто почувствовал, что сейчас произойдет. Как бы то ни было, он успел.

– Назад! – его крик утонул в вое ребенка, Глеб рванул к Кольо и одним движением втолкнул его обратно в комнату. В тот же миг подпорка навеса вылетела из углубления в стене. Глеб успел лишь повернуться, когда огромный деревянный щит, описав в воздухе идеальную четверть круга, грохнул по открытым ставням, брызнувшим мелкой щепкой и битым стеклом. Как и любой человек со здоровыми рефлексами, Глеб выставил вперед руки. Удар отбросил его назад, прижав спиной к стене. Он больше ничего не слышал. Боль, вспыхнувшая, казалось, во всем теле разом, притупила сознание, в котором крутилась только одна мысль: если бы он не подставил руки, несчастный навес впечатался бы ему в лицо.

Казалось, прошло несколько минут, прежде чем чудовищное давление ослабло, и кто-то выволок его на свет. Ноги подогнулись, и он опустился на траву. Мелькали чьи-то фигуры и лица, но вглядываться и пытаться узнать их у Глеба просто не было сил. Накатывала тошнота.

– Весь изрезался…

– Или перелом?..

– Позовите Эрика!

– Ударился головой…

«Пацан хоть орать перестал», – успел подумать Глеб. Среди обрывков фраз и голосов он потерял сознание.

Глава 9

Огонь

– О, очнулись! Чудесно, время без сознания… Хм-хм, четыре с половиной минуты.

Глеб некоторое время лежал в задумчивости, пытаясь вспомнить, что произошло и как он сюда попал.

А попал он в небольшую со вкусом обставленную гостиную, на старомодную кушетку, обтянутую зеленым бархатом. Она оказалась продавленной настолько, что лежащий мог назвать точное количество впившихся в него пружин.

Глеб попытался повернуться на знакомый голос и ахнул от боли, пронзившей плечо, шею и, что самое неприятное, голову. От резкого движения его замутило, и, не в силах сдержаться, он перегнулся через край кушетки. Там его уже поджидал тазик, который принял удар на себя и спас симпатичный потертый ковер.

– Ничего, это нормально. Только не волнуйтесь и не делайте резких движений! – снова прозвучал голос, принадлежавший, как, наконец, понял Глеб, доктору Левенштейну.

Эрик помог ему осторожно опуститься обратно на подушку, а тазик с неприятным содержимым задвинул под кушетку ногой в элегантном лакированном ботинке.

– Ну вот и славно, теперь лежите спокойно и не дергайтесь, друг мой, – доктор опустился напротив него в кресло с витиеватыми деревянными подлокотниками. – Вы были без сознания. Помните, что произошло?

– Ну-у-у, – все внимание Глеба приковывало пульсирующее давление в висках. – Мальчик заплакал, подпорка сорвалась. Навес захлопнулся, и меня шибануло о стену.

Глеб замолчал: мысли будто ускользали от него, издевательски путались, и он никак не мог поймать среди них нужный вопрос. Наконец, ему это удалось:

– Что с Кольо? И с ребенком?

Эрик не отрывал от него внимательного взгляда, сцепив руки и опустив подбородок на большие пальцы:

– Ребенок убежал, как только упал навес. Чего и следовало ожидать. Шоковая терапия – лучшее средство от истерик. Кольо в полном порядке. Его даже стеклом не задело, в отличие от вас, хотя оно разлетелось по всей комнате. А вот вы, только оправившись после своего первого… неудачного, скажем так, приключения, снова в постели. Меня, как врача, это беспокоит. Не хочу, чтобы вы стали моим постоянным пациентом.

– Скидочные карты у вас не предусмотрены? – попытался пошутить Глеб, но даже от слабого смешка его голова, казалось, была готова разорваться. – Меня сильно пришибло?

Глядя на Эрика с продавленной кушетки, Глеб вдруг подумал, что именно так должен выглядеть врач. С этими золотыми очками, бородой, длинным прямым носом, ясными глазами и в сдержанном костюме. Левенштейн словно сошел с иллюстрации из детской книги, и надпись на странице гласила: «Д – Добрый доктор детям друг».

– Нет, все могло быть намного хуже. Вы, можно сказать, легко отделались.

– По-моему, хуже могла быть только мокрая лепешка.

– Не исключено, – Эрик поднялся с кресла и развел руками. – А теперь, уж извините, мне придется попросить вас сесть. Надо осмотреть ваше плечо.

 Уже предвкушая новую встречу с тазиком, Глеб все же не стал возражать, что было сил уцепился за руку доктора и осторожно опустил на пол ноги. Вытерпеть те полминуты, что Эрик ощупывал плечо и медленно поднимал его локоть, оказалось куда труднее, чем он ожидал. Когда все, наконец, закончилось и Глеб снова опустился на кровать, комната плыла и темнела перед его глазами.

– Судя по всему, кость цела, – Эрик вернулся в свое кресло, извлек из внутреннего кармана пиджака толстый блокнот в кожаном переплете и ручку и принялся писать. – Скорее всего, это лишь подвывих акромиально-ключичного сустава. Отек пока не развился, ступенеобразная деформация области сочленения не выражена, и ключично-клювовидная связка, видимо, не разорвана. По правде говоря, в таких случаях необходима рентгенография, но, увы, мы такой роскошью не располагаем.

– Угу, – кивнул Глеб, уловив из речи Эрика лишь тот приятный факт, что кости целы.

– Сделаем вам косынку, чтобы обездвижить конечность. Стоило бы ввести местно раствор новокаина, но об этом, как и о рентгене, можно забыть.

Несколько мгновений Левенштейн молчал, щелкая ручкой и рассматривая Глеба, словно тот был экспонатом музея неудачников, затем снова принялся писать.

– Насчет головы: налицо все симптомы сотрясения мозга.

– Шикарно, – проворчал Глеб и углядел почти скрытую бородой ухмылку.

– Кости черепа целые, хотя это тоже стоило бы подтвердить рентгенографией. Пока необходим постельный режим дней на… пять. Больше вы все равно не пролежите, я так полагаю. Опять сорветесь на поиски приключений. Кроме того, я назначу вам болеутоляющее и, если возникнет бессонница, добавим к ним седативные средства.

– Хотите сказать, у вас даже лекарства есть? – приятно удивился Глеб, предвкушая возвращение хоть к каким-то благам цивилизации.

– Как вам сказать, – Эрик снова отвлекся от своего блокнота, – среди кучи хлама, который обычно находят после Волн, порой и правда попадаются медикаменты. В этом нет ничего удивительного, вам, вероятно, уже объясняли, как это работает. Предметы, разрушенные Волнами до состояния частиц, после снова приобретают определенную структуру. А, поскольку мать-земля каким-то невероятным образом помнит, что на ней уже существовало, то частицы, собираясь заново в материю могут стать любым предметом с равной вероятностью. Вазой, стулом, тостером или, например, пачкой анальгина. Только есть одно «но». Ваза и стул – простые предметы, чего не скажешь о тостере и, тем более, о таблетках.

– Не все тостеры работают?

– Далеко не все! Хотя, электричества нет, никто и не расстраивается. Энтропия – не супермаркет. Если вы, например, заглянете в книги, найденные после Волн, то сразу поймете, почему я настоятельно не рекомендую употреблять медикаменты… Энтропоидные, если позволите их так назвать. Книги с верным и сохранным от начала до конца текстом встречаются куда реже, чем тома околесицы. Что может оказаться внутри таблеток, пусть один к одному похожих на заводские, мне даже представить страшно.

– Я все понял, – кивнул изрядно утомившийся Глеб в надежде, что этот интересный, но изнурительный разговор вскоре закончится. – А что же вы делаете, раз здесь нет ни одной таблетки?

Эрик улыбался, разглаживая холеную бороду.

– Честное слово, Глеб, вы меня обижаете! Я ведь врач, а не администратор аптеки! Хотя, хорошим аптекарям цены нет. Вы в курсе, что стандартизированное промышленное производство лекарств началось лишь в начале девятнадцатого века? А ведь до этого человечество каким-то образом справлялось с болезнями, а врачебное дело существовало и было востребованным.

– М-м-м, – протянул Глеб, чувствуя, что он опять теряет нить разговора.

Эрик поднялся с кресла, снова запустил руку во внутренний карман, достал крошечный, похожий на серебряный ключик и отпер один из шкафов. На полках за толстыми резными дверцами рядами выстроились банки, пузырьки и мешочки – все на своем месте, и все с собственной этикеткой.

– Фармация, друг мой, ведущая свою историю с древних времен – никогда не пустеющий сосуд Гигеи. Взорвите все заводы, сожгите аптеки, но, если в мире останется флора, фауна и один врач с головой на плечах, то будут и лекарства.

«Интересно, а Влад понимает хоть что-нибудь из таких витиеватых речей?» – подумал Глеб и глубокомысленно кивнул в ответ.

Поглаживая бороду, Эрик пробежал глазами по армии склянок и бережно изъял из их ровного строя флакон и холщовый мешочек. После этого шкаф был без промедлений закрыт.

– Это гранат. Отвар корня применяется как обезболивающее средство. А толченые листья вербены, – Левенштейн кивнул на мешочек, – прекрасно помогают при ранах, ушибах и гематомах. Как раз то, что нам нужно. Если вы не заметили, стекло местами задело шею и спину. Я успел обработать раны, пока вы были без сознания.

Сняв пиджак и аккуратно засучив рукава рубашки, Эрик принялся за вербену, из которой вскоре должен был получиться действенный компресс.

– Похоже, мистер Марков, вам придется немного повременить с переездом, – сказал он и поправил плечом сползающие очки. – По крайней мере до тех пор, пока не пойдете на поправку.

Оказалось, гостиная небольшого дома доктора Левенштейна служила на острове и приемным покоем, и многопрофильной клиникой. Пациенты поступали в нее довольно часто – мелкие травмы и отравления были здесь не редкостью. За те дни, что Глеб провел на койке, в его прекрасно меблированной «палате» пару раз появлялись соседи, которые, впрочем, довольно быстро выписывались. Среди них были несколько подопечных Лоры, решивших перекусить сомнительного вида фруктами, что нашлись в зарослях вблизи приюта. Получив по мешочку с угольным порошком и крепящее средство, лично приготовленное Эриком, они вскоре отправились восвояси. Чуть дольше задержался у доктора Марко. Он что-то пробурчал про дом, гвозди и щепки и продемонстрировал Эрику опухший и уже потемневший нарыв на указательном пальце. Доктор не скрывал негодования:

– Мистер Ярвинен, мы с вами уже говорили на эту тему, – хмурился Левенштейн, извлекая заветный ключик и отпирая шкаф. – Если происходит нечто подобное, вы сразу идете ко мне, а не дожидаетесь воспаления и некроза тканей. Вы же не хотите лишиться пальца?

– Я надеялся, оно как-нибудь само пройдет, – пожал плечами здоровяк и с опаской покосился на железный ящик с хирургическими инструментами.

– Друг мой, который раз я вам это говорю: чем раньше вы придете, тем проще и безболезненнее будет мое вмешательство. А сейчас придется потерпеть, я должен удалить отмершие ткани и гной.

Следом за ящиком из шкафа появились бутыль с чистейшей прозрачной жидкостью, какой-то крохотный пузырек, пара одноразовых перчаток, маска и железный контейнер с бинтами и ватой – похоже, за время, проведенное на острове, Эрик успел разжиться внушительной коллекцией медицинской утвари. Хотя, казалось, Марко вовсе не разделял восхищение Глеба.

После вскрытия бутыли по комнате поплыл знакомый больничный запах спирта. Часть его тут же ушла на вымачивание ваток. Другую часть Эрик перелил в стакан, разбавил водой и протянул Марко.

– Теперь постарайтесь не дергаться, – сказал он из-под маски.

Глеб отвернулся к окошку, рядом с которым так удобно располагалась его кушетка. За стеклом он видел лишь буйную зелень, переходившую где-то вдалеке в желтоватый камень утеса, который упирался вершиной в бледно-голубое небо. Правда, за пять дней у доктора Левенштейна этот симпатичный вид успел набить Глебу оскомину. Нельзя сказать, что этот срок дался ему тяжело – он относил себя к людям, которым не бывает скучно наедине с собой. К тому же, сейчас ему было, о чем подумать.

За эти бесконечно долгие дни он успел детально изучить гостиную-больницу, в которой оказалось немало интересных вещей. Например, несколько крохотных фотографий на дверце комода. Они были сняты на полароид, но издали Глеб все-таки мог различить на них Эрика с куда менее внушительной, чем сейчас, бородой и незнакомую женщину. Ее лицо не раз приковывало взгляд Глеба и наполняло его смутной тревогой, прежде чем он все-таки решился спросить о фотографиях. Без лишних уточнений доктор снял снимки, прихватил по дороге толстый альбом, обтянутый старомодным бархатом, и вернулся к кушетке.

– Это моя жена, Майя, – крохотные карточки оказались в руках у Глеба, и он, наконец, увидел вблизи молодое, смеющееся и очень красивое лицо. Как скульптор, он совершенно точно знал, что можно назвать красивым, а что нет.

– Он осталась в Штатах? Вы пытались с ней связаться? – спросил он.

– Нет, к сожалению, – Левенштейн, как и всегда, остался невозмутим. – Она попала на остров вместе со мной. Да-да, представляете. Какое это должно быть совпадение, чтобы среди такой мизерной группы людей, согнанных со всего света, нашлась хотя бы одна женатая пара.

– Говорят, после многих лет брака люди становятся похожи друг на друга, – по спине Глеба пробежал холод. Молодой темноглазой женщины он на острове не видел.

– Все зависит от брака, друг мой, – улыбнулся Левенштейн, глядя поверх очков на фотографии. – Мы познакомились в Балтиморе, хотя оба провели детство в Израиле. Забавно, порой приходится преодолеть тысячи километров, чтобы встретить человека, с которым многие годы жил почти что по соседству. Она училась в Школе медицины Университета Джонса Хопкинса, а я работал там по одной из исследовательских программ. Общие интересы, общие друзья, знаете ли… Мне кажется, мы просто не могли не быть вместе. Эта мысль пришла мне при первой же нашей встрече. Тогда мы с коллегами выступали на конференции, обсуждали возможности использования стволовых клеток, но это не важно, я что-то увлекаюсь. Она была в числе слушателей и просто завалила меня вопросами после доклада. А вы понимаете, ничего не может быть приятнее, чем искренний интерес к твоей работе. И я клюнул на это.

Глеб молчал. Казалось, Эрик сам ухватился за возможность поговорить. А ведь так не болтают по пустякам. Так рассказывают о важном: или о чем-то хорошем, или о чем-то очень плохом.

– Я не стал долго тянуть, – продолжал Левенштейн. – Вскоре мы поженились, а позже она присоединилась к нашей исследовательской группе. Майя была редчайшим специалистом. Людей, настолько увлеченных, я, кажется, никогда не встречал. И никогда не был так счастлив, как тогда. Исследование продвигалось семимильными шагами. Это был прорыв. Мы добились быстрого роста клеток, обрели полный контроль над процессом их дифференциации. Результаты, как ни парадоксально, всегда намного превосходили ожидания. И потом, разумеется, возникли проблемы. Вы знаете, что такое технология, Глеб? – похоже, он и не хотел получить ответа. – Технология, грубо говоря, это последовательность действий, приводящая к определенному результату. Определенному в пределах допустимой погрешности. Мы не знали, что в процессе наших исследований вскоре сами стали испытуемыми. Ведь, повторяя в точности наши действия и скрупулезно следуя технологии, никто не мог повторить наших результатов. Это похоже на двух детей, делающих куличики на пляже. Представьте, одни и те же формочки, одни лопатки, абсолютно идентичный песок. Оба действуют одинаково правильно, но в ста процентах случаев у одного ребенка получается красивый ровный кулич, а у второго песок рассыпается, едва тот поднимает формочку. Это было бы очень странно, верно? С нами произошло то же самое, но, к сожалению, мы слишком поздно поняли, что происходит. Наши коллеги не могли не заметить, что само присутствие Майи и меня во время работы напрямую влияло на результат. Наши куличики всегда получались. А больше они не получались ни у кого! Наше исследование вскоре превратилось в совершенно другой проект, но мы об этом даже не подозревали. «Влияние личности экспериментатора на результат эксперимента», – так теперь оно называлось. В то время вопросы энтропии были мало изучены, и аномалии еще не приняли столь пугающего масштаба, но работа тут же попала под секретный статус, а наша семья – под наблюдение. Все пошло прахом: перед всем научным сообществом наши результаты были названы ложью и подтасовкой, а мы лишились работы в университете. Вечером того дня мы легли спать в своем доме в Балтиморе, а проснулись уже на острове. Хорошо хоть, не отправились к бывшим коллегам в качестве материала для экспериментов.

– Если тогда энтропия была недостаточно изучена, – Глеб, наконец, решился прервать рассказ Эрика. – То сейчас, получается, о ней уже многое известно? Ее и правда изучают?

– Конечно же, друг мой! Не только изучают, но и вполне успешно измеряют ее уровень. Откуда, по-вашему, здесь столько народа? Разве Лора не рассказывала вам о том, что происходит в мире? Она ведь занималась исследованием энтропии и уж точно знает больше меня.

– Исследованием энтропии? Лора?! – Глеб чувствовал себя полным идиотом. – Она только сказала, что была физиком до тех пор…

– Нельзя «быть физиком до тех пор». Как нельзя «быть врачом, пока тебя не уволят». Бывших врачей, как и бывших скульпторов, не бывает.

– Поверьте мне, бывают, – хмыкнул Глеб.

– Вам виднее, друг мой, – Левенштейн открыл альбом и принялся неспешно переворачивать толстые страницы. – Главное, что вы должны понять – энтропия растет. И все, кому положено знать о таких вещах, разумеется, в курсе. Люди, в которых отмечается высокий уровень энтропии, изолируются там, где им самое место, по мнению нормального большинства. То есть в зоне зашкаливающего хаоса – на нашем милом острове.

– А когда вы… с миссис Левенштейн оказались здесь, сколько еще людей было с вами?

Эрик оторвал взгляд от альбома, словно припоминая что-то, а затем ответил:

– Ни одного. Можно сказать, мы были первой экспериментальной группой. Это было пять лет назад, а с тех пор многое изменилось. Когда мы оказались здесь, дело еще не приняло такого серьезного оборота. Проявлений хаоса было значительно меньше, первые Волны пришли только через пару лет. Поначалу мы были совершенно одни. И, признаться, это было неплохо! Святая София, площадь и этот городок были на острове с самого начала. Должно быть, здесь действительно когда-то жили люди, но после энтропия заметно исказила облик зданий и их содержимое. А Майя… Как-то смирившись с произошедшим, она сумела превратить изгнание в настоящее приключение. Она обожала исследовать остров. Благо, тогда в этом был какой-то смысл.

Эрик, наконец, протянул Глебу альбом, в котором оказались десятки маленьких карточек с фотографиями.

– Она нашла полароид в одном из домов и сделала его частью нашей жизни. Хотя, раньше она никогда увлекалась фотографией.

Глеб осторожно перелистывал страницы, с которых на него смотрело семейство Левенштейнов. Он видел зелень, бирюзовое море, каменистые и песчаные берега – все это напоминало снимки старых экспедиций. Майя, казалось, дышала духом приключений: вот она взбиралась на отвесный склон, вот испытывала самодельный рыболовный гарпун, стоя по пояс в воде, вот собирала какие-то яркие плоды, забравшись под самую крону незнакомого Глебу дерева. Эрик, видимо, был не столь инициативен, как его жена, но, судя по фотографиям, всегда был рядом с ней. Глеб пробегал глазами и по датам под снимками. Весна на них сменилась летом, затем осенью и такой же зеленой, но, похоже, дождливой зимой. И вдруг появилось третье лицо. Кареглазое, ни капельки не похожее ни на Эрика, ни на Майю. Девочка лет семи-восьми. На первом снимке с ней все трое смеялись, едва умещаясь в кадр. После ребенок начал появляться почти на каждой фотографии, и это была отнюдь не маленькая дикарка. В чистой, чуть великоватой рубашке, юбке и сапожках, с корявыми светлыми косичками – это был обычный, ничем не примечательный ребенок.

– Кто это? – спросил Глеб, вглядываясь в миловидное лицо, которое, признаться, немного его пугало. И пугало, скорее всего, потому, что эту девочку Глеб на острове тоже не видел.

– Метте, – ответил Эрик. – Она была первой после нас, кто оказался на острове. Девочке повезло: мы наткнулись на нее довольно быстро, и она недолго была одна. Бродила вдоль реки, что тогда текла недалеко от города. Разумеется, мы тут же забрали ее домой… Майя просто обожала ее, ведь она давно хотела детей. И вскоре Метте назвала нас «папой» и «мамой».

Глеб листал страницы. На одной из фотографий Мэтте помогала новому отцу разложить рыболовную сеть, а через пару страниц уже сидела на коленях у тощего старика, еще не нуждавшегося в коляске – Глеб не сразу узнал в нем сильно постаревшего теперь Франческо. Еще чуть позже кто-то запечатлел всю семью Левенштейнов вместе с неловко улыбающимся Полем. Взгляд Глеба ненадолго задержался на его руках. Странно, но только сейчас, разглядывая снимки, Глеб осознал, насколько давно эти люди были выброшены из собственной нормальной жизни. Сколько лет они провели здесь, приспосабливаясь к новому мироустройству и выстраивая собственное маленькое сообщество. В которое Глебу еще только предстояло вписаться.

И вдруг страницы опустели. На очередном развороте одиноким пятном лежала последняя фотография: Метте с Майей в четыре руки держат огромную рыбину. На девочке горит брызгами ярко-красный дождевик, а чешуя отливает зеленым и голубым. Судя по лицам, через мгновение после того, как щелкнул полароид, рыба все-таки сумела выскользнуть из пальцев.

Глеб взглянул на Левенштейна, ожидая продолжения рассказа, но доктор молчал. Он поднялся с кресла, чуть ли не с головой погрузился в один из шкафов и вынырнул из него с почти полной бутылкой бурбона. Вопросительно кивнув Глебу, он наполнил два бокала и вдруг спросил:

– Вы знаете, почему все кругом так боятся детей?

Глеб заколебался. Перед его глазами встала картина, о которой он старался не вспоминать: вспышка в темноте, грохот выстрела и крик, изуродованные руки Поля.

– Если я правильно понимаю, – Глеб пытался сформулировать мысль, которая давно не давала ему покоя. – Энтропия… то есть хаос, позволяет им делать то… чего они делать не должны?

Левенштейн протянул ему бокал и сделал большой глоток.

– А вы не замечали некоторых, скажем так, особенностей людей, которые оказались здесь с вами?

– Старики, – Глеб начал загибать пальцы, чувствуя, как ускользавшая до этого мысль наконец обретает форму. – Дети, люди из приюта, назовем их так, и…

– Кто еще? – кивнул доктор.

– Мы с вами, – Глеб задумался. – Взрослые люди.

– Я вам помогу, – Эрик поставил бокал и тоже принялся загибать пальцы. – Вы скульптор, Влад – музыкант, Поль был художником, Лора – физик-исследователь, Марко – повар-экспериментатор… Да-да, представьте себе. Был очень известным, между прочим. Есть еще педагог, психотерапевт, не буду перечислять всех с вашего позволения. Наконец, мы с Майей занимались медицинской наукой. Улавливаете связь?

– У всех нас опасно высокий уровень энтропии?

– Безусловно, – Эрик снова взялся за бокал в ожидании его выводов.

– Хотите сказать, – собственные слова казались Глебу абсурдными. – Здесь роль играет… вид деятельности? Профессия?

– Ну вот, вы сами во всем разобрались!

– Если честно, я не очень понимаю, – Глеб откинулся на подушку и уперся взглядом в потолок.

– Это и не мудрено. Я много разговаривал с Лорой, долго думал об этом и пришел к такому выводу. Энтропию в человеке повышает хаотичность его мыслей. Хаотичность – не значит бессвязность. Как, к примеру, работает исследователь? Простите, что ставлю в пример себя, просто эта область мне более близка и понятна. После того, как определяется объект и предмет исследования, ставится главный вопрос, на который и нужно ответить. А затем начинается формулировка гипотез и поиск способов их подтверждения. По-простому, я создаю, – Эрик постучал пальцем по виску, – огромное количество разных предположений, разных вариантов решения задачи. Это и есть рост энтропии. Представьте, что решение задачи – это бокал. В нем нет хаоса – один лишь строгий порядок. Во время поиска решения я пытаюсь собрать бокал из осколков, и, чем больше у меня идей, тем больше осколков. Не все они оказываются нужными и подходящими. Вы меня понимаете?

Глеб кивнул. То, что описывал Эрик, как ни странно, было ему хорошо знакомо. Нечто очень похожее он переживал, работая над эскизами скульптур. Он делал то, чего в мире не существовало и, возможно, не должно было существовать. Бросал новую гальку на этот проклятый пляж.

– Я бы назвал это «творческим поиском», – заметил Глеб. Эрик осушил стакан и вновь наполнил его.

– В вашем случае – да, – снова кивнул доктор. – А теперь представьте, что происходит в головах у душевнобольных? У стариков, живущих мыслями о том, что было, что будет, что могло бы произойти и что еще может случится? Отсюда и энтропия. «Каждое, даже самое абсурдное событие все-таки имеет абсурдно крошечные шансы случиться», – так писали в одной научной статье, хоть я и не помню, о чем она была. И это правило работает: когда вы гуляете по улицам Лондона, есть все-таки ничтожно малый шанс того, что на вас упадет рояль. Но! Мы с вами, как носители и, можно сказать, генераторы энтропии, можем повлиять на некоторые вероятности. Так шанс того, что галлюцинации душевнобольного – это на самом деле реальные события, из ничтожно малого превращается почти что в стопроцентный. Каков шанс того, что старуха правильно назовет пару фактов вашего прошлого? Процентов девяносто пять – девяносто шесть!

– И каков шанс того, что моя разрушенная скульптура возникнет посреди моря в десятки метров высотой?

– Раз вы об этом говорите, друг мой, то шанс довольно велик.

Глеб молчал. Ему нужно было переварить все, что он услышал, хотя у него складывалось впечатление, что он уже давно все это понял. Или даже почувствовал, но никак не мог сформулировать.

– А что же дети? – наконец спросил он.

– Дети? Они намного хуже, чем вы можете представить. Сейчас объясню, – второй бокал подходил к концу, и Эрик начинал говорить все громче и громче. – Вы, должно быть, знаете, что до определенного возраста ребенок только и делает, что фантазирует? «У меня под кроватью тигр», «я умею летать», «эта палка волшебная» и так далее. Вы представляете себе, как от таких фантазий возрастает энтропия?

– Вероятно так же, как у галлюцинирующих шизофреников, – пожал плечами Глеб.

– Нет, все куда хуже! В отличие от душевнобольных дети фантазируют специально, преднамеренно и по собственной воле. Они пытаются убедить и себя, и окружающих в том, что их фантазии реальны.

– Это называется игрой.

– Это делает детей чрезвычайно опасными! Они могут слишком много и знают об этом. Мальчишка, глазом не моргнув, лишил взрослого человека рук! А что он мог сделать с вами, мистер Марков?

Левенштейн замолчал, снял очки и откинулся на спинку кресла.

– Дети по своей природе – злые и жестокие существа. И нет, я сейчас говорю не о причесанных и нарядных школьниках, поющих в церковном хоре. Или малышах, которым мама на ночь читает сказки. Я говорю о них в общем смысле. Ребенок, как маленькое человеческое существо, не скованное пока рамками морали или социальных норм. Вежливость, сострадание и так далее – это лишь приобретенные черты, которые в самом ребенке изначально не заложены. Подумайте сами, что мы слышим от младенцев чаще всего? Смех? Помилуйте! Да они даже улыбаться не умеют, лишь копируют мимику лица матери! Нет, друг мой. Мы слышим плач! Недовольство. Крики, требующие немедленно устранить малейшее неудобство. Поэтому, мистер Марков, – Левенштейн пожал плечами, – остерегайтесь их. Бойтесь до тремора в коленях – это разумно.

Он замолчал, и Глеб, наконец, решился задать вопрос.

– Эрик, – нарушил он тишину. – Что случилось с Майей и Метте?

Левенштейн поднес к губам бокал, но, обнаружив, что тот давно пуст, поставил его обратно на стол.

– Эту фотографию с рыбиной я сделал пять лет назад. В городе тогда жили около десяти человек, но Метте была единственным ребенком на всем острове. Мы ставили сеть, и, как видите, нам очень повезло. По настоянию моей щедрой жены мы разделили эту огромную тушу, и вечером у всего города на ужин была чертова рыба. Как и всегда, мы собрались за столом… Видели когда-нибудь картинки с открыток на День Благодарения? Где родители и дети блаженно улыбаются друг другу на фоне жирной индейки? Так не бывает, друг мой, на то это и открытки. Случилось так, что мы с Майей повздорили по какому-то пустяковому поводу. Представьте, после я так и не смог вспомнить, из-за чего начался скандал. Семья – это ведь не одни улыбки и поцелуи. Недопонимание, ссоры и обиды так или иначе случаются у каждого, этого не избежать. И в тот вечер произошла одна из таких глупых стычек, что проходят на повышенных тонах.

Левенштейн потер глаза.

– Мы спорили, спорили, спорили… а потом Метте начала выть. Не плакать, а именно выть, как это любят делать детки. Я не обратил на это внимания, и тогда она закричала. Помню, я сказал ей: «Прекрати немедленно! Замолчи!», – но она продолжала голосить, а Майя даже не пыталась ее остановить. В ушах у меня поднялся странный шум, в глазах начало темнеть, и я закричал на нее в ответ.

Теперь у Глеба не осталось сомнений, что Эрик плакал. Слезы, которые он не смог сдержать, бежали одна за другой по лицу и исчезали в бороде. До этого Глеб всего раз в жизни видел плачущего мужчину, и его образ отчетливо встал перед глазами: огромная фигура в дождевике и с фонарем в руках.

Голос Левенштейна осип и сорвался:

– А потом… потом… все вспыхнуло! Все вокруг! Я должен был догадаться по этому мерзкому треску в ушах, но я не понял. Заметил лишь, как начал подниматься дым. А через секунду все было в огне! Словно кто-то полил всю столовую керосином и бросил спичку.

– Но… как такое возможно?

– Для детей все возможно! Разозлилась она или испугалась – какая разница! Важно лишь то, что она натворила! За считанные секунды загорелось все вокруг: стол, стены, мебель, пол, двери… И Майя вспыхнула прямо у меня на глазах. А эта тварь продолжала голосить.

Эрик закрыл лицо ладонью и качал головой, а Глеб пытался убедить себя, что не вынуждал Левенштейна пересказывать ему эту страшную историю.

– Если честно, я до сих пор не понимаю, как остался жив, – наконец продолжил он. – Я растерялся, смотрел на огненный шар, в который превратилась моя жена, и ничего не мог поделать. Все длилось пару мгновений! Когда Майя замолчала, маленького дьявола уже и след простыл! Она сбежала, понимаете?! Разрушила собственный дом! Оставила мать умирать, а сама сбежала! Я бросился вслед за ней на улицу и… Не знаю, что бы я сделал, если бы догнал ее. Даже думать об этом не хочу. Но, едва я переступил порог, как рухнула крыша. Так я лишился и жены, и дома, и того, что по ошибке называл семьей. Через пару минут сбежался весь город, но пожар унять им не удалось. К утру остался лишь фундамент и дымящиеся головешки. Тело мы так и не нашли. Эта маленькая ведьма не оставила мне ничего, кроме пепелища. Уцелел только альбом – каким-то чудом мы оставили его у Лоры.

Хоть глаза Эрика еще блестели, он заметно успокоился и снова наполнил бокал. Глеб со своим уже расправился, но от продолжения вежливо отказался.

– А вы… когда-нибудь видели ее? После того, что произошло?

Левенштейн пожал плечами:

– Может быть. Мало кто с тех пор видел детей вблизи. И я, к счастью, не вхожу их число. Пару раз я замечал фигуры вдалеке, но была ли среди них Метте… Сейчас я прекрасно понимаю, что мы пригрели настоящее чудовище и поплатились за это.

Не знаю, что бы я делал без Поля, Марко, Франческо… Да и всех остальных! Они настояли, чтобы отстроить дом заново. Много месяцев работали вместе со мной и, по правде говоря, не дали мне опустить руки. А что касается девочки… О, она сумела во всю проявить свою истинное естество. Спустя некоторое время на остров начали попадать дети – и много, слишком много. Вы могли бы сказать, что нельзя по одному единственному ребенку судить о детях в целом. И были бы правы, если бы не одно обстоятельство. Больше ни один ребенок не жил и не показывался в городе. Хотите спросить, где же они тогда? Да на той самой горе, что одним своим видом приводит меня в ужас, – Эрик махнул рукой куда-то вглубь острова, но Глеб сразу понял, о чем он говорил.

Перед его глазами встала картина: развилка, «Святая София» – налево. Дорога направо уходит в гору. Ту самую гору, что так хорошо видна с колокольни. Которая ни капельки не изменилась после Волн.

– Хотите сказать, дети живут там совсем одни?

– Именно. И собрала их там эта маленькая ведьма, этот дьявол. Я уверен, это полностью подтверждает мои слова: среди всех детей не нашлось ни одного, кто предпочел бы жить со взрослыми. Они – настоящие дикари. Наслаждаются первобытной свободой и жестокостью. Это племя со своими обрядами и ритуалами. Чего стоит одна их одежда и раскраска? А копья? Вот, что происходит с ребенком, когда общество не может ограничить его свободу правилами поведения.

Левенштейн встал, и, как ни странно, лицо его снова было невозмутимо.

– Должно быть, мне не стоило так вас утомлять, мистер Марков. Хотя, теперь вам будет, о чем поразмыслить, пока вы поправляетесь.

Он направился к двери твердой и уверенной походкой, что тоже было удивительно, но, выходя из комнаты, все-таки обернулся:

– Глеб, я вас умоляю, не повторяйте моих ошибок. Цена их может оказаться слишком велика.

Фигурка Метте трепетала и расплывалась из-за пляшущей стены огня, но ее лицо Глеб видел совершенно ясно. В раскаленном воздухе стоял жуткий запах горящей плоти и дыма. Вдруг девочка исчезла, а на ее месте, на углях, в которые превратился пол, оказалась объятая пламенем фигура. Глеб попятился, и огонь окружил его со всех сторон, скрыв любые очертания комнаты. Он побежал, но вокруг не было ни стен, ни окон, ни дверей: ни одного спасительного пути из этого кипящего ада. Комната, казалось, стала бесконечно большой или вовсе перестала быть комнатой. Это ощущение было хорошо ему знакомо. Что-то зацепило Глеба за руку, он дернулся, почувствовал, что ему удалось вырваться, и заметил впереди очертания двери. Еще пара секунд, и он бы выбрался на свободу, он был бы спасен, но тут нечто огромное преградило ему путь. Фигура напоминала человека, но едва не упиралась головой в потолок, объятая огнем. Сама состоявшая из огня. Чудовищный рев едва не сшиб Глеба с ног, он отшатнулся, вскинул перед собой руки. В оранжевом свете горела и переплеталась узором меж его пальцами тонкая нить жемчужных бус. Через мгновение все исчезло в пламени.

Глеб рывком сел на постели. Комната уже полнилась утренними тенями и яркими полосами солнца. Сердце, колотившееся будто во всем теле разом, начало успокаиваться, когда он, наконец, сумел отличить сон от яви. Все, что он увидел, было настолько ярко, настолько реально… Он будто до сих пор чувствовал терпкий привкус гари на языке и жар на собственной коже. Как Левенштейн сумел пережить такое и остаться в здравом уме? Глеб с облегчением опустился обратно на подушку. Что он видел во сне? Неужели, то самое чудовище, придуманное детьми?

Вопросов стало слишком много, от напряжения снова заболела голова. Сон принес не отдых, но лишь странную тревогу. Повернувшись на бок, Глеб взглянул в окно, но нечто снова заставило его оторваться от подушки. Прямо на его глазах крошечная фигурка юркнула в заросли высокой травы, и лишь желтоватые стебли остались медленно покачиваться, отмечая ее след. Кто это был, кудряшка с бусами или сама Метте – Глеб не успел заметить. Зато его внимание привлекло нечто иное: на широком карнизе за окном лежал букет. Даже, скорее, букетик из мелких белых, голубых и темно-синих цветов, старательно перевязанный обрывком какой-то грязной веревочки. Поразмыслив, Глеб приоткрыл окно, отчего в комнату хлынул прохладный утренний воздух, взял пучок незнакомых ему цветов и припрятал его под кровать.

– Думаю, снотворное можно отменять, – вынес вердикт Эрик в тот же день после осмотра. – Порезы, к счастью, хорошо затягиваются, воспаления нет. Подвижность руки тоже восстанавливается, осложнений я не вижу. Но порекомендовал бы вам еще на пару дней остаться здесь. Я должен быть полностью уверен в том, что вы поправились, друг мой. Ведь признайтесь, стоит мне вас выписать, как вы тут же окажетесь в самой гуще событий.

– Это не лишено вероятности, – кивнул Глеб, вызвав тем самым улыбку доктора. – Но, раз вы меня не отпускаете, позвольте задать еще пару вопросов?

– Раз вам полегчало, думаю, еще капелька моего занудства не повредит, – Эрик охотно опустился в кресло напротив. – Выкладывайте, что вас беспокоит?

А беспокоили Глеба те странные и страшные вещи, что ему довелось увидеть. Бесконечный лабиринт пустого дома, рыба, исчезнувшая хижина на берегу, отчетливые шаги на несуществующем втором этаже… Пока Глеб рассказывал об этом Эрику, тот не произнес ни слова, не хмыкнул, даже бровью не повел – лишь наглаживал холеную бороду. Именно так обычно наглаживают старушки своих не в меру упитанных котов.

Когда Глеб окончил рассказ, он был готов услышать от доктора назначение целого списка успокоительных. Настолько собственные слова казались ему неправдоподобными. Хотя, с семейными историями Эрика они не шли ни в какое сравнение.

– Ну, что я могу сказать, друг мой, – наконец, заговорил Левенштейн после короткого, но все-таки неловкого молчания. – Я могу попробовать объяснить то, что вы видели. Потому что мне кажется, что я правильно все понял. А, возможно, я глубоко заблуждаюсь. В любом случае, если мой ответ вам окажется не по душе, расскажите Лоре о ваших безумных приключениях.

Эрик, наконец, оставил в покое бороду, сцепил руки в замок и закрыл глаза.

– Бесконечный темный дом… «Каждое, даже самое абсурдное событие все-таки имеет абсурдно крошечные шансы случиться». Знаете, то, как вы описали этот… лабиринт, наводит на мысль о ночном кошмаре. Нет, разве это не один из классических сюжетов страшного сна? Бесконечные коридоры, лестницы, по которым ты бежишь, бежишь, но никак не можешь выбраться? Вам когда-нибудь снилось подобное?

– Наверное… Да, – задумался Глеб. – Но я не очень понимаю…

– Думаю, дело в том, что вы были сильно напуганы, друг мой. Помните, сильные эмоции подкрепляют наши мысли… Образ дома всплыл из бессознательного, где у вас хранятся в том числе и сны. Вот и получилась эдакая кошмарная аномалия. Да уж, не завидую вам.

– Допустим… Но хижина?

– А разве не что-то подобное вы яростно желали найти, пока бродили по пляжу? Пирс, лодка и никого, кто мог бы вас остановить?

Глеб едва не вскочил с кушетки:

– Боже мой, а ведь точно! – воскликнул он. – Нечто подобное и представлялось мне, когда я думал о том, что хочу найти!

– А когда нашли, вы больше всего боялись появления хозяина, – кивнул Эрик. – Которого в конце концов и услышали. Вы сами творите свои кошмары, Глеб. Я, конечно, понимаю, вы пережили тяжелую утрату, оказались в незнакомом месте. Вот нервы вас и подвели. Я бы все-таки рекомендовал вам не отменять прием успокоительного.

В дверь постучали. Эрик встал:

– Если вы еще захотите это обсудить, мы продолжим позже, друг мой. Теперь попрошу меня извинить.

Доктор оставил Глеба наедине с ворохом новых мыслей и вопросов. Тот чувствовал себя несмышленым школьником, который прибежал к родителю с непосильной задачей. Теперь он смотрел на решение и думал: «Неужели все так легко?» Хоть ответ и казался простым, было ясно – своим умишком Глеб бы до него не дошел.

Из холла донесся голос Франческо, скрипевший в унисон с колесами его коляски и звучный баритон Левенштейна.

– Здравствуйте-здравствуйте, как вы? После вас, прошу. Чаю? Или, может, капельку бурбона?

– Не рановато ли для бурбона?

– Вам в любое время суток будет полезно разогнать кровь, друг мой.

Голоса удалились из холла достаточно далеко, чтобы Глеб перестал различать слова. Он снова погрузился в мысли и вскоре задремал. Ему даже успела присниться старая колонка, торчавшая из желтой травы у дороги. «Может, и она неспроста попалась мне на пути? Может, я слишком хотел ее найти?» – пригрезилась Глебу мысль, и тут он проснулся. Франческо уже вкатился в комнату, а в дверях за ним показался Левенштейн.

– Ох, я тебя разбудил? Прости, бога ради! Кто же знал, что таки молодые люди спят посреди дня, – забрюзжал старик, едва миновав порог.

– Будет вам, – хохотнул Эрик. – У молодого человека сотрясение. Ему положен сон. Глеб, вы достаточно хорошо себя чувствуете для посетителей?

– Вполне, – ответил тот, хотя такому посетителю он предпочел бы любого другого. Пусть даже Кольо, Ганса или весь приют разом.

– Я ненадолго, потерпи, – Франческо подкатил почти вплотную к кушетке. – Хотел только узнать, как твое здоровье. Не надоело еще продавливать диван?

– Его успели продавить до меня, но спасибо, что спросили. А что это у вас?

На руке у старика Глеб увидел болезненно припухшее красное пятно, которое проглядывало из-под щедрого слоя какой-то мази.

– Обжегся. Ноги не держат, так еще и руки начали сдавать. Хорошо хоть у Эрика есть отличное средство для таких случаев.

– Сейчас еще повязку наложим, и будет полный порядок, – Левенштейн уже разматывал широкий бинт и будто не замечал, что тот густо сыплется на ковер.

– Как же вы так… А я времени не теряю. Эрик многое мне объяснил. Я теперь должен как-то переварить весь этот ужас.

– Вот как, интересно, – Франческо глянул на Левенштейна. – А почему же «ужас», позволь полюбопытствовать?

– Почему? Да потому что меня все здесь приводит в ужас! Дети, Волны… Мир рушится у вас на глазах, а вам не страшно? Все равно?

– Нет, мне не все равно, Глеб. Но к чему столько страха? Мне кажется, то, что происходит… Естественно.

– Естественно? – вытаращился на старика Глеб. – Ну ладно, вы-то свой век отжили, вас уже ничем, наверное, не удивишь. Но как этот бред может казаться естественным?

Эрик, наконец, принялся за повязку и ловко укладывал бинт поверх ожога, кажется, даже не вслушиваясь в их разговор.

– Знаешь, сынок, про хаос и порядок людям известно очень давно. Еще древние греки сравнивали мир с музыкой. Гармоничное сочетание звуков – с порядком, а диссонанс – с хаосом.

– А при чем здесь это?

– Погоди. Дослушай, тогда поймешь. Дело в том, что эти самые греки – Пифагорейцы, если точнее – считали гармоничными далеко не все созвучия, что мы считаем сейчас. Октава, квинта, кварта – все! Остальное – диссонансы.

– Я в музыке вообще ничего не понимаю, Франческо!

– Глеб, ни одно музыкальное произведение не подходит под их понимание гармонии! Ни одна детская колыбельная и ни одна фуга Баха. А сейчас диссонансов всего три. И все они отлично используются в «Весне Священной» Стравинского. Она вообще вся построена на диссонансах! И она прекрасна. В идеальной гармонии нет музыки.

– Только не говорите, что происходящая кругом вакханалия напоминает вам балет Стравинского, – сказал Глеб и, кажется, заметил улыбку, мелькнувшую в бороде доктора.

– Еще как напоминает! – закивал в ответ Франческо. – И мы приближаемся к кульминации второй части. Правда, эту самую «вакханалию» я назвал бы «Осень священная». Закат и увядание.

– Вы очень сложно говорите, Франческо… Но, я так понимаю, вы видите в Волнах какой-то… смысл? И в диких творениях энтропии тоже?

– Нет здесь творений энтропии. Она только разрушает. Все, что возникает после Волн – можно сказать, калька. Все это уже существовало на земле. И сколько не ищи, ты не увидишь ничего нового. Ведь хаос не создает. Созидание – это, попросту говоря, работа. А работа уменьшает энтропию.

– А вы музыкант или физик? – фыркнул Глеб.

– Нет, я просто человек интересующийся. Как и ты. Поэтому ты должен знать, что порой хаос, это огромная копировальная машина, дает сбой. На любом конвейере иногда попадаются бракованные изделия. Так же и здесь. Случается, после Волн на свет появляются искаженные копии. Пару раз нам встречались настолько изуродованные твари… К счастью, чаще всего, они безвредны.

– Ясно, так бы сразу и сказали: «Остров кишит монстрами». Хоть буду знать, к чему готовиться.

– Не монстрами и не кишит, – засмеялся Франческо. – Мы не в фильме ужасов, сынок. Сам потом увидишь. Случайность не может породить жизнь.

– Школьные учебники утверждают противоположное.

Старик поморщился, словно вместо вставной челюсти сунул в рот кусок лимона.

– Глеб, ну подумай сам. С момента рождения вселенной ее энтропия растет. Это неоспоримый факт. Твои учебники ведь на факты должны опираться, верно? Как же в мире, где хаос лишь усиливается, может возникнуть жизнь во всем ее многообразии?

Глеб задумался.

– Для этого нужно приложить работу? – сказал он.

– Именно! Но чья же это работа, сынок?

Когда Глеб, наконец, понял смысл вопроса, он вздохнул и покачал головой:

– Не думал, что наш разговор коснется религии.

– Но я вижу лишь такое объяснение! Положи детали самолета в центрифугу, пусть они сталкиваются там в случайном порядке. И ты веришь, что через некоторое время там соберется реактивный истребитель?

– Откуда же она берется? Эта работа?

– Наука на ее современном уровне не сможет дать ответ на твой вопрос.

– Зато религия сможет, как же.

– Если ты веришь, то религия даст ответ, который тебя полностью устроит. Если нет, что же… Займись наукой или философией.

– Только не здесь и не сейчас. Мне кажется, вы уже достаточно раскочегарили его и без того встряхнутые мозги. Извините, Глеб, – Эрик закончил с повязкой и стряхнул с брюк сор.

– Действительно, думаю, мне пора. Спасибо за помощь, Эрик. Кстати, Кольо кое-что рассказал о тебе.

Глебу вдруг стало жарко, а дыхание перехватило:

– И что же?

Франческо улыбнулся, но улыбка вышла вовсе не веселой.

– Сказал, что ты очень умный. Что, хоть ты и разозлился, но все равно все понял. Если ты для кого-то, то кто-нибудь обязательно будет для тебя.

Он кивнул под кровать, куда Глеб припрятал букет, и оставил его гадать в одиночестве, что же такое важное он сумел понять.

Глеб проснулся посреди ночи в темноте, вскочил с кушетки и со всего маху налетел на кресло. Это окончательно его разбудило. Потирая ушибленную ногу, он прислушался. Нет, ему не приснилось: Глеб совершенно отчетливо слышал странные звуки, что неслись откуда-то с улицы.

– Что за черт, – пробормотал он и распахнул окно. Звуки стали громче, но ничего необычного Глеб поначалу не заметил: тот же лес, тот же склон, играющий бликами луны… и бледными оранжевыми сполохами. Глеб охнул и, накинув лишь махровый халат, что так любезно одолжил ему доктор, кинулся наружу.

Он наощупь выбрался из комнаты и оказался в темном коридоре. Через щелку одной приоткрытой двери тускло светила керосиновая лампа. Глеб увидел там столовую. В полумраке казалось, что стол был очень длинным, словно Эрик любил принимать за ним гостей, но сейчас там было пусто. Лишь один недопитый бокал подсказывал, что хозяину дома тоже не спится. Глеб поспешил на улицу.

– Похоже, я поторопился отменять ваше снотворное, – услышал он, едва переступив порог дома и оказавшись на крошечной веранде. Левенштейн был все еще в костюме и опирался на перила, глядя куда-то вдаль. – Как вам зрелище, друг мой?

Глеб ответил не сразу – он потерял дар речи.

В глубине острова темной громадой поднимался тот самый хребет, что давно не давал ему покоя, но в этот раз нечто в его облике изменилось. В небо над горой, ярко-алое от сполохов огня, поднимался столб дыма. В его клубах, в свете пламени метались тени, чьи дикие движения напоминали какой-то первобытный танец. Звуки, что разбудили Глеба, несомненно, неслись именно оттуда. Он отчетливо слышал ритмичные раскаты барабанов, вопли и улюлюканье, которые сливались в некоторое подобие жуткой песни и неслись над островом невзирая на расстояние.

– Боже правый, что это? – почти прошептал Глеб. В ответ Левенштейн скривился в ухмылке:

– Так развлекаются наши детки. Если честно, меня это безумно пугает. Я бы, по правде, тоже закрылся дома и носу бы наружу не высовывал.

– Что значит «тоже»?

– Я не говорил? Поль отказывается выходить из дома. Заперся и слышать ничего не хочет. Боюсь, так он только усугубит свое плачевное состояние, – доктор вздохнул и направился в дом. – Это светопреставление на горе обычно длится минут тридцать-сорок. Давайте я все-таки разведу вам снотворное.

Глава 10

Две на четырех

Пять дней, что Глеб провел в постели, показались ему бесконечно долгими. Несмотря на радушие доктора, он мечтал поскорее выбраться из осточертевшей комнаты, с осточертевшей кушетки. Пару раз к нему заглядывали Лора с Владом, развлекали его не особо содержательными беседами и просто помогали не тухнуть, словно забытой на солнышке рыбине.

В день «выписки» Эрик в последний раз осмотрел своего пациента и довольно кивнул – видимо, лечение принесло ожидаемые плоды. Рука больше не болела, но двигалась все же не так легко и свободно, как раньше. Левенштейн показал целый комплекс глуповатых на вид упражнений, которые, по его словам, должны были вернуть прежнюю подвижность. Щедро осыпая доктора благодарностями, Глеб, наконец, оказался на улице.

Было еще совсем рано – этой ночью ему удалось лишь немного вздремнуть, и, проснувшись до рассвета, он с нетерпением ждал, когда Левенштейн поднимется с кровати и отпустит его восвояси. Впереди был целый день, и Глеб с воодушевлением шагал в сторону своего «аквариума» по безлюдному городку.

Добравшись до окраины, он уловил в воздухе шум волн, что накатывали на берег где-то далеко внизу, у основания утеса. Он ускорил шаг и вскоре увидел огромную стеклянную террасу, бросающую на землю вокруг солнечные блики. Как ни странно, сейчас неказистая громадина дома понравилась Глебу куда больше, чем в первый раз. Взволнованный, он опустил руки в карманы и сжал два предмета, что стали для него очень дороги. Одним из них был ключ, Лора оставила его у доктора. Вторым – крошечный, потрепанный и уже увядший букетик. Его Глеб впопыхах сунул в карман брюк, опасаясь вопросов Эрика. Словно это были два талисмана или волшебных амулета, что делали его частью маленького сломанного мира, который, как ни удивительно, начинал ему нравиться.

Замок щелкнул, дверь беззвучно открылась, Глеб переступил порог и не сразу понял, куда он попал. Кто-то снял ставни, и теперь через чистые окна струился мягкий свет и утренний воздух, в котором еще витали запахи моющих средств. От настоящей помойки, что в первый раз увидел здесь Глеб, не осталось и следа. Он прошел в чистую и вполне уютную гостиную: старый диван, кресло, небольшой столик, комод, книжные шкафы, ваза с сухоцветами, антикварная статуэтка в виде девочки с зонтиком, кухонька в дальнем конце комнаты и блестящая газовая плитка – все эти вещи он здесь уже видел. Кто-то здорово потрудился и освободил дом от огромного количества хлама. Комната, что была завалена мебелью под самый потолок, теперь превратилась в небольшой кабинет с камином без дымохода и дверью, что вела на террасу.

Перед тем, как подняться на второй этаж, Глеб заглянул в кухню. Кран над раковиной соединялся с наполненной до краев пластиковой бадьей. Отыскав подходящий по размеру стакан, Глеб набрал в него воды и поставил совершенно зачахший букетик, не особо надеясь на то, что это вдохнет жизнь в поникшие листья и лепестки.

На втором этаже его встретили все те же знакомые вещи, которые кто-то потрудился затащить сюда по лестнице. Взгляд тут же приковала софа с кисточками и восточными узорами. На ней, словно сказочный султан, восседала ужасная плюшевая игрушка – то ли медведь, то ли лошадь. Кому мог понравиться этот набитый синтепоном монстр и кто так заботливо усадил его на софу, так и осталось для Глеба загадкой.

Перед последней закрытой комнатой он остановился. Казалось, стоит только переступить порог, и на него снова уставятся четыре маленькие фигурки. Глубоко вздохнув, он толкнул дверь. Комната была пуста и ни капельки не изменилась – книжные шкафы, письменный стол, окно… Появился лишь пестрый коврик, под которым Глеб обнаружил длинную борозду от пули, вспоровшей доски пола. Прикрыв это неприятное напоминание о встрече с детьми, он, наконец, отправился на террасу. Признаться, увиденное заставило его восхищенно охнуть. Подобные архитектурные изыски он видел только на фотографиях: терраса напоминала небольшую оранжерею с неполным вторым этажом, похожим на широкий балкон. Здесь больше не было ни тряпок, ни матрацев, и через стеклянную гладь на Глеба смотрели море, зеленые склоны берегов, бледное небо и часть улицы, уходившей в город. Терраса была абсолютно пуста, лишь винтовая лестница спускалась с балкона на первый этаж. Глеб подумал, что здесь было бы идеальное место для студии.

Он помрачнел и поспешил вернуться в дом, но стоило сделать шаг, как заросли, кое-где подступавшие прямо к стеклянным стенам, всколыхнулись. Через мгновение из их глубин появился ребенок. В лучах солнца мусорные украшения и побрякушки светились, словно рождественские гирлянды. Девочка щурила глаза, пытаясь разглядеть что-то сквозь бликующее стекло. Глеб сразу узнал ее, но все-таки пригнулся, надеясь укрыться за перилами второго этажа террасы.

Боялся ли он маленькой кудряшки? Возможно. После всего услышанного и увиденного Глеб перестал понимать собственные чувства – слишком уж они расходились с тем, что твердил глас рассудка.

Он не уходил, а лишь смотрел и ждал, что произойдет дальше. Ему вспомнилась иллюстрация из какой-то старой книжки: путешественник, выглядывая из-за огромного валуна, наблюдает за зеброй, но не видит, что со спины к нему приближается лев. Странно, но Глебу вдруг страшно захотелось обернуться. Девочка тем временем, сложив ладошки козырьком над глазами, выбралась из зарослей и двинулась вдоль стеклянной стены, все пытаясь заглянуть внутрь.

– Что же ты делаешь? – пробормотал Глеб и похолодел. Вдалеке на дороге он заметил человека, и тот, без сомнения, направлялся к его дому. Перед глазами встала красноречивая борозда вспоротых досок, аккуратно прикрытая ковром. Человек приближался и, кажется, нес что-то в руках, а кудряшка продолжала кружить за стеклом, даже не оборачиваясь.

Решение созрело молниеносно и как будто без малейшего участия самого Глеба. Он кинулся вниз – к счастью, лестница оказалась достаточно прочной и удобной, чтобы спуститься с нее не кубарем. Подскочив к стене, Глеб застучал по стеклу, хотя это было уже не нужно – кудряшка заметила его и замахала руками.

– Уходи! – крикнул он в надежде, что девочка поймет его. – Уходи, кто-то идет сюда! Тебя увидят, беги!

Он указывал то на заросли, то на дорогу, но кудряшка лишь мотала головой. Как же глупо, должно быть, это выглядело со стороны! Еще полминуты, и подходивший к дому человек непременно увидел бы голосившего за стеклом Глеба и девочку, будто наблюдавшую за экзотическим зверем в зоопарке.

То ли малышка его не слышала, то ли не понимала, то ли просто вредничала, но уходить она явно не собиралась. Тут Глеба посетила новая мысль – вполне удачная, на первый взгляд. Он кинулся к противоположной стене в надежде, что дверь на задний двор не встретит его навесным замком. Кудряшка скакала за ним, все дальше удаляясь от чужих глаз. К счастью, выход оказался закрыт лишь на щеколду, которую кто-то заботливо смазал. Глеб распахнул дверь, и девочка, не дожидаясь приглашения, тут же юркнула на террасу, а потом и в дом – в кабинет.

– Спрячься где-нибудь и не высовывайся, – прошипел Глеб. Девочка ответила кивком и тут же запрыгнула с ногами на скрипучий пружинный диван.

– Тихо! Ладно сиди здесь, а я пока…

Тут в дверь постучали. Хоть Глеб этого и ожидал, звук заставил его вздрогнуть. Но, судя по лицу девочки, скакавшей по дивану, незваный гость ее ни капельки не беспокоил.

– Сиди здесь! – повторил Глеб.

Неприятности будто преследовали его. За первые пятнадцать минут в собственном доме он уже успел во что-то вляпаться. Оставалось надеяться, что гость, кем бы он ни был, поскорее уберется восвояси. За дверью оказался Влад с двумя большими свертками в руках.

– Доброе утро! Осваиваешься тут, а? Как твоя рука? А голова? – тут же заговорил он, едва Глеб показался на пороге. Не дожидаясь вразумительного ответа, он вошел и сразу отправился в кухню.

– Неплохо, Влад. Спасибо, что привели дом в порядок, его просто не узнать, – Глеб последовал за ним и еще раз убедился в том, что закрыл дверь в кабинет. Ему совершенно не хотелось, чтобы кто-то увидел здесь девочку, но еще больше он не хотел показаться Владу неблагодарным. Тот положил один из свертков на кухонный стол, а второй протянул Глебу:

– Не за что, какие разговоры. Вот, возьми, тут хорошая чистая одежда. Размер похож на тебя. Кое-что уже есть в шкафу, но, если не подойдет, потом вернешь, – он взялся за второй сверток. – Так. Тут у нас продукты. Собрали немного того, немного этого… Давай уберем их в погреб.

– В погреб? – не понял Глеб, подозревая, что Влад снова перепутал слова.

– Да, или подвал, как правильно назвать, – он задумался. – Точно, тебе, наверное, забыли сказать! Тут у некоторых домов есть небольшой подвал. Там прохладно, можно хоронить продукты. Это очень удобно.

– Хоронить продукты – так себе идея, – улыбнулся Глеб.

– Не умничай, – Влад сдвинул в сторону обеденный стол. Только сейчас Глеб заметил под ним лючок с петлей из веревки вместо ручки. За ним оказалась короткая приставная лестница, по которой они спустились в небольшое помещение с низким потолком – долговязому Владу приходилось двигаться там чуть согнувшись. В погребе было темно и действительно прохладно, вдоль стен тянулись полупустые полки. Пара непонятных мешков, корзина с овощами, пирамида из консервных банок, несколько бутылок с маслом и две огромные бадьи воды: для одного человека это был внушительный запас.

– Откуда все это? – Глеб шел вдоль стеллажей, рассматривая их содержимое. Надписи на продуктах были сделаны на самых разных языках, большинство которых он не узнавал. Лишь одна банка с огурцами оказалась ему знакомой – такие можно было найти в любом российском супермаркете. «Славянская усадьба», – прочитал он и не сдержал смеха. И откуда пошла мода на такие нелепые названия?

– Что-то мы выращиваем сами. Инжир, гранаты, оливки, например. А остальное находим после Волн, – Влад выкладывал содержимое свертка на полки. – Видел дома за городом? Они появляются из хаоса, и внутри можно найти всякое полезное… И много дряни, если честно. Поэтому, когда остров становится новым, мы собираемся группой и ищем все нужное.

– И в этот раз вы тоже пойдете?

– Да, конечно. Если хочешь, можешь с нами, – Влад направился обратно к лестнице. – Ты ведь уже здоров?

А ведь доктор Левенштейн оказался прав, подумал Глеб. Стоило только подняться с кровати, как его тут же понесло навстречу новым неприятностям. Странно, Глеб никогда не считал себя авантюристом, но здесь он просто не мог усидеть на месте.

Они поднялись из погреба, вернули на место стол, но Влад, казалось, уходить не собирался.

– Короче, присоединяйся, если захочешь! Пойдем мы, кстати, скоро. Тут неприятное случилось… Был хороший колодец в городе, мы зарыли его несколько лет назад. Проблемы с водой давно уже не было. А когда выросла эта гора, он… – Влад задумался и изобразил странный жест.

– Иссяк? – догадался Глеб.

– Да! Какое дурацкое слово! Мы уже копали его глубже, но смысла нет. Придется искать воду за городом, а потом поднимать ее сюда. Хорошо ведь раньше жилось! Выйдешь из дома – вот тебе магазин, вот тебе еда, вот инструменты.

– Кстати, – вспомнил Глеб. – А Поль-то вышел? Или до сих пор…

Влад закатил глаза:

– Нет, так и сидит. Знаешь, вот сейчас здесь нет Лоры, и я могу сказать спокойно. Поль – та еще заноза в заднице! Он хороший, конечно. Но сложный. Не хочет просто поговорить, решить что-то. Закрывается, страдает, молчит. Может еще что-нибудь придумать. Уплыть тоже пытался, как ты.

– Да, про это я слышал. Погоди, а почему ты не можешь сказать это при Лоре?

Влад махнул рукой:

– Она его просто благо… бого… ба… творит, короче.

– Боготворит?

– Наверное. Обожает. Пыль с него сдувает, – Влад вычурным движением смахнул с плеч Глеба воображаемый сор. – Да только Полю от этого, кажется, еще хуже.

– Почему это?

Влад поморщился и покачал головой:

– Он говорит, на континенте осталась семья у него. Да-да, не смотри так, глаза выпадут! Вот он обратно и поплыл. Первые месяцы ох какая задница был! Все страдал и в море пытался сбежать.

– А потом что?

– Смирился, наверное, – пожал плечами Влад. – А с Лорой так вообще грубая история получилась… – не успел Влад договорить, как наверху, над ними, что-то приглушенно грохнуло.

«Только не это», – Глеб даже перестал дышать и попытался продолжить разговор:

– Какая, говоришь, история…

– Тихо-тихо! – Влад приложил палец к губам и чуть пригнулся, словно потолок над ним снова стал слишком низким. – Ты слышал это?

– М-м-м? – протянул Глеб, не придумав ничего вразумительного. – Да, кажется, слышал.

Он уставился в потолок с таким же напряженным лицом, что и Влад.

– Думаю, это книги посыпались с полки. Я смотрел их, а потом плохо сложил обратно в шкаф, – выдавил он из себя хоть какое-то объяснение.

– Угу, – кивнул Влад. – В любом случае, пошли, посмотрим, что там.

Не дожидаясь ответа, он бесшумно направился к лестнице. Глеб последовал за ним, судорожно пытаясь что-то придумать. Каждая новая идея казалась глупее предыдущей, и вскоре в голове его пульсировала только одна мысль: «Пусть ее там не будет! Пусть ее там не будет, не будет, не будет… Да остановись же ты!»

От второго этажа их отделяло всего несколько ступеней, когда все решилось само собой. Сделав еще шаг, Влад вдруг взмахнул руками, полетел вниз и сшиб Глеба с ног. Как ни странно, падение оказалось не таким страшным, как, должно быть, выглядело со стороны. Они скатились со ступенек, а Глеб долетел аж до входной двери, отбив точку, на которую обычно садился.

– O cholera!⁶ – Влад дополз до перил, ухватился за них и еле как поднялся на ноги. – Ты в порядке?

Глеб не мог ни ответить, ни встать – его разбирал такой смех, что он был не в силах остановиться. «Ладно, энтропия ты эдакая, погоди. В следующий раз буду формулировать мысли четче!» – думал он и хохотал до слез. Он с самого детства не пересчитывал спиной ступеньки, и это невероятное чувство успело порядком забыться.

– Все в порядке, – едва выговорил он, поднимаясь на ноги. – Если ты все еще хочешь, иди, посмотри, что там.

Он не сомневался, что такой жуткий грохот надоумил девочку убраться или хотя бы спрятаться – о ней он мог не волноваться. Влад доковылял до второго этажа, а, когда вернулся, лишь пожал плечами:

– И правда, книжки упали с полки. Ух, и испугался же я! Чуть не отправил тебя снова к Эрику.

Глеб оторопел, но виду не подал. Действительно книги? Совпадение? Здесь? Маловероятно.

Он смотрел на Влада в надежде, что сможет прочесть что-то по его лицу. Промолчал бы тот, заметив наверху ребенка? Вряд ли. Понял бы, что Глеб сам впустил это маленькое, пугающее всю округу существо? Тоже вряд ли.

Он проводил Влада до крыльца:

– Спасибо еще раз за дом, – Глеб протянул руку, чувствуя себя обманщиком и предателем. Он бы ни капельки не удивился, если бы сейчас, вместо прощания, получил под дых.

– Я рад помогать, – отозвался Влад, чье рукопожатие оказалось почти что травмоопасным. – Осваивайся и, если что будет нужно, заходи! О, знай, мой гараж сейчас пуст. Я живу в приюте. Эрик обещал прогнать плесень, тогда заходи в гости.

Он махнул рукой и, чуть прихрамывая, побрел обратно в город.

Закрыв дверь, Глеб наконец выдохнул. Казалось, все закончилось благополучно – ему просто повезло. Неужели нельзя было посидеть тихо каких-то десять минут? Неужели надо было тащиться обыскивать его дом из-за одного шороха? И что за фокусы с книгами и лестницей? Думать об этом можно было бесконечно долго и, главное, совершенно бесполезно.

Глеб уже не понимал, кто, на самом деле, был в опасности. Эта малышка? Похоже, что да. А, может быть, он сам? Остался один на один с ребенком, от которого можно ждать чего угодно. Рассуждения никак не облегчали положение Глеба, и он решил сам взглянуть правде в глаза.

Тихонько постучав в дверь, он заглянул в кабинет. Там, разумеется, было пусто.

– Эй, – неуверенно позвал Глеб. – Где ты?

Ни шороха не прозвучало ему в ответ. Сам того не замечая, Глеб начал ступать как можно тише, а сердце его стучало все быстрее.

– Где ты? – он уже пожалел о том, что Влад ушел. Не хотелось, чтобы вскоре и дом, и его самого нашли сожженными.

Хоть Глеб и обошел весь первый этаж, заглянул на террасу, в ванную и даже под кровать, он с самого начала знал: девочка была наверху, в той самой комнате. Можно было тянуть и дальше, но что-то подсказывало ему, что малышка никуда не уйдет. Когда он все же оказался перед закрытой дверью, в его руках безвольно болтала лапками уродливая игрушка, которую он зачем-то прихватил с восточной софы. Петли едва скрипнули, но этого было достаточно, чтобы девочка обернулась. Она сидела прямо на полу перед шкафом, среди кучи сметенных с полок книг. Едва увидев Глеба, малышка улыбнулась, махнула ручкой и принялась снова листать страницы. Глеб сделал пару шагов и, убедившись, что ребенок не обращает на него внимания, медленно пересек комнату. Когда он опустился в кресло возле шкафа, девочка лишь мельком взглянула на него. Но игрушка заставила ее отложить книжку, оказавшуюся французско-китайским словарем.

– To jest prawdziwy potwór!⁷ – воскликнула она и протянула руки за мишкой-лошадью. На коленках у девочки плюшевый монстр казался совсем огромным и от того еще более жутким, но она спокойно вглядывалась в его странную морду.

– Jeśli go spotkasz, uciekaj⁸, – подытожила она, рассмотрев игрушку со всех сторон, и швырнула ее в дальний конец комнаты.

– Я тебя не понимаю, – вздохнул Глеб, наблюдая, как вслед за медведем отправляется и увесистый словарь.

– Nie rozumiem cie⁹, – откликнулась девочка и взялась за следующую книгу. Едва раскрыв ее, малышка взвизгнула, чем напугала Глеба едва не обморока. Страницы зашелестели, сливаясь в одно пестрое пятно.

– Картинки? – наконец догадался Глеб, когда девочка остановилась на очередном развороте и уткнулась в него носом. – Ты что, ищешь книжки с картинками?

И тут он вспомнил. Едва бросив взгляд на полупустые полки, сразу заметил ярко-голубой корешок. Он уже видел его – прямо здесь, в темноте, в руках испуганного мальчишки. Глеб встал, от резкого движения девочка насторожилась.

Книжка в глянцевом голубом переплете казалась совсем новой, золотые буквы на обложке блестели, витиевато выводя название. «Таинственный остров». Символично. Глеб почти благоговейно открыл томик, тугой и неподатливый, как и положено новым книгам. Корешок приятно захрустел, а за ним понесся каскад густо иллюстрированных страниц. Книга ничем не отличалась от тех, что сотнями стояли на полках магазинов. Хотя нет, конечно, она отличалась. Она была совершенно необыкновенной, она возникла из ничего, или, вернее будет сказать, из чего-то другого. Бесчисленное множество частиц, что складывались в страницы, буквы, краски: все они принадлежали каким-то другим предметам и однажды превратились в прекрасную копию романа Жюль Верна. Да, у этой метаморфозы было разумное объяснение, но для Глеба это было настоящим чудом. Вселенная обладает памятью, так сказала ему Лора. А что хранит память человека? Лишь смутные отпечатки, образы, только общий смысл, еще и хорошенько смешанный с чувствами самого хозяина воспоминаний. Но здесь было нечто иное. Сам автор не сумел бы с такой точностью воспроизвести свой шедевр, ни один художник не воссоздал бы по памяти абсолютную копию своей лучшей иллюстрации. А вселенная с этим прекрасно справилась.

– Co to jest?¹⁰ – прервал его размышления тонкий голосок. Девочка дергала его за штанину.

Глеб не раздумывая опустился рядом с ней на пол, раскрыл книгу и постучал пальцем по названию:

– Фил отправил тебя? – он говорил медленно, в надежде, что хоть какое-то из слов окажется для малышки знакомым. – Фил просил принести книги, которые вы оставили в прошлый раз? Вы собрали целую кучу, но не взяли их с собой. Я это видел.

Уповая на то, что его все-таки поймут, Глеб начал махать руками, как это обычно делал Влад, забывая очередное слово. Девочка молча наблюдала за его стараниями и, когда тот попытался изобразить Фила, сморщив лоб и стукнув воображаемым копьем, вдруг рассмеялась. И этот смех в один миг будто рассеял тревожную дымку. Непонимание, страх, недоверие: все, что непреступной стеной разделяло его и девочку вдруг рухнуло. Перед ним сидел самый обычный ребенок, который листал книжки с картинками и покатывался со смеху от одной скорченной рожи. Глебу тоже стало смешно. Он снова почувствовал себя путешественником со старой иллюстрации, только вот лев, подобравшийся к нему, вдруг лег на спину и замурчал. Да и вообще, никакой это был не лев.

Так они и смеялись, согнувшись над кучей книг, до слез, до боли в животах, как обычно смеются люди после сильного испуга.

– Филипп, – вдруг сказала малышка. – Филипп, да. Книги.

Она махнула рукой в сторону окна, где далеко-далеко над крышами домов в небо поднималась гора. Наконец они друг друга поняли.

– Ясно, – кивнул Глеб. – Я помогу.

Вскоре все книги, что нашлись в шкафу и на полках в комнате оказались на полу, где быстро начали собираться в две стопки. Глеб, конечно, понимал, что детской литературы в мире, если постараться и посчитать, окажется не сильно меньше, чем взрослой, но здесь ее оказалось поразительно много. Толстые и тонкие, в мягком и в твердом переплете, сказки и стихи, рассказы, повести и одна внушительных размеров энциклопедия – настоящая маленькая библиотека. Большинство названий Глеб прочитать не смог: из всего этого многообразия на русском ничего не нашлось. А вот на английском, кроме Жюль Верна, обнаружились сборник детской поэзии, картонная раскладушка про овощи и фрукты и…

– Смотри, – Глеб положил перед девочкой книгу. Та покачала головой:

– Английский, нет. Не уметь.

– Учебник, – Глеб похлопал по обложке. – Читаешь, а потом умеешь!

Девочка перелистывала страницы с незнакомыми словами, а ее широкие брови, собравшиеся было в хмурую гримасу, медленно ползли все выше и выше. Вдруг она просияла:

– У-чеб-ник! To jest samouczek!¹¹

– Да! «Самоучек», ну и слово, надо запомнить, – Глеба посетила очередная безумная мысль – и снова она показалась ему весьма удачной. Одним махом он раскрыл первый разворот.

– Я ведь могу тебя научить… – пробормотал он и почувствовал, как кровь приливает к лицу. Странно… В это мгновение он понял, что делает нечто невероятно важное, просто грандиозное.

– Naucz mnie proszę¹², – девочка водила ладонями по страницам, словно надеясь прочитать непонятные слова кончиками растопыренных пальцев.

– А вот это было почти понятно, – Глеб всмотрелся в страницу, по которой скользили маленькие ручки.

– Смотри! – он ткнул на не особо художественную картинку к заданию. – «Я Джон. А как тебя зовут?»

Он постарался изобразить высокий голос:

– «Привет, Джон! Меня зовут Аня».

От такого выразительного чтения девочка снова захохотала. Да, похоже Глеб слишком самонадеянно отнесся к этой идее. Ну какой же из него учитель? Разве можно научить ребенка чужому языку по одному и не самому лучшему на вид учебнику? Да и кому это надо?

Словно в ответ ему девочка примолкла, потерла кулаками заслезившиеся глаза и упрямо уставилась на картинки.

– Proszę czytaj ponownie¹³, – сказала она и покрутила в воздухе ладошкой.

«Давай, мол, читай», – догадался Глеб и проговорил упражнение еще раз, а затем еще и еще.

– Я Глеб, – наконец, ткнул он себя в грудь, а после указал на малышку. – А тебя как зовут?

– Привет… Глеб, – вдруг ответила она. – Меня… зовут… Мила. Меня зовут Мила!

Девочка захлопала в ладоши:

– Мила, Мила, меня зовут Мила!

Три простых слова сложились в короткое, такое привычное для слуха предложение. Странная штука – речь. Никакие витиеватые фразы и изысканные обороты не нашли бы такого отклика в душе Глеба, как эти три исковерканных акцентом слова. В них был смысл. Было в этих словах и еще что-то, важное именно для него, для Глеба… Но что?

– Привет, Мила, – сказал Глеб. Теперь казалось, ее просто не могли звать иначе. Каждая черта выдавала в ней Милу настолько, что он мог бы угадать ее имя при первой же встрече.

– Привет, Гйеб! – отозвалась девочка и вскочила, прихватив с собой учебник. Она закрыла книгу и бережно, словно та была фарфоровой куклой, положила ее обратно в шкаф. – Niech tu leżeć. Przeczytaj więcej¹⁴.

– Да, лучше оставь ее здесь, потом еще почитаем, – кивнул Глеб и закряхтел, поднимаясь с пола: все-таки падение с лестницы даром не обошлось. Мила без видимых усилий подхватила увесистую стопку книг и, что-то тоненько напевая, поскакала на первый этаж. Глеб поспешил за ней, уповая на то, что этим утром никто больше не соберется заглянуть к нему в гости.

– Och, moje kwiaty!¹⁵ – воскликнула Мила, оказавшись на кухне, и с грохотом обрушила на стол стопку книг. – Biedny zwiędły¹⁶.

Она покачала головой и склонилась над букетом – вода ему не помогла, и теперь в стакан медленно осыпались потемневшие лепестки. Девочка осторожно коснулась пальцем каждого увядшего бутона и еще ближе прильнула к цветам, словно в надежде последний раз уловить покидающий их аромат.

– Так это ты принесла букет? – спросил Глеб.

Мила не ответила. Она, наконец, отняла лицо от безжизненных цветов и с радостным воплем отскочила в сторону. Глеб не сразу понял, что произошло, но, приглядевшись, потерял дар речи. Может быть, он сошел с ума? Может, тот несчастный козырек слишком сильно саданул его по голове, и теперь всю оставшуюся жизнь он будет страдать от галлюцинаций? Или это какой-то фокус?

– Проклятье… – только и сумел он сказать. Мила, довольная произведенным впечатлением, пританцовывала на месте, бренча мусорными украшениями.

Потемневшие мертвые лепестки так и остались лежать на столе вокруг стакана, но стебли, что гнулись под тяжестью увядших цветов, выпрямились и расправили зеленеющие листья. Бутоны, полные жизни, раскрылись, а кое-где даже показались новые крохотные ростки.

– Как это может быть? – прошептал Глеб, перетирая между пальцами один из облетевших сухих лепестков. – Он же завял, я видел!

Мила улыбнулась, прищурилась и вытянула руки, показывая пустые ладони: «Вот, мол, погляди, у меня ничего нет».

– Хочешь сказать, это не фокус, не обман? – Глеб наклонился над букетом и вдохнул едва заметный аромат. Нет, сомнений быть не могло – перед ним были все те же цветы. Только живые.

– Как ты это сделала? – он обернулся к девочке, но та уже подхватила книги и отправилась к выходу на стеклянную террасу.

– Do widzenia¹⁷, Гйеб! – крикнула она и исчезла за дверью.

До приюта было рукой подать, но Глеб шел к нему довольно долго, задумчиво переваливаясь с ноги на ногу и загребая носками ботинок пыль. Судя по всему, он был единственным человеком на всем острове, кому посчастливилось так близко встретиться с ребенком и даже как-то с ним пообщаться. А, может быть, наоборот – не повезло?

Решение пришло к Глебу внезапно, и, если бы раньше подобная мысль его попросту напугала, то теперь она казалась ему правильной и очевидной. Он знал, с кем стоит обсудить все то, что не давало ему покоя. Этот разговор он откладывал достаточно долго, но теперь, похоже, настало время обратиться к Селине.

Солнце уже поднялось, но земля и воздух еще не дышали жаром, и двор перед приютом гудел голосами подопечных Лоры. За те дни, что Глеб провел в постели, дому вернули прежний вид: на куцей лужайке поставили пластиковые столики, от стен протянули пестрые тканевые навесы, что бросали мягкую цветную тень.

Когда Глеб ступил на присыпанную песком дорожку, ведущую к крыльцу, ему показалось, будто он снова попал в тот, самый первый день на острове. Никто не обратил на него внимания, продолжая заниматься своими странными делами. Не хватало только жемчужных бус в руке. Однако, это чувство исчезло, когда на крыльце появилась Лора.

– Глеб! – она сбежала со ступенек, обняла его за плечи и тут же потащила за собой в дом. – Как хорошо, что ты поправился! Влад сказал, что навещал тебя сегодня утром и все объяснил. Ребята уже собираются в дорогу, скоро мы выходим, так что ты как раз успел.

– Навещал… – буркнул Глеб, которого, видимо, снова угораздило «как раз куда-то успеть», хотя он никуда и не собирался.

В приюте он оказался впервые. Глеб ожидал увидеть здесь какой-нибудь длинный коридор и по-больничному стройные ряды дверей, но внутри оказалось вполне уютно. Дом, как дом, только очень уж большой: кухня такая, чтобы вместила человек двадцать, ряды ботинок в прихожей, будто в обувном магазине, в гостиной целых пять диванов разных цветов, и комнаты, комнаты, комнаты… В одной из них уже поджидали Марко и Влад, а вокруг снова громоздились ящики, мотки веревок, походные рюкзаки, лопаты и еще уйма всяческого снаряжения. И, судя по ружьям, поджидавшим у входа, прогулка обещала быть не из легких. Стоило Глебу появиться на пороге, как Влад окончательно разрушил его надежды на спокойный день:

– Я знал, что ты придешь! Честное слово, шел и думал: «Не может быть, чтобы он решил засидеться дома!»

– Ты что, идешь с нами? – прогудел Марко.

– Конечно! – Глеб хлопнул Влада по плечу и обернулся к Лоре. – Могу ли я увидеть Селину? Мне нужно всего пару минут.

– Хочешь поговорить?

– Думаю, да.

– Глеб, прошу, с ней нужно быть очень деликатным, – чуть нахмурилась Лора, но Влад лишь махнул рукой.

– Нет, наша Селина куда крепче, чем кажется! А Глеб – вежливее. Не надо так волноваться за нее.

– Просто не хочу, чтобы Селина его напугала, вот и все. Она отдыхает во дворе. Сходи к ней, пока мы собираемся.

Стоило Глебу ступить на давно не стриженную траву за приютом, как во рту у него пересохло. Весь путь от дома он подбадривал и убеждал себя в неизбежности этого разговора, но теперь, едва увидев пластиковый стул и женщину с неподвижным взглядом, остановился в нерешительности. Как он дошел до этого? Неужели его прочный панцирь здравого смысла наконец дал трещину?

– Мистер Глеб, это вы? – вдруг окликнул его высокий голос.

Селина не подняла головы, не повернулась – лишь ее губы едва заметно шевельнулись.

– Да, доброе утро, Селина, – выдавил он. Отступать было уже поздно. Как можно громче шаркая по траве, Глеб медленно подошел к ней и остановился на почтительном расстоянии. – Как вы догадались, что это я?

Едва он заговорил, как Селина оживилась: она вытянула шею, подалась вперед и будто чуть привстала со своего стульчика, вцепившись в подлокотники. Взгляд белесых глаз заскользил по двору и через мгновение безошибочно остановился на Глебе – тот содрогнулся. Теперь ее движения напоминали, скорее, змею из какой-то передачи про диких животных. «Посмотрите», – прозвучал у него в голове голос диктора. – «Как она замерла и напряглась, готовая к броску». Не успел Глеб подумать, что для слепого человека подобное сравнение совсем неуместно, как Селина ответила:

– Я вас учуяла. Еще до того, как вы сюда пришли.

– Учуяли? – Глеб невольно отступил назад. – Вы имеете в виду… Запах что ли?

Разговор начался довольно странно. Теперь он никак не мог избавиться от мысли о ядовитой змее. Медленно и абсолютно бесшумно он шагнул в сторону, но через секунду невидящий взгляд снова его нашел.

– Да, мистер Глеб. Господь лишил меня зрения, но наделил прекрасным нюхом, – Селина, наконец, отвела глаза. – Знаете, когда-то давно, еще в детстве, я могла видеть. Помню я не очень много… Рассказать, какое самое лучшее воспоминание осталось у меня с тех пор?

Глеб, совершенно сбитый с толку, не питал горячего желания узнать о детстве Селины, но все-таки кивнул. Потом спохватился и кивнул еще раз, добавив: «Да, конечно».

– Одно лето я провела в старом доме своей бабушки. Не помню, как она выглядела. Но знаю, что она разрешала мне рыскать повсюду и копаться в ее вещах. Однажды она пустила меня на чердак. Представляете, целая комната под крышей, полная забытых вещей. Там я провела весь день и нашла нечто совершенно особенное – большую деревянную коробку. Настоящий сундучок, пыльный и рассохшийся. А внутри… Я помню все, мистер Глеб! Фотографии, погнутые вязальные спицы, украшения, которые давно вышли из моды. Кружевное платье, желтое, как старые кости, и целую охапку бумажных писем. Бумажных, представляете? Я не смогла их прочитать. Зато как красиво они были написаны! И знаете, что я поняла?

Селина медленно водила в воздухе руками, словно перебирая драгоценное содержимое старого сундука.

– Я поняла, что эта коробка и есть моя бабушка. Каждый раз, когда я пытаюсь ее вспомнить, передо мной оказывается эта коробка. Ее письма, ее платье… Все, что бабушка сохранила, припрятала, и что так щедро разрешила рассмотреть. Но знаете, что мне запомнилось больше всего? Запах этой коробки. Старое дерево, ткань, бумага, сухие цветы, кисловатый металл спиц и браслетов. Ох, этот восхитительный аромат!

Селина замолчала, и Глеб никак не решался нарушить тишину. С одной стороны, он прекрасно знал о ее болезни и мог не удивляться подобным рассказам. А с другой стороны, Глеба не оставляло ощущение, что ее слова были правдивы и важны. Наконец, Селина вздохнула и продолжила:

– Теперь, когда мир навсегда исчез в моих глазах, я поняла еще кое-что. У каждого, как и у моей бабушки, есть своя коробка, где человек хранит сам себя. Что снаружи – не так важно, я этого и вовсе не вижу. А вот запах, пробивающийся изнутри… О, его я чувствую на мили вокруг!

– И что же в моей коробке, Селина? – спросил Глеб, похолодев от собственного вопроса.

Она задумалась:

– У вас очень большая коробка, Глеб, – Селина вздернула брови. – Как же туда столько умещается? Здесь горячая глина и соль моря… Только не этого, не нашего. Ваше море другое – ледяное. Керосин, будто из фонаря. И еще что-то очень старое и… мертвое, как пух или перья. Зачем вы это храните? А, вот еще! Пыльное и плюшевое… Игрушка! Ах, сколько же всего вы там прячете!

– Хватит, прекратите, пожалуйста! – взмолился Глеб. В горле встал тошнотворный ком. Его будто подхватили вверх тормашками и хорошенько встряхнули, высыпав из глубоких карманов все, что он надеялся там схоронить. – Вы ведь никому не расскажете об этом?

– О девочке с бусами? – по тонким губам Селины пробежала улыбка. – Нет, конечно же, нет.

– Скажите тогда, почему вы согласились к ним пойти? Когда дети требовали пророка, вы сами вызвались. Почему? Думаете, они на самом деле не опасны?

– Дети опасны ничуть не меньше, чем взрослые. Но еще более опасны они для самих себя. Если хотите, проводите меня к ним, когда придет время. Только не забудьте спросить разрешения!

Глеб остолбенел. Неужели все было настолько просто? И как он раньше об этом не подумал! Так или иначе, Селина не могла сама отправиться на вершину, а составить ей компанию захотели бы немногие. В отличие от него.

– Если вы не против, я бы вас проводил.

– Это очень хорошая мысль, мистер Глеб.

Он кивнул. Неужели хоть кто-то, кроме него самого, считал подобные сумасбродные идеи удачными. Он хотел было попрощаться, но вдруг кое-что вспомнил:

– Селина, скажите, а птицу на стене приюта… Вы нарисовали?

– Я? – на этот раз она расплылась в улыбке, от чего Глеб сразу понял, насколько глупым был вопрос. – Нет, конечно… Что же я могу нарисовать, раз даже передвигаться сама не способна.

В то мгновение Глеб даже обрадовался, что Селина не могла видеть, как его лицо наливается краской.

– Но Лора сказала мне, что это ваша картина!

– Конечно, ведь Лоре важнее, кто увидел вашу птицу, а не кто ее изобразил.

«Мистер Глеб, вы полный идиот», – подумал он. – «Это было вполне очевидно».

– То есть… Вы видели Сирин… А потом кто-то изобразил ее с ваших слов?

– Сирин, ну конечно же! – воскликнула Селина, словно припомнив нечто давно забытое. – Конечно, райская птица, что поет о грядущем мире и блаженстве! Я слышала, таких птиц было две… Две? Две…

Странная полуулыбка так и застыла на ее лице, а губы чуть подрагивали, снова и снова повторяя одно и то же:

– Две, две, две…

– Селина? – Глеб отступил на шаг, беспомощно озираясь.

– Две, две…

– Что с вами? Вам плохо?! – он был готов бросится за помощью, но тут бормотание Селины превратилось в не менее жуткую речь. Глеб мог поклясться, что в то мгновение она не слышала собственных слов.

– Две ноги на четырех, рядом еще пара. Кто с острия вернется на перо, обманет и стрелу, и смерть тотчас. Ударьте же в тимпан, пляшите, пойте вкруг медведя. Не будите! Ведь он проснется сам за миг до буйства вод и ветра. Утянет за собой на дно сокровище того, кто с острия вернется на перо!

Хоть их разговор с самого начала казался Глебу странным, только сейчас он понял, насколько тяжелым было безумие Селины. Ее слова звучали, словно заученная речь, уверенно и четко, но не было ни малейшего сомнения, что…

– Это бред, – вдруг рядом с ним оказалась Лора. Она подошла к Селине, которая теперь лишь бормотала что-то себе под нос и медленно покачивалась.

– У нее такое случается довольно часто, периоды ремиссии всегда очень непродолжительные. Все-все, успокойся, моя хорошая! Выпей, тебе станет лучше, – Лора обхватила ее подрагивающие плечи и приложила к губам стакан с мутноватой жидкостью. – Давай же, это твой любимый сок.

Селина не прекращала бубнить, но все-таки сделала несколько глотков, стуча зубами по стеклу, фыркая и обливаясь.

– Вот и молодец, отлично, – Лора выплеснула остатки жидкости на траву.

– Простите, я не хотел, – почти прошептал Глеб не в силах отвести взгляд от обмякшей в стульчике фигуры. – Мы просто говорили, и вдруг она… Ее будто заклинило. Она начала повторять одно и то же слово, а потом…

– Твоей вины здесь нет, – Лора подхватила его за локоть и потянула обратно к дому. – Порой случайные слова провоцируют мощный поток образов, это никак нельзя предвидеть. Пусть то, что она сказала, останется между вами, если хочешь.

– Чем ты ее напоила?

– Не волнуйся, это просто успокоительное, – улыбнулась Лора. – Надеюсь, от вашего разговора был какой-то толк.

«Несомненно», – ответил Глеб про себя. – «Но у кого я должен просить разрешение, чтоб сопроводить Селину? У Лоры? Вряд ли. У Милы? Нет, точно не у нее».

По правде говоря, у Глеба отлегло от сердца: он, наконец, решился встретиться с Селиной лицом к лицу, рискнул задать вопросы, которые, как он надеялся, останутся их секретом. Ее ответы нельзя было назвать однозначными, но теперь он точно понял, что движется по правильному, своему собственному пути. И путь этот, судя по всему, вел его на гору.

Глеб отстраненно и молчаливо готовил экипировку для похода, перебирал канаты, подсумки, фонари и ножи и не особо вслушивался в нескончаемую болтовню Влада. Загадочные слова Селины все крутились в его голове – их оказалось довольно сложно вспомнить во всех подробностях.

– Лора! – наконец сообразил он. – Нет ли у тебя карандаша и листка бумаги?

К счастью, нашелся не только карандаш, но и целый потрепанный блокнот. Страницы с трудом переворачивались на гнутой пружине, но были совершенно пустыми. На картонной обложке, видимо, была какая-то картинка, но теперь от нее остались лишь грязные цветные разводы.

– Забирай, – Лора кивнула на блокнот, и ее взгляд ясно говорил: она понимает, что именно Глеб собирается записывать.

Наскоро закончив со сборами, Глеб вышел в коридор, опустился на ступеньки лестницы, и карандаш заплясал по страницам.

– Кто с острия вернется на… перо? Да, точно, на перо. Обманет и стрелу, и… смерть? А что было про медведя? Пляшите, пойте? Да, что-то такое. Бессмыслица какая-то, – бубнил Глеб, то и дело жирно перечеркивая и исправляя записи. Закончив свой нелегкий труд, он пробежал глазами по строчкам и довольно кивнул – получилось если не один в один, то довольно похоже.

Скрип ступенек и тяжелые шаги позади заставили Глеба обернуться. Перед его лицом мелькала в бесконечном танце неизменная веревочка, закручиваясь петлями между толстыми пальцами Ганса.

– Утро… очень доброе, – сказал мальчишка и просиял той самой улыбкой, от которой Глебу вновь стало неловко.

– Доброе, – пробормотал он, поднимаясь со ступеньки, и отступил в сторону. Правда, Ганс не спешил уходить и стоял на лестнице, все быстрее перекидывая из руки в руку петли веревки. Ее причудливый узор вдруг напомнил Глебу игру «колыбель для кошки». Когда-то давным-давно отец пытался его научить: он мастерски подхватывал, перекручивал и затягивал пальцами шнурок, превращая его в таинственную картину. У Глеба никогда не получалось. От так и не собрал ни одной, даже самой простой фигуры.

Ганс произнес что-то невнятное и, видимо, понимая, что смысл его слов остался неясен, повторил это еще раз, затем еще – все громче, громче, громче.

– Я не могу разобрать, что ты говоришь, приятель, извини, – Глеб поскорее отвернулся, и в это мгновение в коридоре появилась Лора:

– Не надо, кричать, Ганс, ты ведь мне обещал. Что случилось? Пойдем, тебе тоже надо подготовиться к прогулке.

– … Одолжил… – наконец различил Глеб единственное слово в его речи. Мальчишка вынул из кармана полупустую банку с какой-то желтоватой массой.

– Одолжил у Франческо? Нужно вернуть? А что это? – насторожилась Лора, приоткрыла крышку и принюхалась. Потом заметила и прочла этикетку:

– Мазь от ожогов? Зачем ты ее взял?

– Одолжил, – повторил Ганс. – Она не помогает.

– Конечно, как она тебе поможет, раз ты не обжигался? Глеб, будь добр, – она протянула ему банку. – Сбегай до Франческо?

– Это обязательно нужно делать сейчас?

– А ты видел, что у него с рукой? Да, обязательно. Ты ведь уже собрался, давай!

– Так точно, мадемуазель главнокомандующая! – фыркнул Глеб, подхватил банку и вышел.

– И черт дернул… Да чтоб вас… Да я… – он размахивал в воздухе банкой, и что было сил сдерживал поток слов, так и рвавшийся наружу. Если этот остров хоть чему-то и учил его – так это придерживать собственный язык. Что вслух, что про себя.

Домик на площади снова встретил его тенью плюща и тревожными изменчивыми мотивами «Весны Священной». Веранда была пуста, из открытого окна вырывалась подхваченная ветром занавеска и неслась музыка.

– Франческо! – Глеб забарабанил по двери, пытаясь перекрыть оркестр. – Франческо, это Глеб! Я принес вашу мазь! Слышите?

Дверь приоткрылась, музыка стала еще громче. Похоже, к концу жизни старик решил еще и оглохнуть.

– Франческо! – заорал Глеб, заглядывая внутрь, снова не получил ответа и, ругаясь себе под нос, вошел в дом. От всего вокруг так и веяло дряхлостью: от тросточки с гнутой резиновой ручкой, от старомодной шляпы, лампы под пышным тканевым абажуром. В воздухе стоял запах мыла, лекарств. И запах гари.

Глеб остановился, бесшумно поставил мазь на пузатый комод. Первой мыслью было – уйти. Позвать на помощь, прихватить ружье или просто вернуться домой, лишь бы не идти вглубь дома в одиночку. Разум наперебой предлагал десятки причин для появления горького привкуса дыма, но чувства указывали на одну – беду.

Коридор провел Глеба мимо кухоньки, где на старой вертушке неслась вихрем пластинка с балетом Стравинского. Франческо он нашел в комнате, сплошь забитой книгами. Нашел, зажмурился, согнулся пополам и застонал. Грянули последние аккорды, и в доме стало тихо: лишь шуршала на граммофоне игла, словно подпевая всхлипываниям Глеба.

Франческо сидел в коляске, опустив голову на грудь, багряную от еще не запекшейся крови. Алые дорожки бежали по его бледным рукам, срывались с пальцев каплями и падали на листы разлетевшейся по полу газеты.

Глава 11

Сикомор

– Вам повезло, Глеб, – заключил Эрик. Он только подоспел с ящиком инструментов и натягивал белые латексные перчатки. Влад и Марко теснились в коридоре, не решаясь переступить порог комнаты, а Лора и вовсе сбежала на кухню, сказав, что не может на все это смотреть. Глеб нашел Франческо минут десять назад, но, казалось, провел в этой комнате уже несколько часов.

– Почему повезло?

– Говорите, пластинка еще играла, когда вы вошли? На одну сторону приходится около двадцати минут записи, не больше. Значит, вы едва разминулись с тем, кто это сотворил.

Эрик подошел к старику и замер, будто не решаясь прикоснуться к нему белыми скрипучими руками.

– Простите, старина, – пробормотал он и принялся расстегивать его когда-то светлую рубашку.

Глебу было невыносимо душно, хоть ветер и раздувал на открытых окнах занавески. Горло распирал ком, который, казалось, даже мешал дышать. Влад с Марко пробубнили что-то вроде: «Не будем мешать», – и удалились вслед за Лорой.

– Глеб, может быть, вам тоже лучше… – начал было Левенштейн, но тот покачал головой. Он хотел бы уйти, но не мог. Словно то, что именно он нашел старика, возлагало на него часть ответственности.

– Как вам угодно, – Эрик покончил с пуговицами и принялся бубнить. – Колотые раны. По меньшей мере две… Нет, три. Края ровные, форма линейная. Длина… Около двух сантиметров…

Глеб старался не смотреть на уже далеко не белые руки Эрика. Он отвел взгляд и огляделся. Странная штука – чувства. Порой не на шутку разыгрываются от какого-нибудь пустяка, кипят и клокочут по малейшему поводу. А случись беда – вспыхивают, обдают жаром и слишком уж быстро отступают под натиском рассудка. Чувства требуют времени. Отнимают его. Когда приходит настоящая беда, времени горевать иногда не остается.

– Я ведь могу здесь осмотреться?

– Должно быть, нож… Вы что-то сказали Глеб? Осмотреться? Бога ради. Приезда полиции нам ждать не придется, так что делайте то, что считаете нужным, – Эрик окатил руки водой и продолжил. – Похоже, это был нож или кинжал. Раны расположены по передней поверхности груди, слева, в проекции третьего и четвертого ребер. Проникают в переднее средостение. Повреждено легкое и сердце.

Глеб осторожно поднял с пола тяжелый вымокший лист газеты. Один его уголок обуглился и рассыпался по ковру.

– Возьмите, – Эрик протянул ему вторую пару перчаток. Они оказались неприятно тесными, ладони Глеба сразу начали чесаться, но ему было не до этого. Листы ложились один к другому и вскоре перед ним оказался номер «Corriere della Sera» почти двухлетней давности. Его страницы побагровели, текст расплылся, но Глеба волновало другое – не хватало одного разворота.

– Эрик, взгляните. Один лист сгорел, – Глеб поддел носком ботинка невесомые черные хлопья, усыпавшие пол.

– А на руке следы ожога. Нового.

Глеб заставил себя взглянуть на старика. Эрик успел срезать с него рубашку и отереть тело от следов крови. Одно худое запястье все еще закрывала повязка, а по второму расплывалось припухшее алое пятно.

Глеб смотрел на дряхлое маленькое тело и не верил, что это тот самый Франческо, что встретил его в первый день на острове. Казалось, перед ним была мастерски исполненная восковая фигура или кукла. Хотелось сказать: «Здорово, похож. Но это не он. Наш Франческо, конечно, тот еще брюзга, но он всех нас за пояс заткнет и переживет». Наверное, он просто чувствовал, что какая-то крошечная, но очень важная часть навсегда покинула это дряхлое тело. Теперь уже – просто тело.

– Я не понимаю, – наконец, сказал Глеб. – Почему загорелась газета? Ожог от нее? Какая-то нелепица…

– А я вам скажу, друг мой, что я думаю, – Эрик поднялся и со звонким шлепком стянул перчатки. – Это была Ведьма. Метте.

– Почему вы так считаете? – спросил Глеб ни на секунду не удивившись.

Левенштейн глянул на газету, вытянул перед собой руки, будто примеряясь, как бы он ее держал, а затем обхватил пальцами обожженное запястье Франческо.

– Мало кто на острове способен обжечь единым прикосновением, – сказал он. – А его схватили так, что вспыхнула даже газета в руках.

– Схватили за руку, а потом…

– Потом нанесли три удара клинком. Если даже это была не Ведьма-Метте, то кто-то из детей, я уверен.

– Но зачем?

– С позиций логики можно обсуждать поступки и мотивы людей здравомыслящих. Но никак не детей, – Эрик развернул, видимо, заранее приготовленную простынь и укрыл тело Франческо. Ткань оказалась в мелкий голубой цветочек.

– Нельзя лишить человека жизни просто так, – покачал головой Глеб.

– Уверены?

Нет, он не был уверен. Ему вспомнилась Мила и ее глаза-щелочки, которая никак не клеилась с этой простыней, из-под которой выглядывали колеса старой коляски. Хотя все дети не могли быть такими же, как Мила. Взять хотя бы Фила. Был ли он способен на убийство? Возможно.

– Я был бы очень благодарен, Глеб, если бы вы помогли с носилками, – Левенштейн пристально взглянул на него из-за стекол золотых очков. – И даже не вздумайте винить себя. Хоть вину вы, скорее всего, почувствуете, гоните ее. Это лишь своеобразное следствие стресса. Ваш разум не готов согласиться с тем, что произошло, и пытается придумать другой, менее трагичный сценарий. Такой, где именно вы могли изменить ситуацию и не допустить беды. Но запомните, такого сценария нет. Приди вы чуть раньше – скорее всего, погибли бы вместе. Вина не принесет вам ничего. Научитесь заглушать ее. И, если захотите об этом поговорить, я буду рад видеть вас в любое время.

Настолько длинного дня Глеб не помнил за всю жизнь. Даже путь от площади Святой Софии до дома Эрика показался невыносимо долгим. Глеб держал носилки сзади и старался идти в ногу с доктором Левенштейном, чтобы не толкать его в спину. Перед его глазами мелькали собственные ботинки – шаг в шаг, шаг за шагом он нес Франческо из его домика, оплетенного плющом и музыкой Стравинского. Уносил навсегда. Возникало чувство, будто он крадет у него хозяина. Лора с Владом вышли вслед за ними, но остановились на дороге, провожая взглядами носилки, покрытые простыней в цветочек. Марко вообще куда-то исчез, но Глеб не хотел ни осуждать кого-то, ни думать об этом. Он не отрывал глаз от ботинок. Шаг в шаг, шаг за шагом. Невыносимо долго.

– Положим его на стол, Глеб. Опускаем. Вот так. Дальше я справлюсь сам, большое вам спасибо, друг мой, – Эрик взялся за край простыни и вопросительно взглянул на Глеба в ожидании, когда тот уйдет.

Глеб шел домой и не мог поверить, что сегодня утром он проделал тот же путь – от доктора к собственному порогу. В первый раз он был полон надежд и ожиданий, а теперь – опустошен.

Город притих и будто замер. Казалось, если кто-то сейчас и нарушал молчание, то делал это только шепотом. В горькой тишине раздавался стук. Он эхом отражался от стен и заборов, звонко бил по ушам и отдавался в голове. Звук становился все громче, и, свернув за угол, Глеб увидел Марко. Тот работал молотком, замахиваясь им чуть ли не из-за головы. Груда толстых полированных досок перед ним уже начала принимать неумолимо однозначную форму – гроба.

– Я могу тебе…

Стук.

– Чем-нибудь помочь?

Стук.

– Нет…

Стук.

– Я сам…

Глеб прошел мимо, а Марко даже не оторвал взгляд от досок.

Вечером, когда остров утонул в густой южной темноте, Глеб оказался перед дверями доктора. В третий раз.

У себя дома он прошелся по комнатам, заглянул в шкафы, выдвинул все ящики, порылся в одежде, посуде, обнаружил в глубине древнего на вид комода недурную коллекцию бабочек, заключенных под стекло в рамку. Под каждой витиеватым почерком было выведено название на латыни – интересно, кем? – но Глеб узнал из них лишь одну. Acherontia atropos или мертвая голова. Огромная охристая бабочка венчала коллекцию, а с ее грудки на Глеба глядел черными глазницами человеческий череп. Он хмыкнул и поставил рамку на комод – пусть и дальше смотрит.

Кое-как дотянув до вечера, он сдался: тяжелые мысли не оставляли его ни на секунду, и он откровенно не находил себе места, все шатаясь по тихим комнатам. Он прихватил фонарик, вышел из дома и вскоре оказался на пороге у Эрика. Глеб сам не понял, почему он пришел именно сюда – наверное, его гнало невыносимое одиночество. И, оказалось, не только его. В доме горел свет, из-за двери слышались голоса. Поразмыслив, Глеб решил, что Эрик, как ни крути, все-таки его приглашал. Он постучал.

– Заходите, не закрыто! – ответил ему из дома густой бас, больше напоминавший рык медведя. Видимо, Марко.

Внутри оказалось довольно людно: Лора, Влад, Марко, Кольо, еще пара человек из приюта и два совсем утонувших в морщинах старичка. Все собрались в столовой, толкались и позвякивали тарелками.

– Глеб! И вы пришли, как замечательно, – перед ним появился доктор Левенштейн, жестом приглашая присоединиться к остальным.

– Извините, я, наверное, не вовремя?

– Наоборот, друг мой! Удивительно, но все пришли не сговариваясь и по собственной инициативе. И правильно, тяжелые мгновения лучше делить с друзьями и проживать плечом к плечу. Проходите, прошу вас.

Оказалось, только Глеб заявился к доктору с пустыми руками. Остальные же благоразумно прихватили с собой хоть что-нибудь, и на столе выстроились ряды тарелок, бокалов и мисок. На этот самый стол утром они положили носилки с Франческо. Теперь хлеб, фрукты, жаркое, и вазочка с мелким рождественским печеньем казались до ужаса неуместными. Будто здесь навеки должна была остаться простыня в мелкий цветочек. Странно получалось. Как бы тебя ни любили, ценили, как бы ни оплакивали – на месте, где ты лежал, все равно окажется чайный сервиз, а скорбящие отметят про себя, что имбирное печенье особо удалось. Мысль, что после твоей смерти жизнь других продолжается, сейчас показалась Глебу почти противной.

Как бы то ни было, он обнял Лору, перекинулся соболезнованиями со старичками, которые назвали себя давними друзьями почившего. Вернее было сказать не давними, а древними. Эрик принес увесистый графин из своих личных запасов, все сели за стол, и Глеб не сдержался:

– А где Франческо? – спросил он у доктора. Хоть слова его прозвучали очень тихо, все вдруг будто неловко замолчали.

– В погребе, – ответил Эрик и откупорил графин.

– В по… А почему?

– Друг мой, я был бы рад любой альтернативе. Но поймите, в этой жаре… Других вариантов нет, – темная жидкость заплескалась в разномастных бокалах. – За упокой души. Не чокаясь.

Пили в тишине – лишь тихонько звякали, возвращаясь на стол, опустевшие фужеры. Глеб, не особо разбиравшийся в алкоголе, так и не понял, что было в графине, но тут же почувствовал, как жар ударил ему в голову, как едва не заслезились глаза. А ведь ни разу за день он толком не поел. Даже сейчас кусок просто не лез в горло.

– Какой план? – первым нарушил тишину Марко.

– Завтра вечером похороны. Надо успеть все подготовить…

– Разве хоронят не на третий день? – перебил доктора Глеб.

– Я вынужден повториться – всему виной жара. Хоть я и сделал все, что мог, но не раполагаю арсеналом похоронного бюро. Если вы хотите об этом поговорить, друг мой, то тела бальзамируют, дабы предотвратить… Порчу, скажем так, – Эрик подхватил миску с жарким и принялся раскладывать его по тарелкам гостей. – В данное время у меня нет ничего, что могло бы законсервировать тело на три дня. Погреб – не морозилка.

– Ладно, ладно, Эрик, мы поняли, – пробурчал Марко, чуть поежился и подцепил вилкой смачный кусок мяса. – Я имел в виду другое. Что с детьми? Неужели мы и дальше будем это терпеть? Сначала Поль, теперь… Разве не нужно как-то им ответить?

– Воевать собрался? – подала голос Лора.

– Почему воевать? Нет. Надо как-то… Не знаю, наказать их. Это же дети.

– А какое наказание за убийство ты считаешь достаточным? – спросила она.

– Не знаю… Вот меня отец драл. Ох, как драл!

– Но мы ведь не знаем точно, кто это сделал, – сказал Глеб и снова вызвал секундное замешательство.

– Что ты имеешь в виду? – прогудел Марко. – Уж не думаешь ли ты, что кто-то из города мог…

– Я имею в виду что это сделал кто-то один. Нельзя винить всех детей. И уж тем более говорить о наказании.

– А что ты предлагаешь? – Лора не сводила с него глаз-угольков. Наверное, от этого нутро у Глеба горело еще пуще.

– Узнать хотя бы, кто виноват. Почему бы не поговорить с ними?

– Вы все еще верите в их здравомыслие? – покачал головой Эрик. – Когда два человека уже погибли, а третий искалечен?

– Скорее, не верю в их чудовищность.

– Знаешь, Глеб, это уже слишком! – воскликнула Лора. – Уж извини, но ты здесь совсем недавно и, похоже, не все понимаешь. А мы варимся в этом котле уже не один год.

– Как же Селина? – вдруг сказал Влад, до того молчаливо и отрешенно ковырявший вилкой в тарелке. – Как же отдавать им? В опасность? А вдруг ей навредят?

– Нельзя отдавать, – согласился Марко.

– И что тогда они сделают? Сожгут весь город?

– Ну, Лора, ты преувеличиваешь.

– Не знаю, Эрик, я уже ничего не знаю. И мне страшно. На что они способны? Кажется, на все!

– Предлагаешь отдать ее?

Над столом снова повисла тишина. Лишь Кольо шуршал печеньем, запустив в вазочку обе руки.

– Да, – сказала Лора. – Отдать.

– Предательство, – буркнул Марко.

– Но она сама этого хочет, – все взгляды устремились на Кольо. Тот, наконец, выловил имбирную снежинку и теперь крутил ее, рассматривая на свет.

– С чего ты взял? – спросил Марко.

– Она сама мне говорила, – ответил Кольо и захрустел печеньем, а Лора вздернула брови:

– Странно, я почему-то ничего подобного от нее не слышала.

– Она точно знает, что ничего плохого с ней не произойдет. Если она будет для детей, то дети будут для нее.

– Да уж, эту присказку мы слышали, – фыркнул Марко.

– Погодите-ка, – Глеб потер глаза, стол в которых вдруг начал двоиться. – Если она пророк… Разве нельзя спросить у нее, кто убийца?

Лора покачала головой:

– Можно спросить, да вот толку не будет. Она не управляет своими видениями, не контролирует их. Недаром это назвали бредом, шизофренией. Если она что-то видит, то не может ничего объяснить. Ты сам знаешь, Глеб, как это происходит. Возможно, она назовет убийцу. А возможно, уже называла, только мы не поняли.

– А возможно она даже убийство предрекла – да вот только никто не догадался. И смысл от таких пророчеств? – пробубнил Глеб. Эрик тронул его за плечо:

– Друг мой, вам надо поесть, вы плохо выглядите.

– Я не могу, не могу! – Глеб дернулся из-под руки доктора, встал и пошатнулся. – А вы как можете, а? Сидеть чай пить, когда Франческо в погребе лежит? А?!

– Кажись, кто-то перебрал, – поднялся вслед за Глебом Марко.

– Ничего я не брал! Мне пора… Ешьте без… Меня!

Он кое-как двинулся к выходу, цепляясь ботинками за ножки стульев, и тут дверь столовой открылась. На пороге стоял Поль.

– Простите за… вторжение. Добрый вечер, – сказал он и неловко повел рукой, будто хотел помахать собравшимся, но передумал. Рукава его рубашки были аккуратно завернуты, чтобы скрыть культи. Поля было почти не узнать, настолько исхудало, осунулось и огрубело его лицо, всего неделю назад достойное того, чтобы быть увековеченным в камне.

– Поль? Боже мой, неужели! – секундное замешательство, и столовую заполнили голоса, смех и грохот отодвигаемых стульев. Лора едва не повисла на его шее, а Влад сгреб их обоих в охапку и хорошенько встряхнул с криком:

– Поль! Вышел все-таки! Выполз, поганец!

– Простите, – тот обнял Лору. – Я был полным идиотом. Трусом и эгоистом. Не знаю, как мне теперь перед вами извиняться, но все-таки простите меня!

В его движениях, раньше легких и даже утонченных, теперь читалась неловкость и растерянность. Кажется, он даже перестал грассировать.

– Боже, Поль! Это ничего, главное – ты здесь…

– Нет-нет, какое ничего! – он яростно замотал головой, даже не думая выпускать Лору. – Вы столько для меня сделали, а я так завяз в своем горе, так жалел себя… А потом услышал про Франческо… Какой же я идиот!

– Вот с этим не поспоришь, да! – сказал Глеб и снова пошатнулся. Благо, под руку его подхватил непонятно как подоспевший Марко.

– Ты что, пьян? – Поль прищурился.

– Может быть, самую малость! Но я уже ухожу, не волнуйтесь! Спасибо, Марко, я сам, все в порядке. А ты проходи, Поль, проходи, я как раз освободил тебе место! Посидите, поешьте, хорошо проведите время. Главное, не волнуйтесь о Франческо. Он ведь уже мертв, какая ему разница!

– Пойдем, пойдем. Тебе лучше прилечь, – буркнул Марко и не ослабляя хватки вывел Глеба на свежий ночной воздух.

Голоса остались позади, почти смолкли за дверями, но еще долго звенели у него в ушах радостными возгласами: «Поль, Поль, Поль!»

– Что ты там бубнишь? – спросил Марко, крепко сжимая его руку повыше локтя. Они шли медленно, ночь выдалась настолько темная, что собственных ног не разглядишь – только пятно света от фонарика плясало по дороге впереди.

– Ничего… – Глебу вдруг стало настолько стыдно, что он застонал. – Ты извини… Я не понимаю, как это получилось…

– Бывает, – ответил Марко. – Горе все переживают по-разному.

По дороге к дому свежий соленый воздух будто прояснил Глебу голову, но чем больше его отпускал хмель, тем пуще наваливалась усталость. Когда они перешагнули порог, он был готов уснуть, не добираясь до кровати. Марко зажег в комнате большой фонарь, заменявший лампу и сказал:

– Ложись спать. Не придумывай ничего на дурную голову. Завтра тяжелый день.

– Погоди!

– Чего тебе?

– Извинишься за меня перед всеми?

Марко остановился в дверях:

– Завтра извинишься сам. Я тоже домой пошел. Не по себе мне. Ложись спать.

Свет в окнах доктора погас лишь глубокой ночью. Огоньки фонариков разбрелись кто-куда, прыгая по дорогам, а два из них отправились к дому Поля. Хоть со стороны он и напоминал башню – только без часов под крышей – внутри, скорее, походил на многоэтажную голубятню. Места в нем было настолько мало, что во всем доме не поместилось ни одной удобной лестницы. Одна из них, кованая, винтовая, занимала добрую половину кухни, а вторая, ведущая со второго этажа на мансарду, была попросту приставной.

За те дни, что Поль провел в заточении, Лора не раз ловила себя на красочных и очень неприятных мыслях об этой лестнице. Чтобы подняться или спуститься нужны были не только обе здоровые руки, но и изрядная сноровка. Как Поль не свернул себе шею, яростно отказываясь от всякой помощи из-за запертых дверей – осталось загадкой.

Едва Лора переступила порог, как ее окружил бардак. В трех крохотных комнатах, занимавших по целому этажу, всегда стоял беспорядок, но он казался Лоре каким-то естественным и даже уютным.

– Я поднимусь? – спросила она и, не дожидаясь ответа, протиснулась к винтовой лестнице между столом и диваном, заваленным невесть чем.

Комната на втором этаже выглядела так, словно принадлежала своенравному, бастующему против чистоты подростку – не задерживаясь в ней, Лора вскарабкалась по злосчастной приставной лестнице и, наконец, очутилась в мансарде. Признаться, это было ее любимое место во всем доме. Да что там – на всем острове или даже, возможно, в целом мире. Неудивительно, что Поль всегда работал именно здесь: один из скатов крыши занимали широкие окна, что по ночам превращались в сияющую карту звездного неба, а днем пропускали столько света, что хотелось зажмуриться. Лора зажгла пузатую керосиновую лампу, и в стеклах отразились желтоватые очертания комнаты и цветное пятно картины. Похоже, она была почти закончена. Поль всегда просиживал за готовой работой по несколько дней, вглядываясь в каждую деталь, то и дело добавляя по одному крохотному, едва различимому мазку. Картина все еще стояла на мольберте, а блестящие в тусклом свете краски на палитре подсказывали, что Поль все еще доводил ее до совершенства.

– Не может быть, – Лора коснулась палитры пальцами – на них остались липкие цветные следы.

Позади послышались шаги, и, когда она обернулась, Поль уже стоял рядом. Он снова неуклюже обхватил ее плечи, но в этом жесте больше, чем что-либо другое, читалось: «Извини».

– Я и подумать не могла. Я боялась, что все это потеряно для тебя, – вместе с ее словами вырвались слезы. – Селина когда-нибудь рассказывала тебе про коробки? Я столько об этом думала. Все представляла, как выглядит твоя. Тюбики, холсты, масло, уголь, вся эта красота – это ведь далеко, далеко не все, что в ней есть! Но если это просто взять и вытряхнуть… Для меня коробка не станет менее ценной, но вот для тебя! Сколько же там окажется пустого места.

Лора гундосо засмеялась и шмыгнула носом. Ее ладони хотели найти переплетение его рук в надежде никогда больше их не отпускать.

– Вот нашла же я время о всех своих глупостях рассказывать.

– Может для тебя это и глупости. Но не для меня. Скорее всего, глупость – это то, о чем я собирался спросить. И все-таки спрошу. Что скажешь насчет коробки мистера Маркова? Она не показалась тебе более… привлекательной?

Лора снова засмеялась:

– И как такое вообще могло тебе в голову прийти?

– Ну, когда становишься калекой, еще не такое подумаешь.

– Если честно… Боюсь даже представить, что там, в его коробке. Когда он впервые встретился с Селиной, у нее случился приступ.

Недалеко от приюта, за покосившимся забором из рабицы, рос пышный сад. В прохладной тишине утра шелестели крупные листья инжира, им вторили растревоженные ветром острые листики апельсинов и олив. Вдоль забора гнулись к земле высокие стебли табака, ради которого сюда изредка наведывалась Мария. В центре сада переплетались и поднимались к небу корявые стволы сикомора, окутанные, будто облаком, воздушными корнями и гроздьями оранжево-розовых фиг. В тени его ветвей молча работали лопатами трое мужчин. Ветер подхватывал и разносил пыль сухой земли. На траве рядом поджидал тяжелый деревянный крест.

Глава 12

Вереск, река и мальчик

Франческо похоронили вечером. Влад, Глеб и Марко так же молча засыпали землей самодельный гроб и замерли с лопатами в руках, будто не понимая, что им делать дальше. Кто-то что-то говорил, но Глеб не вслушивался: он смотрел на холмик земли, крест и думал о том, что это была первая могила на острове. Ведь Майю так и не нашли после пожара. Когда-нибудь у Франческо появятся соседи, и однажды сад превратится в кладбище.

Когда речи отзвучали, а слова, будто дым, растворились в воздухе, собравшиеся начали потихоньку разбредаться по домам, и Глеб не заметил, как остался одним из последних. Он обернулся вокруг: ни Лоры, ни Влада, ни Эрика. Лишь Ганс тихонько перетаптывался в стороне, перебрасывая из руки в руку петли веревочки. А ведь Франческо мог бы найти кто-то другой. Глеб почувствовал укол злости:

– Иди домой, – буркнул он и подхватил лопату. – Темнеет. Нечего шляться в одиночку.

Ганс ничего не ответил, но будто чуть быстрее принялся вертеть свою веревочку.

– Как угодно, – сказал Глеб, развернулся и отправился прочь из сада. Пусть Лора сама получше следит за своими подопечными, это не его ума дело.

Когда в его руках скрипнула калитка из ржавой рабицы, он все-таки обернулся – Ганс не сдвинулся с места. На мгновение Глебу показалось, что в пляшущих тенях в глубине сада мелькнул низкорослый силуэт. Он замер, пригляделся, но не увидел ничего, кроме играющей на ветру листвы.

На следующее утро Глеб пришел к приюту и поморщился от вида странной компании, собравшейся перед крыльцом. Рядом с Владом и Лорой, снаряженными так же, как при их первой вылазке, стоял Марко, а чуть поодаль бродили еще двое. Один из них, высокий смуглый мужчина с чересчур сосредоточенным и серьезным лицом показался Глебу комичным. Второй, крепкий и низкорослый, уже нетерпеливо топтался на дороге.

– Эй, Глеб, иди сюда! Надо подставить тебе ребят! – приветствовал его Влад.

– Может быть, «представить»? – буркнул Глеб, который надеялся избежать подобных знакомств.

– Точно, пред-ста-вить. Я запомнил. Гляди, вот высокий парень – Максимилиан, а убежал вперед – это Натан. С ним лучше не ссориться, он у нас очень… – Влад сжал кулаки и изобразил два молниеносных хука. – Кстати, по-английски они не умеют.

– Спасибо, я в любом случае не собирался с ними болтать, – вполголоса ответил Глеб, но Лора все-таки его услышала.

– В таком случае, – язвительно сообщила она и бросила Глебу увесистый рюкзак, – поболтаешь с поклажей.

Влад тихонько присвистнул, а Глеб лишь покачал головой, взвалил сумку на плечи и двинулся за группой, уже шагавшей по улице в сторону восточной границы города. Там, сразу за последними домами, начинался пологий склон, густо поросший оливами и высокой травой. Меж зарослей вилась широкая утоптанная дорога, ведущая с горы все дальше и дальше не восток. Глеб плелся позади, проклиная этот день, этот поход и свой длинный язык. Когда тропа, наконец, вышла на ровную поверхность, а густые заросли уступили место низкому кустарнику, Глеб обогнал Лору с ее подопечными и поравнялся с Владом. На каждый шаг рюкзак тяжело хлопал его по спине.

– У нас есть какой-то четкий план? – спросил он.

– Осмотрим окрестности, – пожал плечами Влад. – Я видел с колокольни, где-то на северо-юге отсюда… нет, юго-востоке? В общем, где-то там есть низина. Может, мы найдем реку или ручей. Смотри-ка!

Он вдруг указал куда-то вдаль, и на фоне бледно-желтых склонов песчаника, протянувшихся на горизонте, Глеб различил очертания домов.

– Нет-нет-нет! – прохрипел он, когда Влад подал группе сигнал сворачивать с тропы. – Мы ведь не пойдем внутрь, правда? Это же безумие!

– Нет, это необходимость, – подал голос Марко. – Думаешь, откуда берутся припасы? Одежда? Вся это поклажа, что ты на себя навесил?

– Скажем так, не я ее навесил!

– Если боишься, можешь остаться снаружи, но даже те ребята из приюта без раздумий пойдут внутрь, уж поверь, – словно не услышал его Марко.

Сухая желтая земля вздымалась из-под ног клубами пыли, а строения, к которым неумолимо приближалась группа, казались Глебу все менее дружелюбными. Здесь не было и намека на улицы: дома сгрудились почти вплотную друг к другу, кособоко поднимаясь вверх по песчаному пригорку, а формы их были настолько нелепыми, что вместе они напоминали гигантский архитектурный муравейник.

– Осмотрим все? – обратился к Владу Марко.

– Думаю, нет, – ответил тот. – Времени потеряем только. Вода сейчас важно. Посмотрим в парочку, а потом вернемся.

– Может быть, стоит сразу прихватить что-нибудь с собой?

– Посмотрим, – Влад остановился и вынул из кармана густо исписанный лист бумаги. По его краю тянулась витиеватая ярко-розовая надпись: «Ароматы для души. Не забудь название – запиши!»

– Что это? – Глеб выглянул из-за его плеча и попытался разобрать почерк, больше похожий на каракули.

– Считай, список покупок, – фыркнул Марко.

– Дамир из приюта знает все, что у нас есть. И чего у нас нет, – попытался объяснить Влад. – Запоминает все! Потом записывает, вот гляди: «Мука шесть килограмм, соль – кило двести, сахар – четыре кило шестьсот, бинты стерильные – двенадцать штук…» А? Как тебе?

Глеб, наконец, разглядел десятки, даже сотни цифр и названий – будто Влад держал в руках опись какого-нибудь склада.

– Круто же?

– Круто, – не смог не согласиться Глеб. – Как он так?..

– У парня феноменальная память, – сказал Марко. – У людей с психическими отклонениями иногда проявляются небывалые способности к математике. Они считают, словно калькуляторы, запоминают какие-то невообразимые числа. Но, по правде говоря, что от этого толку? Если только не ложки считать.

Влад перевернул лист, пробежал глазами по обратной стороне и заключил:

– Хватает, кажется, почти всего. Еду берем всю, что увидим. Еще, наверное, одежду и ботинки.

Когда громада перекошенных домов нависла над Глебом, ноги его вдруг налились свинцом. Он старался не отставать от группы и не выдавать охватившего его страха. Перед его глазами оказалась дверь – кособокая, местами еще покрытая пятнами бордовой облупившейся краски, ужасная дверь без ручки – Глеб понял, что у него трясутся руки. Он кинул рюкзак в тень смоковницы и сжал липкую от старости рукоять мачете.

Солнце нещадно жгло кожу, и Глебу показалось, он успел сгореть, пока Марко мастерски орудовал ломом, вскрывая злосчастную дверь. Наконец, пронзительно хрустнув, она поддалась, и, на мгновение замерев от ожидания, Глеб увидел за ней безобидную на первый взгляд прихожую, заваленную почти до самого потолка всяким хламом.

– Ну что, пойдешь или посидишь тут в теньке? – поинтересовался Марко, и Глеб без лишних слов шагнул вслед за Владом в полутемное помещение.

Его встретила сумбурная смесь запахов: пыли, прелого дерева, кисловатой ржавчины и какой-то едкой химии. По комнатам расходились беззвучно, по двое-трое, осторожно выглядывая из-за гор мебели, холмов банок, свертков, коробок и тряпок. У Глеба не возникало желания искать что-либо на этой нерукотворной свалке.

– На второй этаж прохода нет, – сообщил Влад.

«Тем лучше», – ответил про себя Глеб, который мечтал поскорее выбраться наружу, но неуклонно продвигался все дальше вглубь дома. Следом за ним беззвучно шагала Лора, а впереди маячила в полумраке широченная спина Натана – того самого парня, что, по словам Влада, был любителем помахать кулаками. И зачем было брать с собой этого типа?

Очередная комната встретила их сыростью и тихим, едва различимым журчанием.

– Что за ерунда… – пятна света от фонариков Лоры и Глеба встретились в углу комнаты и явили странную картину. От самого потолка по стенам бежала вода. Потемневшие от сырости обои бугрились и свисали мокрыми обрывками, а на полу была не лужа, не вздыбившийся от влаги паркет, а настоящее маленькое озерцо. На черной поверхности воды зеленели в свете фонарей округлые листья, напоминавшие кувшинки, над крупными белыми цветами мелькали стрекозы и мошкара. Озерцо занимало добрую половину комнаты, и было довольно глубоким, судя по верхушке внушительного платяного шкафа, что едва виднелась над водой в центре этого странного оазиса.

– Бредятина, – Глеб покачал головой, пытаясь не думать о том, что могло жить на дне. И было ли там вообще дно.

– Вот ты брюзга! Это ведь просто потрясающе! – Лора раздвинула руками высокую траву, что росла на мели и пробежала светом фонаря по глади озера. – Мне больше всего интересно, как растения выживают в темноте? Не вижу никаких признаков увядания! Надо взять пробы.

– Ты серьезно?

Зажужжала молния на сумке, Лора зажала фонарик зубами и уже доставала на свет пустые баночки, пакеты, щипцы и еще бог знает что.

– Абшолушно, – кое-как ответила она. – Пятш минутш.

– Давай осторожнее, – пробурчал Глеб и отправился дальше. В темноте он не сразу понял, насколько же большой была эта затопленная и заросшая комната. Не комната – а должно быть, целый зал или пещера. На глаза ему попадались то погнутый велосипед, то футбольные ворота, то огромный сейф, внутри которого, кажется, что-то тихонько скреблось. Глебу стало совсем не по себе, когда из темноты на него глянул разбитыми фарами искореженный минивэн. Журчание, плеск и позвякивание банок остались позади, когда Глеб вдруг наткнулся на угрюмого и молчаливого Натана. Тот стоял посреди прохода и буравил взглядом стену из ящиков и коробок, все сжимая и разжимая кулаки в толстых прорезиненных перчатках. На его маленькой голове нелепо сидела оранжевая каска с фонариком. Глеб остановился и в очередной раз припомнил, что ребята из приюта не говорят по-английски. Великолепно. Он будто невзначай отвернулся, сделал пару шагов назад и принялся с интересом рассматривать старинный кинескоп телевизора в надежде, что громила поскорее уберется с дороги. И тот убрался – вдруг с воплем, прогремевшем в тишине, как взрыв, Натан бросился на стену ящиков. Коробки полетели на пол, заскрежетали и затрещали под ударами рук в толстых перчатках, лопнули, смялись в лепешку и разлетелись клочьями в стороны под яростным натиском молотившего все вокруг Натана. Глеб попятился, увернулся от пролетевшей мимо деревянной крышки со значком: «Осторожно, хрупкий груз». Не успел он даже задуматься о том, что происходит, как все закончилось. Грянулся и раскололся об пол последний ящик, и Натан выбрался из устроенного им месива. Он отряхнулся, пнул напоследок деревяшку, оказавшуюся у него на пути, мельком глянул на Глеба и удалился в темноту.

Несколько мгновений Глеб слышал, как пульсирует кровь в висках, как посвистывает сбившееся дыхание. Кто и зачем решил взять с собой этого психопата? И кто в следующий раз может попасть к нему под руку? Бурча проклятия под нос, Глеб пробежал фонариком по груде обломков, и вдруг замер – пригляделся. Свет скользнул по изумрудному глянцу.

– Бред, бред, бред, – прошептал он, пробрался в самый центр созданной Натаном разрухи, и вытащил из груды щепок два предмета. Успокоившееся было сердце снова забилось чаще: в его руках оказались газета на незнакомом языке и книга. С передовицы на Глеба смотрело хорошо знакомое, будто пластмассовое лицо со сведенными веснушками. И снова та же улыбка – неизменная Кристина Сандерс. Но куда больше Глеба взволновала небольшая книга, что переливалась блестящим глянцем в свете фонарика. Под пальцами быстро зашуршали страницы, и Глеб, убедившись, что с его находкой все в полном порядке, припрятал книгу в карман подсумка.

– Все в порядке? – услышал он совсем неподалеку голос Лоры. – Что за грохот, Натан разошелся?

– Разошелся – это мягко сказано. Он тут все разнес!

– Это импульсивное кататоническое возбуждение, – Лора появилась из-за минивэна, и в лицо Глебу на мгновение ударил свет ее фонарика. – Извини. Приступы ярости, проще говоря. К счастью, на окружающих он не нападает.

– Только на ящики?

– Порой начинает крушить все вокруг, да. Ты там что-нибудь нашел?

– Где?

Лора кивнула на обломки:

– Хоть с Натаном и непросто, мы всегда берем его с собой. Все эти погромы – это, вроде как, попытка что-то достать. Он будто чувствует, что в куче этого барахла есть что-то по-настоящему ценное.

По спине Глеба пробежали колючие мурашки:

– Там была газета, – он протянул свою находку Лоре, и не думая рассказывать о книге. Та скользнула глазами по первой полосе, наскоро пролистала страницы:

– Надо же, целая. Не знаю, что за язык, надо поспрашивать у ребят. Больше ничего там не было?

– Кажется, ничего ценного.

– Давай я еще раз посмотрю. Чтобы мы ничего не пропустили, – она вернула Глебу газету, натянула перчатки навроде тех, что были у Натана, и принялась раскидывать руками груды обломков.

– И после каждой подобной выходки вы что-то находите?

– Ага. Такое происходит нечасто, но каждый раз – в самое яблочко. У Марко однажды загноилась ранка – ты же знаешь, он как маленький. Не любит заглядывать к Эрику и тянет до последнего. Вот он и дотянул до некроза, дело было очень серьезное. Натан тогда разнес полдома наподобие этого. Крушил и крушил все на пути, пока к его ногам не вывалилась бог знает откуда пачка антибиотиков.

– А ведь Эрик не советовал пользоваться такими препаратами. Мало ли, что в них может оказаться.

– Никто не спорит. Но если приходится выбирать между риском и смертью от заражения крови – лучше рискнуть.

– И судя по всему, риск оправдался?

– Сам же видишь – он вполне живой и здоровый, – Лора вытянула из щепок гаечный ключ, покрутила его под светом фонаря и сунула за пояс. – Действительно, больше ничего. Странно. Надо будет хорошенько изучить газету.

Глеб молча кивнул в надежде, что больше ему лгать не придется. Хотя бы сегодня.

Когда они двинулись дальше по берегу озерца, Глеб попытался представить, какого же размера было это помещение. Фонарь теперь освещал лишь одну из стен – три другие прятались где-то далеко во тьме. В этой части комнаты властвовали береговые растения, что поднимались пышными шапками порой до самого потолка. Скоро перед ними все-таки показался выход. Высокие камыши были примяты к земле – видимо, Натан не стал их ждать и пошел дальше.

– Поразительно! – Лора снова запела свою излюбленную песню. – Я, кстати, взяла еще и пробу воды, чтобы можно было примерно определить, откуда…

«Ква-ква-ква!» – перебила ее раскатистая трель.

Пятна фонариков забегали по высокой траве.

«Ква-ква-ква!»

– Надо бы вернуться сюда с удочками. Может, здесь и рыба водится, – усмехнулся Глеб и вдруг заметил лягушку. Крохотная и ярко-желтая, она сидела в полушаге от него на каком-то высоком стебле, вороша лапками мокрую горсть икринок. Ее черные глазки будто следили за Глебом, а зоб все раздувался и раздувался, оглашая комнату заливистым кваканьем.

– А ведь живая, да? – улыбнулся Глеб, протянул руку, чтобы дотронуться до существа, появившегося на свет будто бы вопреки законам природы и здравому смыслу. И тут на высокий стебель обрушилось мачете.

– Ты что?! – вскрикнул Глеб, отпрянув. Стебель гулко шлепнулся на землю, лягушка испустила трель еще более истошную и тут же исчезла под подошвой сапога Лоры. Та же участь постигла и пригоршню золотистых икринок. Лора повесила мачете обратно на пояс и ступила в черную воду озера.

– Что у тебя было по биологии, а Глеб? – спросила она, старательно ополаскивая сапоги.

– Не пятерка, – буркнул тот. – А какая разница?

– Такая, что яркий окрас лягушек – признак того, что они ядовиты. А эта очень уж похожа на листолаза. Дотронешься, почешешь глаз или нос – и ты труп.

У Глеба вдруг жутко засвербело в носу.

– Могла бы просто сказать. Не обязательно было…

– Не обязательно, – Лора выбралась из воды, снова достала пустую баночку, щипцы и склонилась над тем, что минуту назад звонко квакало. – Думаешь, лучше было подождать, когда появятся головастики, а за ними и ядовитые лягушата?

– Как знаешь, – сказал Глеб. В глаза ему снова ударил свет – в дверях показался Влад.

– Ого, а вы тут! – воскликнул он. – Я, кажется, круг нашел! То есть, прошел. Значит, можно закончить и выходить. А чего это у вас тут? Лужа? Нет? Круто, воды сколько! Лора опять что-то соскребает в банки, – он покачал головой и встряхнул в руках пару баллончиков. – А я краску нашел! Фиолетовый с зеленым должны хорошо быть на желтом фоне.

– У тебя уже весь дом исписан, куда еще-то? – спросил Глеб, глядя, как баночка с лягушкой исчезает в сумке у Лоры.

– Не весь! Дыру закрыли, и она теперь весь дизайн портит.

– Это уже смахивает не на дизайн, Влад, а на вандализм, – улыбнулась Лора. – Пойдемте отсюда. Эту воду я не стала бы пить – уж очень странно все это выглядит.

Марко, Натан и еще один парень из приюта, чье имя Глеб начисто позабыл, уже поджидали их снаружи, в тени оливы, и раскладывали по рюкзакам свой улов.

– Что там у вас? – крикнул Влад, едва перешагнув порог дома.

– Макароны, парафиновые свечи, гвозди, снова макароны и чашка, – ответил Марко.

– Какая еще чашка?

– Красивая. Фарфоровая, кажется. Да ты не зарься, я ее себе хотел оставить.

– Не нужна мне чашка, не бойся, – засмеялся Влад. – А у меня краска!

– Боже, опять…

– Еще консервы, семена, вроде, какие-то.

– Влад, это перец горошком, – вздохнула Лора. – Натан еще что-нибудь нашел?

Марко покачал головой:

– Побродил, побродил и вышел. Похоже, здесь нет ни черта ценного.

– Тогда не стоит терять время. Судя по всему, где-то недалеко должен начаться спуск в низину. Осмотрим ее в первую очередь.

Немного передохнув, группа отправилась дальше. Вскоре дорога действительно пошла под гору, заросли стали совсем густыми, а воздух – прохладным и чуть влажным. Жуткие дома остались далеко позади, солнце спряталось за кровом ветвей и листьев, и Глеб с легким сердцем шагал рядом с Лорой, полный уверенности, что, если им и грозила опасность, теперь она точно миновала.

– Давно хотел у тебя спросить кое о чем. Хотя, это, наверное, личное…

– Спрашивай, – отмахнулась Лора. – У меня мало секретов.

– Как ты сюда попала? То есть, как в тебе обнаружили энтропию? Так же, как у Эрика? Ты ведь тоже вела научную работу?

Лора ухмыльнулась:

– Нет, моя история совсем не похожа на Эрика. Я сама обнаружила в себе энтропию.

– Ты… Что?!

– Забавно, да? Я довольно много знаю о том, что происходит, и об этом месте. Потому что входила в состав первой группы, изучающей феномен волновой энтропии.

Глеб не знал, что и ответить, а Лора продолжала:

– То, что происходит сейчас с миром, называют самым мощным катаклизмом из всех, что когда-либо были. Предвестником вымирания и краха человечества. Но мне всегда казалось, что это… Как бы объяснить. Закономерный и естественный процесс. Любое действие имеет противодействие – в ответ на возрастание порядка возрастает и хаос. На самом деле энтропия – это движение самой жизни. Именно она определяет направление протекания процессов. Рождение, взросление, старение, смерть. Энтропия определяет само понятие времени. Ты в курсе, что рано или поздно она приведет вселенную в состояние абсолютного равновесия? То есть, к абсолютному концу, когда все температуры сравняются, вещество равномерно распределится по вселенной. Когда не будет протекать никаких процессов, не будет и времени. Это ведь просто удивительно, тебе не кажется?

– Если честно, ты сейчас напоминаешь какого-то киношного маньяка. Как можно с нежностью рассказывает о таких ужасных вещах. Это ведь смерть! Сила, которая уничтожит весь мир!

– Но смерть – тоже естественный процесс. Когда-то вселенная родилась – вспомни про большой взрыв – и однажды она погибнет. Хотя нет, даже не погибнет, а перейдет прямым ходом в саму вечность!

Глеб зажмурился и встряхнул головой:

– Мне довольно трудно поспевать за твоими мыслями. И твои теплые чувства к этой вселенской машине смерти мне непонятны. Извини, я, скорее всего, просто слишком далек от науки. Так что же с тобой случилось?

– Это место, зона появления Волн, далеко не единственное в мире. Коралловое море, Аравийское, Карибское, Лабрадор – и это самые крупные очаги, которые, тем не менее, не сравнятся по мощи с Ионическим. С нашим островом. Это может показаться странным, но я всегда хотела сюда попасть. Когда я узнала о своей зашкаливающей энтропии, тут же сообщила руководству и попросила отправить меня именно сюда.

– Да, это может показаться не только странным, но и безумным, – заметил Глеб.

– Я мечтала увидеть Волны своими глазами, – без капли обиды ответила Лора. – Думала, смогу прикоснуться к первозданной силе, увидеть прародителя самого времени.

– Думала? Твои ожидания не оправдались?

Лора сдвинула брови и прищурилась:

– Я здесь на своем месте и счастлива. Но за то, чего я ожидала, пришлось заплатить высокую цену. Раньше она казалась соразмерной, а теперь…

– Извини, я снова не до конца понимаю, о чем ты.

Лора улыбнулась и закатила глаза:

– Какой же ты тугодум, Глеб! Хорошо хоть, ты сам это осознаешь. Я шучу, если что! Хотя, если серьезно, все дело в приюте. Раз уж спросил, слушай теперь. Я человек амбициозный и никогда не видела себя кем-то, кроме успешного научного работника. Всю жизнь я принципиально избегала того, что могло бы помешать мне заниматься делом. Я не говорю сейчас, что семейные ужины, эти вечные сборища, посиделки или младенцы – это плохо. Просто, это не для меня. Я будто всю жизнь знала, что однажды мне выпадет шанс – и ничто не должно помешать мне им воспользоваться.

– Видимо, что-то все же помешало?

Лора кивнула:

– У моей матери началась деменция. Раньше мы хорошо общались, но виделись с ней довольно редко. Едва ли не в один день я получила две новости: разрешение отправиться на остров и предложение оформить над ней опеку.

– И?

– Ты же видишь, я здесь. А где она… Наверное, в социальном учреждении. Где же еще, раз родных больше нет. Слышал когда-нибудь пословицу: «Ребенок – гость в твоем доме: накорми, выучи и отпусти его». Я вот с ней полностью согласна. Если бы у меня была дочь, я бы не хотела в старости рухнуть на ее плечи тяжелым грузом. Не только тяжелым, но еще и не совсем вменяемым.

– В чем же тогда проблема? Если ты уверена, что сделала все правильно.

Лора вдруг остановилась и уставилась на Глеба, будто пытаясь прочитать ответ на его лице.

– А я не знаю, – сказала она и голос ее чуть дрогнул. – Не знаю, Глеб. Просто я не могу перестать об этом думать. И каждый раз, встречаясь с новым особенным… Да, я знаю, что ты предпочитаешь называть их психами. Так вот, встречая такого особенного человека, я каждый раз вспоминаю ее и уже не могу оставить его в одиночестве. Эрик говорит, я так пытаюсь загладить вину. Хотя, я до сих пор уверена, что ни в чем не виновата! Человек – хозяин своей жизни, и он имеет право принимать решение в свою пользу. И не испытывать за это стыда. Однако, у меня уже целый приют особенных, мимо которых я не смогла пройти.

– Знаешь, – задумался Глеб. – Я сейчас не пытаюсь ничего трактовать или объяснять – я не психотерапевт. Просто твоя история напоминает мне собственные чувства.

– Неужели?

Глеб кивнул:

– Я терпеть не мог Франческо. Да, теперь моя очередь откровенничать. Можете меня камнями закидать, но его заумные речи и брюзжание выводили меня из себя. А, когда он умер, я вдруг понял, что мне его не хватает. Не знаю, может быть наши чувства к мертвым изначально лицемерны? Куда проще любить человека, которого нет рядом. Мне так кажется. Не надо терпеть, не надо сдерживать себя, идти на какие-то уступки – никаких усилий не надо прилагать. Люби его, да люби – как голубое небо. Ты здесь, а оно где-то там: ничего не требует, не хочет, а только украшает картину за окном.

Лора подняла брови:

– Красиво… Красиво и, может быть, даже в чем-то верно. Но я бы не назвала это лицемерием. Мне будет его не хватать, хотя поначалу, признаться, я его боялась. Когда мы разговаривали, порой возникало ощущение, будто все, что когда-то со мной происходило, написано у меня на лице. Любой ужаснулся бы от мысли, что кто-то знает о нем почти все: каждую неудачу, маленькую подлость или несбывшуюся надежду. Даже то, о чем не хочется вспоминать. Но знаешь, я никогда не слышала от него ни слова упрека. Представляешь, какая это ответственность? Ведь, чем больше знаешь о человеке, тем больше имеешь над ним власти. А воспользоваться ей – большой соблазн, согласен?

Глеб молча кивнул. Получается, Франческо и, скорее всего, Мария знали все: о Миле, книгах, букете, о выставке, о птице, палке, фонаре и дожде на темном берегу.

– А что с его домом? – спросил он.

– Франческо? Ничего. Решили пока оставить все, как есть.

– Я могу как-нибудь… зайти к нему?

Лора снова вздернула брови:

– Конечно, почему бы нет. А зачем?

– Хочу еще раз осмотреться. Подумать. Снова поискать следы.

– У тебя еще есть сомнения насчет того, что произошло?

– У меня нет никаких сомнений. Я просто понятия не имею, что там произошло!

– Эх, Глеб, – вздохнула Лора. – Всем, кроме тебя, это кажется очевидным. Но, если тебе от этого будет спокойнее – ищи. Франческо хуже ты не сделаешь.

– Вода! Я слышу шум воды! – прервал их крик Марко.

В ту же секунду отряд остановился. Казалось, каждый затаил дыхание, напряженно прислушиваясь к шелесту листвы и травы, в котором все четче и четче проступал глубокий гул.

– Ну вот, что я вам говорил! – воскликнул Влад, будто кто-то посмел усомниться в его правоте. – Будьте осторожны, склон крутой, внизу его могло… Испоганить, в общем, могло водой!

Несмотря на увещевания Влада, все заметно ускорили шаг, быстро спускаясь все ниже и ниже под нарастающий шум реки. Вскоре заросли расступились, и группа, единодушно вздохнув, остановилась, наслаждаясь прохладным влажным воздухом. Склон, на котором они оказались, к счастью, не спускался прямо в воду отвесным обрывом, как подозревал Влад, а заканчивался узкой площадкой темного влажного песка. Сама река, узкая, но, видимо, довольно глубокая и быстрая, уносила свои воды в сторону моря. Ниже по течению Глеб видел небольшие заводи между наносами камней и песка, крохотные водопады и изгибы русла в тех местах, где берег выдавался вперед невысокими утесами.

– Прекрасно, – с довольным видом сообщил Марко. – Близко, удобно. И подход к воде очень хороший. В заводях вода почти стоячая, а значит и более теплая. У каменных отвалов довольно сильное течение, но там, скорее всего, совсем мелко. Думаю, можно будет без проблем переходить на ту сторону.

– Да, на этот раз река получилась куда лучше, чем раньше, – кивнула Лора. – Но таскать отсюда воду в город…

– Поднимемся вверх, – предложил Влад и вышел на песчаную площадку. За ним оставались неглубокие следы, через мгновение наполнявшиеся мутноватой водой. – Город вон там, так? А если вода идет оттуда, то она может начинаться рядом по одной высоте.

– Сам понял, что сказал? – покачал головой Марко.

– Ты имеешь в виду, что исток реки, скорее всего, будет где-то в горах на одной высоте с Софией? – спросила Лора.

– Как ты его понимаешь, научи меня, – пробурчал Марко. – Не тешь себя надеждами. Бог знает, где начинается эта река. В любом случае, надо подниматься и искать.

– В любом случае, – повторил Влад, – сейчас надо отдохнуть. Хотите – убейте меня, но дальше я не пойду. Пора расслабиться.

Поклажа и ружья полетели на землю, Лора все рассуждала о способах снабдить город водой. Глеб сбросил с плеч рюкзак, потянулся и закряхтел: спину ломило, а ноги гудели после трудных подъемов и спусков. Он огляделся в поисках более или менее уединенного местечка, где он мог бы немного прийти в себя, но вместо этого нечто иное вмиг завладело его вниманием. Сквозь густые переплетения листьев и веток на мгновение мелькнуло крошечное лиловое пятно, отозвавшееся в душе Глеба внезапно вспыхнувшими воспоминаниями. Не медля ни секунды, он двинулся через заросли, в страхе упустить его из виду. Чем ближе оно становилось, тем яснее Глеб понимал, что ошибки быть уже не могло. Наконец, он остановился. Прямо под его ногами раскинул тонкие стебельки крошечный кустик вереска. Его пожелтевшие листья укрывали землю вокруг, но соцветия, поникшие и почти лишенные жизни, кое-как держались на голых веточках и все еще пестрели бледно-фиолетовыми точками. Первый раз на острове Глеб увидел нечто по-настоящему родное и знакомое и, не в силах сдержать улыбки, опустился на землю перед маленькой, умирающей частицей его дома. Перед его глазами снова поплыли каменистые берега, холмы и пустоши, сплошь укрытые лиловым ковром вереска, свинцовое небо и фигура в желтом дождевике – такая яркая среди фиолетового моря.

Теперь он, взрослый мужчина, склонился над увядшим кустом с такой любовью и горечью, которую не испытывал, похоже, с самого детства. И вдруг он вспомнил кое-что еще: взволнованно огляделся в надежде, что никто пока не отправился его искать, а потом сложил ладони куполом над последними цветками, закрыл глаза и замер. Наверное, со стороны это и выглядело глупо, но Глеб точно знал – то, что он задумал, возможно. Надо было только постараться. Он зажмурился, что было сил.

«Оживай, оживай, оживай!» – твердил Глеб про себя, пока от напряжения перед глазами не поплыли цветные искры и круги. И тогда он услышал голос:

– Не старайся, у тебя не получится.

Глебу показалось, сердце его остановилось. Он распахнул глаза, хотел было вскочить, но совладал с собой. Глубоко вздохнув, опустил руки и только затем поднял голову.

Он узнал этот голос. Его стоило услышать лишь один раз, чтобы запомнить на всю жизнь: странные интонации, плохую дикцию и очень серьезные слова, которые он говорил. Прямо над Глебом, на широкой ветке оливы сидел Фил. Похоже, он наблюдал эту сцену с самого начала: вид у него был, словно у зрителя, давно раскусившего, почему у фокусника не выходит очередной трюк. Мальчик болтал ногами в воздухе, а спираль над вечно вздернутыми бровями снова скукожилась в складочках лба. Заостренная пика, от вида которой Глебу становилось не по себе, лежала у него на коленях.

– Почему не получится? – тихо и нарочито спокойно спросил Глеб.

Фил хмыкнул:

– Вы, взрослые, вообще мало что умеете. А ты – тем более.

Глеб молчал, невольно вспомнив Поля. Крик, застрявший у него в горле, и до жути спокойное лицо Фила. Это же лицо сейчас взирало на него, сидящего на земле перед иссохшим кустиком. Чем бы ни обернулся этот разговор, Глеб хотел лишь одного: показать, что он не представляет угрозы.

– Неужели прямо все взрослые такие бестолковые? – подбирая слова спросил Глеб. Колени его начали затекать от неудобной позы, но, стоило ему лишь шевельнуться, как маленькая рука как бы невзначай легла на пику. Глеб снова замер. – Вот Селина, например. Разве она ничего не умеет?

– Пророк – это другое дело, – покачал головой Фил. – Она не совсем взрослая.

Глеб смотрел на чумазое лицо мальчишки, разбитые коленки и растрепанные волосы, и ему все сильнее казалось, что, несмотря на боевую раскраску, пику и твердое намерение постоять за себя, этот парнишка был очень похож на него самого. Обычный брошенный ребенок. И тут Глеб вспомнил о своей находке.

– Мы сегодня зашли в один из новых домов. Там была книжка, которую я взял с собой. Сейчас она лежит в моей сумке, и я хотел бы отдать ее вам, – неторопливо проговорил он, все больше напоминая себе героя какого-нибудь старого боевика, который ведет переговоры с плохими парнями, пытаясь не спровоцировать очередную затяжную перестрелку.

– С чего ты взял, что нам нужна твоя глупая книжка? – грубо отозвался Фил, но Глеб все же заметил огонек, блеснувший в его глазах.

– Вы ведь забрали все детские книжки из моего дома.

– Враки, – выпалил мальчик. – Мы не успели их забрать. Ты отдал их маленькой Миле! Я все знаю.

Он больше не казался смешным: складочки на лбу разгладились, и бордовая спираль четким узором проступила на его лице.

– Но разве это плохо? – Глеб старался не терять твердости голоса, но говорил, казалось, все тише и тише. – Она ведь передала вам книги?

– Передала! – Фил тоже понизил голос, видимо, вспомнив про других взрослых, что расположились невдалеке. – Но лазать в дома по одиночке я не разрешал!

– Тогда, конечно, она зря так поступила, – кивнул Глеб. – Но, Фил, выслушай меня. Я совершенно не желаю вам зла. Не хочу вас обидеть. Не собираюсь рассказывать кому-то о Миле или даже о нашей с тобой встрече. Мне ничего от вас не нужно, я вообще не до конца понимаю, что происходит на этом острове.

Глеб, наконец, замолчал. Он запыхался, сердце билось, словно после забега, а колени, казалось, не разогнутся больше никогда. Напряжение стало просто невыносимым, и тут страшная спираль снова исчезла в складочках лба.

– Поклянись, – сказал Фил.

– На чем? – отозвался Глеб и удивился собственным словам. Вопрос этот, забытый и канувший в далеком детстве, сейчас показался ему как никогда важным и серьезным.

– Да хоть на своем кусте, – мальчишка кивнул на остатки фиолетовых цветов, и Глеб вознес правую руку над пучком сухих стеблей.

– Клянусь, – сказал Фил.

– Клянусь, – повторил Глеб.

– Что никогда-никогда не обижу ни одного ребенка.

– Что никогда-никогда не обижу ни одного ребенка.

– Никогда не наябедничаю.

– Никогда не наябедничаю.

– И никогда не предам.

– И никогда не предам.

– Аминь, – торжественно закончил Фил.

– Аминь, – с облегчением повторил Глеб и опустил подрагивающую руку.

– Так что там за книга у тебя? – с нетерпением спросил Фил и впился взглядом в сумку.

– «Робин Гуд». На английском.

Мальчик шумно вздохнул и заерзал на ветке:

– У нас такой нет. Можешь достать книжку и положить ее на землю. Я потом заберу.

Глеб повиновался. На то, чтобы открыть молнию, потребовалось довольно много времени – руки его тряслись и не слушались.

«Милые детки», – бормотал Глеб про себя, бережно укладывая книгу в изумрудно-зеленой обложке на траву. – «С ними так и инфаркт недалеко заработать».

– Теперь иди к своим. Тебя сейчас начнут искать, – приказал Фил и, с легкостью поднявшись на ноги, в два шага оказался на соседней ветке. – И еще. Мы не трогали вашего дедушку. И никогда никого не убивали.

Он не сводил глаз с книги, поджидая, когда Глеб отойдет подальше:

– Иди, иди. И не говори никому – ты обещал.

Стараясь не кряхтеть и совершенно не чувствуя ног, Глеб кое-как оторвал колени от земли, сделал пару неуклюжих шагов в сторону реки и вдруг обернулся:

– Фил?

– Чего тебе? – мальчишка успел бесшумно спуститься с дерева и теперь замер, прижимая к себе книгу обеими руками.

– Перед Волнами мы должны отдать вам Селину. Вы ведь знаете, что она ничего не видит?

Фил молчал, не двигаясь с места.

– Я прошу разрешения проводить ее к вам, – сказал, наконец, Глеб, приготовившись лишиться то ли языка, то ли сразу головы. – Если вы разрешите. Я приведу ее к вам. А после сразу уйду.

«Вот кто просил тебя открывать рот, мистер Глеб Марков», – проклинал он себя, со страхом наблюдая, как багровая спираль снова принимает правильные очертания.

– Хорошо, – вдруг выпалил мальчишка и, подхватив с земли пику, в мгновение ока исчез в непролазных зарослях.

Глеб с облегчением вздохнул, отер щекотавшие лицо капли пота, взглянул на вереск… Не поверив своим глазам, проковылял обратно под тень оливы и уставился на кустик: длинные стебли сплошь пестрели крохотными молодыми листочками и живыми лиловыми соцветиями.

– Клянусь, – повторил он шепотом.

– Глеб! Глеб!

– Да здесь я!

– Где ты был?

Судя по всему, Глеб вернулся как раз вовремя, и его едва успели спохватиться.

– Прошелся немного вверх по течению. Нашел в зарослях куст вереска, представляйте?

Лора в ответ закатила глаза:

– Прошу тебя, не надо бродить здесь в одиночку. Если хочешь хоть на метр отойти от группы – предупреждай.

– Договорились, – Глеб тяжело опустился на землю в надежде, что привал продлится чуть дольше, и он успеет немного перевести дух. Встреча с ребенком измотала его куда больше, чем сам поход. К счастью, отряд притих, не собираясь пока отправляться дальше. Шум воды убаюкивал, тень укрывала прохладой, и люди блаженно растянулись на траве. Все, кроме высокого темноволосого парня из приюта – Глеб так и не смог припомнить его имени. Тот привалился широченной спиной к дереву и сосредоточенно водил огрызком черного карандаша по листу плотной бумаги, разложенному на дощечке.

Глеб чуть подался вперед и пригляделся к бессмысленным на первый взгляд каракулям. Грифель медленно полз по шершавой поверхности листа, оставляя за собой то совсем тонкие, то жирные и широкие линии, которые с каждой секундой обретали все более понятные очертания. И вот уже можно было различить гору с колокольней на вершине, затем пологий, густо поросший лесом склон, петлястую дорогу, невысокие утесы песчаника с уродливой грудой зданий и, наконец, реку, берущую начало где-то в молочной пустоте чистого листа.

Поймав взгляд Влада, Глеб кивнул на карту:

– И насколько она будет точной?

– Отлично точной, – гордо ответил тот. – Мы проверяли много раз. Макс очень точно сохраняет штаб.

– Масштаб, ты хотел сказать?

– Да-да, маштраб. Я думаю, был бы у нас вертолет! Пролетел бы он над островом и за пять минут нарисовал бы нам такую крутую карту!

– Был бы у нас вертолет, Влад, мы бы на нем улетели. И никакая карта бы не понадобилась, – вздохнул Глеб.

После привала отдохнувший и приободрившийся отряд отправился вверх по течению. Вскоре начался подъем, речушка стала уже, поток еще более прытко и шумно скакал по каменистым отрогам, а берег превратился в нагромождение скользких от воды глыб. Пришлось отдалиться от русла и продолжить путь сквозь густые заросли, чтобы не переломать шеи на коварных камнях. Вскоре разговоры смолкли: слишком уж тяжело давалось восхождение. Склон становился все круче и круче: река уводила в гору, петляя и извиваясь. Порой меж деревьев мелькала вода, взбитая в пену, что с ревом рушилась вниз со скал.

Встреча с Филом никак не шла у Глеба из головы. Его заставили произнести клятву и разрешили подняться на гору. Ту самую гору, с которой едва не каждую ночь валил густой дым, где плясали жуткие тени, а исполинский костер расцвечивал облака оранжевыми сполохами.

Мальчишка, вереск, река – все это казалось Глебу смутно знакомым, рождало в нем странное чувство, будто вот-вот он поймет нечто очень важное.

«Река, мальчик, вереск, река, мальчик», – твердил он про себя, не совсем понимая, чего пытается добиться. – «Вереск, река, мальчик… поезд».

Это слово, искрой вспыхнувшее в голове, расставило все на места. Он вспомнил. Мальчик, поезд, вереск, река.

Глава 13

Розовый фломастер

– Я хочу поехать к папе! – кричит парень лет семи, притопывая ногой. В этот раз, вместо сандалий, он обут в новенькие ботинки на шнурках, а из коротковатых штанов то и дело выглядывают худые щиколотки.

– Малыш, я же сказала, в этом месяце не получится, – отвечает ему молодая женщина, продолжая бегать серыми глазами по строчкам каких-то бумаг. Глебу она всегда казалась красавицей: с точеными чертами будто фарфорового, хрупкого лица и тяжелыми темными волосами, тронутыми ранней сединой и всегда собранными в пучок. Но сейчас, когда он смотрит на нее, вся эта красота куда-то пропадает и прячется под толстым слоем усталости и печали.

– А я хочу! – пуще прежнего орет мальчик. От крика лицо его становится пунцовым, а глаза выкатываются чуть ли не на лоб.

– Глебка, мне больше нечего тебе сказать. Пора становиться взрослым, – женщина в который раз откладывает свои бумажки и смотрит на сына тусклыми глазами. – Не все в жизни происходит так, как ты этого хочешь.

И вот мальчишка уже один – его трясет от беззвучных слез, а горло щиплет и саднит после воплей. Ну уж нет. Все будет именно так, как он захочет. А хочет он к отцу.

Маленький клетчатый чемоданчик, который он сам собирает перед каждой поездкой уже готов. Остается только дождаться нужного момента. Мальчишка осторожно выглядывает из коридора в комнату: там в оранжевом облаке света лампы на диване растянулась мама. Когда она уснула, бумаги выскользнули из ее рук и теперь белели заплатками на темном орнаменте ковра. Все было довольно просто. Маленький Глеб, все в тех же ботинках, коротких штанишках, а теперь еще и куртке, беззвучно шагает по ковру, пересекает комнату и, почти не дыша, расстегивает молнию на сумочке, что лежит прямо на столе. Женщина не двигается и, похоже, действительно крепко спит. Мальчик достает кошелек, снова, озираясь, жужжит молнией и вытягивает на свет несколько купюр. Он не собирается брать много – только, чтобы хватило на билет. Отсчитав нужное количество монет и бумажек, он бережно опускает их в карман и так же беззвучно выходит из комнаты. От приглушенного скрипа входной двери женщина хмурится во сне и поворачивается на бок. Она проснется лишь спустя час.

Едва оказавшись на улице, Глебка тут же забывает про осторожность и вприпрыжку спускается по лестнице на тротуар – клетчатый чемоданчик неистово скачет вслед за ним по ступеням. Для своих лет он мальчик очень самостоятельный: умеет определять время, считать деньги, собирать вещи в поездку, знает, как добраться до вокзала, на какой поезд сесть и на которой станции выйти. Поэтому ему совершенно не о чем волноваться. Он уже не раз ездил к отцу, а мама провожала его только до перрона: иногда она ждала, пока сын выглянет и помашет ей из окошка купе, а иногда исчезала, стоило тому взобраться на подножку поезда.

И теперь ботинки на шнурках бодро топают по мостовой, путешествуя привычным маршрутом к вокзалу, а позади них пляшет, переваливаясь с колеса на колесо, маленький чемодан.

Вместо билетной кассы Глеб направляется прямиком к автоматам. Кажется, он пользовался ими уже тысячу раз. Самое сложное – ровно вставить купюру в тонкую прорезь приемника, но и с этим он справляется довольно быстро. Раскатистый, тонущий в эхе голос объявляет, к какой платформе прибывает нужный поезд, но мальчишка уже давно там. Он отсчитывает третий вагон с конца состава и с трудом взбирается на подножку, подтягивая за собой чемодан.

– Позвольте помочь вам, молодой человек, – вдруг звучит над ним голос, низкий и дребезжащий, будто звук старой тубы. Глеб поднимает голову и встречается глазами с седым полноватым проводником.

– Большое спасибо, сэр. Добрый вечер, – чинно отвечает мальчишка, и старик в мешковатой, но чистой и отглаженной форме без труда подхватывает его поклажу. Вслед за ним Глебка забирается в вагон и спешит к своему месту у окна.

–Путешествуете один, молодой человек? – спрашивает проводник, укладывая чемодан на полку.

–Мама всегда провожает меня до поезда, а отец встречает на станции, – Глебка с удивлением отмечает про себя, что ему даже не пришлось врать.

– И до какой станции вы едете?

Мальчик чеканит выученное на зубок название, старик кивает:

– Хорошо. Я подойду, помогу с чемоданом. Ты, похоже, пассажир бывалый. Не станешь безобразничать?

– Нет, сэр.

Глеб рассматривает толпу на перроне: народу так много, что, если бы его мама и была там, он бы вряд ли смог ее увидеть. Глядя куда-то поверх снующих туда-сюда голов, он машет ручкой.

За несколько часов в поезде он никогда не успевает соскучиться. Поначалу эта поездка мало отличается от любой другой: тот же ритмичный убаюкивающий стук колес, тот же пыльный запах, что встречается лишь в старых поездах, те же пригороды Лондона за окном сменяются вскоре полями и ухоженными деревеньками. Но на исходе второго часа пути происходит нечто совершенно непривычное: домики и деревья превращаются в темные силуэты, небо какое-то время кажется куда светлее, чем почерневшие кромки далеких лесов, а в вагонах вдруг включается свет. Теперь за окном трудно что-то различить – в стекле Глебка видит лишь ярко-желтое отражение испуганного мальчишки.

Никогда еще темнота не заставала его в дороге, в одиночестве или не под родной крышей. Он отлично знал, как добраться от платформы до отцовского дома: они всегда ходили от станции пешком.

«Позвольте, сэр», – шутливо приветствовал его отец, подхватывая огромными ручищами клетчатый чемоданчик. Идти приходилось довольно долго, за время в пути Глебка успевал рассказать папе все-все-все, что произошло с их последней встречи.

«Неужели?! Хм-м… Так и сказал? Ну-ну», – только и успевал вставлять отец. Иногда, если пустоши вокруг станции укрывало пеленой мелкого дождя, он поджидал Глеба с длинным ярким дождевиком, а, когда на землю обрушивались осенние ливни, даже приезжал на машине, забрызганной грязью до самой крыши.

В этот раз никто не ждал Глебку на станции. Никто и не знал, что вот-вот он выйдет из теплого вагона под мелкий холодный дождь.

– Пора, – сообщает проводник и стягивает клетчатый чемоданчик с багажной полки. Похоже, вид у мальчишки оказывается настолько жалким и испуганным, что старик хмурится.

– Надо же было отправлять тебя на ночь глядя. Ну, ничего, не надо бояться. Отец точно тебя встретит?

– Он… может задержаться, – Глебке все-таки приходится соврать.

Что-то бубня себе под нос, проводник шаркает в свое купе, но через минуту возвращается:

– Вот, возьми, – он протягивает мальчишке потрепанный, пропахший сыростью зонт. – На всякий случай.

Тот лишь кивает в ответ, прижимая к себе нежданный подарок – он настолько испуган, что, кажется, позабыл все слова почти что родного языка. Но делать уже нечего.

Станция, освещенная единственным фонарем, кажется одиноким островком в бескрайней черной пустоте. Бетонный фундамент, длинная лавка и навес – последний кусочек мира на многие километры вокруг. Поезд медленно набирает ход, снаружи он кажется лишь вереницей желтых окошек, плывущих друг за другом в темноте. В одном из этих ярких квадратов Глебка видит старика – тот провожает его глазами. Вскоре сияющая гирлянда окошек исчезают вдали.

Хоть от дождя на станции Глеба защищает навес, его одежда вмиг становится сырой и холодной. Он вглядывается в темноту, не решаясь покинуть круг света под тусклым фонарем. Кажется, чем дольше он ждет, тем гуще и непрогляднее становится мрак. Наконец, малыш открывает зонт и шагает на размытую тропинку.

Он отлично знает дорогу: она поднимается вверх по холмам, петляет, повторяя изгибы мелкой речки, бегущей через вересковую пустошь, и приводит прямо к калитке старого домика. Едва Глеб представляет, как приветливо светятся его окошки, страх понемногу отступает. Дождь и ветер усиливаются, чемоданчик уже не скачет, переваливаясь с колеса на колесо – он почти что плывет по заболоченной дороге. Хлипкий зонт готов того и гляди развалиться или вырваться из уставших рук мальчишки.

Когда дорога, наконец, спускается с крутых холмов и выходит на ровную, шелестящую вереском пустошь, Глеб вспоминает о маме. Та, скорее всего, уже проснулась, собрала с полу свои рассыпанные бумажки, окликнула его и, не дождавшись ответа, заглянула в детскую. Интересно, она догадалась, куда он подевался? Испугалась? Наверняка испугалась, уже ведь почти ночь! И что она сделает, когда он вернется домой? А что сделает отец? Отец очень обрадуется – в этом Глебка даже не сомневается. Может быть, взглянет на него строго, всего разочек, упрекнет, что так напугал маму, а потом скажет: «И все-таки как же здорово, что ты приехал! Я горжусь, что у меня уже такой взрослый и самостоятельный сын!»

Справа шумит речка, слева – вересковое море, а сверху дождь отбивает дробь по тугому скату старого зонта. Вот-вот вдали должен показаться заветный домик. На ботинках, кажется уже не разглядеть шнурков под толстым слоем грязи, даже куртка вымокла насквозь и выглядит теперь, словно бесформенный мешок. Но это не страшно. Что по-настоящему страшно – так это бродить в одиночестве по темной земле, когда даже родные, хорошо знакомые места становятся до неузнаваемости холодными и чужими.

Впереди Глеб замечает свет – четыре ярких квадратика окошек. Ветер несет дождь ему в лицо, треплет и пытается вырвать из рук зонт, и идти от этого становится все труднее. И вот, перед ним скользкая на ощупь деревянная калитка в низкой каменной ограде, крошечный, неухоженный сад и дом, так и сияющий изнутри теплом. Над дверью нет навеса, так что мальчишке приходится держать зонт над головой. Он ставит на крыльцо чемодан и стучит в дверь.

Когда Глебка слышит за дверью голоса, у него перехватывает дыхание – он никак не ожидал, что у отца будут гости, а появиться перед незнакомыми людьми в таком виде ему все-таки немного стыдно. Кажется, только через несколько минут дверь, наконец, открывается, и крыльцо заливает свет. Отец замирает на пороге, едва проронив: «Добрый ве…». Он всматривается в грязную мокрую фигурку, что ютится в тени зонта, а на лице его – лишь удивление и страх.

– Глеб… – едва шепчет он и втягивает мальчишку в дом, не забыв прихватить и чемодан. – Что случилось? Где мама?

– Я… я… – Глебка вдруг забывает о том, как представлял себе эту встречу. – Я хотел приехать к тебе. Мама сказала, что нельзя. А я так хотел, что приехал!

– Боже, мальчик мой, – шепчет в ответ отец. – Ты ехал один? Шел один?! По темноте, под дождем!

Глеб молчит. Ему почему-то совсем не радостно от этой встречи. И отец, вопреки всем ожиданиям, не выглядит ни счастливым, ни гордым. Как же так? Тут странный звук заставляет Глеба оглядеться: от самых дверей ему отлично видна большая комната и камин, перед которым они с папой провели несчетные часы за чтением книг, которых у того было, видимо, несколько сотен. Но теперь перед камином сидит женщина. Незнакомка – в первую секунду она кажется Глебке красивой – смотрит на него с недоумением, сжимая в руках маленький сверток – источник странного шума. «Он плачет!» – вдруг осознает Глеб, и земля уходит у него из-под ног. Мальчик смотрит на женщину и видит уродливое, ненавистное лицо, склонившееся над страшным бесформенным существом.

– Кто это? – тихо спрашивает он, со страхом ожидая ответа. Странно, Глебка еще совсем маленький, но совершенно точно знает, что происходит. Отец с женщиной переглядываются.

– Давай мы сейчас тебя переоденем, помоем хорошенько, а потом уже поговорим? Идет?

– Кто это? – повторяет Глебка, словно вросший грязными ногами в пол. – Я никуда не пойду! Кто это?!

Кажется, от его голоса сверток еще пуще беспокоится и плачет, но женщина этого будто не замечает – она смотрит на отца. Наконец, он вздыхает, берет сына за руки и, говорит то, что Глеб будет помнить всю жизнь:

– Послушай, малыш… Я понимаю, надо было давно тебе обо всем рассказать. И мне очень жаль, что ты узнаешь это сейчас и таким образом. Но поверь, это очень хорошая новость. И для меня, и для тебя, Глеб. Я тебя люблю, мама тебя любит, а теперь появился еще один человек, который будет тебя любить.

– Еще один? – Глебка цепенеет от ужаса и изо всех оставшихся сил сжимает зонтик.

– Да, малыш, еще один. Это Гарри, твой младший братик. Правда здорово? Вы сможете дружить и любить друг друга.

– Но я не хочу его любить! Я хочу любить тебя! И чтоб ты дружил со мной! Только со мной! А я тебе, значит, больше не нужен!

Растерянное лицо отца вдруг растворяется во тьме. Нет больше ни дома, ни тепла камина. Он не помнит, что было дальше и как он оказался на улице: снова во мраке и снова под дождем. Не помнит, как бежал, не разбирая дороги, и как растаяли где-то вдалеке шаги и крики отца. Не помнит, как оказался на берегу реки, задыхаясь от холода и порывистого ветра, как упал в воду. Как его спасли – по счастливой и глупой случайности. Но то, что произошло дальше, навсегда врезалось в его память. Он уже не раз видел эту картину: берег, тяжелое мокрое одеяло на плечах, ничуть не спасающее от жуткого холода, огромный пес и фонарь вдалеке.

– Смотрите, Святая София! – крик в миг вырвал Глеба из мрачного и путанного мира воспоминаний и заставил оглядеться. Уже, кажется, несколько часов их группа продолжала изматывающий подъем вдоль узкого русла горной реки. Внезапно заросли расступились, и путники оказались на вершине высокого холма, уходившего в каменистую горную гряду. Удивительно, но с этой вершины, где река проложила узкое глубокое русло, была прекрасно видна колокольня церкви. Она белела над деревьями, хотя между городом и группой теперь пролегала низина с двумя крутыми склонами.

– Невероятно! – Влад развел руками и опустился на один из камней. – Столько бродить, и вот вам, пожалуйста! Почему реку с колокольни не видели?

– Русло слишком глубокое, – ответил Марко, задумчиво оглядывая окрестности. – Поэтому и не видели. А расположение, я бы сказал, очень удачное.

– Удачное? – удивился Влад. – Если ты умеешь летать! Тогда до города совсем недалеко. А без крыльев как? Спускаться, а потом лезть на нашу гору? С водой!

– Надо искать другой источник, – вздохнула Лора.

– Сомневаюсь, что на этот раз есть что-то более подходящее, – возразил Марко, прохаживаясь по вершине и разглядывая склоны и русло. – Здесь сильное течение и достаточно большая глубина. Думаю, нам удастся поставить водоподъемное колесо. А потом… Если бы не проклятые Волны, я бы предложил построить простенький водопровод из желобов. Небольшого уклона было бы достаточно. Но такая работа займет очень много времени, а уже через месяц все здесь может смыть к чертям.

– Есть другие идеи?

– Да, например… Система из замкнутого каната с емкостями. Протянем его отсюда прямо на нашу гору. Тянешь с одной стороны – в емкости набирается вода, и они ползут по канату нам прямо в руки.

– Я слышал о подробном, – Влад вскочил принялся расхаживать взад-вперед следом за Марко.

– Подобном, Влад.

–Да-да. Но как перекинуть канат туда, к нам?

– Думаю, тут нам поможет Ганс…

Глеб мало что понимал в инженерных вопросах, к тому же эти ребята явно не в первый раз сталкивались с похожей проблемой. Он махнул Лоре и указал на ближайший пологий склон. Та кивнула ему в ответ, и Глеб с чистым сердцем покинул вершину. Странно, но его постоянно тянуло к уединению. Возможно, виной тому было обилие мыслей, в которых он так хотел навести порядок. В любом случае, когда оживленные голоса заглушил шум воды, ему стало куда спокойнее.

Склон был весь усеян угловатыми валунами и островками густых кустарников. Здесь будто даже легче дышалось. Глеб опустился на теплый желтоватый камень, отхлебнул из фляги и закрыл глаза. Ему не терпелось поскорее оказаться у себя дома и рухнуть на кровать.

Вдруг сухой хруст веток заставил его вздрогнуть. Из тени кустов в нескольких шагах от него появилось существо. Оно не обращало на Глеба внимания, а, возможно, и вовсе его не видело, медленно переставляя лапы по горячей пыльной земле. Существо напоминало очень крупного пса: вытянутая морда, собачий нос, язык, свисающий из пасти, хвост… Вот только тело его было омерзительно изуродовано. Местами сквозь темную шерсть виднелась розовая кожа, а где-то и страшные белесые выпуклости костей. Весь силуэт собаки был неестественно искорежен, и у Глеба возникла нелепая мысль, что он напоминает неумелый рисунок маленького ребенка. Огромное раздутое пузо твари болталось между тонкими задними ногами и волоклось по земле, оставляя на песке след темных потеков.

Несколько мгновений Глеб наблюдал, как существо, выбравшись на солнце, тщетно пытается взобраться вверх по склону. Медленно, опасаясь даже вздохнуть, Глеб поднялся с камня, но вдруг тварь повернула к нему голову и издала такой звук, что он невольно отпрянул. Это был не страшный рык, не плотоядный вопль – это был визг боли. Тут страх и замешательство оставили Глеба: их сменила жалость настолько истошная, что у него не оставалось другого выхода. Он достал мачете и нанес всего один сильный удар по замершему существу. Казалось, оно этого ждало.

Вечером Глеб долго стоял под увитым плющом навесом и рассматривал прожилки на листьях – будто светящиеся в свете заходящего оранжевого солнца. Он не решался войти. В прошлый раз он переступил порог этого дома с банкой мази, а вышел с носилками, закрытыми простыней. Теперь он точно знал, что внутри его не встретят ни скрип коляски, ни очередная дребезжащая колкость, ни дружеская улыбка. Солнце скрылось за скатами крыш, узор жилок на листьях потускнел, Глеб вздохнул и вошел в дом. Внутри оказалось душно и пыльно, словно здесь уже давно никто не жил. Из полумрака прихожей, с пузатого старомодного комода, на Глеба смотрела банка мази. Лампочка под пышным абажуром мигнула, едва слышно зажужжала в тишине и осветила коридор – дверь в дальнюю комнату была закрыта. В ту самую комнату, куда Глеб почему-то боялся зайти. Будто Франческо еще мог быть там: снова сидеть среди листков разлетевшейся газеты.

Глеб свернул в маленькую кухню. Он понимал, что пытается отсрочить встречу со своим страхом, к тому же тишина и звон лампочки в прихожей не давали ему покоя. Пластинку оставили на месте – на старой вертушке, прямо на клеенчатой скатерти обеденного стола. Разобраться с проигрывателем не составило труда, Глеб перевел иглу в центр, аккуратно опустил ее на едва различимые глазом бороздки. «Весна священная. Часть первая. Поцелуй земли» – закружила под тихое шипение надпись на пластинке. Глеб вспомнил, как пыльные комья летели с его лопаты и стукались о крышку гроба. Поцелуй земли… Он поежился, и тут по дому поплыла музыка: печальная и одинокая песня какого-то духового инструмента – Глеб понятия не имел, какого именно. Через несколько секунд к его мягким звукам присоединился второй инструмент, мелодия расплылась, исказилась, будто отражение в глади воды, вдруг нарушенной рябью. К мелодии присоединялись все новые и новые инструменты: Глебу казалось, они пытаются перебить друг друга, упорно вторят каждый на свой лад, даже не пытаясь создать привычную для уха гармонию. Но в то же время он слышал музыку: странную, тревожную, даже пугающую, и вместе с тем завораживающую.

Глеб открыл окно, и вечерний воздух, ворвавшийся в духоту кухни, показался ему холодным. Он распахнул ставни во всем доме, и занавески, подхваченные ветром, заплясали свой странный танец под визгливые выкрики скрипок. Когда дом словно ожил, наполнился звуками и движением, Глеб, наконец, отворил дверь и заглянул в последнюю закрытую комнату. Разумеется, он не увидел ни поникшего в кресле силуэта, ни простыни, накинутой поверх коляски. Единственным напоминанием о трагедии оказалось черное пятно на ковре, да газета, похожая на букет осенних листьев – багряных, искореженных и высушенных. Ее Глеб трогать не стал, зажег свет и принялся за работу. Он осмотрел и обшарил все, до чего смог дотянуться, заглянул в каждый ящик и на каждый шкаф, вернулся в кухню, затем в маленькую спальню, чтобы убедиться, что он не мог ничего пропустить. Глеб шумел, топал, пытался подпевать сумасшедшей музыке – только бы заглушить чувство вины. Он будто вторгался в сокровенное и очень личное пространство человека, который уже не мог его остановить и потребовать убраться вон из своего дома. Наглаженные рубашки в шкафу, от которых так и веяло старостью, штук сто крошечных открыток и цветных тарелочек на стене над обеденным столом, деревянный пандус к порожку в ванной – глядя на все эти вещи, Глеб чувствовал себя грабителем, но не останавливался и продолжал искать. И пока не нашел ровным счетом ничего.

Снаружи совсем стемнело, Глеб перевернул пластинку и заставил себя дослушать балет до конца – похоже, чтобы понять его прелесть, нужно было хорошо разбираться в музыке. По крайней мере, теперь Глеб мог с уверенностью сказать, что не любит Стравинского. Интересно, что бы ответил на это Франческо… Игла уже давно перестала с шипением бежать по краю пластинки, когда Глеб, наконец, обнаружил нечто интересное. Не след, не отпечаток маленькой ладошки, не кинжал – он нашел книги. Целую стопку книг, глазет и бумаг, пестревших закладками, пометками и подписями на полях. Они, лежали прямо на столе, в шаге от черного пятна на ковре, и поразительно долго ускользали от его внимания. Теперь страницы шелестели в руках, а Глеб, не успевший толком вчитаться, уже чувствовал: вот оно. То самое, что он, искал. Нечто очень важное и напрямую связанное со смертью Франческо. Большая часть книг оказалась на итальянском, но быстро перебрав всю стопку, Глеб все-таки нашел несколько газет, вырезок, журнал и совсем новую на вид монографию на английском языке.

«Поискать поточнее, как он писал», – разобрал он мелкий почерк на полях в конце газетной статьи. Франческо жирно обвел несколько абзацев ярко-розовым фломастером, и Глеб торопливо побежал глазами по строчкам.

«Ребенок – это не чистый лист и не святой, как ошибочно полагают многие из нас», – прочитал он, и лицо его залил жар. – «Известно это очень давно, но почему-то не все готовы расстаться со свои излюбленным заблуждением. Еще Зигмунд Фрейд считал, что детеныш человека, как бы то ни было горько, изначально полон пороков. Задача же воспитания – выколотить эти пороки. Даже к идее анализа поведения детей Фрейд относился скептически».

Следующая статья рябила цифрами и процентами, но и в ней горели розовым строчки:

«Каждый год на долю несовершеннолетних приходится около четырехсот тысяч опасных проступков и преступных деяний. Четверть из них совершается детьми, не достигшими возраста уголовной ответственности».

«Жестокость среди детей – не миф и не сказка. Это горькая правда, бедствие почти мирового масштаба. И здесь речь идет не только о школьных драках и выбитых окнах! Приходится говорить и об издевательствах, и даже об убийствах. Материалы этих дел поражают и пугают! Взгляните хотя бы на фотографии…»

На этом вырезка заканчивалась – Франческо, судя по всему, на снимки смотреть не желал. Глеб листал страницы дальше в поисках пометок:

«В чем же причина этой неоправданной на первый взгляд агрессии? Откуда столько жестокости? Психотерапевт отделения поведенческого анализа дает следующие объяснения: защита, самоутверждение, несдержанность.

Мы осмелимся обобщить их в одну глобальную причину: плохое воспитание! Ребенка следует растить с мыслью, что агрессорам не место в современном цивилизованном мире».

«И все-таки, какие причины? Поискать подробнее», – заканчивала густо исчирканную статью строчка от руки.

Настала очередь монографии какого-то именитого, судя по обложке, профессора психологии. Внутри книги оказалась полная неразбериха: в тексте мелькали отрывки на разных языках, картинки комиксов, попросту пустые страницы, но, хорошо покопавшись, Глеб все-таки нашел следы розового фломастера.

«…под действием травмирующего опыта или негативных обстоятельств. Это может быть и насилие в семье – чаще всего психологическое, и завышенные требования от родителей, гиперопека или наоборот заброшенность.

Агрессия – это привычная форма поведения для такого ребенка. Он может использовать ее для взаимодействия с миром, для решения свих задач. Он проживает свою тревогу и страх. Ребенок с обычной моделью поведения использует другие методы: он умеет просить, ждать, договариваться. Наконец, сдерживать сиюминутный агрессивный порыв…»

«Здесь надо помнить о том, что жестокость может быть неосознанной. До определенного возраста, разумеется. Дети по природе своей – эгоцентристы. Для них вовсе не очевидно, что другое живое существо испытывает боль. В этом и кроется причина неосознанной жестокости. Когда ребенок разрывает пополам червяка, он, скорее всего, не хочет сделать ему плохо. Не наслаждается тем, что он мучает маленькое создание. Ему лишь интересно наблюдать, как будут извиваться две его половинки. Это сугубо исследовательский интерес – до определенного возраста.

Неосознанная жестокость может быть и подражательной – «за компанию», говоря простым языком. Опять же, ребенок не испытывает удовольствия – он лишь пытается быть похожим на кого-то. На значимого взрослого, к примеру.

Осознанная жестокость – дело совсем другого рода. Ребенок прекрасно понимает, что он делает и наслаждается чужой болью. Здесь мы говорим уже о детях более старшего возраста. Подобное поведение уже требует помощи специалиста».

Следующие несколько страниц занимали красочно проиллюстрированные рецепты блюд из авокадо. Глеб быстро пролистал их и нашел следующий след фломастера:

«Детское общество строится иерархически. Здесь действуют почти первобытные отношения – если мы говорим об отсутствии контроля со стороны взрослых. Именно поэтому агрессия часто исходит от детей, которые защищают свое высокое положение. От лидеров, скажем так. Они поддерживают выстроенную иерархию при помощи в том числе и силы. Тех, кто им не симпатичен они могут отправить на самые низшие ступени пирамиды».

– Первобытные отношения… – пробормотал Глеб и перелистнул страницу. На ней его встретил жирный восклицательный знак и обведенные слова:

«У работы психотерапевта будут определенные особенности и иные методы. Еще… Клейн, одна из первых исследователей, занимавшихся психоанализом детей, выяснила, что ребенок яснее выражает свои переживания не словами, но через рисунки или игру. Именно в этой деятельности взрослый может отчетливо увидеть выражение противоречивых эмоций ребенка…»

Глеб закрыл книгу и уставился в темноту за окном. На остров незаметно опустилась теплая ночь, глаза его щипало, и перед ними будто все еще плясал текст. Он вспоминал огонь, что расползался по стенам приюта сотнями ладошек, черную мазню и чудовище с горящими глазами. Похоже, дети вовсе не желали испортить рисунки Лоры – они хотели их заменить.

– Выражение противоречивых эмоций, – повторил Глеб, подхватил всю стопку исписанных книг, выключил надоедливо жужжащую лампу и отправился домой.

Он брел, спотыкаясь, по темной дороге, когда вдруг услышал музыку. Глеб остановился и прислушался: он не мог понять, откуда доносится звенящий и чистый звук гитары. Виртуозно исполненная мелодия будто плыла в самом воздухе и витала над городом, как утренний туман. Она была повсюду, но Глеб сразу понял: где-то в ночи, застигнутый бессонницей, играл Влад. И эта песня понравилась Глебу куда больше, чем Стравинский.

Глава 14

Сеть, гвозди и картина

Волны пришли только через четыре месяца – это было последнее столь долгое затишье на острове. И все это время Глебу казалось, что вот-вот, еще денек-другой, и он окончательно примирится со своей новой жизнью, привыкнет и, наконец, почувствует себя на нужном месте. Однако этого так и не произошло. Ежедневно и ежесекундно, даже в разгар веселой беседы или спора он испытывал странную тревогу, засевшую на такой глубине, что докопаться до ее сути ему никак не удавалось. Глеб чувствовал себя, словно бильярдный шар, выбитый однажды со стола – он точно знал, что за пределами гладкого зеленого сукна есть огромный темный мир, населенный гигантами с длинными палками.

Не находя покоя, Глеб бродил по окрестностям города, то и дело вглядываясь в мелькающее за деревьями море – не покажется ли снова над водой знакомый исполинский силуэт? Не сверкнет ли сталью борт корабля, не очертить ли горизонт полоса гигантского вала? Он искал ответы в книгах Франческо, порой даже забредал в сад, который упорно называл про себя кладбищем, и вслушивался в шелест сикомора, пытаясь уловить все ускользающие от него смыслы. Тень от креста ползла по сухой земле, становилась все длиннее и в конце концов тонула в сумраке, когда Глеб, наконец, отправлялся домой – ни на шаг так и не приблизившись к истине.

Он все чаще наведывался в приют, поначалу забредая туда от скуки, а после – хоть за какой-нибудь работой. Мысль быстра, от нее не сбежишь, а вот чувствам нужно время, особенно таким, как тоска и тревога. Именно поэтому они редко застают за делами, а дел в приюте было предостаточно. Здесь Глеб мог отдохнуть от самого себя.

Может быть, он сам понемногу превращался в задумчивого молчаливого чудака под стать своим соседям, но с каждым днем подопечные Лоры становились для него все понятнее, хоть и ни капельки не привычнее. Он все еще морщился, едва заслышав от Кольо благодарность за то, что делалось вовсе не для него. Все еще боялся невидящего взгляда Селины, который будто отыскивал Глеба даже среди толпы. Он до сих пор отводил глаза, чтобы только не видеть улыбки Ганса… Хотя с Кольо они теперь много работали вместе: парень без слов понимал, какая помощь от него требуется, и не успевал Глеб и рта раскрыть, как он уже протягивал ему молоток, страховал или брался за пилу. Разговоры с Селиной становились все дольше, и, пусть Глеб пока не нашел в них ни единой подсказки, он полюбил слушать ее истории. Но каким бы странным все это ни казалось, самым неожиданным и удивительным открытием для Глеба оказался Ганс.

Случилось это, когда однажды, окончив работу, Глеб шаркал домой по пыльной дороге, наслаждался тишиной и осторожно перелистывал то и дело застревавшие на пружине листы блокнота. С тех самых пор, как Глеб впопыхах записал в него слова Селины, эта потрепанная книжонка и карандаш всегда были у него под рукой. Наверное, не было ни дня, чтобы загадочные строчки не всплыли в мыслях – он то и дело возвращался к блокноту, десятки раз переписывал слова, уже намертво врезавшиеся в память, исписывал поля значками и пометками в тщетных попытках расшифровать пророчество или хотя бы смутно уловить его смысл. Да, в том, что это было именно пророчество, у Глеба не было никаких сомнений.

– Кто с острия вернется на перо, обманет и перо, и смерть тотчас. Две ноги на четырех, рядом еще пара… – бормотал Глеб, когда позади послышались торопливые мелкие шаги. Обернувшись, он увидел Ганса, который тут же остановился и расплылся в застенчивой улыбке.

– Чего тебе? – буркнул Глеб и, не дожидаясь ответа, отправился дальше. Шаги последовали за ним: сначала на почтительном расстоянии, потом все ближе, ближе, и вот мальчишка, грузно отдуваясь, уже поравнялся с Глебом.

– Ты что, преследуешь меня? – огрызнулся тот, не рассчитывая получить ясный ответ, но Ганс вдруг кивнул:

– Мне надо с вами, – сказал он, торопливо переваливаясь с ноги на ногу и, как всегда, запутывая веревочку между пальцами.

Глеб лишь пожал плечами в надежде, что парень все-таки отстанет, если не обращать на него внимания. Впереди уже показался «аквариум», а Ганс по-прежнему семенил рядом.

– Слушай, шел бы ты назад, – наконец не вытерпел Глеб. – В гости я тебя звать все равно не буду, можешь разве что под дверями постоять, если хочешь.

– Мы идем за рыбой, – вдруг уверенно ответил ему мальчишка.

– Угу, – кивнул Глеб. – Хоть за грибами, только без меня.

Он поднялся на крыльцо, взялся за ручку двери, обернулся и уже было открыл рот, чтобы прогнать, наконец, назойливого дурачка, но Ганса рядом не оказалось. Тот как ни в чем не бывало вразвалку шагал дальше по дороге, явно направляясь за границы города.

– Эй, ты куда? – крикнул Глеб. – Вернись к Лоре, нечего бродить здесь в одиночку!

Несколько мгновений он следил за тем, как нелепая фигура Ганса удаляется, выругался, спрыгнул с крыльца и затрусил вслед за ним. Не мог же он просто отпустить его шататься по острову. Никакие увещевания и уговоры не сумели остановить Ганса или выдавить из него хоть слово, и Глебу оставалось лишь послушно плестись вслед за ним по узкой дороге, уходившей вдоль берега куда-то на север.

Город давно скрылся за склонами холмов, близился вечер, а Ганс все еще неуклонно топал вперед. Интересно, он вообще знал, куда идет? Глеб напряженно соображал, сколько может весить этот парень, и сможет ли он, если придется, скрутить его и силой вернуть в приют. Додумать он не успел – Ганс вдруг свернул с дороги на едва заметную тропу, уходившую резко вниз по крутому склону берега.

– Куда? – взвыл Глеб, проламываясь вслед за мальчишкой через заросли. – Ну куда тебя несет? Может все-таки объяснишь?

– Мы идем за рыбой, – снова повторил Ганс, одарив его невыносимой добрейшей улыбкой.

Тут листва и ветви расступились, открыв перед ними узкий берег, поднимавшийся на несколько метров над ярко-оранжевым морем. Однако, вовсе не тонущий в огненных водах закат заставил Глеба затаить дыхание – на берегу сидели дети. Девочка и трое чумазых мальчишек. Свесив ноги с обрыва, они тихонько переговаривались и покачивали в воздухе удилищами: похоже, дети сумели раздобыть где-то недурные спиннинги.

Ганс, ни секунды не раздумывая, с треском выбрался из зарослей, а Глеб, не успевший его остановить, чертыхаясь, юркнул в гущу листвы. Малыши обернулись.

– Веревочка! – вдруг воскликнула девочка и, бросив удочку, подскочила к Гансу. Она ухватила его за пухлую руку и, приплясывая, потянула за собой.

Глеб отчаянно не понимал, что здесь происходит, все дальше и дальше выглядывая из листвы.

– Нам сегодня повезло, – услышал он голос одного из мальчишек, а потом до него донесся неразборчивый лепет Ганса. Тот говорил настолько тихо, что детям пришлось обступить его плотным кружком и прислушаться. Глеб не мог разобрать ни слова, но, когда все пятеро разом обернулись на заросли, догадался, что речь шла о нем.

– Выходи! – крикнул один из мальчишек и встряхнул в воздухе кулаком. – Зачем ты там спрятался?

Отмалчиваться дальше не было смысла, и Глеб, подняв зачем-то руки над головой, шагнул из кустов, словно пленный партизан из старого фильма про войну.

– Зачем прятался? – повторил мальчик, и тут Глеб узнал его – парень был в его доме, когда бедняга Поль лишился рук. Волосы на его голове, кажется, превратились в один большой колтун, щедро украшенный тонкими желтоватыми косточками.

– Я не хотел вас пугать. Сам испугался, – не стал врать Глеб.

– М-м-м, – протянул мальчишка, будто такой ответ его вполне устроил. – Нам уже говорили, что ты не опасен. Но кто тебя знает, все равно же взрослый.

– Кто говорил?

– Фил, кто же еще, – дети явно успокоились и снова обступили Ганса. – Веревочка сказал, ты пришел помочь.

– Веревочка? Это вы про него что ли? Про Ганса?

В ответ девочка почему-то весело взвизгнула, а мальчишки обменялись широкими улыбками и о чем-то зашептались. Когда их оживленные голоса и хихиканье смолкли, парнишка с колтуном на голове объяснил:

– Он никогда не говорил, как его зовут. Вот мы и прозвали его Веревочкой. Будем и дальше так называть, нам нравится.

Вдруг мальчик подскочил, взвился в странном подобии танца и, ухватив других детей за руки, потащил их в сторону, пронзительно прикрикивая:

– Расступитесь, вечереет! Рыба здесь, поторопитесь! Вей, Веревка, свою сеть! Хочется есть, есть, есть!

Глеб не сразу понял, что происходит: дети, притопывая и приплясывая, присоединились к мальчишке, без устали повторяя его слова: «Вей, Веревка, свою сеть!» Ганс, с лица которого не сходила смущенная улыбка, шагнул к обрыву и уткнулся взглядом в петли шнурка, что он перекидывал между пальцами. Глеб, живо представив, как неуклюжий бедолага оступается и летит в море, подошел к нему поближе и все-таки положил руку на плечо. Ганс, казалось, этого не заметил, погрузившись в перекидывание петелек из руки в руку.

«Бедный парень», – едва мелькнула у Глеба мысль, как вдруг веревочка намертво приковала взгляд. Возможно, он слишком устал, возможно его обманула игра вечерних теней, но Глебу вдруг показалось, что веревка стала куда длиннее и толще. Он отпустил пухлое плечо, попятился, отступил в сторону, следуя примеру детей: руки Ганса молниеносно перекидывали петли и стягивали узлы, превращая бесформенный моток в работу безукоризненного плетения. Вскоре по земле стелилось полотно сети, выходившей из-под его пальцев, словно он был гигантским пауком.

– Вей, Веревка, свою сеть! – все голосили малыши, отбивая босыми ногами свой странный ритм по пыльной земле. Глеб оторопел, не в силах оторвать глаз от этого чуда.

– Кто не верит, тот дурак,

И не знает ничего,

И не видит даже то,

Что под носом у него, – прокричали дети новое четверостишие, и лицо Глеба залил жар.

Тут пальцы Ганса остановились – они сжимали канаты невода, сплетенного им из крошечного обрывка любимого шнурка.

– Бросай! – в один голос вскричали дети. Полотно сети на мгновение расчертило оранжевое небо на сотни маленьких квадратов, а затем со звонким плеском рассекло в воду. Только теперь Глеб заметил тени, мелькавшие в чистой прозрачной воде: все-таки и Ганс, и дети оказались здесь совершенно неслучайно. Прямо вдоль берега шла рыба – тысячи блестящих чешуей тел сбились вместе и единым потоком направлялись на юг, огибая отмели и рифы. Невод стал для них непреодолимым препятствием: секунду назад гладкая поверхность воды теперь вздулась и забурлила, взбитая в пену ударами плавников.

– Тяни, тяни! – завопили дети, и Ганс, ухватившись за канаты, отклонился всем телом назад. Наверняка, подобным грузом могло похвастаться любое рыболовное судно – страшно было даже представить, сколько сейчас могла весить переполненная сеть. И пока Глеб, раскрыв рот, замер в изумлении поодаль, Ганс тянул невод. Казалось, он обладал просто нечеловеческой силой, шаг за шагом отступая назад от берега и все туже обвивая канаты вокруг покрасневших рук. Наконец, Глеб опомнился, ухватился за один из тросов и тянул, тянул, тянул, пока, наконец, огромная, бьющаяся и блестящая груда рыбы не показалась из-за края берега. Стоило сети шаркнуть по ровной земле, как руки их разжались, и Ганс с Глебом обессиленно повалились на землю.

Вечернюю тишину пронзили завыванье и улюлюканье – видимо, так дети проявляли радость и благодарность.

– Вот так порыбачили, – еле выдохнул Глеб, а Ганс лишь снова улыбнулся ему в ответ. – Ты прости, что я… Ну, я… Ну, ты понял. Прости за все.

Эти слова показались Глебу столь же тяжелыми, как и переполненный невод.

– Спасибо, Веревочка! – дети ухватили Ганса за руки и помогли ему сесть. Ко взрослому они приближаться все-таки не стали.

– И тебе спасибо, мистер, – кивнул мальчишка с копной на голове, когда Глеб наконец поднялся на ноги.

– Да не за что, – тот отряхнул джинсы, и над землей полетело облачко пыли. – Скажи, и давно Веревочка вам так помогает?

– Давно. После Волн рыба часто идет вдоль берега. А нам столько и за месяц не наловить.

– А кто-нибудь из взрослых об этом знает? – спросил Глеб и ту же встретил испуганный взгляд мальчишки.

– Конечно, нет. А ты что, наябедничаешь?

Глеб покачал головой:

– Нет, я не ябедничаю. Я обещал Филу. Поклялся.

Мальчик вдруг улыбнулся:

– А, ну, это другое дело! Вы можете идти, спасибо. Дальше мы уже сами.

Пока дети перекрикивались и зарывались по локти в свой невероятный улов, Ганс подхватил край невода и ловко отсек кусочек каната ножом, который нашелся у него в кармане. Отрез веревки он намотал на руку, а сеть оставил малышам. Те, распрощавшись, вручили им по огромной, еще живой королевской макрели.

Когда берег исчез за густой листвой и они выбрались на дорогу, канат снова превратился в тонкий шнурок, который Ганс принялся наматывать на пальцы.

На самом деле, в жизни Глеба было нечто, заставлявшее все тревоги исчезать без следа – хоть на какое-то время. Это нечто порой врывалось в топкую трясину его дней, переворачивало все с ног на голову и рождало в нем давно забытое чувство важности. Этим он был обязан Миле.

Глеб ничуть не удивился, когда через пару дней после похода к реке он снова увидел за стеклом веранды свою маленькую гостью. Поначалу Глеб надеялся, что она уйдет, но вскоре вспомнил, насколько упертым был этот ребенок, не выдержал и отворил дверь.

– Привет, Геб! Меня зовут Мила! – с самого порога заявила девочка и тут же шмыгнула в дом.

– Ну, привет, Мила, – пробурчал в ответ Глеб, оглядывая улицу в поисках ненужных свидетелей его сговора со всеобщим врагом.

Понадеявшись, что этот раз обойдется без непрошенных гостей, Глеб вернулся в дом. Девочка уже сидела на обеденном столе и, болтая в воздухе ногами, уплетала печенье из жестяной банки. Сухое и несладкое, оно, похоже, стоило Лоре больших трудов, и Глеб просто не смог отказаться, когда жители приюта преподнесли ему этот ценнейший подарок. Как Глеб ни старался, съесть он его не сумел.

– Jaki piękny nowy bukiet!¹⁸ – не дожевав печенья воскликнула Мила и указала на одну из полок, брызнув на пол крошками. Там, рядом со стаканом все еще свежих голубых цветов, устроилось небольшое ведерко с пушистым лиловым кустом вереска. Глебу пришлось немало побродить по заросшему берегу реки, чтобы отыскать то место, где он встретил Фила, и аккуратно выкопать это крохотное доказательство того, что на свете все-таки существуют чудеса.

– Да, это новый букет, – ответил Глеб девочке, расслышав знакомые слова. – Я сам его посадил. Зачем ты пришла?

– Piękny¹⁹, – повторила Мила и спрыгнула со стола, прихватив с собой жестянку с печеньем. Отправившись было из кухни, она все-таки остановилась и, вопросительно глядя на Глеба, встряхнула банку над головой.

– Забирай, – кивнул Глеб.

Должно быть, никто и никогда не учил Милу говорить «спасибо» и «пожалуйста», поэтому малышка лишь улыбнулась ему в ответ и побежала, громыхая жестянкой и побрякушками, на второй этаж.

– Chodź tu! Musimy nauczyć się mówić!²⁰ – донесся сверху голос. Грохнули дверцы шкафа, и банка, судя по всему, с размаху приземлилась на пол.

– Иду! – вздохнул Глеб.

Как и в прошлый раз, Мила устроилась на полу перед книжным шкафом и теперь в нетерпении постукивала пальцами по обложке учебника. Стоило Глебу осторожно опуститься рядом, как страницы зашуршали в ее руках, и вот перед ними снова появился урок под номером один.

– Привет, Геб! Меня зовут Мила! – повторила девочка.

– Привет, Мила! Меня зовут Глеб. Л-л-л, Глеб, – медленно и четко ответил он.

Столько бы странных и чудны́х вещей Глеб ни повидал за последнее время, самым невероятным было то, насколько быстро училась Мила. С самого начала ему казалось, что вся эта затея с книгами и учебником – не больше, чем развлечение для маленького диковатого ребенка. А может, и для него самого. Еще раз-другой, думал он, и Мила позабудет об их занятиях. Но она приходила снова и снова, а страницы и уроки давались ей все быстрее и легче. Глеб никогда не подозревал в себе педагогического гения, да и сейчас он, по правде говоря, не замечал за собой никаких особых заслуг. Казалось, малышка бы отлично справилась и без его путанных объяснений. Учебник она закончила уже через пару недель. К тому времени ей вполне хватало знаний, чтобы поддерживать простую беседу и, самое главное, беспрестанно сыпать вопросами.

– Что это? Как это называется? Зачем? Когда? Почему?.. – без устали спрашивала она, тыкая пальцем во все подряд. Хоть для Глеба это и было настоящее чудо, оно доставляло много хлопот и головной боли.

Через некоторое время Мила начала приносить книжки, которые, видимо, собрали у себя дети. Сказки, рассказы, стихи – она читала все подряд и порой напоминала очень голодного человека, наконец добравшегося до еды и поглощавшего теперь все без разбору. Глебу оставалось лишь поражаться этому неуемному аппетиту и неожиданно богатой библиотеке детей. Еще пару недель назад он бы ни капельки не удивился, если б узнал, что ни один ребенок на острове не умеет читать. Это вполне вязалось с их обликом и далеко не цивилизованным поведением. Однако теперь не оставалось никаких сомнений: книги для малышей были чем-то очень ценным, если даже не сказать – священным.

Вскоре Мила стала настигать его во время долгих и уединенных прогулок по острову. Хоть с ней было и непросто, Глеб на ее общество почти никогда не сетовал.

– Почему море соленое, а река – нет? Откуда берется дождь? Что это за птичка? – продолжала она расспрашивать Глеба, у которого со временем возникло ощущение, будто он не просто общается с ребенком, а заполняет какую-то картотеку. Эдакую гигантскую базу данных с ответами на вопросы: «Что такое время и почему нельзя засовывать камни в нос?»

Кроме нескончаемых разговоров, в их прогулках появилось нечто совершенно необычное: они были не одни. Поначалу Глеб это лишь чувствовал, то и дело-то невольно оборачиваясь или замолкая на полуслове. Ему казалось, будто раз за разом кто-то преследует их, скрываясь в зарослях, и не спускает с него глаз. И вскоре он эти глаза увидел. Они сверкнули холодным голубым огоньком и тут же скрылись в листве смоковницы. Глеб не подал виду и не прервал разговора с Милой, уверенный, что успел не только поймать на себе их пристальный взгляд, но и заметить бордовую спираль. Похоже, Фил не запрещал малышке подобные встречи, но и не оставлял ее без присмотра. Так было даже лучше – пусть видит, что Глеб нисколько не опасен.

Мила училась невероятно быстро и, несомненно, все больше и лучше могла общаться с другими детьми. Кроме радости, это приносило Глебу новые тревоги. Чтение, прогулки и долгие разговоры – могло ли все это исчезнуть? Мог ли он стать ненужным? И как бы Глеб ни твердил себе, что его ничегошеньки не связывает с этим ребенком-дикарем, он все равно ждал и боялся того дня, когда у Милы вдруг закончатся вопросы, и хитро прищуренные глазки покинут его навсегда. Однако, минуло уже несколько месяцев, а пугающий день разлуки так и не наступал. Малышка не только отлично его понимала, но и без труда делилась своими мыслями – тогда-то Глеб понял, что не только Мила может засыпать его вопросами.

– Ты давно здесь, на острове? – спросил он как-то девочку, взобравшуюся на камень и свесившую ноги над бурным потоком. Они были на той самой вершине, где когда-то окончилась экспедиция за водой. Вдалеке показывался из дымки стройный силуэт колокольни, а узкое русло реки теперь пересекала затейливая конструкция, над которой им с Марко пришлось покорпеть не один день. Под углом к потоку стояло колесо: сейчас оно поскрипывало без дела, но, если бы кто-то вздумал его покрутить, округу пронзил бы кошмарный скрежет. Канат, накинутый на колесо, уходил через систему хитроумных подпорок куда-то в туманную даль. Глеб до сих пор не понял, как им удалось это провернуть, но водяной конвейер поднимался почти до самого города, и все еще работал без перебоев. В любом случае, Волны не заставят себя ждать. А значит, и скрипеть этой смешной конструкции оставалось очень недолго.

– Давно ли я на острове? – переспросила Мила и задумалась, наморщив маленький нос. – Я не знаю. Кажется, очень давно.

– Ты помнишь, как попала сюда?

Девочка покачала головой:

– Нет. И что было до острова – тоже. Помню только, как было жарко и очень хотелось пить. Потом меня нашли другие дети. А ты правда придешь к нам на гору?

Тут Мила заметила, что одна из корявых косичек, что теперь заменяли ее гнездо волос, совсем развалилась. Малышка насупилась и в два прыжка оказалась на земле рядом с Глебом. Тот без лишних слов принялся восстанавливать свой парикмахерский шедевр, над которым изрядно повозился с утра. Распутать колтуны, вырезать намертво слипшиеся клоки и кое-как вычесать ее волосы оказалось куда проще, чем научиться плести эти кошмарные прически. Зато теперь Мила больше смахивала на ребенка, чем на косматого зверька. Глеба снова посетила мысль, которая теперь все чаще его беспокоила: и почему он никогда не думал о своих детях? Ведь было столько возможностей – стоило лишь сохранить хотя бы один из случайных результатов его романов. Он просто никогда об этом не задумывался. Чаще всего эта мысль настигала Глеба, когда Мила, махнув на прощанье рукой и звякнув побрякушками, уходила на гору, оставив его в одиночестве.

– Глеб? – Мила устала ждать ответа. – Ты придешь к нам на гору?

– Приду, – ответил он, хотя от этих слов по коже пробежал колкий холод. Он кое-как закрепил косичку, а малышка, ощупывая прическу, кажется, заметила его тревогу.

– Не бойся! Будет весело. Зажжем костер, будем петь и кричать, а потом Метте войдет в огонь. Тебе понравится! Эй, что с тобой?!

У Глеба вдруг закружилась голова, а к горлу подступила тошнота. Он почему-то сильно сомневался, что ему понравится на горе. Оставалось надеяться, что Мила просто все еще путала слова.

До прихода Волн оставалось недолго – это чувствовали все. С моря то и дело налетал холодный ветер, где-то на горизонте бродили тучи, смазывая границу воды и неба пеленой дождя, хотя над островом до сих пор, словно купол, стояла чистая синева. Ранние утренние часы теперь тревожили необычайной тишиной. Даже прибой, казалось, больше не рокотал в скалах, а едва шептал, притихнув в ожидании чего-то.

Одним неспокойным утром в дверь Глеба постучали нежданные гости. Тот, едва открывший глаза, не сразу понял, что за звук прорывается в его сознание сквозь туман дремы, но стук становился все громче и отчетливей, пока, наконец, Глеб окончательно не проснулся и, бранясь себе под нос, не встал с кровати. «Да иду я! Иду!» – крикнул он в надежде прекратить назойливый шум, попытался натянуть джинсы и запутался в штанинах. Стук смолк на мгновение, но уже через секунду начался вновь.

Когда Глеб, более или менее одетый, добрался до двери, он уже не на шутку испугался. Пожар? Наводнение? Кого могло принести к нему в такую рань? Отворив дверь, он несколько мгновений сонно вглядывался в лицо гостя, а потом заметил рядом с ним Лору.

– Доброе утро, – буркнул Глеб в ответ на ее приветствие. – Что-то случилось?

Вспомнив вдруг о правилах приличия, Глеб отступил в прихожую, приглашая Лору в дом вместе с ее неприветливым спутником – Натаном. Тем самым крепышом, которого после истории с ящиками Глеб старался обходить далеко стороной. Хотя сейчас его больше волновало не столько появление громилы в его доме, сколько огромный груженый мешок из плотного полиэтилена, что тот тащил за собой по полу.

– Глеб, ты прости, что мы так рано, – заговорила Лора со взволнованной улыбкой. – Но я не смогла дождаться! Сегодня ночью… то есть утром, совсем еще рано, произошло нечто удивительное! Натан очень самостоятельный, поэтому он часто гуляет по острову в одиночку. Так вот, оказывается, сегодня еще до рассвета он ушел. А когда вернулся, – Лора сверкнула глазами и раскрыла пакет, – он принес вот это.

Глеб, не представляя, какое отношение к нему могут иметь дела Натана, опасливо заглянул внутрь. Затем он перевел удивленный взгляд на сияющую Лору, Натана, снова на пакет, и запустил руки в его содержимое. Под пальцами заскользило нечто влажное и холодное, напоминавшее плотные комья земли. Отломив кусочек этой массы, Глеб вынес его на свет и растер между пальцами.

– Серьезно? Глина? Голубая? – Глеб поскорее бросил комок обратно в пакет и пробубнил:

– Это, конечно… Да, большое спасибо… Натан, дружище, брось ты куда-нибудь этот мешок, не держи.

Лора чуть нахмурилась, положила руки на плечи своему спутнику и осторожно направила его к двери, что-то тихо приговаривая на ухо. Натан грохнул пакет на скрипнувший пол и молча удалился. Проводив его взглядом, Лора повернулась к Глебу.

– В чем дело? – спросила она. – Я думала, ты будешь рад, теперь сможешь снова работать…

– Я больше не буду работать, – покачал головой Глеб и побрел на кухню к плите. – Кофе?

– Нет, спасибо, – Лора следовала за ним по пятам. – Но почему? Натан все утро таскал эти комья руками до самого приюта, пока я не заметила, что происходит.

– Знаешь, что… Это, конечно, очень мило с его стороны. Но не думаю, что только из-за этого я должен делать то, о чем и думать не хочу! И не надо заставлять меня!

– Никто не собирается тебя заставлять. Это только твое дело.

– Вот именно, – пробурчал Глеб и просыпал кофе на стол. – Черт… Можно было хотя бы спросить, нужна ли она вообще, вместо того, чтобы тратить впустую время.

– Ну, за чужое время ты не переживай, – фыркнула Лора. – Но попробуй в следующий проявить хоть каплю благодарности.

– За что? За то, о чем я не просил?

– А почему бы и нет?

– Потому что мне это не надо.

– Тогда выброси мешок в море! – Лора отправилась к выходу, а Глеб с размаху опустил кофейник на плиту.

– И знаешь, что! – воскликнула она, остановившись в дверях. – Если ничего хорошего ты сделать не хочешь, не делай хотя бы плохого. Не порти день тому, кто понадеялся тебя порадовать!

Она вышла и хлопнула дверью так, что крышка кофейника испуганно звякнула.

– Вот и идите к черту, большое спасибо, – продолжал бубнить Глеб, швыряя сахар в кружку. Кофе сбежал на плиту и зашипел, пузырясь и пригорая.

Глеб пил густое и горькое варево, оставшееся на дне кофейника, проклинал испорченное утро и то и дело поглядывал на пакет, так и оставшийся лежать на полу.

Недопитая кружка отправилась в раковину, а Глеб еще какое-то время рассеянно ходил из комнаты в комнату. Наконец, обнаружив достаточно большой кусок клеенки, он застелил стол и вывалил на него содержимое пакета. Комнату тут же наполнил знакомый приятный запах сырости, а из-под голубоватой груды шмыгнула жирная сороконожка. Собирался Глеб работать с этой глиной или нет – он не мог оставить ее в таком виде. В любом случае, Натану действительно пришлось немало потрудился, чтобы достать ее, а Глеб мог хотя бы сохранить материал пригодным для работы. Мало ли, для чего тот мог пригодиться.

Он разбивал крупные комья, очищал глину от камней и сора и наблюдал, как грязное месиво превращается в аккуратный слой мелкой голубой крошки. Он не понаслышке знал, как обращаться с необработанной природной глиной – дав волю своим привычным к работе рукам, Глеб снова погрузился в воспоминания. Когда-то давным-давно его научил этому отец – едва он заметил у сына интерес и желание творить, как в их доме появилась глина, и с тех пор Глеб никогда с ней не расставался. Пока не попал на остров.

Оглядев плоды своей работы, он осторожно свернул клеенку и вынес ее под еще спокойные лучи солнца. Теперь оставалось только ждать, когда голубая крошка окончательно высохнет.

«И все-таки, лучше бы Лора оставила ее себе», – подумал Глеб и едва удержался, чтобы не пнуть край клеенки.

В тот же день обрушилась веранда Франческо. Так, по крайней мере, сказала Лора, снова постучавшая Глебу в дверь, но на этот раз не перешагнувшая порог. Тот пробормотал что-то в ответ, а после долго провожал ее взглядом и жалел, что не извинился. Ну, что сказано, то сказано.

Когда он добрел до площади, вокруг домика Франческо уже крутился Влад, а чуть поодаль, в тени деревьев сидел Поль. И сидел не просто так – а за этюдником: из небольшого ящичка на высокой треноге на Глеба глядели тюбики краски, целая охапка кисточек и небольшой, абсолютно чистый холст. Поль не сводил глаз с его белой поверхности, будто в надежде, что на нем вот-вот сама собой проявится картина.

– А, привет! Лора тебе уже сказала, что случилось? – Влад хлопнул Глеба по плечу и сразу перешел к делу. – Не так все страшно. Вдвоем мы быстро справимся. Видишь, там доски сломались наверху? Совсем порченые были, старые, не выдержали водорослей.

Глеб встряхнул головой:

– Дружище, это плющ, а не водоросли. Я ничего не понял, давай сам посмотрю.

Пока Влад грохотал инструментами, он оглядел место происшествия. И действительно, под тяжестью разросшейся лозы несколько гнилых досок проломились, увлекая за собой всю конструкцию. Веранда покосилась и, кажется, окончательно не развалилась только благодаря злосчастному плющу.

– Посмотрел? Тогда иди сюда, бери пилу. Как думаешь, стоит срезать этот… как его? Плющ! – крикнул Влад.

– Лучше давай постараемся его оставить, – вынырнул из-под навеса Глеб и в очередной раз бросил взгляд на Поля, замершего перед этюдником. Он склонился к Владу и понизил голос:

– Слушай, а чего это он придумал?

Тот в ответ едва заметно пожал плечами:

– Не знаю. Принес свой ящик, от помощи отказался, сказал, что сам. Разложился вот и сидит уже полчаса.

– Работать что ли собрался? Как?

– Откуда я знаю? Бог с ним, пусть сидит. Если понадобится помощь – позовет.

Пришлось немало потрудиться, чтобы освободить старые доски от цепких побегов лозы, которую они все-таки не решились срезать. Зажужжала пила, и на брусчатку посыпалась свежая золотая стружка.

– Слушай, Глеб, а почему ты не хочешь продолжить работу? – вдруг спросил Влад, когда полдела было сделано, и крыша веранды уже не грозила сверзиться им на головы.

Глеб вздохнул:

– Лора рассказала тебе про глину?

– Ну да, – Влад виновато улыбнулся. – Это ведь было твое дело жизни. Что изменилось?

– Что изменилось? – Глеб решил говорить начистоту. – Послушай, ты ведь знаешь, что произошло на моей выставке? Да вы все об этом знаете, я уверен. Лучшее, что я сделал за свою жизнь, за минуту превратилось в мусор! Годы труда – и ради чего? Груды черепков? Боже мой, даже в наш век отторжения искусства я был кем-то! Настоящей знаменитостью! Но все равно хватило пары минут, чтобы меня полностью уничтожили. И для кого я буду теперь работать? Тем более здесь? Какой в этом смыл? Пустая трата времени. Я никогда не верну себе прежнее имя.

– А как тебя зовут?

– Чего? – не понял Глеб.

– Как тебя зовут? – повторил Влад.

– Послушай, ты что-то путаешь. Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

– Нет, в этот раз я точно ничего не путаю. Так как тебя зовут?

– Глеб Марков, – наконец последовал нерешительный ответ.

– А как тебя звали вчера?

– Влад…

– Как тебя звали вчера?

– Хорошо, хорошо! Глеб Марков меня звали и вчера! Но при чем тут это?

– А как тебя звали год назад?

– Черт подери, тоже Глеб Марков!

Влад хлопнул в ладоши:

– Ну вот! Зачем возвращать свое имя, если оно никуда не делось?

– Ты издеваешься? – прошипел Глеб.

– Наоборот! – Влад больно ткнул Глеба пальцем в грудь. – Это ты издеваешься над самим собой! И я не понимаю, зачем. Ты что, делал свои скульптуры, чтобы развлечь зрителей и кретинов?.. Нет… Критиков? Ты этого хотел, но не смог получить? Так нет, ты получил свою знаменитость – твою разрушенную выставку будут помнить еще годы и годы! Разве имя твое существует только на афишах? Если его нигде не печатают огромными буквами, то значит его и нет вовсе? Что значит: «Какой в этом смысл»? Ты что, бухгалтер? Только у них в каждом плевке должен быть смысл. Нет, нет и нет! Вот, что я тебе расскажу: если ты настолько дурак, что не понимаешь смысл самого себя и своей работы, то это не значит, что смысла нет!

С этими словами он, наконец, опустил палец, все это время тыкавший Глеба. Не успел тот даже промычать что-то ответ, как из тени деревьев до них донесся голос:

– Браво, Влад! Отстойный английский, как и всегда, не мешает тебе философствовать! Или философничать? – Поль глядел на них поверх крышки от этюдника. Он снова начал грассировать, хотя и не так раскатисто, как прежде. Глеб вдруг понял, что разговор их давно перестал быть тихим и приватным.

Влад ухмыльнулся и крикнул:

– Согласен, как и всегда! А ты там что делаешь? Может тебе помочь чем? Улиток принести для закуски?

– Я работаю, – ответил Поль. – Мной, в отличие от мистера Маркова, движет не только корысть.

– А вот это не твое дело! – не удержался Глеб. Поль поморщился:

– Мелко плаваешь.

– Так привяжи к моим ногам камень!

– На дне тебе самое место.

– Так, закончите! – прикрикнул Влад. – Вот ведь, сцепились, как олени! Глеб, иди сюда, надо передохнуть и заканчивать с этими водорослями.

Они свернули за угол дома и там, в тени, опустились прямо на землю. Глеб все еще бурчал себе под нос колкости, которые, разумеется, слишком поздно приходили ему на ум, когда Влад вдруг протянул ему газету.

– Узнаешь? – спросил он. – Я понял, что тебе будет интересно.

– Та самая, из дома с озером? – Глебу хватило полувзгляда на передовицу. – Она ведь на каком-то идиотском языке.

– Она на польском.

– Извини.

Влад скривил губы:

– М-да… Так вот, если хочешь, я могу прочитать тебе одну статью. Там про тебя тоже говорится. Тревожная вещь.

Он зашуршал уже изрядно измятыми страницами, и Глеб ничуть не удивился, услышав имя автора:

– Статья Кристины Сандерс. Называется: «Вам лгут». Мы уже читали ее сегодня и с Лорой, и с Эриком, и с другими. Они думают, эта статья напечатана везде.

– Где это – везде?

– Ну, не только в этой газете, а во многих еще других. Вот слушай… Я перевел, как смог, мне Лора помогла.

«Я, Кристина Сандерс, журналист и редактор издания «Сила Слова». Считайте, что это не просто газетная статья, а мое письмо для самых ценных в мире людей – читательных… Нет, читающих».

– Читателей, наверное.

– Да, да, читателей. Дальше…

И в этом письме я хочу рассказать, какие бумаги лежат передо мной. Во-первых, это вчерашний номер главной национальной газеты. Расскажу, что меня удивляет. Смотрим на передовицу: «О запрете изображения хлебобулочных изделий, оскорбляющих чувства людей с непереносимостью глютена: иск общества аллергиков удовлетворен». Проблема, несомненно, очень важная, но я напомню – это передовица. Листаем дальше: новости экономики, спорта… И лишь на двадцать восьмой странице мы находим новость о цунами в море Лабрадор. На сорок второй – о закрытии неба над Японским морем.

Кто-то скажет: «Что же в этом такого?» А я напомню, что лучшая ложь на девяносто процентов состоит из правды.

Обратимся ко второму документу, который лежит передо мной. Даже не документу, а его фрагменту, который мне чудом удалось заполучить у анонимного источника. Ниже вы можете с ним, ознакомиться.

«Зона Э «Лабрадор» – 26 человек.

Зона Э «Ионическое» – 79 человек.

Зона Э «Карибское» – 45 человек.

Зона Э «Коралловое» – 30 человек.

Зона Э «Аравийское» – 67 человек.

Зона Э «Японское» – 12 человек.

Зона Э «Лаптевых» – 104 человека».

К сожалению, на этом фрагмент документа под грифом «секретно» заканчивается. Но, если среди вас есть люди, заходящие чуть дальше передовицы, люди способные отделить зерна от плевел, то вы наверняка ужаснулись. Хотя эти новости и пытаются преподнести как малозначительные – мы узнаем обо всем.

Как узнали, что все перечисленные в документе моря почти что недоступны для судоходства. Что над всеми этими морями установлены бесполетные зоны. Как сегодня узнали о том, что каждое из них именуется некой «Зоной Э». И том, что там находятся люди.

Что происходит в «Зонах Э»? Испытания оружия, эксперименты или военные разработки? Как связаны с ними череда разрушительных цунами и природных катаклизмов, потрясших землю, и ожидает ли нас катастрофа мирового масштаба? Неизвестно.

Что за люди находятся в Зонах и замешаны ли они в происходящих трагических событиях? Являются ли они участниками какого-либо эксперимента, несут ли ответственность, или же они лишь пострадавшие? Тоже неизвестно.

Вопросов слишком много. Если нам и дают ответы – то можно ли им верить? Вспомните хотя бы землетрясение в Англии, которое нам пытались преподнести, как аварию на метрополитене.

Вместе мы можем добиться правды. Выйдите на улицы – и задайте вопросы, на которые нам не хотят отвечать. Я буду искать правду вместе с вами и останусь для своих читателей тем, кому можно доверять».

Влад закончил читать, а Глеб еще долго молчал, рассматривая невесть кем и когда выложенную на площади брусчатку.

– Зря она так, – наконец, сказал он.

– Кто?

– Мисс Сандерс, – Глеб вздохнул. – Не дадут ей теперь жить спокойно.

– Зачем же тогда она это написала?

Глеб пожал плечами:

– Наверное, если где-то глубоко внутри тебя еще живет честный человек, то, зная правду, ты просто не сможешь промолчать. Хотя я сомневаюсь, что она за правдой готова прыгнуть в пекло. Это сделано, скорее, ради ажиотажа. Она не упустит возможности создать шумиху в прессе. По-моему, журналистика и честность несовместимы.

– Кажется, там, в большом мире, творится что-то неладное, – Влад свернул газету и заткнул ее за пояс. – А цифры-то какие, слышал? Сотни человек!

– Лора говорила, наш остров самый… аномальный.

Влад кивнул:

– Настоящие Волны, кажется, только у нас. Везучие мы. Интересно, на других островах тоже есть дети?

– Знаешь, что не дает мне покоя?

– Что?

– Ведь если Франческо… Если это сделали не дети, то кто-то из города. Кто-то из наших.

– Глеб, мне не нравится то, что ты говоришь, – Влад затряс головой. – Я о таком даже думать не смогу.

– Ты настолько уверен, что это были дети?

– Глеб, я не знаю. Не могу говорить ничего уверенно – поэтому вообще ничего говорить не хочу. Одни догадки, а толку нет. Я вообще понять не могу, что и кому мог сделать наш старик.

– Он что-то искал. Или хотел остановить детей, или, наоборот, помочь им… Перевоспитать или помирить со взрослыми. Одним словом, он явно сунул свой старый нос в опасные дела.

– Откуда ты это знаешь?

– Нашел книги у него дома.

– У него полно книг, – отмахнулся Влад.

– Это не важно. Важно, что в них полно его заметок. Я разобрал уже почти все и, кажется, начал кое-что понимать.

– Например?

– Ну… Например, я почти уверен, что дети не портили росписи на стенах приюта.

– Чего это ты такое говоришь? – вытаращился Влад.

– Погоди. Понятно, что это они устроили ту жуткую мазню. Но… Думаю они хотели не испортить рисунки, а заменить их. Понимаешь?

– Не совсем, – пробормотал Влад. – Было красиво. Лора столько старалась со своими ребятами. А эти пришли и все измазали – разве это правильно? И ты считаешь, что они ничего не испортили?

Глеб вдруг почувствовал, что ему не стоит продолжать этот разговор. Каким бы близким другом он не считал Влада, о некоторых вещах стоило говорить осторожно даже с ним.

– Нет, ты прав, я не спорю. Просто пытаюсь взглянуть на вопрос с разных сторон.

– И это круто, – Влад хлопнул его по плечу и поднялся на ноги. – Но знаешь, если бы ты попал сюда раньше… Если бы ты знал Майю и видел, как горит дом Эрика, вопросов у тебя было бы меньше.

Они вернулись к работе и решили установить парочку подпорок, чтобы окончательно выровнять и укрепить каркас веранды. У Глеба мелькнула мысль, что теперь Франческо станет неудобно выезжать из дома на коляске. Он нахмурился, но все-таки передвинул балку чуть дальше от двери.

– У тебя там есть гвозди сотка? – крикнул Влад, громыхая в ящике с инструментами.

– Сейчас гляну… Нет, Влад, ни одного!

– Вот зараза, точно? Надо-то пару штук всего… Ладно, давай я до Лоры быстро сбегаю, принесу коробку.

– Давай, только смотри на чай не останься, – крикнул в ответ Глеб и прикинул место для последней балки.

Влад ушел. Утренний ветер совсем стих, а над площадью уже поднималось марево. В пляшущем раскаленном воздухе трепетал будто оживший узор брусчатки. Глеб прислонился к балке и обдумывал статью Кристины, когда из тени деревьев до него снова донесся голос:

– Сделай милость, уйди, – над этюдником снова появилось лицо Поля.

– Зачем? – не шелохнулся Глеб.

– Я ведь не хочу, чтобы ты попал на картину. Тогда придется назвать ее: «Идиот в тени плюща», – Поль мотнул головой в сторону горы. – Иди, иди. Влад и без тебя закончит.

– Слушай, лучше ты сделай милость, объясни, за что ты на меня так взъелся?

– А ты не понимаешь?

– Хоть убей, нет.

Поль ухмыльнулся:

– Глеб… Мистер Марков, пока вы изволили последние несколько лет творить и наслаждаться своей рожей на афишах галерей, мы: то есть я, Влад, Лора, Марко, Эрик, Франческо, Мария и все остальные – мы были здесь. Пока вы раздавали автографы, мы строили приют и учились выживать. Пока вы потягивали кофе по утрам, мы обшаривали дома, набитые каким только ни попадя дерьмом. Пока вы сладко спали и грезили о новых выставках, мы тушили дом Левенштейнов. Вы когда-нибудь, мистер Марков, слышали, чтобы огонь гудел громче, чем кричит человек, только что потерявший семью? Думаю, нет. А мы слышали.

– Разве я виноват в этом? – Глеб сам того не понимая, вышел из-под навеса и теперь медленно подходил все ближе к Полю. Ему становилось будто труднее дышать: из-за жары или злости – он не знал.

– Нет, в этом ты не виноват, – Поль скрестил на груди руки-обрубки. Только сейчас Глеб увидел, что он, кажется, аж от самого плеча отрезал рукава своей рубашки. – Ты виноват в том, что, оказавшись здесь, вдруг возомнил себя самым умным. Чьи слова для тебя хоть гроша ломаного стоят? Франческо? Помнится, ты называл его сумасшедшим. Лоры? Больше нее про Волны знают не больше десятка человек во всем мире. Нет, ты и ее умнее оказался! Может, Эрика? Кого, как не Эрика послушать – после всего, что он здесь повидал? Но нет! И он для тебя не авторитет. А кто же тогда по-твоему прав? Кому можно верить! Верно, детям!

Поль выразительно глянул на свои руки в пятнах краски:

– Копаешься в доме Франческо? Собрался вести Селину на гору? Да, я все знаю. И даже знаю, зачем. Малявки водят тебя за нос, а ты и рад. Позволяешь себе не верить нам.

– Я вам верю, – Глеб шагнул под тень деревьев. – Но неужели вам не кажется, что, возможно, вы знаете не все?

–Ты просто идиот! – Поль встал. – Думаешь, столько лет мы только и ждали какого-то там гениального мистера Маркова, чтобы он, наконец, открыл нам глаза? Чтобы задал очевидные вопросы? Думаешь, дети не виноваты? Так что по-твоему, Майя сожгла себя сама? Или кто-то из нас убил Франческо? Ну? Кто? Давай, скажи, на кого ты думаешь?! На Лору? Эрика? Ганса? Может, на меня?! – он поднял руки перед лицом. – Тебе ведь, наверное, хватит тупости даже меня заподозрить! Но только не детей, нет! Ты ведь, наверное, знаешь больше нас, знаешь что-то такое, чего мы за столько лет не сообразили!

Глеб сделал еще шаг вперед и оказался с Полем нос к носу. Будто даже увидел свое отражение в его темных глазах. Оба замерли.

– Я не спорю, что здесь собрались умные и достойные люди, – очень тихо сказал Глеб. – Не сомневаюсь в вашей искренности и честности. Мне лишь кажется… Что вы так долго и упорно строили здесь свою новую жизнь – эдакий странный, но вполне сносный мирок… Что теперь всеми силами боитесь его менять. Волны придут – Волны уйдут, остров изменится – мы приспособимся, мы делаем все во благо – дети все портят. Но если начать задавать вопросы, которых вы не хотите слышать, этот мир просто рухнет. Поэтому вы и не хотите их задавать.

– Что за бред ты несешь? – прошипел Поль.

– Тогда почему город не смывает Волнами? – ответил Глеб.

Поль открыл было рот, но не издал и звука. Взгляд его на мгновение потерялся, скользнул по Глебу и устремился в пустоту. «Почему?» – беззвучно шевельнулись его губы. Глеб не стал ждать ответа:

– Вы не знаете, не задумывались или просто не хотите мне говорить?

– Если и не знаем, какая разница? – взгляд Поля вернулся. – Разве это может на что-то повлиять?

– Если для вас разницы нет, просто продолжай малевать свои картины, а меня оставь в покое. Потому что мне есть до этого дело. И если вам нравится прекрасный маленький мирок, который вы построили – мирок, где убивают стариков, жгут дома и стреляют в детей – оберегайте его до конца дней. Но я пас.

Поль скривил губы, зашипел что-то и, выкатив колесом грудь, попер на Глеба. Тот, не задумываясь, спружинил ногами и толкнул его в ответ плечом. Хоть Глеб чуть уступал ростом, силы были явно неравны, и, взмахнув руками, утонченный Поль полетел на траву. Вслед за ним грянулся и ненароком задетый этюдник: кисточки, тюбики и блестящие капли какой-то жидкости брызнули в стороны. У Глеба перехватило дыхание:

– Эй, я не хотел… прости… я же не… – забормотал он.

– Что вы творите?! – перебил его крик. Через площадь, громыхая коробкой с гвоздями, бежал Влад. – Какого черта, Глеб! Ах, чтоб вас, ну зачем?! Поль, давай сюда…

Он пробежал мимо остолбеневшего Глеба, бросил коробку на землю и протянул к Полю руки. Тот отмахнулся, отполз на локтях, сминая траву и пачкаясь ее зеленым едким соком, кое-как перевернул опрокинутый этюдник и взвыл.

Холст не был пустым. На нем от брусчатки площади поднималось марево, а стены домика Франческо белели на солнце так, что слепили глаза. Плющ пестрел масляными мазками и шелестел на ветру – Глеб был готов поклясться, что видел, как листья на картине едва заметно трепещут и ловят блики солнца. А поверх картины огромным грязным пятном лежала краска, смазанная с палитры.

– Non, non, pourquoi? Comment ça?²¹ – запричитал Поль, зашарил по траве в поисках тряпки, попытался поднять, но тут же уронил бутылек с растворителем.

– Погоди, ничего, сейчас. Дай сюда, я помогу, – Влад опустился рядом с ним на землю и поднял на Глеба глаза. – Шел бы ты домой, а?

И Глеб пошел. Он не смог ни ответить, ни обернуться. На секунду ему показалось, что и голос, и взгляд Влада очень уж похожи на отцовские – разочарованные.

Глава 15

Лассо

Перед тем, как пришли Волны, Глеб наткнулся на две неожиданные находки, и первой из них была скамейка. Она спряталась в крошечной бухте между двумя голубоватыми скалистыми утесами на северо-западном берегу острова – настолько далеко от города, что Глеб еще никогда не забредал в те места. Когда дорога у него под ногами вдруг пошла под гору, пару раз круто извернулась и вывела из зарослей, являя пляж и зеркальную гладь моря, он замер, пораженный увиденным. Это место было ему знакомо, хоть и изменилось до неузнаваемости. Посреди пляжа, на поросшем жухлой травой клочке земли ютилось невысокое дерево. Оно кое-как держалось корнями за тонкий слой земли, а прямо под ним устроилась скамейка. Крошечная сгорбленная фигурка на ней завершала картину, которую Глеб видел уже не первый раз. В тишине бухты можно было различить нежный перезвон, плывущий в замершем воздухе.

– Мария? – наконец, Глеб решился нарушить покой этого странного места.

– О, милок, как же далеко ты забрел! – старушка повернулась к нему и помахала сухонькой рукой. Казалось, его появление скорее обрадовало ее, чем удивило.

Глеб вышел на пляж, и ноги его тут же утонули в мелком сероватом песке. Он вдруг понял, что почти не видел Марию после того, как они покинули церковь. Недолго думая, Глеб опустился рядом с ней на скамейку, и звон стал чуточку громче: над лавкой едва покачивалась подвеска из нанизанных на веревочки голубых дельфинов и стеклянных бусин.

– Как вы здесь оказались? И откуда… – он раскинул руки, не понимая, как описать увиденное. – Все это?

– Все это? – повторила старушка и пожала покатыми плечами, укрытыми вязаной кофточкой. – Понятия не имею, если честно. Я нашла это место сразу, как попала на остров – уж и не помню, когда это было. И знаешь, оно сразу мне полюбилось. Особенно дельфины.

– Но разве Волны не должны были разрушить его?

– Должны были, – старушка кивнула, пошарила в растянутых карманах и, наконец, достала немного помятую сигарету. – Но почему-то каждый раз я снова нахожу эту лавочку и это дерево.

– В разных местах?

– Да, Глебушка, как повезет, – Мария улыбнулась и, не отрывая глаз от горизонта, что виднелся в узком просвете между утесами, выпустила облачко дыма. – В этот раз скамейка забралась очень уж далеко, но я все равно ее нашла.

– И вы все время здесь? Но почему не в городе?

– Бог с тобой, милок! Было бы чуть поближе, я, может быть, и приходила бы. Но я оставлю это место, только когда услышу Волны.

Глеб молчал. Несколько минут он задумчиво разглядывал стеклянных дельфинов. Бухта была надежно укрыта скалами от ветра: ничто не тревожило гладь воды, ни один седой волосок не трепетал в прическе Марии. Влажный соленый воздух был совершенно неподвижен, но нити подвески все равно покачивались, издавая едва слышный звон, когда бусины и дельфины чуть касались друг друга. Глеб вспомнил, как пронзительно и тревожно заливались эти стекляшки в реве бушующего моря.

Пока он размышлял, Мария покончила с сигаретой, стряхнула с нее остатки пепла и припрятала окурок обратно в карман.

– Но как подвеска может предупреждать о Волнах? – наконец спросил Глеб.

– Так же, как в Лондоне может случиться землетрясение, – ответила старушка. – Как можно за несколько месяцев обучить ребенка незнакомому языку или оживить засохший куст. Я не знаю, как. Но чем ближе Волны, тем громче перезвон. Возможно, я просто очень хотела, чтоб это место не исчезло. Очень хотела знать, что мы в безопасности, и предупредить, когда настанет пора прятаться. Иначе какой от меня толк?

В первые мгновения бухточка показалась Глебу умиротворенным уголком, надежно скрытым от чужих глаз. Теперь же он чувствовал, что неподвижный воздух был полон напряжения, тишина звенела тревожным ожиданием, а гладь моря замерла лишь на несколько мгновений, готовая вот-вот разразиться страшной бурей. Нет, теперь ему стало ясно – Мария вовсе не скрывалась здесь от городской суеты. Она трудилась день и ночь, вслушиваясь в тишину и не отрывая глаз от горизонта. Наконец, Глеб спросил:

– Научить ребенка языку, оживить мертвый куст… Раз вы видите прошлое, то должны знать, кто убил Франческо.

Мария в миг помрачнела и будто стала еще меньше, еще дряхлее:

– Ох, Глебушка, если бы все было так легко… Прошлое – не кинофильм, я не могу отмотать его назад и пересмотреть какой-то эпизод.

– Вы говорили, каждое событие оставляет отпечаток.

– Да, и я вижу самые яркие из них. Смерть Франческо оставила след на каждом из нас. Глубокий и тяжелый – даже не след, а рану. Отпечаток, заполненный страхом, болью и виной.

– Я совсем запутался, – вздохнул Глеб и взъерошил волосы на голове, будто надеясь, что от этого его мысли прояснятся. – Мне кажется, никто даже не пытается выяснить, что произошло. А вы говорите про раны и вину.

– Кого-то беда подкашивает и заставляет опустить руки. А кого-то, наоборот, подстегивает. Если ты, Глебушка, чувствуешь, что должен что-то сделать – делай без колебаний. Но не стоит винить тех, у кого на это не хватает сил.

– Надеюсь, причина, действительно, в этом, – Глеб поднялся со скамейки и только сейчас понял, насколько же она неудобная. – А где вы живете? Может, вам что-нибудь нужно?

– Ох, милок, все у меня есть не волнуйся! – отмахнулась Мария. – Наверное, я просто очень везучая старуха, но каждый раз где-то неподалеку от скамейки находится симпатичный домишко, полный всякого добра. Иди, не волнуйся за меня и начинай уже готовить Селину. Мы скоро увидимся снова. Я вернусь в город раньше Волн.

Селина… Со временем это имя стало все чаще и чаще всплывать в мыслях Глеба, заставляя его надолго погружаться в раздумья. Он ни секунды не сомневался, что дети не причинят ей вреда. Сама Селина, казалось, не придавала значения скорым переменам в ее жизни и ничуть не волновалась, но вот Лора… Та не находила себе места.

Пасмурным вечером, когда тучи все-таки закрыли небо над островом и пошел первый за долгое время дождь, Глеб заканчивал работу в саду за приютом. Землю быстро размывало, и, когда он, отфыркиваясь и чертыхаясь, кое-как добрался до крыльца, грязь покрывала его ботинки и джинсы до самых колен. Дождь грохотал по крыше, залетал на веранду, подхваченный ветром, и разливался темными пятнами по иссохшим доскам пола. Глеб аккуратно разулся и на цыпочках вошел в приют, пытаясь не оставлять мокрых следов.

– Есть во что переодеться? – спросил он Катерину – мечтательную помощницу Лоры, которая целыми днями беспрестанно напевала что-то себе под нос. На вид ей было лет шестьдесят, но сама Катерина утверждала, будто ей только-только стукнуло семнадцать.

– Сейчас что-нибудь поищем, мистер Глеб, – ответила та и, мурлыча нечто вроде рождественского гимна, проводила его в гостиную, где через пару минут нашлась подходящая сухая одежда.

Когда Катерина, поскрипывая коленями, упорхнула из комнаты, Глеб прикрыл дверь и собирался было стянуть насквозь промокшие штаны, как вдруг его беспардонно прервали – на пороге показалась Лора, которую, видимо, совершенно не интересовало, чем он занимается.

– Глеб! Я тебя искала, – она лишь скользнула взглядом по комьям грязи, облепившим его джинсы, и опустилась на один из пяти цветастых диванов.

– Я тут хотел… Можно я переоденусь?

– Я должна с тобой поговорить, – Лора его будто не услышала, и Глебу оставалось лишь пожать плечами и присесть напротив. Холодные мокрые штанины прилипли к ногам и сильно мешали сосредоточиться.

– Хорошо, что случилось?

– Мы не можем отдать им Селину. Я долго думала, что же нам теперь делать, и поняла – ее нужно спрятать.

– Погоди, погоди, что? В каком смысле «не можем»? – оторопел Глеб.

– Ну ты подумай, что эти дикари с ней сделают?! Ей нужен уход, как она будет жить с ними?

– Я думаю, дети сами это прекрасно понимают. А если не понимают – мы объясним. Для них она куда более полезна, чем для нас.

– Ах, вот как?! Значит ты так рассуждаешь – нам от нее толку нет, так пусть проваливает?

– Я не это имел в виду, – очень спокойно и тихо ответил Глеб. – Они осознают, о чем просят, поэтому сделают все, чтобы Селина жила в удобстве и безопасности.

– Почему ты говоришь о них, как о нормальных людях? – вдруг слезы покатились по щекам Лоры. – Это ведь предательство – отдать беззащитную Селину этим… этим…

– Если ты хорошо помнишь тот разговор, то она сама согласилась. О каком предательстве тогда идет речь?

– Конечно, если бы она не согласилась, мы бы не выбрались из твоего чертова дома живыми!

– Сомневаюсь, – покачал головой Глеб.

Лора запрокинула голову и вздохнула, стараясь удержать слезы. Глеб ее не торопил.

– А если мы ее спрячем? – наконец, спросила она, все еще не отнимая глаз от потолка.

– Где? У черта на рогах? Чтобы она жила одна, как изгой? А ты самой Селине об этом говорила?

Лора покачала головой, все еще глядя в потолок.

– Так может спросить, чего хочет она сама?

– Но, Глеб, как можно хотеть уйти к детям?!

– Все мы разные, – пожал он плечами.

– Не понимаю.

– И не должна – не ты к ним идешь.

– Она просто сама не понимает, на что себя обрекла! У нее даже приступы участились, ни дня не обходится без успокоительного.

– Вот не надо, Селина понимает побольше, чем мы с тобой. С успокоительным вопрос решим – я поговорю с Эриком.

Лора молчала. Ждать окончания разговора становилось просто невыносимо.

– И что ты предлагаешь?

– Сдержать свое слово.

– Но как? – Лора пыталась говорить тише, но ее голос срывался. – Она ведь даже ходить сама не может.

На самом деле, этот вопрос уже давно не давал Глебу покоя, но он все еще не мог найти на него ответ. Селина ни за что не сумеет подняться на гору своими ногами, даже в его сопровождении – ее сил хватало лишь на то, чтобы добраться до стульчика во дворе приюта. Странно, но после того, как Глеб вызвался проводить Селину на гору, он чувствовал себя ответственным за ее судьбу. В любом случае, у него еще было время. Если бы он не сумел решить этот вопрос в одиночку, всегда можно было обратиться за помощью к Филу, а Глеб почему-то не сомневался, что дети смогут им помочь. Интересно, чтобы сказала Лора, узнай она об этом?

– Я что-нибудь придумаю, – наконец, сказал он Лоре, которая громко шмыгала носом. – Обещаю.

– Спасибо, – она утерла лицо и встала. – Наверное, это, действительно, единственный выход. Прости, если помешала тебе.

– Тетя Лора! – в комнату сунул нос Кольо. – Там Селина опять тревожится очень, я не понимаю, что она говорит.

– Спасибо, Кольо, пойдем, сделаем ей соку, – Лора выразительно глянула на Глеба и вышла. Кажется, она была готова снова заплакать.

Грязь на штанинах подсыхала и потихоньку обваливалась комьями на ковер. Глеб переоделся и осторожно собрал с пола землю, стараясь еще больше не испачкать все кругом. Он укладывал мокрые джинсы и рубашку в полиэтиленовый пакет, что нашла для него Катерина, и думал о словах Лоры, когда за дверью вдруг что-то грохнуло и зазвенело осколками. Крик и топот десятков ног пронеслись по всему приюту.

Глеб выронил пакет и распахнул дверь, едва не ударив Кольо: тот лежал на полу коридора, хватался руками за грудь, словно пытаясь разорвать на себе футболку, и со свистом хватал ртом воздух. Глаза его округлились и остекленели, вокруг губ расплывалась краснота, будто от ожога. По мокром полу разлетелся осколками стакан.

– Как же… Что же это… Да как же… – Лора опустилась на колени и трогала Кольо то за руки, то за плечи, то за лицо. В коридор из всех дверей уже выглядывали ее подопечные, сбежавшиеся на крик со всего приюта.

– Назад! – рявкнул Глеб на какого-то парня, который собрался было подойти к ним. – Лора, за Эриком, давай! Не трогай ничего руками. Никому не прикасаться к осколкам! Катерина, неси сюда ложку, быстро! И воды кто-нибудь, побольше! Тащите, говорю!

Лора выбежала с рыданиями, а Глеб подхватил Кольо подмышки и усадил к стене. Паренек вцепился в него и попытался что-то сказать, но лишь захрипел, обливаясь слюной. Кто-то уже сунул Глебу в руки ложку и полотенце.

– Дружище, слушай. Все будет хорошо, успокойся, – сказал он, сам не понимая, как в его голосе еще оставалась твердость. – Надо, чтоб тебя вырвало. Давай.

Он ухватил Кольо за шею и сунул тому в рот ложку. После того, как содержимое его желудка оказалось на полу, Глеб схватился за воду.

– До дна, давай. Постарайся! Кто-нибудь может принести таз? Пей, Кольо! Теперь опять ложку. Давай… Ведро? Пойдет, подставьте!

Кольо в третий раз согнулся над пестрым садовым ведерком, когда в дверях показался Левенштейн в темно-синем костюме и с чемоданчиком в руках.

– Матерь Божья! – воскликнул он, в одно мгновение сбросил пиджак и уже стоял рядом с Глебом на коленях в луже. – Сынок, все будет хорошо, сейчас я тебе помогу. Глеб, вы просто молодец! Спасибо, идите. Переоденьтесь и хорошенько вымойте руки. Дальше я сам.

Через час Эрик вышел на кухню, где его ждали Глеб с Лорой, и прикрыл за собой дверь.

– Как он?

– Уснул. Желудок чист, сорбенты приняты. Теперь дело только за инфузионной терапией.

– А что это? – Глеб так устал, что с трудом ворочал языком.

– Попросту говоря, я поставил ему капельницу. Лора, милая, ты не против, если я выпью горяченького?

Эрик налил едва не полную кружку заварки и присел к ним за стол, прихлебывая чай и звякая невынутой ложкой о золотые очки. На его коленях застыла и уже растрескалась мерзкого вида белесая корка.

– А теперь рассказывайте, – сказал он и утер бороду. – Что за чертовщина у вас здесь творится?

– Он нес успокоительное для Селины и, похоже, разок глотнул из стакана, – тихо ответила Лора. Вид у нее был измотанный и нездоровый.

– Он сам его разводил?

– Разумеется, нет. Я его развела, а Кольо хотел только отнести.

– Лора, давай подробнее, пожалуйста.

– Хорошо, – она вздохнула, закрыла глаза. – Он сказал, что Селина снова беспокоится – это было при Глебе. Мы пошли сюда, в кухню. Кольо взял из шкафчика стакан, я налила в него воду из питьевого бака, а потом накапала успокоительного. Все. Дальше он понес его Селине. По дороге упал, разбил стакан. Я выскочила – он лежит, вроде как, задыхается.

Голос Лоры задрожал, из закрытых глаз снова скользнули слезы.

– Успокойся, все уже позади, – Левенштейн чуть коснулся ее руки. – Для начала я бы проверил питьевую воду.

– Уже проверили, с ней полный порядок, – сказал Глеб, переводя взгляд с доктора на Лору.

– Хорошо. А успокоительное – это тот флакон, который я принес на прошлой неделе?

Лора кивнула:

– Мы его почти полностью истратили. Все было в порядке, я не понимаю…

– Могу я на него взглянуть? – спросил Левенштейн.

Лора снова кивнула и указала на один из шкафчиков. Прежде чем взять в руки пузырек, Эрик достал из чемоданчика и натянул перчатки. Он осмотрел баночку на свет, вылил из нее немного жидкости на тарелку, пригляделся, принюхался. Потом пожал плечами:

– Не вижу ничего, подозрительного. Хотя далеко не каждый яд можно определить вот так – на глаз. Боюсь, даже арсенала моей домашней лаборатории может не хватить для подобного исследования.

– Думаете, виной всему ваш препарат? – спросил Глеб.

– Очевидно, что у Кольо острое отравление. Основной вопрос в том, как яд попал в стакан.

– А какие есть варианты?

Левенштейн осторожно убрал флакончик в полиэтиленовый пакет, а затем и в чемоданчик:

– Сейчас я вижу два варианта. Первый: кто-то что-то добавил в пузырек с успокоительным. Второй: яд могли нанести на сам стакан.

– Тогда отравиться мог кто угодно, мы не следим за тем, где чей стакан, – покачала головой Лора. – А этот яд, я уверена, предназначался для Селины.

– Где, кстати, она сейчас? – Эрик со щелчком стянул перчатки.

– Здесь, с Владом.

– И правильно. Не стоит оставлять ее одну. Я попробую выяснить, что добавили во флакон, но, боюсь, шансов на успех у меня мало.

– Но кто мог это сделать? Как? Главное зачем, если яд, действительно, предназначался Селине? – спросил Глеб.

– Да, Лора, когда в последний раз она принимала это успокоительное? – уточнил Эрик.

– Вчера утром. Да это мог быть кто угодно! Здесь ведь столько народу! Если вы двое собрались подозревать каждого, кто входил на кухню, то подозревайте весь приют, Марко, Влада, меня и заодно самих себя не забудьте!

– Милая, не сгущай краски, – Левенштейн снова шумно хлебнул чая и зазвенел ложкой. – Давайте просто придерживаться фактов: со вчерашнего утра кто-то проник сюда и добавил в пузырек неизвестный яд, рассчитывая, видимо, отравить Селину. Кстати, кто-нибудь, кроме нее принимает этот препарат?

Лора покачала головой. Какое-то время все молчали, обдумывая произошедшее. Лишь Эрик отхлебывал чай, да где-то за стенкой снова пела Катерина.

– Я одного не понимаю, – сказал, наконец, Глеб. – Откуда взялся яд? Самое простое, как мне кажется, стянуть его из вашего шкафчика, Эрик.

Левенштейн вздернул брови и полез в карман:

– Друг мой, чтобы стянуть что-то из моего шкафчика, нужно или для начала стянуть ключ от него, – в руках Левенштейна на мгновение показался и снова исчез в кармане крошечный ключик, – или выломать дверцы. Я вас уверяю, что без моего ведома в запасы никто не проникнет. Кроме того, у меня просто нет летальных ядов – за ненадобностью. Разумеется, острое отравление можно получить, превысив дозировку практически любого препарата… Но вы должны понимать: чтобы раздобыть яд, вовсе не обязательно ломиться в мой шкаф. Его можно найти. Если в пустом доме можно обнаружить озеро, то, уверяю вас, там можно наткнуться и на флакончик цианида.

– Озеро? – Глеба вдруг бросило в жар. – Лора, а где та лягушка из дома с озером? Ты ведь забрала ее с собой?

Лора вытаращила припухшие глаза:

– Ты что, спятил?! Ты что, думаешь это…

– Так, успокойтесь, прошу вас! – Левенштейн похлопал Глеба по плечу и грустно улыбнулся. – Друг мой, если бы это был яд лягушки-древолаза, мы бы уже колотили для Кольо гроб, а не беседовали за чаем. От него даже антидота ее существует. К тому же, я не думаю, что Лора пошла бы на такое.

– Простите, я, действительно, ляпнул не подумав, – пробормотал Глеб, покосился на Лору и, поймав взгляд ее глаз-угольков, уставился в окно.

Эрик поднялся из-за стола:

– Спасибо за чай. Сейчас самое главное для нас – поддерживать друг друга, а не пилить дерево, на котором мы все, между прочим, и сидим. Думаю… кто-то просто очень не хочет, чтобы Селина поднималась на эту дьявольскую гору.

Левенштейн подхватил чемоданчик и направился к дверям, когда что-то вдруг хрустнуло у него под ногами.

– А это что?..– пробормотал он и поднял с пола помятую подвеску из пивных крышек, перышка и бусин. Лора ахнула, а в голову Глебу снова ударил жар. Эрик бросил украшение на стол:

– Ну вот… Кажется, дело проясняется.

– Бред, бред, вот дерьмо, – бурчал Глеб, шлепая по огромной грязной луже, в которую превратилась дорога. Он уже смирился с тем, что ему суждено вымокнуть и хорошенько перепачкаться, и не торопился. Этот дождь был Глебу даже по душе, в отличие от ливней, что почти круглый год накрывали Петербург. Холодные и щедро сдобренные стылым ветром, такие дожди не просто застилали небо – они порождали пробки, давку и омерзительное настроение. Здесь же дождь был теплым, и от него совершенно не хотелось прятаться. Он не рождал ни суеты, ни шума, легонько шелестя в листве и на поверхности луж.

Из приюта Глеб ушел, хлопнув дверью так, что у него до сих пор звенело в ушах. На его вопрос: «Зачем детям травить Селину, если они ее ждут», – Лора снова разрыдалась и потребовала, чтобы тот убрался с глаз и оставил ее в покое.

«С удовольствием! В следующий раз сама откачивай своих дурачков!» – с этими словами Глеб откланялся. Теперь же, когда дождь немного остудил его будто бы кипящее нутро, он вспоминал слова Эрика. А ведь действительно: они все сидели на одном дереве, и каждая подобная стычка, каждое взаимное подозрение все глубже и глубже подрубали его ствол. Если тот окажется с гнильцой – скоро все они посыплются с веток, точно перезревшие яблоки.

Позади послышались торопливые шаги, и Глеб сразу понял, кто преследовал его от самого приюта.

– Опять ты? – он обернулся и окликнул спешившего за ним Ганса.

Похоже, размытая дорога, плавно ползущая в гору, оказалась для мальчишки настоящим препятствием. Он без конца поскальзывался и терял равновесие – а все потому, что руки его, как и всегда, были заняты веревкой. Несколько мгновений Глеб наблюдал за безуспешными попытками Ганса его догнать, затем вздохнул, вернулся к нему и подхватил за локоть.

– Ну что, снова идем за рыбой? – спросил он. – Погода сегодня не самая подходящая.

В последнее время он взялся все чаще разговаривать с Гансом – мальчишка видимо, полюбил его общество и теперь каждый день поджидал Глеба у самых ворот приюта или на крыльце. Хоть подобное внимание поначалу и смущало Глеба, вскоре он привык к улыбчивому молчаливому парню, маячившему где-то поблизости. Говорил Ганс очень редко – вернее, он почти и не говорил, зато внимательно прислушивался ко всему, что происходило вокруг. Глеб и сам не понял, как это произошло: возможно, ему было просто одиноко, возможно, виной всему была тягостная неловкость тишины или, может быть, случай с рыбалкой – так или иначе, Глеб начал разговаривать сам. Да, он ни разу не получил ответа, но его это не волновало. Он говорил обо всем, что приходило в голову, и, как ни странно, получал от этого удовольствие.

Вот и теперь, осторожно ступая по скользкой земле и придерживая Ганса под локоть, он принялся рассказывать о петербургской погоде, туманах, клубящихся по утрам над каналами, холодном свинцовом море и так увлекся, что даже не заметил, как дорога повела их к дому большим крюком и уже вышла за пределы городка. Он не ждал ответов, но все равно о чем-то спрашивал, и даже пытался шутить. Глебу казалось, что любые слова, которые Ганс почему-то не хотел высказывать вслух, почти безошибочно читались по его глазам. Возможно, так оно и было.

Дорога взобралась на пригорок, круто извернулась, собираясь было отправить путников в город к дому-аквариуму, как вдруг Ганс остановился и будто прислушался к чему-то, доступному лишь для его ушей. Глеб тут же умолк и замер вслед за ним.

– Что случилось? – прошептал он через несколько мгновений.

– Тихо и осторожно, – вдруг ответил Ганс и крадучись сошел с дороги. Как и в прошлый раз, Глеб не раздумывая последовал за ним, пригнувшись и втянув голову в плечи: после встречи с изуродованным подобием собаки он был готов к чему угодно.

Под ногами оказался крутой склон, покрытый мокрой и очень скользкой травой.

– Ганс! – то и дело шипел Глеб, передвигаясь от дерева к дереву и хватаясь за спасительные ветки и стволы. – Подожди! Куда…

Но мальчишка уверенно скользил вниз к подножию холма и, казалось, ни капельки не сомневался, что Глеб последует за ним. И откуда в нем взялось столько прыти? Как ни странно, по дороге никто не свернул себе шею, и Ганс, мокрый, грязный, кое-где исцарапанный ветками и облепленный листьями, замер на границе рощицы. Впереди шелестело высокой травой поле, что упиралось где-то далеко в склоны песчаника. Небо, и без того затянутое тучами, уже начало темнеть, а дымка дождя делала открывшийся вид бледным и размытым.

Глеб пытался проследить за взглядом Ганса, щурясь и не обращая внимания на воду, что бежала по его лицу, забиралась под одежду и в ботинки.

– Что мы ищем? – наконец прошептал он. – Или кого?

И тут, будто в ответ ему, на поле что-то шевельнулось.

– Это же… – прошептал Глеб, вглядываясь вдаль, как вдруг внимание его привлекла веревочка в руках Ганса. Мальчишка отпустил один конец и раскручивал его все быстрее и быстрее, шнурок со свистом мелькал, сливаясь в круг.

Через пару мгновений Глеб уже различил на нем петлю со сложным витым узлом – веревка превратилась в прочное лассо, которое легло ровными кольцами в руки Гансу. Это произошло прямо у Глеба на глазах, но он все равно не сумел толком ничего понять и разглядеть.

Мальчишка, пригнувшись к самой земле, вышел на поле, и Глеб без вопросов отправился вслед за ним. Где-то очень далеко зарычал и зарокотал гром. Мокрая трава скользила под пальцами и холодом касалась лица, пока они пробирались через стену высоких стеблей. Главное было не торопиться – Глеб уже понял, что происходит, и теперь надеялся ничего не испортить. Он остановился, осторожно выглянул из травяного моря: почти невидимая за пеленой дождя, по полю бродила лошадь. Даже не лошадь, скорее очень крупный пони. Он понуро шагал, потряхивая мокрыми ушами, его светлая шерсть почти что сливалась с выгоревшем на солнце лужком, но в то же время он выглядел здесь странно чужим и неуместным.

Если бы не дождь, им, скорее всего, не удалось бы подойти настолько близко. Рокот пробежал по небу куда громче, чем в прошлый раз, заставив их вздрогнуть.

– Я на подхвате, – одними губами прошептал Глеб – пусть Ганс действует так, как считает нужным. Глеб был готов прийти на помощь в любую секунду. Стоило мальчишке вскинуть лассо над головой – все произошло в мгновение ока. Один бросок, петля безошибочно обвилась вокруг шеи маленькой лошади – и грянул гром. Совсем близко, едва не над ними, раскат был подобен взрыву, а вслед за ним влажный и тягучий воздух огласило пронзительное ржание. Конек рванулся в сторону, прижав мокрые уши и выгнув шею. Ноги Ганса заскользили по траве, и он повалился на спину, не выпуская из рук веревки. Глеб бросился на помощь, схватился за лассо и что было сил отклонился назад, чтобы Ганс успел подняться на ноги. Зарываясь копытами в землю, лошадь упиралась и мотала головой так, что, казалось, еще мгновение – и они не справятся.

И вдруг веревка, врезавшаяся в пальцы и обжигавшая руки, ослабла. Пони еще разок тряхнул головой и замер, навострив уши и будто с любопытством их рассматривая.

– Не бойся, – сказал Ганс и, наматывая лассо на руку, медленно вразвалочку подошел к лошади. Уже через мгновение мальчишка нежно трепал зверя по мохнатой холке. Вслед за ним осторожно приблизился и Глеб:

– Что же это такое? – пони, казалось, его совершенно не боялся. – Лошадка-то будто совсем домашняя. Наверное, просто испугалась грозы.

Он коснулся пушистой челки, что падала на теплую морду, и вдруг вспомнил:

– Очень уж он похож на дартмурского пони, такие водятся в Англии, в Девоне! Только этот какой-то больно уж крупный и мохнатый! – Глеб засмеялся, словно ребенок. Сколько раз он клянчил у отца покататься на таком? Сколько раз он с упоением карабкался по этим крутым бокам в великоватое седло? Десятки, сотни? Вот почему таким странным и неуместным здесь казался этот маленький конек! А откуда же взяться на жарком южном острове мохнатому английскому пони?!

– Отведем его в приют, – сказал Ганс, и лошадка послушно зашагала вслед за ним. Глеб тоже не возражал. Гроза прошла мимо и теперь снова громыхала где-то далеко впереди. Трава шуршала по брюху и бокам лошади, щекотала Глебу пальцы.

– Откуда ты узнал про этого малыша? – спросил он у Ганса, когда они, наконец, ступили на утонувшую в лужах узкую дорогу, но тот лишь улыбнулся и пожал плечами. Похоже, это была тайна, которую не хотели выдавать даже его глаза.

– Может тогда ты расскажешь нам, что с тобой делать? – Глеб склонился к пони и потрепал его по холке. – Какой же от тебя толк, мохнатый? Кататься что ли на тебе?

Тут Глеб остановился. Догадка показалась ему настолько очевидной и простой, что верилось в нее с трудом. И почему он понял это только сейчас? Не обращая внимания на дождь, он достал блокнот. На страницы падали капли, буквы расплывались по бугрящейся бумаге. Но ничего – он и так отлично помнил текст, плясавший теперь перед его глазами.

– Две ноги на четырех, – прочитал он и уставился на Ганса. – Ты понимаешь, Веревочка? Вот, как Селина отправится на гору!

Мальчишка молча чесал у пони за ухом. Казалось, он был удивлен тому, как долго до Глеба доходят очевидные вещи.

Глава 16

Медведь спит

Дождь лил уже несколько дней, когда в город пришла Мария. О ее возвращении возвестил нежный, но отчетливый и громкий перезвон, что следовал за старухой по улицам и проникал в каждый дом. В тот день Глеб и Мила, как и обычно удобно устроившись на полу, проводили время за чтением новой книги, которую девочка принесла с горы. Дождь рьяно барабанил по окнам и крыше, но в душе Глеба наконец настала тишина. Казалось, ничто больше не имело значения, кроме этой теплой комнаты на втором этаже, слабого запаха и света керосиновой лампы и детского голоса, без которого Глеб уже не мог представить своей жизни.

На этот раз книга оказалась довольно толстой иллюстрированной энциклопедией о птицах и животных, и Глеб сам не без интереса разглядывал узоры на перьях незнакомых ему пичуг. Они уже прочитали про павлинов, попугаев, сов и страусов, которые, к великому удивлению Глеба, на самом деле не прятали головы в песок, про пингвинов и теперь оказались на странице с куда менее приметными видами. Мила ткнула пальцем в одну из иллюстраций:

– Вот, эта птичка самая красивая! – воскликнула она и склонилась над рисунком кого-то, смахивавшего на воробья.

– Эта? – Глеб вздернул брови. – А почему? Подвинься немного, я из-за тебя ничего не вижу.

– Да ты только посмотри, какие у нее пятнышки на грудке! – затараторила Мила. Глебу уже с трудом верилось, что английский был для нее не родным.

– Вот, смотри, – Мила чуть отодвинулась. – И бочок рыжий, и белая полоска над глазом! Самая красивая птичка!

– Угу, – лишь промычал Глеб в ответ. Он провел пальцами по нескольким строчкам под рисунком, будто в надежде, что от одного его прикосновения слова исчезнут или изменятся. Могло ли это быть совпадением? Могло – только не случайным.

– Тебе не нравится? – спросила Мила.

– Нет, что ты! Самая красивая, – едва выдавил Глеб, не отрывая глаз от рисунка птицы, которую он уже видел. Сначала – в детстве, а потом – в кошмарах. «Белобровый дрозд или белобровик», – упрямо твердила надпись под иллюстрацией. Глебу показалось, в шелесте дождя он услышал свист проклятой палки.

Вдруг Мила схватила его за руку:

– Слышишь? – прошептала она.

– Нет, – Глеб похолодел.

Девочка приложила палец к губам и замерла:

– Да вот же, вот, звенит!

Теперь Глеб понял: сквозь шум, сквозь отдаленный гул и рокот неспокойного моря прорывался мелодичный перезвон. Этот звук показался таким же естественным и уместным, как шум непогоды. Глеб с малышкой вскочили с пола и через мгновение уже глядели в окно – Милу для этого пришлось поставить прямо на письменный стол.

– Бабушка пришла! – воскликнула она, указывая на низкую фигуру, которая медленно брела куда-то в сторону церкви, скрывшись под потрепанным зонтом. Глеб с Милой переглянулись – оба прекрасно понимали, что это значит.

– Дочитаем в другой раз, хорошо? – он поднял книгу с пола и хотел было отдать ее девочке, но та покачала головой.

– Пусть пока полежит у тебя. Мне надо бежать, передать, что бабушка уже пришла, – с этими словами Мила бесцеремонно распахнула окно и шагнула на подоконник.

– Погоди, может лучше через дверь? – крикнул Глеб, который, хоть видел это не в первый раз, никак не мог привыкнуть к излюбленному у детей способу покидать дом.

– Так быстрее! Мне же ничего не будет! – Мила помахала ему рукой. – Увидимся на горе!

Меньше, чем через секунду Глеб выглядывал из окна, по пояс высунувшись под проливной дождь, но девочки уже и след простыл.

– А у меня под кроватью тигр, – пробормотал он намертво засевшую в его памяти фразу и закрыл ставни.

– Мария! – крикнул Глеб, в спешке выскочив из дома без куртки и зонта. – Мария, подождите!

Разумеется, старушка не услышала его ни на третий, ни на четвертый раз, продолжая тихонечко ковылять к центру города. Она заметила Глеба, лишь когда тот, уже насквозь мокрый, беззастенчиво нырнул под зонт и подхватил ее под локоть.

– А, миленький, здравствуй! – улыбнулась она и кивнула на стеклянных дельфинов, что висели на ее тонком запястье и трезвонили, как заведенные.

– Волны идут? – спросил Глеб, хоть и прекрасно знал, что услышит в ответ.

– Идут, ох, идут! – Мария покачала головой. – Большой будет шторм. Как бы нас не смыло!

Она была настолько маленькой, что Глеб мог идти рядом с ней, лишь согнувшись в три погибели, хотя и в таком положении зонтик то и дело бил его по голове.

– Мария, а кто-нибудь на острове знает, почему город остается невредимым?

– Милок, ты все еще думаешь, что мне ведомы помыслы каждого? – Мария хитро прищурила ясные глаза и вдруг напомнила Милу. – Ни один из наших умных ученых тебе не ответил, потому что никто из них не знает. И я не знаю. Волны я пережидаю в Святой Софии, как и все. Ни разу не выходила наружу во время шторма. Да и никто не выходил.

Мария остановилась, и Глеб, с трудом выглянув из-под зонта, увидел приют. Сейчас с промозглой сырой улицы свет в его окнах казался как никогда притягательным.

– Зайдем на чай? – спросил он старушку, но та покачала головой.

– Зайдем и скажем Лоре, чтобы собирала Селину в дорогу.

На секунду воздух, наполнявший грудь Глеба, показался ему холоднее льда.

– Неужели уже пора?

– Да, миленький, – Мария потихоньку поднялась на крыльцо и постучала в потрескавшуюся беленую дверь. – Вы должны уйти уже сегодня, иначе ты не успеешь вернуться обратно до Волн.

Не успел Глеб возразить, как дверь распахнулась, и на пороге показалась Лора с голубой прихваткой в руке. Вместе с ней на улицу устремились желтый керосиновый свет, тепло и сладковатый аромат выпечки.

Глеб представил, насколько глупо, должно быть, он выглядит, скрючившись под несчастным зонтом.

– Привет, – сказал он, но, похоже, Лора его даже не заметила – она смотрела на старушку и лицо ее мрачнело на глазах. Она даже не пригласила их войти.

– Уже пора? – наконец спросила Лора, и воздух снова показался Глебу слишком уж холодным. И куда подевался чудесный запах выпечки?

– Пора, – ответила старушка и подтолкнула его в спину. – Пусть мистер Маков поможет собрать Селину.

– Прямо сейчас?! – воскликнула Лора, но Мария уже шагала обратно к дороге.

– Сейчас, или они не успеют… – шелест дождя заглушил ее слабый голос. Впрочем, все и так поняли, что она хотела сказать.

Лора пыталась не поворачиваться к Глебу лицом, но он все равно видел, что она плакала. Может быть, стоило с ней поговорить, постараться успокоить. Но ведь все доводы уже были испробованы – зачем же тогда снова что-то обсуждать и спорить?

Глеб молча укладывал в сумку вещи, которые Лора скидывала из шкафов и тумбочек на диван. Колючие шерстяные кофты, затертые джинсы, теплые носки – какими же они казались странными. Селина всегда была для Глеба сказочным, недосягаемым существом, видением или миражом, но теперь он брал в руки ее одежду и видел самые обыкновенные вещи, принадлежавшие самому обыкновенному человеку. Человеку, карманы которого звенят от забытых там мелочей, а старые рубашки пестрят въевшимися пятнами. Когда вся одежда ровными стопками уместилась в сумку, поверх нее улеглись несколько пачек с женскими принадлежностями, которые стали окончательным доказательством того, что Селина была реальным, живым человеком. Как же это было странно…

– Кажется, все, – Лора наконец повернулась к Глебу, позабыв про опухшие глаза и покрасневший нос. – Береги ее, пожалуйста. Если вы подниметесь на эту треклятую гору, и ты увидишь, что дело плохо… Не отдавай ее!

Лора вдруг схватила его за воротник и притянула к себе. Ее лицо оказалось прямо у него перед глазами, он почувствовал ее дыхание и на миг оцепенел.

– Прошу тебя! Если что-то пойдет не так, не отдавай ее! Происходит что-то очень странное. Кто-то пытался ночью увести пони, – прошептала Лора.

– Я… Что? Как? Откуда ты знаешь? – Глеб осторожно отнял ее руки и отстранился.

– Полю не спалось, он вышел на веранду. Услышал, что кто-то возится в загоне.

– Почему же Полю не спится у себя дома? – фыркнул Глеб.

– Подожди! Какая разница? Он крикнул, спросил, кто это там. Разглядеть вора не удалось, но он явно испугался и сиганул прямиком в заросли. Мы потом все осмотрели: ворота открыты, на пони – веревка.

– А следы?

Лора покачала головой:

– Лошадь все затоптала.

– Вспомни теперь, пожалуйста, о чем я говорил, – Глеб понизил голос почти до шепота. – Зачем детям красть пони, раз по-другому Селина до них просто не доберется? Зачем причинять вред самой Селине? Зачем травить ее? Я уверен, что это делает кто-то из города! Это не дети.

– Дети, дети, дети! – прошипела Лора. – Ты будто жизнью готов за них поручиться, только с чего бы это? Веришь в их человечность?

– Насчет веры надо было говорить с Франческо, а не со мной, – покачал головой Глеб и подхватил сумку. – Обещай подумать над моими словами.

Дождь закончился. Глеб остановился на крыльце, медленно и глубоко вдыхая влажные запахи земли, листвы и близкого моря. Цветными пятнами летели по небу просветы между облаками, розовато-оранжевые в отсветах вечера. Забавно, но после разговора с Лорой тишина, охватившая остров, казалась еще более умиротворенной. Хотя Глеб прекрасно понимал, что это лишь короткое затишье перед чудовищной бурей.

– Пора, так пора, – вздохнул он, спрыгнул с крыльца и отправился вокруг приюта к загону, где его уже поджидали. За самодельной, но довольно прочной изгородью бродил мохнатый пони. За время, проведенное в приюте, он успел прослыть самым миролюбивым существом из всех, что когда-то встречались на острове. Но самым интересным оказалось то, что эта маленькая лохматая лошадка была отлично приучена к седлу. Кем приучена, когда? Скорее всего, у Лоры нашелся бы какой-нибудь очень умный ответ на эти вопросы, но Глеб предпочел остаться в блаженном неведении. На главный вопрос, уже так давно волновавший его, он ответил сам. Две ноги на четырех, рядом еще пара – слова пророчества наконец обрели смысл.

– Добрый вечер! – еще издалека поздоровался он с Селиной, которая пристроилась у изгороди на своем неизменном стульчике. Он ничего не мог с собой поделать – стоило Глебу только приблизиться к этой женщине, как он начинал нарочито громко себя вести. Вот и сейчас, едва завидев Селину, он принялся что было сил шаркать ногами о траву. Зачем? Он и сам не знал. Хотя однажды его посетила забавная мысль:

«Если бы я был слепым», – подумал тогда Глеб. – «Я бы очень хотел, чтоб мир вокруг меня издавал как можно больше звуков».

– Здравствуйте, мистер Глеб, – отозвалась Селина. Она водила ладонью по мокрому дереву изгороди. – А мы вас уже ждем.

– Не волнуетесь? – Глеб отыскал более или менее сухое место для сумки и вошел в загон.

– Нет, даже Арго не волнуется.

– Арго?

– Лошадка. Ее теперь так зовут – Арго.

Глеб принес из сарая седло и упряжь – плод их с Марко долгих трудов и поисков.

– Хорошее имя, Арго, – сказал он. – Тогда, позвольте, я буду звать вас аргонавтом!

– Пожалуйста, мне нравится! – отозвалась Селина, и на лице ее мелькнула едва заметная улыбка.

С упряжью Глеб справился довольно быстро, размышляя, как лучше объяснить детям устройство этой мудреной конструкции. Он прекрасно понимал, какая тяжелая работа ложилась теперь на их плечи: взрослый человек, требующий постоянной опеки и заботы, мог стать для них просто непосильной ношей.

– Порядок, Арго готов, – сказал Глеб, проверив все ремни и застежки, и вывел пони из загона. Все это он проделывал уже множество раз, но до сих пор сильно переживал за Селину, которая, впрочем, относилась к предстоящей дороге, как к обычной прогулке. Интересно, кто-нибудь хоть раз видел ее взволнованной или сердитой?

Арго остановился, Глеб подхватил женщину под локоть и помог осторожно взобраться ногами на стульчик. Разумеется, он без труда мог и сам посадить Селину в седло, но что потом? Приходилось учиться помогать себе самой.

– Вот так, не торопись, – Глеб не отпускал ее тонкую руку. – Теперь нащупай седло. Поняла, где оно? Я тебя держу, не бойся. Арго ни на шаг не сдвинется, ты же его знаешь. Держишься? Молодец, теперь нащупай подножку и садись боком. Оп! Отлично, вот и все дела! – он даже не заметил, как перешел на «ты».

Когда Селина, наконец, оказалась в седле, Глебу оставалось лишь затянуть оставшиеся ремни, прочно державшие ее на спине у пони – теперь она ни за что не смогла бы упасть. Закинув на плечо сумку с вещами, Глеб собрался было прихватить и стульчик, но Селина опередила его:

– Только прошу, Глеб, не бери больше ничего. Это не понадобится.

– Хорошо, возьмем только сумку, – кивнул тот без лишних вопросов.

Проводить их вышли только Лора и Ганс – остальным жителям приюта решили пока не говорить об отъезде Селины, иначе прощание могло сильно затянуться. Короткие, но крепкие объятия, пара слов, сказанных на ухо, и Арго, всхрапнув, ступил на дорогу.

– А ну-ка стоять! – сотряс вечернюю тишину крик – Глеб вздрогнул, Арго прижал уши. Не обращая внимания на грязь, которая взлетала до самых колен, к ним бежал Поль.

– Только этого не хватало… – пробормотал Глеб и покрепче намотал на руку веревку, на которой вел Арго:

– Не пугай лошадь! Если хочешь поговорить – давай спокойнее!

– Да с тобой уже разговаривали спокойно, только все без толку! – Поль подошел к нему настолько близко, что еще чуть-чуть, и они бы уперлись друг в друга лбами.

– Мне казалось, мы все обсудили и решили, что так будет правильно. Похоже, не согласен только ты, – Глебу хотелось отступить. Кожу покалывало мерзкое ощущение, что кто-то вторгся в его пространство – животное чувство опасности. Но он не разрешил себе даже шелохнуться.

– Ты все это устроил, – прошипел Поль. – Как только ты появился на острове, все полетело к чертям. Мы бы придумали что-нибудь, но ты запудрил мозги всем вокруг, и теперь тащишь несчастную на гору. Я понял, почему. Потому что ты за них! Да! За этих маленьких уродов! Делаешь все, чтобы мы исполняли их прихоти, подчинялись. Защищаешь их. Я только не пойму, ради чего. Это сговор, а ты – предатель.

Кожа Глеба горела. Хотелось толкнуть, ударить, сбить с ног и причинить боль. Глеб глубоко вдохнул, пытаясь унять этот жар, и прошептал:

– Если кто-то в чем-то меня подозревает, я готов ответить без утайки. Если у кого-то есть идеи или возражения – я согласен их обсудить. Но я не стану слушать этот бред о предательстве, который ты решил высказать именно сейчас. Все решено, и времени у меня нет. Мы уходим. Попробуешь нас остановить – я применю силу, и мы все равно уйдем.

Глеб сделал шаг назад, отвернулся, прищелкнул языком и повел Арго прочь из города. Жар не унимался, превращаясь в назойливое чувство, что он вот-вот получит удар в спину.

– Тогда лучше не возвращайся! – догнал его крик оторопевшего было Поля. – Оставайся лучше со своими детьми, превращайся в дикаря, потому что ты…

Глеб так и не узнал, какими проклятиями собрался спровадить его Поль: улица вдруг взорвалась воплями и смехом. Из распахнутых окон приюта показались десятки лиц и машущих рук.

– Хорошей дороги! – громче всех голосил Кольо, снова по пояс перегнувшись через подоконник.

Слова прощания преследовали их до самой границы города и, наконец, стихли вдали.

– Не устала? – спросил Глеб где-то через час пути, когда последние дома остались далеко позади.

– Нет. Скорее, наоборот, – ответила Селина. Глеб видел, как она менялась каждый раз, оказываясь в седле: ее спина и плечи расправлялись, а фигура уже не выглядела немощной и жалкой. Тонкие, постоянно чуть подрагивающие руки, что впивались в подлокотники стульчика, теперь уверенно держали упряжь или нежно водили по мохнатой шее Арго. На лице ее порой появлялась задумчивая улыбка, Селина закрывала глаза и поднимала лицо к небу, словно пытаясь поймать кожей усталое вечернее солнце. Глеб будто в первый раз ясно увидел ее и не мог отвести от нее глаз. С трудом верилось, что перед ним была та самая женщина, что проводила часы в пустом саду, согнувшись и спрятав лицо за всегда грязными волосами.

– Можно задать вопрос? – наконец, нарушил он прохладную тишину.

– Сколько угодно. Только не могу обещать, что тебя устроят мои ответы.

– Почему ты согласилась уйти к детям?

Селина вздохнула и снова улыбнулась – должно быть, своим мыслям.

– Знаешь, родители говорят об одном и том же. Одни – что они купили своему крохе, другие – чему научили, третьи – какое прекрасное образование дали. Все они правы, я не спорю. Мы сами были маленькими, и разве мы такого не слышали?

– Слышали, но что в этом плохого?

– Ничего, совершенно ничего! Мне просто всегда было интересно… Все считают, будто только взрослый постоянно дает что-то ребенку. Ведь так обычно говорят: я отдала им всю себя! Так и есть, но почему никто не говорит, что он получил от ребенка в ответ? Ведь такого не бывает: ты только даешь, даешь, даешь, но ничего не получаешь. Если постоянно вынимать что-то из коробки, но ничего в нее не вкладывать, рано или поздно она опустеет! А что такое пустая коробка? Просто мусор.

А представь себе две такие коробки: в одной целая куча прекрасных интересных вещей, а во второй ничего нет. Пока ничего нет, ведь это новенькая, только-только сделанная коробка. И из большой можно выбрать самые лучшие вещи, чтобы положить их в новую. Не отобрать, не вытряхнуть все, что было – а поделиться. Ну, представь, кусочек цветочного мыла, пара ракушек, бусин или моточек блестящей нитки. Какой же прекрасной можно сделать эту маленькую коробочку!

Но со временем в ней будут появляться вещи, которых в большой коробке и подавно не было – так всегда случается. И вот тогда маленькая коробочка начнет делиться с большой. Они будут постоянно отдавать что-то друг-другу, но при этом становиться все богаче и полнее.

– Ты хотела ребенка? – неожиданно для самого себя спросил Глеб.

– Да, всегда хотела, – ответила Селина без тени грусти. – Но откуда же ему взяться? Да и кто поверит, что из меня может получиться хорошая мать.

Она засмеялась:

– А теперь у меня будет так много детей! Как же я этого ждала!

– Ты не говорила об этом с Лорой? – спросил Глеб, и вдруг ее улыбка погасла.

– Нет. Только с тобой. Глеб, люди в городе задыхаются от страха. Запомни это и пойми – никто не будет тебя слушать, пока ужас затмевает их глаза. И меня им тоже не услышать. Зачем же тогда говорить? Из тех, кто еще сохранил трезвый ум, остались ты, Ганс, да еще пара стариков.

– Сомнительная у нас получилась кампания, – хмыкнул Глеб. – Только, Селина… Ты ведь понимаешь, что этих детей нельзя назвать новыми коробками. В них уже накопилось столько всего… И не только прекрасного.

– Конечно, я понимаю! – кивнула она. – Будет труднее, но смысл от этого не меняется. Порой, когда в коробку попадает что-то испорченное, нужно хорошенько в ней покопаться, чтобы выяснить, что смердит.

Когда дорога начала плавно подниматься в гору, остров укрыли сумерки. Арго и Селина выглядели такими же бодрыми, как и в начале пути, но Глеб уже порядком утомился и без особого воодушевления поглядывал по сторонам. Сумка, поначалу казавшаяся легкой, теперь нещадно врезалась в плечо, но, как бы Глеб не хотел передохнуть, останавливаться он не решался. Одна только мысль, что ночь может застигнуть их в пути, заставляла его прибавить шагу. Странно, но теперь Глебу казалось, что на вершине они будут в безопасности – оставалось только добраться туда. Он принялся оглядываться, и даже Арго будто навострил уши. На остров опускалась темнота.

– Приехали, – вдруг сказала Селина.

– Что? – Глеб вгляделся в стену зарослей, что плотно обступили тропу. Ему показалось, или, действительно, меж черными силуэтами листьев и ветвей мелькнул огонек? Арго всхрапнул и ускорил шаг, впереди снова замаячил свет, и через несколько мгновений лес расступился, выпустив путников на плато.

Они оказались на самой вершине хребта – она тянулась узкой полосой насколько хватало глаз. Перед ними горел костерками и факелами небольшой городок. В их свете Глеб видел неказистые шалаши из веток и листьев, замысловатые конструкции из палок, ткани и брезента, вигвамы, крохотные хижины с глиняными стенами, навесы и гамаки, натянутые между деревьями. Вокруг домиков вились тропинки, у костров рядами выстроились бревна, коробки, а кое-где и обычные стулья с явно подпиленными укороченными ножками. Все вокруг было густо и старательно украшено: любая из стен пестрела рисунками, и всюду, где только можно, играли на ветру цветные тряпочки, ленты, веревочки, связки ярких перьев и гирлянды из чего-то, подозрительно напоминавшего кости.

Странный городок гудел, словно улей, и кишел, как муравейник: дети сновали по тропинкам, теснились вокруг костров, бегали и голосили, играли, плакали… Пока Глеб с Селиной не показались из тени. Малыши разом притихли. На путников уставились глаза, горевшие искрами костров на худеньких, чумазых лицах. Глеб остановил Арго, замер, выждал несколько тяжелых долгих секунд, медленно опустил сумку на землю, чуть поднял руки и громко сказал:

– Меня зовут Глеб. Это Селина, ваш пророк, и Арго. Мы пришли выполнить уговор!

Малыши молчали. За пару мгновений, что Глеб ждал ответа, он успел хорошенько их рассмотреть: все те же лохмотья, те же украшения из мусора и не по-детски серьезные лица.

– Ну и что вы застыли, как вкопанные? – вдруг пронесся над горой знакомый высокий голос. – Испугались что ли? Ясно же вам сказали: придут гости! А вы, эх, да ну вас!

По тропинке к ним размашисто шагал Филипп, потрясая в воздухе кулаками и грозя детям вокруг. Те вдруг заулыбались и, будто получив разрешение не бояться, побросали свои дела и устремились за мальчишкой со спиралькой на лбу.

– Вы вовремя, – сказал Филипп, оказавшись рядом с путниками, и потрепал Арго по мохнатому боку. Потом он зачем-то привстал на цыпочки и чуть коснулся руки Селины:

– В темноте по ночам лучше оставаться на вершине.

– Почему? – полюбопытствовал Глеб.

– Очень страшно, – ответил Филипп и, подхватив Арго под уздцы, повел их через город. Теперь уже никто не оставался в стороне: малыши обступили их гудящей толпой и не отставали ни на шаг. С каждой секундой их становилось все больше и больше, настороженные взгляды сменились любопытством, и со всех сторон до Глеба доносились взбудораженные голоса, говорившие, казалось, на всех языках мира. Каждый из детей пытался подбежать поближе к Арго и хотя бы одним пальцем коснуться Селины – та склонилась к земле, насколько позволяли ремни, и протянула им руки. Что бы это могло значить, Глеб так и не понял, но она выглядела совершенно счастливой. Его самого малыши явно сторонились, пока вдруг нечто едва не сбило Глеба с ног:

– Пришел, пришел! – завопила копна кудряшек, намертво прицепившись к его ноге.

– Мила, веди себя прилично! – тут же осадил ее Филипп, и девочка, потупив взгляд, смирно зашагала рядом. Когда Фил отвернулся, она все-таки схватила Глеба за руку:

– Тебе у нас нравится? – прошептала она.

– Очень, – без колебаний ответил тот и вдруг увидел нечто, заставившее его вздрогнуть. Хижины расступились и выстроились кольцом вокруг площадки настолько просторной, что на ней, судя по всему, могли собраться все дети острова. Земля на ней была вытоптана и выжжена, а прямо посередине высилась исполинская пирамида из веток и бревен – огромный костер был уже готов и ждал, когда, наконец, можно будет вспыхнуть, затрещать и окрасить небо над горой оранжевыми всполохами. Едва Глеб ступил на площадку, как на коже его выступила испарина – здесь было так жарко, словно костер уже вовсю пылал. Пахло гарью, а язык щипал едкий вкус дыма.

На краю площади их поджидали несколько мальчишек с лесенкой, собранной из пары прочных ящиков. Рядом с ними пристроилось старое и потрепанное, но довольно удобное на вид кресло.

«Хорошо, что мы оставили внизу тот чертов стул», – улыбнулся про себя Глеб и повернулся к Филиппу.

– Спасибо, что все приготовили.

– А разве можно ждать гостя и не приготовиться к его приходу? – спиралька на лбу собралась удивленными складками.

– Видимо, нет, – ответил Глеб и остановился рядом с Агро, чтобы показать, как устроено седло. Мальчишки внимательно его выслушали, а после отстранили – дальше они хотели действовать сами. Хоть Глеб то и дело порывался помочь, показать и поддержать, его так и не допустили к Селине, которую довольно быстро и аккуратно освободили от ремней, спустили на землю и проводили до кресла. Мила все это время висела на руке Глеба и, казалось, уже могла бы вытянуть ее до земли, не будь его скелет достаточно прочным.

– Пойдем, я покажу дом пророка, – сказал Филипп и погрозил Миле кулаком. – Отцепись, прилипала! Тебе туда нельзя, жди здесь.

Девочка сморщила нос, но все-таки молча отпустила Глеба – тот виновато пожал плечами и отправился к одной из самых больших глиняных хижин, что расположились вокруг площади. По дороге он наблюдал за Филиппом: здесь, на горе, тот казался куда более дружелюбным и, по крайней мере, уже не напоминал маленького хищного зверька. Хотя, может быть, Глеб просто перестал его бояться.

Вход в хижину, довольно низкий и неудобный для взрослого человека, закрывал тонкий тканый ковер – откинув его в сторону, мальчик жестом пригласил Глеба войти. Поначалу различить что-либо во мраке было затруднительно, но, когда в хижине показался Филипп с факелом, по расписным глиняным стенам поскакали всполохи и тени.

– У вас тут очень… уютно, – признался Глеб, разглядывая груду циновок, застилавших пол единственной комнаты, и матрас с подушкой и одеялом, пристроенный на возвышении из ящиков. Кто-то уже принес сумку с вещами, которая теперь смиренно ожидала своего хозяина на полу у кровати. Почти что гостиничный номер, в который уже заселились, но пока не успели распаковать багаж.

– Мне, пожалуй, пора возвращаться, – сказал Глеб, когда они вернулись на улицу. Он не удержался и потянул носом воздух: к терпкой гари костров присоединился запах готовящейся еды. Странно, но ему вовсе не хотелось уходить.

Филипп будто не услышал его слов, вдруг оглушительно свистнул и замахал руками двум девочкам, что спешили по тропинке с огромными охапками сухого хвороста:

– Бросайте дрова и разложите вещи в доме Пророка! Вот ведь, сумку кинули, и хорошо? Мы палки сами донесем!

Когда девочки без лишних слов побросали тюки и скрылись в хижине, Филипп, наконец, обратился к Глебу:

– Сейчас уходить с горы нельзя. Ночью мы тебя не отпустим бродить по острову. Так что оставайся, – с необычайной проворностью мальчишка взвалил на спину обе вязанки.

– Позволь, я помогу, – Глеб осторожно стащил тюки с его худых плеч и едва не крякнул от их неожиданной тяжести. – Я бы с радостью остался, большое спасибо. Но ведь скоро придут Волны, я должен успеть вернуться в город.

– Пророк сказала, успеешь, – хмыкнул Филипп, увлекая нагруженного Глеба за собой. – В любом случае, ты же не думаешь, что нас смоет вместе с горой?

Когда Глеб с облегчением сбросил в кострище охапки веток и огляделся, все уже понемногу собирались на площади. И как же непривычно было смотреть сверху вниз на море маленьких людей, волнами теснящих друг друга, чтобы чуть ближе подойти к женщине в старом кресле. Селина стала каким-то неведомым центром, к которому устремлялись все новые и новые малыши.

– Простите, пропустите, виноват! – Глеб пробирался сквозь ряды детей в надежде никого не раздавить и не покалечить. Его снова одолела тревога. Могла ли вся эта встреча оказаться лишь обманом? Представлением? А если в конце концов ему придется сказать: «Лора, ты была права»? Если он на самом деле потеряет Селину, что же тогда?

Не успели эти мысли пронестись в его голове, как толпа расступилась, сообразив наконец, что же надо этому диковатому взрослому. Выбравшись из толпы крохотных людей, Глеб вдруг оказался рядом с Селиной в центре небольшого свободного круга. Похоже, никто из малышей и не думал подходить ближе – лишь одна девочка стояла прямо перед Селиной. Они тихо переговаривались, едва шевеля губами и зачем-то держась за руки. Это была Метте, и Глеб сразу ее узнал, хоть видел лишь мельком на старых фотографиях. От одного взгляда на нее дыхание Глеба перехватило. Малышка повернулась к нему, и, господи, какое же у нее было лицо! Не слишком правильное и не слишком красивое, с чересчур маленьким острым подбородком, оно показалось ему ангельски-прекрасным. И лицо ее было единственным, что осталось от того ребенка, которого Глеб видел на фотографиях. Сейчас Метте вселяла трепетный страх. Одежда ее обгорела и обуглилась, поверх лохмотьев был накинут почерневший и оплавленный дождевик. Она стояла босиком. Бледную, по-детски нежную кожу рук и ног покрывали старые багровые рубцы ожогов. Сколько лет прошло с тех пор? Пять, шесть? А ведь за эти годы Метте ничуть не изменилась, не выросла, не повзрослела. Должно быть, именно такой она была в тот страшный вечер, именно такой выбежала из пылающего дома. Глеб никак не мог вдохнуть достаточно воздуха.

– Здравствуйте, мистер Глеб, – первой заговорила девочка, и дети вокруг тут же притихли и перестали напирать друг на друга.

– Метте… здравствуй.

Он заметил, как девочка содрогнулась от звуков собственного имени.

– Взрослые уже давно меня так не называют, – она на миг склонилась к Селине, шепнула что-то ей на ушко и отвернулась. – Простите, мистер Глеб, мы с вами обязательно поговорим позже.

«Ведьма», – мелькнуло у него в голове, когда Метте, не вымолвив больше ни слова, покинула круг и скрылась в одной из хижин. Ведь из всех, собравшихся на этой горе, именно она лишила жизни человека. И не просто человека. «Убийца», – появилось второе слово. «Ведьма и убийца». Только вот, как бы Глеб ни силился, эти слова никак не клеились с опаленными руками и бледным лицом.

Занятый своими мыслями, он не сразу понял, что кто-то настойчиво дергает его за рукав.

– Совсем про меня забыл? – пробурчала Мила, когда он, наконец, опустил глаза.

– Как можно забыть про такую прекрасную юную леди? – Глеб взял ее за руку. – Хочешь познакомиться с Селиной?

– А что, можно?! Конечно, хочу! А что такое «леди»? – от капризной мины не осталось и следа, и девочка снова всем весом повисла на его руке.

– Леди – это очень воспитанная и умная девочка, которая, кстати, умеет ходить за руку. Честное слово, ты ведь сейчас меня на землю повалишь!

Дети, наконец, оставили своего Пророка в покое – скорее всего, и здесь дело не обошлось без кулаков Филиппа. Теперь Селина блаженно растянулась в своем кресле, откинув голову на подушку. Едва Глеб подумал, что она, должно быть, спит, как женщина открыла глаза, чуть привстала и поманила их рукой.

– Ну ты как, устала? Тебе здесь не плохо? – спросил Глеб, опустившись рядом на корточки и едва коснувшись пальцами ее руки. И зачем он это сделал?

– Плохо? – пропела в ответ Селина. – Бог с тобой! Я чувствую себя наполненной! Их так много вокруг, а в них самих столько всего. Я так хотела и ждала этого, но, оказывается, даже не представляла, как же это потрясающе на самом деле!

Она вдруг повернулась к Миле – та остановилась чуть поодаль и ковыряла ногой черную утоптанную землю.

– Это Мила, – сказал Глеб и подвел девочку ближе. Та снова накрепко вцепилась в его руку.

– Твое сокровище, – улыбнулась Селина, но эти слова вдруг обдали Глеба необъяснимой тревогой, будто холодной водой из ведра. – Мила… Я бы и так тебя узнала, малышка.

– Мы тебя очень ждали, – ответила та, надула раскрасневшиеся щеки и потянула Глеба в сторону.

– Подожди минутку, Мила! Селина, дети утверждают, что на ночь мне лучше остаться с вами на горе.

– Останься. Тебе еще есть, на что посмотреть.

Селина снова откинулась на подушку, и Глеб поспешил оставить ее в покое.

– Пойдем, надо занять место, – Мила продолжала куда-то тянуть его, пританцовывая на месте. – Давай, давай, сейчас ведь все без нас займут!

Она волокла его через площадь, на которой за пару минут выстроились в ряд чурбачки, бревна, лавки и стулья. Они широким кругом обступили кострище, и, действительно, на многих местах уже сидели малыши. Но Мила, судя по всему, вела Глеба к какому-то определенному, особенному месту. Им оказалось небольшое бревнышко, пристроенное рядом с высоким валуном – огромный камень на границе площади явно не уступал размером хижинам вокруг. На ощупь он оказался холодным и влажным.

– Что это? – спросил Глеб и опустился на бревно рядом с Милой, которая сторожила место от нежелательных соседей, положив на него ладошку.

– Это место Филиппа, – ответила малышка и прищурилась. Она, явно наслаждаясь тем, что знает здесь намного больше, чем Глеб.

– А ему… не великовато? – прошептал он, и Мила прыснула в кулачок.

– Не говори так, он обидится.

– Хорошо. А зачем мы так расселись?

– Ужин.

– Вы едите все вместе?

– Конечно. Самому брать еду из запасов запрещено!

– Думаешь, это правильно? – Глеб никогда не упускал возможности задать Миле какой-нибудь вопрос, чтобы она поразмыслила вслух. Вычитал где-то в учебнике, что это развивает речь.

Малышка ответила не раздумывая:

– Если каждый будет таскать еду для себя, она тут же закончится. Ой, пожалуйста, посторожи чуть-чуть мое место! Я сейчас!

Мила вскочила и поскакала куда-то через площадь, оставив Глеба в одиночестве вариться в своих мыслях. Он разглядывал малышей вокруг и, сам того не замечая, держал ладонь на бревне, чтобы никто нечаянно не занял место Милы. Он никак не мог отделаться от навязчивого воспоминания: перед его глазами вставал дом отца и старая кухня с очагом. Отец рассказывал, что именно в таких очагах раньше готовили еду – хотя, теперь его почти не разжигали, а в углу кухни примостилась невзрачная газовая плита. Но, кроме всего прочего, в кухне пряталась еще и кладовая: дверь, за которой скрывалось невероятное изобилие всяческих вкусностей. Глеб старательно отгонял воспоминание, но оно никак не желало оставить его в покое. Он отчетливо помнил, как же манила его эта дверца. Помнил, как, тихонько пробравшись на кухню, он с замиранием сердца брался за витую ручку и молил серые девонширские небеса, чтобы не скрипнули старые петли. Делал он это довольно часто, таская все, что можно было стащить, не вызывая подозрений. Разумеется, однажды маленький Глебка все-таки попался. Он как раз набил рот сладкими сухарями, которые готовились на случай длинных прогулок, когда на пороге кладовой вдруг показался отец.

– Неужели ты настолько голодный? – спросил он, но Глеб молчал – ему мешали сухари. И что же он мог поделать? Сквозь сухую массу хлеба, сахара и изюма прорывалось лишь сдавленное мычание.

– Неужели ты настолько голодный? – повторил отец снова, потом снова и снова, ожидая ответа. А Глебка смотрел в его печальные глаза и жевал, жевал… По его пухлым щекам катились слезы, а он все жевал.

– Прости, пап, – прошептал Глеб, сидя на бревне и глядя на толпу все прибывающих детей. И кто из них был настоящим дикарем?

– А вот и я! – прервала его оцепенение Мила и плюхнулась обратно на бревно. Она запыхалась, в глазах ее блестело пламя факелов.

– Почему не зажигают костер? – вдруг спросил Глеб.

– Пока рано. Сначала надо поесть… – Мила вытягивала тонкую, как у гусенка, шею и вглядывалась куда-то вдаль. – Вот! Несут, наконец!

На площадь вышла вереница детей – они несли огромные блюда, на которых высились горы свертков. Стоило появиться этой процессии, как последние малыши заняли свои места и притихли, провожая глазами содержимое подносов.

– Это свертки из листьев, – прошептала Мила. – Никогда не получается сделать на всех одинаковую еду. Поэтому ее заворачивают. Так не видно, что берешь.

– А меняться можно?

– Нет. Что взял, то и ешь. Не есть, кстати, тоже нельзя. Можно только делиться, если ты уже наелся и больше не хочешь.

– Резонно, – согласился Глеб.

– Ре-зон-но… Что это значит?

– Значит, правильно и справедливо. Кто, кстати, придумывает все эти правила?

– Филипп, – ответила Мила, и Глеб почему-то совсем не удивился. Ему вдруг расхотелось есть, но он твердо решил вести себя так, как было заведено у детей. Когда перед Глебом оказался мальчишка с подносом, там оставалась лишь пара кое-как свернутых листьев с заветным ужином.

– Ура! – воскликнула Мила, схватила сверток и тут же принялась шумно дуть на пальцы. – Горячий!

– Спасибо, – кивнул Глеб мальчику и забрал последний, туго набитый чем-то лист. Оказывается, вместе со свертком каждому полагалась еще и не шибко чистая ложка.

Внутри листа оказалась небольшая рыбина, сваренная прямо с головой, и горстка суховатых макарон. На вкус все оказалось поразительно сносным, особенно если представить, кто и в каких условиях это готовил.

– Ешь ложкой! – шепнула Мила, когда Глеб взялся обгладывать костлявую рыбину. – А то Фил тебе руки оторвет.

– Чего?.. – поперхнулся тот. – Ты шутишь?

– Нет, он может, – Мила пожала плечами, будто говорила о привычных вещах. – Ты же сам видел. У вас дяденька так без рук и остался.

– И что, он может оторвать руки из-за ложки?!

– Ага. Но это не больно. Просто неудобно потом.

– Но он ведь их вам… возвращает?

– Конечно! Надо только сказать, что ты больше так не будешь.

Только теперь Глеб понял, что несколько десятков диковатых детей, прилежно орудующих ложками – это нечто куда более странное, чем даже шнурок Ганса. Как бы то ни было, к методам воспитания Фила у него были вопросы. Тот, кстати, так и не занял свой исполинский пьедестал – на площади мальчишка вообще не появился, как и Метте. Селине ужин принесли в отдельной тарелке, и одна из девочек, в точности подражая движениям Лоры, помогала ей есть. На несколько минут площадь погрузилась в сосредоточенную тишину: не было тарелок – не слышался и лязг приборов.

– Вкусно, – протянула Мила, когда с едой было покончено – из ее свертка довольно быстро исчезли розовая разбухшая сосиска и слипшийся вареный ком какой-то неопознанной каши. Сколько бы Глеб ни настаивал, у него она так ничего и не взяла. Наверное, как и любой нормальный ребенок, она просто не любила рыбу. Хотя, вряд ли в подобных условиях дети могли что-то «не любить».

– А Метте когда-нибудь ужинает с вами? А Филипп? – спросил он.

– Иногда, – Мила подхватила листья-тарелки и ложки. – Сегодня я помогаю убирать. Ты подожди пока, скоро начнется костер!

С этими словами она исчезла, затерявшись среди других ребят, которые тоже покончили с ужином и теперь снова превратились в обыкновенных балующихся детей. По крайней мере, Глебу так казалось, пока он за ними наблюдал. Порой в этой немытой и нечесаной толпе мелькали настоящие крохи – самые младшие дети, неловко и нетвердо ступающие по выжженной земле. Сколько им могло быть? Года два-три? Один из таких карапузов даже подошел к Глебу, остановился в нескольких шагах и долго его разглядывал, выкатив пузо, надутое, словно у напившегося комара. Его тонкие руки и ноги подсказывали, что произошло это вовсе не от хорошего питания. Малыш что-то сказал, но Глеб даже не понял, что это был за язык.

– Я тебя не понимаю, прости, – он нарочито пожал плечами.

Мальчик постоял, покачиваясь, еще минуту, будто ожидая ответа, потом сунул в рот палец и потопал прочь. Что он вообще здесь делал? Неужели даже в этом пузане проклятая энтропия была настолько велика, что его непременно следовало лишить семьи, дома, детства и забросить в это гиблое место? И вообще, кто и как определял детей достойных и недостойных нормальной жизни?

Время перевалило за полночь. Хоть солнце зашло уже давно, темнота продолжала сгущаться. Воздух становился холодным и вязким, пробирался под одежду и пробегал по коже мурашками. Городок по-прежнему пылал факелами, но свет их будто больше не мог бороться со мраком, превратившись в тусклые желтые облачка, вокруг которых тень становилась еще гуще и чернее. Вскоре Глеб заметил, что сам то и дело озирается по сторонам, оборачивается от любого шороха, подолгу всматриваясь в едва различимые силуэты деревьев. Ему становилось не по себе. И почему считается, что бояться темноты – это глупо? Наоборот. Бояться темноты – весьма разумное дело, особенно когда ты точно знаешь, что в этой темноте может скрываться все, что угодно. И дети, похоже, хорошо это понимали: игры вдруг прекратились, малыши притихли и сбились на площади. Ночной воздух наполнился угрозой, и даже Глеб никак не мог совладать с внезапно накатившим на него страхом – как не мог никто из детей. Городок смолк, сама гора притихла, окутанная и охваченная ночными кошмарами.

И вдруг эту жуткую тишину разорвал высокий чистый звук. Он оглушал и бодрил, заставляя сердце биться чаще. Замершее море детей пришло в движение: они загалдели, засмеялись, побежали, превращая площадь в ревущий водоворот. Вспыхнул огромный костер. Он полыхнул в единый миг, словно щедро сдобренный керосином. Пламя с ревом вскинулось к небу, осветив уже совершенно утонувшую в темноте площадь. Оглушительный звук умолк, но через мгновение повторился снова, и на этот раз Глеб понял, что же это. На вершине валуна, уже не серого, а оранжевого в свете пламени, стоял Филипп. Узнать его можно было лишь по неизменной красной спирали на лбу. Его обычная одежда сменилась темными лохмотьями, на голове был череп какого-то животного. Вид пустых глазниц и длинных резцов его мертвого оскала напомнил Глебу собственные скульптуры. Мальчик зажмурился от натуги и что было сил надувал щеки, оглашая всю округу пронзительным пением рожка, что он сжимал в руках.

– Успела! – вдруг услышал Глеб. Рядом с ним снова оказалась Мила, но на этот раз она была не одна. Вместе с каким-то мальчишкой она тащила большой деревянный барабан, туго обтянутый кожей – тем же самым были заняты и другие дети. Площадь будто наполнилась барабанами: самодельными, маленькими, огромными, плоскими, напоминающими бочку, игрушечными и даже такими, словно их стащили с рок-концерта.

– Зачем это? – едва выговорил Глеб. Барабан опустился перед ним на землю, а мальчишка крикнул Миле пару непонятных слов и исчез.

– Тебе, – ответила она и сунула Глебу палочки с тяжелыми набалдашниками. – Метте сказала, ты тоже должен участвовать.

– Метте? Но что я… Как…

Его прервал крик, от которого палочки полетели на землю из его онемевших пальцев. Не крик, а настоящий вопль – низкий, дребезжащий и утробный, он пронесся над площадью едва ли не громче звуков рога. Глеб мог поклясться, что кричал Филипп, но как этот худощавый мальчишка мог издавать такие звуки?

– Бьёрнен со́вер! – трубил голос.

– Бьёрнен совер! – вторили дети на площади.

– Что он говорит? – выдавил из себя Глеб.

– Бьёрнен совер! – завопила в ответ Мила, и тут ударили барабаны.

Филипп отложил рог и поднял к небу небольшой плоский барабан. Он задавал ритм, странный оркестр на площади четко вторил его ударам, а гул пламени словно присоединялся к этой песне и становился все громче и громче. Вдруг один из малышей выскочил к самому костру и повалился на землю, свернувшись калачиком, будто спящий зверек. Вслед за ним с мест поднялись другие дети: они ступали в такт ударам, вскидывали руки к небу, качали головами и пританцовывали, медленно обступая костер кольцом. Когда они проходили пред пламенем, фигурки их превращались в пульсирующие черные силуэты, а тени, извиваясь, плясали по земле. Вглядываясь в этот хоровод, Глеб вдруг заметил, как блеснула на ком-то нить блестящих огоньков – жемчужные бусы. Милы не было рядом. Она была там, отбивала босыми ногами странный танец по выжженной земле.

Ритм менялся, он становился все сложнее и быстрее, вслед за ним ускорялся и хоровод, а костер возносил трепещущие языки все выше и выше в небо. И лишь малыш, свернувшийся клубочком, все так же неподвижно лежал в центре этого действа.

– Бьёрнен совер! – вновь закричал Филипп своим новым гулким и низким голосом.

– Бьёрнен совер! – ответили дети.

– Бьёрнен совер! – вдруг вторил им Глеб. И стоило ему присоединиться к этому хору, как ночной кошмар вдруг отступил. По рукам Глеба разлилось тепло: оно медленно поднялось к плечам, завибрировало, наполнило грудь. И только вдоволь насладившись этим чувством, разгоняющим тревоги и страхи ночи, Глеб понял, откуда же оно пришло – он бил в барабан. Бил со всей силы, бил с упоением, бил как можно громче, чтобы ни одной частички ужасного мрака не осталось этой ночью на их горе. И тут к барабанам присоединился хор – кто-то из детей пел, кто-то просто кричал, но звучали они на удивление слаженно, слово в слово повторяя за Филиппом строчки на незнакомом языке. Песня была короткой, и уже через несколько минут Глеб уверенно пел вместе со всеми:

– Бьёрнен совер.

– Бьёрнен совер.

– И сит лю́не хи.

Все неистовее плясал вокруг костра хоровод.

– Дэн эр и́кке фа́илиг.

– Ба́ре ман гор ва́рлиг.

На площади появилась Метте. Будто вся золотая в свете костра, она проскользнула между сидящими и остановилась перед несущимся хороводом.

– Мен ман кан йо.

– А́лдри ва́ре триг!

Малыш, все это время клубочком пролежавший перед костром, вскочил. Хоровод с визгами бросился врассыпную, а он, взревев, словно медведь, кинулся вслед за разбегающимися детьми. Забавно, но эта картина показалась Глеб знакомой.

Визги смолкли, окончилась песня, а запыхавшиеся малыши из хоровода вернулись на свои места. Ритм снова изменился, сливаясь с треском обугленных поленьев, но Глебу не стоило никакого труда под него подстроиться. Словно он не впервые в жизни держал в руках тяжелые палочки, а занимался привычным и приятным делом. И тут к песне огня и барабанов присоединился голос: высокий и звенящий, пронзительно-печальный звук. Пела Метте, оставшаяся один на один с костром. Она не плясала, не вскидывала руки к небу, а смиренно стояла перед ревущей громадой, глядя на нее снизу-вверх. И пусть лицо ее оставалось спокойным, Глеба снова охватила непонятная тревога. Дети чего-то ждали, а эта девочка, казавшаяся совершенно одинокой наедине с пламенем, будто готовилась. Решалась. Когда Глеб вспомнил слова Милы, сказанные на горе у водяного колеса, было поздно. Метте шагнула в огонь.

– Нет, нет, что вы творите! – взорвался он криком и, перелетев через барабан, кинулся к костру. Ему никто не ответил, ни один из детей не потерял ритма, никто не издал ни звука. Яростное пламя не коснулось его кожи – оно просто не подпустило Глеба к себе, обдав таким жаром, пеплом и горьким дымом, что его тело вспомнило о страхе смерти и в ужасе отпрянуло.

– Тушите, тушите, надо ее достать! Почему же вы не тушите?!

Так он и метался вокруг костра, заглушая барабанный бой криками и обливаясь слезами – должно быть, в глаза попало слишком много дыма. Кожу его словно стянуло от жара, она казалась ему мала, а на лице горели дорожки от мгновенно закипающих слез.

Наконец, ноги его подкосились, и Глеб неуклюже повалился на колени, заткнул уши, чтобы больше не слышать этот страшный языческий рокот.

– Метте, Метте… – шептал он, пригнувшись к самой земле, но сквозь прижатые к вискам ладони все-таки прорывались гулкие удары барабанов, треск и… голос? Глеб открыл глаза и уставился в огонь. Не было никаких сомнений, что песня продолжалась: такая же прекрасная, полная не только печали, но и боли, больше похожая теперь на плач. Метте смотрела на него из толщи пламени.

Барабаны смолкли, прекратилась песня, и площадь взорвалась ликующими воплями. Из огня показалась одна крохотная босая ножка, затем другая, и вот Метте уже стояла перед Глебом. Живая и, кажется, ничуть не более изувеченная, чем пару минут назад. Рядом с ними очутился смуглый мальчишка и без лишних церемоний окатил Метте ведром воды. Раздалось шипение, и девочка на несколько мгновений исчезла в клубах пара.

– Вы испугались? – наконец спросила она, разгоняя последнюю белую дымку ладошкой. – Простите, мне жаль, что так получилось.

Глеб лишь промычал что-то в ответ и протянул руку. Она позволила коснуться ее плеча, волос: они были все еще горячими, но теперь не оставалось никаких сомнений, что перед ним стояла настоящая, живая девочка.

– Но как? – прошептал он. Тут же объяснением в его мыслях вспыхнуло слово: «Ведьма».

– Давайте сядем, – Метте подхватила его под локоть и помогла подняться. – Я расскажу вам все, что захотите.

Глеб встал. Он будто очнулся от тяжелой дремы: голова его гудела, в ушах стоял неприятный звон. Руки болели, словно после дня тяжелой работы. Дети больше не напоминали древних людей, обезумевших в экстазе… Может быть, ему подмешали что-то в еду? Отравили? Его и всех этих несчастных малышей? Нет, он точно знал, что это не так. Дети, позевывая и еле переставляя ноги, разбредались по хижинам. Глеб чувствовал, что готов последовать за ними и мгновенно провалиться в сон. Но это позже – отдых мог и подождать.

Глеб пробежал взглядом по угомонившейся редеющей толпе в поисках светлых кудряшек. Наконец, он их увидел. Похоже, Мила уже давно наблюдала за ним, не решаясь подойти ближе. Неужели сами дети побаивались этой Ведьмы?

– Метте, можно я попрощаюсь? – спросил Глеб. – Я так понимаю, все уже расходятся спать…

Метте лишь махнула рукой, и через мгновение Мила уже стояла рядом, накручивая бусы на руки:

– Я хотела пожелать спокойной ночи.

– Спокойной ночи, малышка, – Глебу пришлось опуститься на колено, чтобы расслышать ее слова. Ведьма при этом как-то совсем по-взрослому отошла и принялась рассматривать роспись на стене хижины.

– Ты ведь попрощаешься завтра? – спросила Мила и скуксила нос, будто прощаться нужно было уже сейчас.

– Конечно. Завтра утром я буду здесь, не волнуйся. Беги спать.

– А тебе понравилось, как я танцевала?

– Очень.

– Тогда спокойной ночи, Глеб!

– Спокойной ночи.

Мила ускакала куда-то в темноту, которая больше не казалась ни пугающей, ни зловещей. Метте ожидала Глеба на косоватой и очень уж низкой лавке.

– Я знаю, что вы слышали обо мне. И спорить не стану, – не дожидаясь расспросов, сказала она, когда Глеб опустился рядом и обнаружил, что его колени оказались едва ли не на уровне ушей. – Хочу только попросить, не спрашивайте о том, что уже знаете.

– Хорошо, – Глеб пожал плечами, пытаясь собраться с мыслями. Он вдруг вспомнил день выставки в Академии, когда прекрасно продуманная и подготовленная речь за считанные мгновения стерлась из его памяти. То же самое произошло и сейчас – все волновавшие его вопросы вдруг начисто вымело из головы. Может быть, они были не так уж важны.

– Что это была за песня? Барабаны? Зачем костер и… Боже мой… Как ты вообще жива осталась? – наконец, спросил Глеб.

Метте подперла кулаком подбородок, провожая глазами бредущих мимо них детей.

– Мистер Глеб, а почему вы сами в этом участвовали?

– Я? – Глеб уже не раз задавал себе этот вопрос. – Мила передала, что ты велела…

– Извините, – прервала его девочка, – Не думаю, что вы готовы слушаться любого моего слова. Так зачем?

– Мне было страшно, – вдруг ответил Глеб и понял, что это была чистая правда. – Я не понимаю, почему, но эта ночь и темнота, лес… Я испугался.

– Как и все мы, мистер Глеб. Ночь – страшное время. Когда я была совсем маленькая, бабушка говорила, что темноты бояться глупо. Да, глупо, когда ты ложишься спать в своей постели и в своей комнате. Когда ты точно знаешь, что за стеной есть бабушка. Ведь на самом деле никто не боится темноты. Все боятся того, что в ней может прятаться. Дома – только игрушки, книжки… А здесь? Там, в темноте, может быть все, что угодно! Чудовище. Или еще эти уродливые звери. Видели их когда-нибудь?

Глеб кивнул. От одного воспоминания об искореженной псине ему стало зябко. Действительно, если бы он увидел, как эта тварь появляется из ночной тени – никогда больше не сумел бы спокойно сомкнуть глаз. И вдруг все встало на свои места, стало таким простым и понятным, что он едва не рассмеялся.

– Погоди. То есть огонь, барабаны, крики… Вы что же, пытаетесь напугать сам остров? Чтобы он не пугал вас?

– Пусть лучше чудовища нас боятся, – кивнула Метте.

– Ну, я должен сказать, – улыбнулся Глеб, – что пугать у вас получается просто отлично. Вас боятся не только чудовища, но и все жители города. Ты когда-нибудь слышала, – его посетила интересная мысль. – О птице Сирин?

– Нет, – в глазах Метте сверкнул огонек, тут же выдавший в ней ребенка, который любит сказки. – Кто это?

– По древнерусской легенде на землю иногда прилетает райская птица с головой девы.

– Девы?

– Да, девушки. Она поет волшебные песни о прекрасном будущем.

– И ее песни сбываются?

– Иногда сбываются. Но если слушать их слишком много, то можно сойти с ума.

– Получается, это не очень хорошая птица.

– Поэтому, чтобы отпугнуть ее, по легенде люди трубили в трубы, кричали и устраивали страшный шум. Она пугалась громких звуков и улетала.

– Прямо как мы! – Метте вдруг задумалась. – Интересно, мы когда-нибудь перестанем бояться? Сможем просто лечь спать и проснуться утром? Не жечь каждый день этот костер… Når brannen slukker, vil asken avkjøles raskt²². Когда огонь погаснет, пепел быстро остынет. Так говорила моя бабушка.

– Это твой родной язык?

– Да, норвежский.

Тут еще одна догадка все-таки заставила Глеба рассмеяться:

– Послушай, а эта песня, под которую водили хоровод… Ты не знаешь, что она означает?

– Björnen sover²³? Конечно, – Метте зевнула. – Многие ребята здесь не помнят своих родителей. Не помнят того, что было до острова. А я помню – бабушку и дедушку. У меня был дом, школа, учительница, друзья, праздники на день рождения, все-все. И дедуля был такой хороший. Он мне читал и пел, вообще он знал очень много песен! И эта была моя любимая. Медведь спит, медведь спит в своем тихом доме, – пропела Метте и замерла. Нос ее сморщился, губы дрогнули, но через мгновение она вздохнула и улыбнулась.

– Не буди, не буди, нас он не догонит, – закончила она. – Будь умней, будь умней, косолапому не верь.

– Это такая игра, да? Кто в центре хоровода – тот медведь, – кивнул Глеб. Теперь он точно вспомнил, как играл в детстве во что-то подобное.

– Да, все правильно. А, когда я оказалась здесь, и моя мама… и все это… – Метте шмыгнула и потерла нос рукой, отчего на ее лице осталась темная полоска копоти. – Я нашла это место и решила здесь остаться. В первую ночь было очень страшно – ни дома, ничего. Почему-то я вспомнила эту песенку. Так и пропела ее почти до самого утра. И на следующую ночь тоже. Потом я научилась спать по ночам, надо было только пропеть ее несколько раз. Когда на острове появился Филипп и другие дети, мы стали петь вместе.

– И всходить на костер?

Метте повернулась к нему и вытянула руки. Рукава ее опаленной почерневшей одежды скользнули вверх, оголив бугрящиеся бордовые шрамы. Глебу никак не верилось, что это кожа живого человека. Тем более – живой девочки. Но все эти уродливые рубцы казались старыми, уцелевшая кожа была бледной и совершенно здоровой, а почти белые волосы, брови и ресницы пламя костра опалить так и не сумело.

– Обжегшийся ребенок боится огня – так говорила моя бабушка. Только вот это неправильно! Если обжегся один раз, гори до тех пор, пока огонь не перестанет тебя брать, – Метте провела пальцами по пятнам ожогов и улыбнулась. – Веревочка как-то принес мне банку какой-то мази. Думал, сможет меня вылечить. Так расстроился, когда понял, что она не помогает.

– Так вот, зачем он ее взял… – Глеб собрался с духом. – Метте, это вы убили Франческо?

В кострище с треском обрушилось догорающее бревно, и сноп искр заиграл в печальных глазах девочки:

– Старичка? Нет, мы никого не трогали.

Глеб вынул из кармана и протянул Метте предмет, звякнувший в его руке. Та не шелохнулась, не изменилась в лице, но он все равно почувствовал, как же она испугалась. Наконец, девочка забрала с его ладони помятую подвеску из пары цветных крышек, бусин и перышка.

– Это нашли в приюте. В тот самый день, когда кто-то пытался отравить Селину.

Метте чуть заметно качала головой, перебирая украшение пальцами:

– Я не знаю, чье это, – наконец, очень тихо сказала она. – И за каждого малыша отвечать я не могу. Но я не верю, что это мог быть кто-то из нас.

– Я никому не скажу, – Глеб зашептал, словно уголек в кострище. – Я просто должен знать, зачем…

– Затем, что мы этого не делали.

– Может, тогда вы знаете, кто это сделал?

Метте рассматривала его лицо, и Глеб прекрасно понимал, о чем она думает. Стоит ли ему довериться? Можно ли сказать правду? И какую правду следует сообщить?

– Я могу только догадываться и подозревать, – наконец, сказала она. – Но точно я не знаю, поэтому ничего не скажу. Я ведь могу ошибаться. Не хочу осуждать невиновного. Но вы же умный взрослый. Вы понимаете, что мы ждали Селину? Мы будем о ней заботиться и защищать, а не вредить. Она очень нужна нам.

– А зачем? – настала очередь Глеба всмотреться в ее лицо. Какой бы необыкновенной ни была Метте – она все равно оставалась ребенком. А дети – врут. Врут куда охотнее, чаще, а порой и куда ловчее взрослых.

– Она скажет нам, когда вернется Чудовище. Предупредит. И мы будем готовы, – девочка вдруг хорошенько замахнулась и швырнула помятую подвеску в догорающий костер. Тот лишь фыркнул в ответ искрами.

Глеб наблюдал, как понемногу унимается огонь, как последние бревна рушатся, поднимая затейливые клубы золы.

– Думаю, я все понял, – наконец, вздохнул он и поднялся. Ноги его так затекли, что едва не подкосились.

– Завтра вы уйдете? – спросила Метте.

– Да, нужно вернуться в церковь, пока не пришли Волны.

Пару мгновений девочка задумчиво ковыряла утоптанную землю босой ногой, а потом сказала:

– Если захотите, вы можете остаться у нас. Не сейчас, так когда-нибудь потом. Подумайте об этом.

– Большое спасибо, конечно… Но Волны… А горы Волны не касаются? Как и города?

Метте улыбнулась. И как же странно выглядела эта улыбка на измазанном сажей лице. Казалось, такой крошечный, обожженный и изуродованный человек вообще не должен был знать, что такое улыбка.

– Не касаются.

– Но почему?

– А почему бы вам не посмотреть самому? Если хватит духу, выгляните наружу, когда Волны придут. Спокойной ночи, мистер Глеб.

Глава 17

Мы в домике

В ту ночь почти никому в городе не удалось поспать: все собирали в спешке вещи, забивали окна и двери, протягивали через комнаты тросы с «погремушками». По улицам разносились топот, стук молотков и нарочито бодрые голоса. Если бы кто-нибудь взглянул на город с высоты, он бы непременно представил себе муравейник, где каждая бессонная букашка обзавелась собственным фонариком. Ветер крепчал, подгонял людей беспардонными толчками в спину и норовил вырвать доски из чьих-нибудь сонных рук.

Лора замерла посреди темного двора за приютом: она скользнула светом фонаря по глухим стенам дома, навесам, под которыми снова скрылись окна, по голым верандам, откуда унесли кресла и столы. Сколько раз она уже видела эту картину? Трудно вспомнить. А лучше не вспоминать совсем. За все годы, проведенные на острове, она не смогла привыкнуть только к виду опустевшего приюта. Каждый раз ей казалось, что им уже не суждено вернуться в эти стены: ветхие, расписные, знакомые до последнего гвоздя. Каждый раз она невольно прощалась с местом, которое уже давно называла домом. И сейчас она никак не решалась уйти – возможно, навсегда.

– Все готово, – рядом показался Поль. – Было бы, конечно, намного удобнее, если бы Мария приходила хотя бы за день до шторма.

– И на том спасибо. Без нее мы бы сидели в Софии неделями.

– Не бойся, – Поль обнял ее. – Волны пройдут, и мы снова сюда вернемся. Как и всегда.

– Ох, надеюсь, – Лора покачала головой. – Мне почему-то кажется, что «как всегда» уже не будет. Будто что-то изменилось… Сломалось, что ли. Такое предчувствие, что сейчас все пойдет наперекосяк.

– Я даже догадываюсь, откуда у тебя такие мысли.

– И откуда же?

Поль чуть сильнее сжал ее плечи:

– Франческо мертв. Селина у детей. Еще и этот мистер Марков, будь он неладен, пытается навести свои порядки.

– Не думаю, что стоить винить Глеба.

– Лора, – Поль выглядел мрачным, как никогда. – Боюсь, что как раз Глеб может оказаться виновным. Подумай сама, не спорь. Где он сейчас? Разве с нами? А если бы не он, оказалась бы Селина на этой чертовой горе? В первый же день, вспомни, на этом самом месте он говорил с ребенком. Он был на их стороне с самого начала.

– Ты что, хочешь сказать…

– Лора, – повторил Поль. – Я почти уверен, что это Глеб убил Франческо.

Когда Глеб открыл глаза, он долго не мог понять, наступило уже утро или нет. Он устроился прямо на улице, на земле под низким тканевым навесом. Как бы ни настаивала Метте, он не стал ночевать в хижине, прекрасно понимая, что тогда кому-то из детей придется вместо него провести ночь под открытым небом. Глеб все еще лежал, свернувшись под теплым пыльным пледом, вглядываясь в темноту и прислушиваясь к тихим разговорам малышей. Порывистый ветер хлопал тканью навеса, а темное небо не предвещало ничего хорошего. Едва разглядев циферблат часов, Глеб нахмурился, потер глаза, снова уставился на стрелки и, наконец, сел. Часы показывали семь тридцать утра, но ни одного луча солнца все еще не пробилось сквозь густую черную толщу облаков.

На лицо упали несколько мелких капель, которые ветер все-таки изловчился забросить под навес. Похоже, день обещал выдаться на редкость скверным.

– О, уже проснулись! Шалом! Бодрое утречко, – раздалось странное приветствие, и под навесом появился ребенок с небольшим термосом и свертком из листьев в руках. Глеб сразу узнал его – этот темноглазый мальчишка с огромной спутанной копной волос повстречался им с Гансом на берегу.

– Ага, и тебе, – прокряхтел он, пытаясь разогнуть спину. Хоть Глеб считал себя вполне молодым и неприхотливым, ночь на земле не прошла для него даром.

– Метте и Филипп не смогут вас проводить. Передают извинялки. Они с Селиной уже ушли, очень много дел. Волны идут – надо готовиться. Это вам, – мальчик опустил термос и сверток на циновку, расстеленную на земле.

– Спасибо, – парень собрался было уходить, но Глеб окликнул его. – А как тебя зовут?

– Саша! – отозвался тот.

– Саша, а ты не знаешь, где найти Милу?

– Знаю, я сейчас позову ее. А вы пока собирайтесь, времени мало.

Глеб не раздумывая схватился за термос, в котором оказался обыкновенный, но очень уж сладкий чай. Хоть ночи на острове были теплыми, он совсем окоченел – должно быть, виной тому были ветер и дождь. В листьях он обнаружил осклизлый сероватый комок – то ли кашу, то ли пудинг – который Глеб все-таки с осторожностью надкусил и содрогнулся. Вкус не сумел подсказать ему, что за блюдо пытались приготовить дети, но натолкнул на мысль как-нибудь прихватить с собой на гору нормальной еды. Если он, конечно, сюда еще когда-нибудь вернется. Как бы Глеб ни хотел отложить сомнительный завтрак в сторону, сделать он этого никак не мог. Без сомнений, каждый ребенок этим утром был обречен на такое же угощение. Растерянно оглядевшись, Глеб не придумал, ничего лучше, чем просто сунуть сверток в карман в надежде избавиться от него позже.

Когда термос был опустошен, а плед свернут и аккуратно уложен на циновку, из темноты вынырнула Мила.

– Пока. Приходи к нам еще, – она обняла его за ноги, звякнув побрякушками. – Тебе у нас понравилось?

– Конечно, – Глеб хотел было наклониться к ней, но Мила уже его отпустила и явно собиралась уходить.

– Это хорошо, – она вглядывалась куда-то вдаль и все пыталась откинуть с лица кудряшки, которые ветер то и дело бросал ей в глаза. – Увидимся!

Малышка махнула рукой и юркнула в вязкую утреннюю темень.

Детский городок окончательно проснулся и закипел, словно игрушечный мегаполис. Вокруг Глеба, бредущего обратно к дороге в город, спешили по своим загадочным делам малыши – факелы, керосиновые лампы и фонари будто сновали по вершине. Вся эта тревожная беготня, серьезные взгляды, такие неуместные на детских лицах, голоса, в которых не слышалось больше ни веселья, ни радости игры, рождали у Глеба необычное чувство. Казалось, это он был несмышленым ребенком, путающимся под ногами у взрослых, которые, как и полагается, занимались очень важными непонятными делами. Словно, стоило ему подойти к кому-нибудь с вопросом, как привычно-серьезный голос непременно ответил бы: «Мальчик, отойди, не мешай». Наверное, сейчас ему действительно стоило уйти.

Когда огни скрылись за деревьями, а голоса затерялись в шуме ветра, мелкая морось превратилась в настоящий дождь. Он зашелестел по едва различимым во мгле кронам, но дорога, к счастью, не спешила превращаться в грязевую реку. Хоть Глеба ни на секунду не оставляла мысль о грядущих Волнах, торопиться ему не хотелось. Столько всего было увидено, услышано и сказано, что теперь и недели казалось мало, чтобы хоть как-то усвоить и обдумать произошедшее. Но такой роскошью, как время, Глеб сейчас не обладал. Без сомнений, внизу его встретят расспросами и, скорее всего, подозрениями. Стоило ему лишь представить лица Лоры, Влада или Эрика, омраченные завесой недоверия, как дыхание его невольно перехватывало. С другой стороны, что он мог им рассказать? Назойливая тревога червем вгрызалась в его нутро, требуя молчать: об ужасе, который приходит вместе с ночным мраком, о песне и барабанах, что помогают хоть как-то с ним справляться, и о Метте, восходящей на костер. Теперь он не знал, как разговаривать с собственными друзьями. Хотя он не сделал ничего дурного, лишь проводил Селину. Этот поступок словно вышвырнул Глеба из родного окопа – куда-то очень далеко, по другую сторону баррикад, за крепостную стену. Возможно, за прошедшую ночь он пережил нечто, навсегда отдалившее его от людей, к которым он только-только привык. Нечто, о чем он не сможет рассказать – а если и расскажет, то понимания точно не добьется. По крайней мере сейчас.

Как бы медленно и осторожно Глеб ни спускался по скользкому склону, огни Святой Софии показались перед ним слишком быстро и неожиданно. Должно быть, ни одно окошко не осталось без дощатой брони, погаснув до самого окончания бури. Оставшийся пяток бледно-желтых пятен, маячивших впереди, был лишь фонарями, заботливо оставленными для таких заблудших путников, как он. Эти мутные огоньки ворвались в мысли, как ненужный свидетель слишком уж личного разговора. Они мешали думать и смущали своим присутствием. Говорить или нет? Разумеется, говорить! Но о чем? О чем умолчать?

Глеб засмеялся. Как же все было просто! Вот и пришло долгожданное и, несомненно, правильное решение! А ведь ему, дураку, даже сказали, что нужно делать! Не намекнули, а сказали прямым текстом – и как это он сразу не понял?!

Ноги понесли его вмиг полегчавшее тело вниз по склону. Хотелось смеяться и кричать, возвещая на всю округу о своем возвращении: «Глядите, кто идет! Сколько вы жили на этом острове? Пять, шесть, десять лет? И неужели до сих пор среди вас не нашлось изгоя из изгоев? Сумасшедшего среди особенных? Так вот он – я! Глядите, глядите!»

Когда Глеб ступил на улицы города, пустого, ослепшего и наглухо забитого в панцирь из досок, ликование от принятого решения все-таки покинуло его. Голос рассудка требовал успокоиться и еще раз хорошенько все обдумать. Если он хотел играть по собственным правилам, эти правила надо было для начала сформулировать. А перед этим, как ни крути, ответить на неминуемые расспросы.

Глеб пробирался к церкви через сумрак, сгустившийся между домами, когда его раздумья прервал свет фонаря.

– А, чтоб тебя! Дьявол, разве можно так пугать! – воскликнул Влад. Под мышкой он держал какие-то мешки и явно торопился обратно в церковь.

– Это я еще не особо старался! – откликнулся Глеб и, похлопав Влада по плечу, забрал у него пару мешков. Вот, кого он был рад увидеть первым. Жуткая картина, где Глеб в одиночку появляется на пороге Софии и замирает под десятками тяжелых молчаливых взглядов, развеялась, не оставив места для беспокойства.

– Ты вовремя! – Влад пытался перекричать ветер, что холодным сквозняком гулял по улицам. – Уже пора закрывать двери. И еще снимать Ганса с колокольни – он там все тебя высматривает, бедный мальчишка.

На пороге церкви Влад положил мешки, чтобы снять раскачивающийся на ветру керосиновый фонарь:

– Так это, слушай, что получается… не сожрали тебя там, значит?

– Нет, как видишь. И Селину тоже.

– А пони? Он прикольный, пузатый. Жаль животное!

– И с пони все в порядке.

– Так это… чего же там, наверху? У них как, вроде берлоги что-то?

– Нет, и берлоги нет. Хижины, шалаши – что сами смогли, то и построили.

Влад присвистнул:

– Ничего себе! Круто! А я думал, пещера у них там или еще чего похуже… Ты давай, заходи.

Влад подхватил мешки и исчез за дверями церкви. Глеб не стал торопиться и напоследок оглянулся на город. Но города он не увидел – сразу за крыльцом начиналась воющая и ревущая темнота, что неслась куда-то и напоминала ночной кошмар, по какой-то страшной ошибке ставший явью. Кошмар, в котором ты открываешь дверь и видишь за ней ничто. Выглядываешь в окно и понимаешь, что там совершенно ничего нет. Чувствуешь абсолютную пустоту.

Глеб вошел в церковь, как-то слишком спешно закинул на крючья тяжелый засов и обернулся в ожидании десятков взглядов. Перед ним, словно картина из прошлого, возник высокий свод собора, мрак, загнанный под самый потолок лампами и фонарями, горы ящиков и люди. На него никто не смотрел.

Глеб вздохнул, едва сдержав улыбку, сунул руки в карманы и содрогнулся. Пальцы его угодили прямиком в склизкий комок, оставшийся от завтрака.

Встревоженные, но ничуть не заинтересованные в нем лица проплывали мимо Глеба в теплом, сладковатом от воска воздухе, когда он пробирался через зал к неприметной дверце. На крутой винтовой лестнице, скрывавшейся за ней во мраке, пришлось вновь зажечь лампу. Ее света хватало лишь на пару ступенек, и подъем показался Глебу нестерпимо долгим. Он толкнул люк – снаружи его поджидала все та же темнота.

– Ганс? Ты здесь?

Лампа едва осветила полную фигуру, замершую на краю площадки. Должно быть, ветер заглушил и унес с собой слова Глеба – когда он подошел ближе, Ганс вздрогнул и обернулся.

– И кого ты тут высматриваешь? Ни зги ведь не видно! – Глеб невольно схватился за перила, едва заглянув в бездонную пропасть, которая окружала колокольню.

– Тебя жду, – ответил Ганс.

– Вот, я здесь! – Глеб протянул мальчишке руку. – Надо спускаться, уж очень сильный ветер. Хотя, погоди…

Стоило Гансу выпустить перила, в которые он вцепился, как веревочка, обвитая вокруг запястья, сразу заплясала петлями между его пальцами.

– Ты можешь сделать мне канат? Оставим его тут, на крюке, вдруг пригодится? – спросил Глеб.

– Пригодится? – мальчишка прищурился, поразмыслил мгновение и вдруг улыбнулся:

– Пригодится, – кивнул он и, чуть высунув кончик языка от старания, принялся за свою веревку. Сколько бы Глеб ни наблюдал за его руками, каждый раз он никак не мог уловить, что же происходило со шнуром. Когда Ганс мастерски плел свою паутину, в глазах начинало рябить от мельтешащих петель и узлов – и вот мальчишка уже протягивал ему прочный, уложенный кольцами канат.

– Невероятно, – пробурчал Глеб, принимая сплетенный будто из самого воздуха увесистый моток. – Спасибо, Веревочка, отличная работа.

Ганс вразвалочку направился к лестнице, а Глеб, накинув канат на один из крюков, поспешил за ним следом и плотно прикрыл за собой тяжелый люк – запирать его он не стал.

Шторм начался через несколько часов – о нем возвестили затрещавшие ставни, тонкий и даже мелодичный звон стекла, заплясавшего в рамах, и голоса людей – притихшие и напуганные. Глеб пристроился на куче ящиков в отдалении от остальных и пытался вспомнить, как же все происходило в первый раз. Сколько длилась буря? Когда пришли те самые Волны, что одним своим касанием изменили остров до неузнаваемости? Воспоминания переплетались и путались, неотделимые от болезненных сновидений, что одолевали Глеба те несколько дней. Странно, что он вообще сумел запомнить что-то из тех событий. Как бы то ни было, отказываться от своего плана он не собирался. Чего бы ему это ни стоило.

Он блуждал взглядом по залу, и тут на глаза ему попалась газета. Она лежала здесь же, на ящиках – лишь руку протяни. Глеб был почти уверен, что минуту назад ее здесь и в помине не было. Фотография с передовицы въедалась в него знакомой улыбкой.

«Кристина Сандерс уволена за распространение недостоверной информации», – гласил заголовок, заставивший Глеба на мгновение позабыть про шторм и подхватить газету.

«Врать, содействовать лжи, распространять заведомо недостоверную информацию или же бездумно пересказывать непроверенные факты журналист не имеет права», – читал Глеб и почти слышал, как чеканит слова автор статьи – чиновник с огромным блинообразным лицом. – «Средства массовой информации несут ответственность за то, что они публикуют. Журналист обязан работать в рамках законодательства. Если же он ведет деятельность, подрывающую нашу безопасность изнутри, то должен быть привлечен к ответственности.

Мы стоим на защите прав и интересов наших граждан, ведем борьбу с ложью, подающейся под видом достоверных новостей. Пресекать ее распространение необходимо быстро и жестко. И мы говорим не о цензуре, а лишь об исполнении журналистами обязанностей, установленных законом.

Мисс Сандерс – фигура хорошо известная общественности. Она давно зарекомендовала себя как профессионал, и мне безмерно жаль, что даже такие люди, как мисс Сандерс, могут не устоять перед соблазном лжи: создать шумиху, привлечь к себе еще больше внимания ради собственной выгоды. Разумеется, подобные статьи хорошо спонсируются теми, кто заинтересован в формировании антиправительственных настроений среди граждан…»

Глеб отбросил газету обратно на ящики.

– Это было предсказуемо, мисс Сандерс, очень предсказуемо. И что вы хотели сказать нам вашей статьей? – пробурчал он, как ни странно, не ощутив ни капельки торжества. Должно быть, он слишком устал.

Он вглядывался в лица окружающих, застывшие в страхе, словно посмертные гипсовые маски. Да, кому, как ни скульптору, могла прийти такая мысль. Хотя, какой же он теперь скульптор? Скорее, печальные останки себя самого.

София поплыла и исчезла в темноте. Перед глазами Глеба возникла его студия на Петроградке и молодой человек, по-хозяйски расхаживающий туда-сюда по его мансарде. Странно, и кто же это мог быть? Кто пустил сюда этого незнакомца? Какой ужас, неужели, пока он – Глеб Марков – страдал на этом чертовом острове, какой-то самозванец прибрал к рукам его жизнь? Какое бесстыдство!

Лицо незнакомца было смазливо-неприятным, но Глеб определенно где-то уже видел эту довольную ухмылку! И эти волосы, так старательно уложенные гнусным хохолком, и прохладный, вечно обращенный куда-то внутрь взгляд. Он обошел гостя со всех сторон – тот, казалось, его не замечал, увлеченный набросками, разложенными на столе. Его, Глеба, набросками!

Это было просто невообразимо – Глеб кинулся в другой конец студии, где собирало гипсовую пыль высокое тяжелое зеркало. Смахнув рукавом бледно-грязную пелену, он уставился на свое отражение: заостренные скулы, подбородок и щеки скрылись за многодневной, но вполне опрятной щетиной, волосы отросли и ложились так, как им вздумается, а глаза, быстрые и голодные, теперь смотрели исключительно вперед. У Глеба не осталось никаких сомнений. Молодой человек не был ни гостем, ни самозванцем. Он был самым настоящим Глебом Марковым, лишь на полгода младше и на десять килограммов тяжелее его самого.

Стены студии содрогнулись: тонким шепотом посыпалась на пол гипсовая пыль, гулко звякнули глиняные эскизы. Молодой Глеб, все так же сверля взглядом свое нутро, и ухом не повел, а второй – потрепанный и похудевший – кинулся прочь из дома и проснулся.

То ли виной была тьма и душный, закопченный воздух, то ли усталость, но Глеб с трудом вырвался из тяжелого сна. Не успел он припомнить всех его деталей, как стены снова дрогнули, и на этот раз – наяву. По залу пробежал ропот, кто-то вскрикнул, но через мгновение снова настала густая тишина. Взвесив напоследок все «за» и «против», Глеб все-таки поднялся с ящиков и запетлял между людьми вглубь зала в поисках Лоры. Разумеется, вокруг нее, как всегда, тесным кружком сбились подопечные приюта, хотя в этот раз среди них оказался еще и Поль.

– О, привет! Рад вас видеть! – Глеб отразил его холодный взгляд широкой улыбкой. – Лора, можно тебя на минуту?

Та кое-как выбралась из кружка и отошла вслед за Глебом – даже спиной он чувствовал, как их провожают прищуренные злые глаза. Впрочем, что о нем думает Поль, сейчас было совершенно неважно.

– Ты прости, что я не подошла раньше. Столько суеты, голова идет кругом. Я должна была сразу обо всем расспросить, – начала первой Лора.

– Можешь спросить и сейчас.

– Как Селина? Осталась наверху?

– Осталась. Думаю, с ней все будет хорошо.

Лора кивнула и, как ни странно, решила на этом с расспросами закончить. Глеб ждал, но ни слова больше не сорвалось с ее поджатых губ. Ему вспомнился день, когда он, насквозь промокший и прилипший к собственным джинсам, слушал ее разгоряченные речи, тонувшие в слезах и всхлипах. Мольбы не отдавать Селину.

– Это все? – наконец не выдержал он.

– Что все? – опустила глаза Лора.

– Это все, о чем ты хотела меня спросить?

– Ага, – кивнула она. – Ты ведь тоже хотел о чем-то спросить?

Глеб никак не мог сосредоточиться – он почти что позабыл о своем плане, пытаясь разглядеть в лице Лоры хоть какое-то объяснение столь резкой перемене.

– Да, я, собственно, хотел спросить, сколько дней обычно длится шторм?

Она, наконец, подняла на него удивленные глаза:

– Три-четыре дня. Однажды шторм закончился уже на следующий день, но мы еще около суток не решались даже подняться на колокольню. Уж очень непривычно и быстро все произошло. А что?

– Просто я только понял, что ничего толком не помню о прошлых Волнах. Ну, ты понимаешь.

– Да, ты был немного… не в себе.

– А когда они, то есть сами Волны, приходят к острову? Ведь не все эти дни мир за стенами корчится и меняется?

– Нет, конечно, нет, – Лора, должно быть, оказалась в своей тарелке и перестала поджимать губы. – Трудно с уверенностью о чем-то говорить. Ведь никто и никогда не видел, что происходит снаружи.

«Конечно, кроме нескольких десятков детей», – подумал Глеб.

– Скорее всего, еще до прихода Волн нестабильной материи энтропия всей этой области возрастает. Некоторые видели, как даже в самом начале шторма начинает меняться береговая линия, хотя, возможно, это лишь какие-то нарушения восприятия. Насчет этого сказать ничего не могу. Но шторм всегда предшествует самим Волнам, а затем как-бы провожает их.

– Но можно ли как-то определить, когда они придут?

Вместо Лоры ответила сама церковь – стены вновь содрогнулись и загудели так, будто едва выстояли под тяжестью высокого потолка. Кто-то снова вскрикнул, а Глеб и Лора пошатнулись, успев все-таки ухватиться друг за друга.

– Тектоническая активность, – выдохнула она. – Приход Волн полностью меняет рельеф, а это сопровождается сильными толчками. Вот, похоже, были первые из них.

Глеб кивнул. Он узнал все, что нужно, и собирался было вернуться на место, но окликнул уходящую Лору. Пусть думает о нем все, что хочет: может быть, она видит его в последний раз.

– А знаешь что? – Глеб пытался подобрать правильные слова, но все они почему-то складывались в его голове исключительно в обвинения. – Ты так бегала со своей Селиной, с ее невероятным даром, а теперь, стоило только ей уйти к детям, она для тебя будто исчезла! А эта исследовательская работа? Ты ведь ученый, как же тебя не интересует, почему город и гору не смывает с острова в тартарары? Потому что тут снова замешаны дети? Все, чего они касаются, перестает для вас существовать? Всем плевать, что там происходит на горе? Вам достаточно знать, что ваша церковь, как и всегда, каким-то чудом выстоит, но почему – это вам не интересно, нет! У вас, как я посмотрю, хорошо здесь налажена жизнь – знаю то, что хочу знать, думаю о том, о чем хочу думать! Но, честное слово, я до сих пор не понимаю, почему это так!

Глеб, сам того не замечая, говорил громче и громче, отчего вокруг него становилось все больше неодобрительно ворчащих слушателей. Наконец, молчавшая до этого Лора вдруг подскочила к Глебу, схватила его за рукав и хорошенько тряхнула:

– Тише ты! Всем и так безумно страшно, ты еще решил покричать для полноты картины? Я тебе вот, что скажу… – она шептала, будто прижатая сапогом разъяренная змея – того и гляди прыснет ядом. – Я в ответе за этих людей. Не за весь остров и весь мир, а только за этих! Тебе легко говорить, легко осуждать! Сидишь в своем аквариуме, хочешь – грустишь не пойми о чем, хочешь – бродишь в поисках неприятностей, сам себе хозяин. А мне каково, ты представляешь? Весь этот дурдом держится только на моих плечах. Я вообще не принадлежу сама себе, знаешь, как это тяжело? Когда на тебе лежит ответственность за каждый шаг этих людей?! А с ними жизнь вообще не похожа ни на каникулы, ни… вообще на нормальную жизнь! И уж прости, что я вдобавок ко всему не схожу с ума по этим дьяволятам с горы и не извожу себя переживаниями.

– Извини, дорогуша, не думаю, что тебя кто-то заставил этим заниматься.

– Хочешь сказать, я сама виновата? – Лора побледнела, но голоса все равно не повысила. – Виновата, что не могу заботиться обо всех на свете одновременно?

Глеб поморщился:

– Сейчас мне кажется, будто ты просто терпеть не можешь и этот остров, и свой приют, и всех своих психов. Извини, «особенных». Ты и про себя их так называешь? Или только прилюдно, чтобы никто не догадался, насколько ты все это ненавидишь?

Лора молчала, а глаза ее наполнялись слезами. Похоже, Глеб попал в самую точку, со всей силы ткнул в старую, но все еще кровоточащую рану. Он это видел – но продолжал. Просто не мог остановиться.

– Хоть раз бы перестала изображать пастыря заблудших душ, – нанес Глеб последний тычок. – Сказала бы просто: раз Селина ушла, ты больше за нее не в ответе. Минус один особенный – минус одна проблема.

Все произошло очень быстро. Лора зарыдала. Не поджала губы, не всхлипнула, слезы тихонько не побежали по ее бледным щекам: она заплакала в голос. Тут же на ноги взвился Поль, и неизвестно, чем бы закончился этот разговор, скорее напоминавший перебранку бывших супругов, если бы не очередной толчок, на этот раз поваливший всех троих на холодный каменный пол.

«Пора», – едва успел подумать Глеб и тут же оказался на ногах. Через ящики, меж оцепеневших людей – мгновение, и он был у крошечной двери на колокольню.

– Глеб, стой! Не надо! – догнал его крик Лоры, но под ногами уже неслись ступени. Все выше и выше уводила его спираль лестницы, почти невидимая в темноте. Он остановился только перед люком, замер, не решаясь даже представить, что ждет его снаружи. Никто и не думал его преследовать: ни голосов, ни металлического грохота шагов по ступеням. Лишь гул ветра и его собственное дыхание.

– Ну, поехали… – шепнул Глеб и толкнул крышку люка.

Снаружи посветлело: местами через грозовые облака все-таки пробивался серый свет. Глеб захлопнул за собой люк и вдохнул столько разреженного соленого воздуха, сколько мог в себя вобрать. По крышам бил дождь, а ветер забрасывал брызги волн даже на площадку колокольни. Темные, медленные, неповоротливые пенистые валы сотрясали берег, разбиваясь в облака водяной пыли. Ветер нес их над землей, и от этого сам воздух становился соленым.

Как ни странно, Глеб был все еще жив, а остров лежал перед ним: неизменный и знакомый. Лишь странный гул, который, возможно, только слышался ему в оркестре шторма, подсказывал – настоящая буря впереди. Казалось, гудела сама земля.

– Я так и знала! – заставил Глеба вздрогнуть и обернуться голос. Прямо за ним стояла Метте. В тот самый миг, как он увидел девочку, ее ноги коснулись пола колокольни.

«Будто с неба спустилась», – подумал он и спросил, перекрикивая бурю:

– Знала что?

– Что вы все-таки решитесь выйти наружу и взглянуть на Великие Волны.

– Но я пока ничего не вижу.

– Потому что они еще не пришли, – очередное облако крошечных брызг накрыло колокольню, Метте поморщилась и накинула оплавленный капюшон красного дождевика. – Потерпите немного.

– Я смогу потом рассказать остальным? О том, что увижу?

– Если не откусите себе язык, то, конечно, сможете, – пожала плечами Метте. – А вам поверят?

– Но ведь они мои друзья, – сказал Глеб и задумался: «А я для них?»

– Взрослые запрещают дружить с теми, кто им не нравится. Например, с теми, кто мешает им верить.

– Во что?

– Ну… – Метте перегнулась через перила и забралась на них с ногами. – В то, что с ними ничего плохого не случится. Еще в то, что они ни в чем не виноваты. Что есть кто-то другой, из-за кого происходят все беды. И знаете, мне кажется взрослые могут сделать очень много гадостей, если кто-то скажет, что они верят в неправильное и в неправду… Глядите!

Метте ткнула пальчиком в горизонт, но Глеб уже знал, куда смотреть – и знал, что он там увидит. Темную полосу, поначалу так похожую на далекий берег. Растущую, ревущую, неумолимо и тупо прущую стену воды. Или не воды – да какая разница. Он видел первую Волну.

– Нам конец, – Глеб вцепился в мокрые перила.

– Не конец, – Метте повернулась к нему. Они оказались одной высоты: лицом к лицу. – Раз вышли – слушайте. Великие Волны пожирают все, чего касаются. Но из них же и рождается что-то новое. Может – хорошее, может и плохое. Великие Волны – это волшебство, они делают то, о чем мы и вы очень-очень сильно думаем.

– Я про это слышал! – крикнул Глеб и на мгновение утонул в тумане брызг.

– Может быть! – тонкий голос Метте становился все тише в растущем рокоте. – Но взрослые глупые! Они сидят там внизу и боятся! Боятся страшных вещей, думают о них слишком сильно и не понимают, что все эти вещи могут появиться из Великих Волн!

Глебу стало холодно. Не от брызг или ветра – от слов девочки, которая повторяла теоретические изыскания Лоры, но, кажется, понимала их куда лучше. Которая нехитро и по-простому рассказывала то, о чем ни он, ни остальные даже не задумывались.

– Не бойтесь того, что увидите! – крикнула она. – Чем больше мы чего-то испугаемся, тем больше и ужаснее оно станет. Постарайтесь не думать о страшном. Представьте вместо него что-нибудь очень-очень хорошее. Думайте сильно-сильно, и Великие Волны это выполнят.

– Погоди! Чтобы повлиять на вероятность мысль должна быть подкреплена каким-то сильным чувством! Мне так говорили! Страх – понятно! Но как же думать о хорошем?

– Я не понимаю, о чем вы! Радуйтесь! – крикнула напоследок Метте. – Пойте с нами и радуйтесь! Волны – это волшебство! Может быть, то, что вы придумаете, потом останется на острове! Бьорнен совер!..

Она снова ткнула куда-то пальчиком, Глеб прищурился и увидел на соседней крыше ребенка. Худого, чуть сутулого, с багровой спиралью на лбу и рожком в руках.

– Так это же… – только и сказал Глеб, как рожок затрубил. Он перекрыл шум ветра, рокот волн, прорезался сквозь бурю и пронесся над колокольней чистым оглушающим звуком. И в тот же миг застывший, безлюдный, наглухо заколоченный город пришел в движение. Тут и там на крышах появлялись дети: на приюте, на кособокой башне Поля, даже на его собственном аквариуме. По двое, трое, четверо они взобрались на последние дома окраин и словно окружили город – взяли его в кольцо. Рожок все звенел в мокром воздухе, по оплавленному дождевику Метте скатывались капли и падали на ее босые ступни. Странно, чем сильнее Глеб цеплялся за перила в надежде, что так его не смоет вместе с церковью, городом, и всем этим проклятым островом, тем острее ощущалась слабость в ногах.

«Нежизнеспособный тип», – подумал он. – «У кого от страха подкашиваются коленки, тот обычно и не выживает».

– Не бойтесь, не бойтесь, пойте! – он почти что читал по губам Метте. – Бьорнен совер, бьорнен совер. И сит люне хи…

Фигурки с копьями замерли на крышах, словно стая огромных тонконогих птиц. Ветер крепчал. Волна приближалась – Глеб не мог оторвать взгляда от темного вала, закрывшего горизонт. Еще минута, и все они канут на дне морском. А ведь он даже не попрощался с Милой. Бедная малышка.

Заливистый звон рожка утонул в рокоте, дети подняли копья. Вал, поднимавшийся на десятки метров выше колокольни, обрушился на южный берег острова. Земля задрожала, Глеб оглох от рева, зажмурился, пригнулся к самым перилам и затаил дыхание: «Бьорнен совер, бьорнен совер, бьорнен… Да пусть это закончится! Пусть закончится, закончится, пожалуйста!»

Шептал он эти слова или кричал – Глеб так и не понял. Открыть глаза его заставила Метте. Она что было силы колотила его по макушке: «Смотрите, смотрите, смотрите!» – снова прочел Глеб по ее губам и кое-как оторвал от них взгляд.

Острова больше не было. Там, где серебрились оливами холмы, где были песчаники, русло реки и водяное колесо, осталась лишь в бешенстве бурлящая пеной вода. И каждую секунду, каждое мгновение в этой воде рождалось и умирало нечто новое: с ревом из пучины вздымались небоскребы, горы, темные полосы лесов и глыбы айсбергов, на миг появился целый сияющий прожекторами стадион, за ним нечто, напоминавшее Эйфелеву башню. Едва появившись из вод, эти чудеса таяли, словно замки из песка, щедро облитые сверху из ведра. Небоскребы рушились в пучину, стадион тонул и рассыпался на глазах. А за ними появлялось что-то новое, новое, новое… Неизменной оставалась лишь детская гора. Сейчас она превратилась в остров, что виднелся из вод вдалеке от города, который также оставался невредим. Глеб видел площадь, ее старую брусчатку, домик Франческо, увитый плющом, и приют, и пустой загон позади него, и призрачно-стеклянный аквариум. А сразу за последними домами начиналось море: черное и бездонное. Оно бросалось на стены, врезалось в них с разбегу, взрывалось фонтанами пены, поднималось в небо стеной воды – но не могло уронить ни капли на кособокие крыши. Словно стеклянный купол накрыл город, не пуская ни клочка пены под невидимые своды.

– Бьернен совер.

– Бьернен совер.

– И сит люне хи.

Сквозь грохот прорывались слова песни.

– Как?! Как такое возможно? – закричал Глеб, но не услышал собственных слов.

– Дэн эр икке фаилиг.

– Баре ман гор варлиг.

Прямо перед бурлящей стеной воды, что раз за разом накатывала на город, стояли дети. Размахивая и пристукивая уродливыми копьями в такт песне, они едва не касались носами своих отражений, которые извивались в потоках воды.

– Мен ман кан йо.

– Алдри варе триг!

Мэтте смотрела на происходившее кругом безумие и улыбалась. Впервые улыбалась, как обычный ребенок, который следит за игрой и ждет разрешения присоединиться.

Снова едва слышно запел рожок – на горизонте появилась вторая Волна.

– Как вы это делаете?! – снова завопил Глеб.

– Мы в домике! А значит с нами ничего не может случиться! – крикнула Метте ему прямо в ухо.

Глеб промок насквозь и даже не чувствовал, как вода льется ему за шиворот и в ботинки. Метте засмеялась и захлопала в ладоши, когда из пучины вдруг поднялось и тут же обрушилось обратно в воду огромное колесо обозрения. Церковь и городок снова тряхнуло – толчок отозвался глухим «бум» где-то глубоко под землей. И тут море сверкнуло заревом: из пены, объятый черными клубами и огнем, вырвался пассажирский самолет. Миг – и он растворился, будто кусочек сахара в кипятке. Глебу почудилось, за этот миг он успел услышать не только рев полыхающего двигателя, но и крики.

Подхваченный следующим валом, из моря вынырнул корабль – огромный, отливающий сталью военный крейсер. «Бум, бум», – глухо грохнули орудия, и до ужаса близко к городу из воды взвились два столба воды.

– Они что, стреляют? По острову стреляют?! – завопил Глеб и пригнулся, закрывая голову. – За что?! Кто это?

– Ого, в прошлый раз тоже был такой кораблик! – засмеялась в ответ Метте. – А ну-ка… Опа! Глядите!

Крейсер накрыла очередная волна, а через мгновение из-под шапок пены вместо него вырвался легкий парусник. Он поймал ветер, заскользил между валами, выкатив белые паруса, затрепетал на прощанье флагами и исчез.

– Красота! – закричала Метте. – Давайте, давайте, попробуйте! Радуйтесь!

– Что-то не получается… – замотал головой Глеб. Возможно, ему лишь почудилось, но из пучины на мгновение показался блестящий чешуйчатый бок. Вслед за ним мелькнули острые плавники, и будто даже огромное щупальце вырвалось из волн, извиваясь и молотя по бурлящей поверхности воды. Глеб поспешил отвести глаза. Он не мог похвастаться ни радостью, ни хорошими мыслями. К счастью, смотреть на это безумие его никто не заставлял. Если он ничего не увидит, то и не испугается. Пусть Метте с ее ребятами сами разбираются с чудовищами – у них и раньше это прекрасно получалось.

Глеб уткнулся взглядом в плитку пола, рябившую от воды и брызг дождя, и поклялся себе, что поднимет глаза только после того, как все окончится. Возможно, так бы он и поступил, если бы не вскрикнула Метте.

– Бьорнен совер. Бьорнен со…

Песня прервалась, уступив глубокому рокоту. То был не шторм и не ветер – Глеб понял это сразу. Звук нарастал, крепчал и вскоре превратился в утробный рев, от которого пальцы до оцепенения впились в поручни.

– Бьорнен совер, Бьорн… Бьорн… – пыталась продолжить Метте, но голос ее дрожал и срывался. Наконец, Глеб поднял глаза.

Из волн поднималась фигура. Она заволокла небо дымом и окрасила море огнем: похожая на человека и от того еще более уродливая. Заглушая ревом шторм, фигура шагала через валы, разбивая их словно рябь на луже. Волны сотворили Огненноглазого.

Ноги Глеба подкосились, и он всем телом повис на перилах. Исполинское чудовище росло: с каждым шагом становилось все ближе, все выше и чернее. Глеб ощутил жар на лице, вдохнул омерзительный запах дыма и горелой плоти. Облака брызг, накрывавшие колокольню, стали горячими – море закипело.

Глеб прижал ладони к лицу. Как бы он ни старался выровнять дыхание, унять дрожь и снова почувствовать онемевшие руки – животный, глубокий страх сжал его тело в беспомощный комок. Даже сейчас, зарывшись лицом в мокрые ладони он видел Огненноглазого – огромную черную кляксу, как изобразили его дети на стене приюта. Она все разрасталась, расползалась пятном, заполняя все вокруг и, наверное, затянула бы весь мир густой чернотой, если бы меж жирными мазками кляксы вдруг не мелькнуло голубое пятно.

Что это? Откуда в этой картине ужаса мог взяться такой чистый цвет? Цвет ясного неба и спокойного моря. И тут Глеб вспомнил – увидел то, что скрывалось под уродливой мазней, под огнем и чернотой, что дети намалевали ладошками прямо поверх картины, что однажды увидела Селина.

К реву чудовища и вою шторма присоединился новый звук. Песня. В ней не было слов, а голос пугал – прекрасный, невозможный и нечеловеческий. Музыка наполнила воздух, затрепетав в каждой невесомой капле.

– Это же птица, птица! – закричала Метте, дергая Глеба за рукав. – Твоя птица!

– Моя… – едва шевельнул губами Глеб, как нечто, разорвав толщу облаков, рухнуло в море. Огненноглазый взревел, в дыму мелькнули перья, в горящую плоть впились когти, увлекая этот исполинский вихрь пламени обратно в пучину Волн. Море зашипело, взорвалось пеной и едким паром, и вскоре успокоилось. Последняя Волна схлынула, и шторм, провожающий ее, теперь казался Глебу просто гробовым спокойствием. Суша приняла окончательные очертания, застыла, как остывает еще секунду назад податливое стекло в руках искусного стеклодува. От миновавшего кошмара осталось лишь мерное завывание бури.

Ком, сдавивший горло, ослабил хватку. Глеб опустился на пол колокольни: нагрузка на органы чувств оказалась для него запредельной. Наверное, не каждый сумел бы пережить подобное зрелище и остаться в здравом уме.

Мете сидела на перилах, сняв капюшон и закрыв глаза – изможденная и совершенно не похожая на ребенка. Стрекот дождя успокаивал растревоженное сердце, усмирял дыхание и убаюкивал мысли. Еще пара минут, и Глеб, без сомнений, попросту уснул бы, но тут Метте поднялась на ноги:

– Отдохните и спускайтесь к нам, – сказала она и перебралась через перила.

– К вам?

– Вы же не собираетесь просидеть здесь еще несколько дней? Шторм утихнет нескоро. До тех пор двери Софии ваши друзья не откроют.

– Да, но ведь я могу… – Глеб дернул за ручку люка. Потом второй раз, третий, четвертый, потянул, что было сил. Люк не поддавался.

– Они что… – колокольня вдруг поплыла у Глеба перед глазами. – Закрыли меня?

– Спускайтесь к нам, – повторила Метте. – Хорошо, что Веревочка оставил вам канат. Не обижайтесь на них. Им просто очень страшно. И спасибо за вашу птицу.

С этими словами она разжала руки и исчезла за краем колокольни.

– Через бедро на грудь, потом через левое плечо… Так… И вот так… Черт, черт, черт… – бубнил Глеб, пытаясь воссоздать вокруг себя причудливую петлю из каната. А ведь Лора так быстро и ловко справилась с ней в прошлый раз. Неужели они его бросили? Лора? Влад, Мария, все они согласились, что мистеру Маркову не место среди них?

Наконец, Глеб сумел соорудить что-то похожее на нужную петлю и осторожно перебрался через перила.

Спокойно… Одна рука сверху, вторая снизу. Потихоньку… А может быть, они решили, что ему конец? Сгинул безумец – и поделом ему, остальным зачем рисковать? Глядишь заберется еще дрянь какая. Ребенок, например! Не приведи господь, все же помрут со страху!

Земля приближалась шаг за шагом, дождь шлепал Глеба по лицу, а вымокшая штукатурка скользила под подошвами ботинок. Ничего, он еще спросит у них, какого лешего они вытворяют. Он все им скажет. И на что они рассчитывают? Открыть люк через пару дней, высунуть наружу носы и спросить участливо: «Эй, ну ты как здесь? Не замерз»? Одна эта мысль гнала Глеба с колокольни: в этот раз спуск давался ему намного проще и быстрее. Возможно, в злости был какой-то плюс – она прибавляла сил.

Когда он, наконец, ступил на брусчатку, площадь уже полнилась детьми. На канате тут же гроздьями повисли малыши, решив, видимо, превратить его в качели. Гансу эта затея определенно пришлась бы по душе. В толпе мелькнули светлые кудряшки:

– Ты видел, ты это видел?! – воскликнула Мила, едва не повалив его на землю. – Ой, какое чудище, мы так испугались! Метте всегда говорит – нельзя бояться, но тут! Не получилось ни у кого! А эта птица прямо с неба – ба-бах!

– Видел, видел моя хорошая, – Глеб еле выговаривал слова. – Но почему ты раньше не сказала, что это вы не даете городу утонуть?

– Я не разрешил, – из толчеи детей вышел Филипп. – Мы не станем ничего рассказывать взрослым.

– Почему? – спросил Глеб.

– Они не поверят.

– С чего вы это взяли?

– Селина так сказала.

Глеб нахмурился, разглядывая взъерошенную, вымокшую, перепачканную ораву детей. Сколько раз они могли просто не прийти и избавиться разом от всего города? Странное, забытое чувство вдруг кольнуло грудь. Будто старая игрушка, о которой и не вспомнишь, пока вдруг не наткнешься на дне какой-нибудь коробки. Взрослому не полагается чувствовать такое:

– Нечестно, – сказал Глеб. – Нечестно… Может я расскажу им?

– Ну, попробуйте, расскажите, – мальчишка пожал плечами. – Может из этого что и получится.

Филипп снял с пояса рожок, вытряхнул из него воду, зажмурился от натуги и, раздувая щеки, снова огласил округу высоким пронзительным звуком. Капли скатывались с его слипшихся мокрых волос по багровой спирали. Интересно получилось бы чем-нибудь отмыть эту штуку с его лица?

Среди детей Глеб увидел Метте.

– Пойдете с нами? – спросила она.

Малыши вдруг притихли, даже перестали качаться на канате. Это было не приглашение погостить – Глеб понял сразу. Он мог уйти с ними. Насовсем. Навсегда. И на мгновение ему даже показалось, что так было бы лучше всего. Но потом он покачал головой:

– Как же тогда мои дорогие друзья узнают, что меня не смыло Волнами? Большое спасибо, но мне придется остаться.

Мила сморщила нос и всхлипнула, Глеб потрепал ее по кудрявой голове.

– А знаете что, – сказал он, когда малыши подхватили копья, разбросанные по брусчатке, и собрались восвояси. – Давайте откроем мой дом?

– Зачем это? – нахмурился Филипп.

– Там есть целая кладовка хорошей еды. Возьмите, что вам надо.

Несколько мгновений спиралька то морщилась, то снова угрожающе расправлялась на его лице, пока он наконец не кивнул:

– Лады. Устроим пирушку! Идем в гости к мистеру Глебу! – крикнул он, и дети с улюлюканьем затрясли в воздухе копьями.

– Надеюсь, от дома останется хотя бы фундамент, – пробурчал Глеб, едва поспевая за толпой перепачканных мокрых детей, которым не понадобилось второго приглашения.

Глава 18

Живая

К счастью, от дома остался и фундамент, и стены с крышей, и порядком перепачканный пол, покрытый следами маленьких грязных ног. В придачу – кладовка с поредевшими полками. Как бы Глеб ни настаивал, дети многое оставили нетронутым. Филипп первым спустился в погреб, медленно, чуть пригнувшись и постоянно оборачиваясь. Через пару минут он осмелел и уже по-хозяйски прохаживался от полки к полке, морщил лоб и что-то считал на пальцах. Остальные малыши теснились в кухне, перешептывались и тыкали пальцами то в плиту, то в умывальник, то в цветные полотенца. Метте не стала спускаться в погреб и, видимо, оставила командование на Филиппа. Сама же она сцепила руки на груди и отправилась бродить по дому, поглядывая по сторонам из-под капюшона.

– Так, все ясно! – донесся высокий голос из кладовой. – Заходите по двое! Сначала мальчики, потом девочки. Я буду показывать, что брать. Сами ничего не хватайте, а то как дам!

Из погреба донесся грохот.

«Разберутся», – утешил себя Глеб и отправился на террасу. Надо было открыть наглухо забаррикадированные двери и, может быть, заодно снять матрасы, которыми Влад обложил стеклянные стены. И зачем было так стараться, раз его жизнь все равно ни в грош не ставили? Хотя, мистер Марков сгинет, а дом-то останется. Большой хороший дом – жалко ведь.

На террасе было темно. Глеб вытянул руки и осторожно, шаг за шагом добрел до стены матрасов. Они отдавали запахом давно не стираной постели и оказались влажными на ощупь. Содрогнувшись, Глеб дернул за мягкую тушку матраса, и в аквариуме стало чуть светлее. Хоть большую часть жизни Глеб провел в Петербурге, сейчас густая и стылая серость, которая заполнила все снаружи и крадучись проникла на террасу, показалась ему непривычной. Странно, ему бы, наоборот, почувствовать себя как дома… А ведь он и был дома?

Глеб обернулся и вздрогнул.

– А, ты здесь, – сказал он Метте, которая пристроилась в углу на куче коробок и мешков. – Что сидишь в темноте?

– Удивляюсь, – ответила она.

– Чему?

Девочка похлопала ладошкой по большому и явно тяжелому мешку, на котором сидела:

– Что там внутри?

Глеб пожал плечами. Он давным-давно приспособил этот угол для всяческого хлама, который было жаль выбрасывать, но и на видном месте хранить не хотелось. Будь в доме балкон, он бы выволок все туда, повинуясь своего рода национальной привычке. Хотя, что было в этом мешке, он отлично знал.

– Если честно, не помню. А в чем дело?

Метте спрыгнула на пол, вцепилась ручонками в тюк и поволокла его прочь из кучи мусора.

– Господи, тяжелый ведь! – Глеб поспешил на помощь – даже для него груз оказался почти неподъемный.

– Зачем… это… тебе? – прокряхтел он, когда они, наконец, оттащили мешок в сторону.

– Мне незачем. А вот вам он очень нужен.

Во мраке террасы бледно засветилась сталь – в руках девочки появился нож. На тонком лезвии заиграло серое небо и багровые складки дождевика. Глеб замер. По низу живота скользнул омерзительный холодок, а дыхание перехватило – тело содрогнулось в предчувствии удара.

«Бросьте, мистер Марков, мистер идиот, на острове полным-полно ножей. И что теперь, подозревать всех?» – твердил про себя Глеб, надеясь, что лицо его останется бесстрастным.

Одним слишком точным для ребенка движением Метте отсекла туго перевязанную макушку мешка, встала на цыпочки, запустила в него руки и подняла пригоршню мелкой голубоватой крошки. Раскрыла пальцы – и хорошо высушенная глина с шелестом посыпались из ладоней.

– Я удивляюсь тому, – наконец сказала она. – Почему вы прячете здесь этот мешок, хотя давно хотите его открыть?

– Откуда ты это знаешь? – вздохнул Глеб.

– Селина мне рассказала. Она просила помочь вам его открыть. Сказала, вы прячете в нем что-то из своей коробки. Вы же хотите лепить, мы знаем.

– Да кому это надо? – фыркнул Глеб.

Метте топнула ножкой:

– Вот почему вы взрослые такие – все всегда запрещаете?! Бегать нельзя, кричать нельзя, петь нельзя, так здорово лазать по деревьям – тоже нельзя, играть – нельзя. Все нельзя! А ведь хочется! И вам хочется лепить! Зачем же тогда запрещать? Кому от этого будет плохо?

– Мне будет плохо!

– А вот и нет!

– А вот и да!

– А вот и нет!

– Повторюшка! – и откуда Глеб вдруг вспомнил это слово?

– Обзываетесь?! – засмеялась Метте и показала ему язык. – Вы же взрослый, почему вам все приходится объяснять?

Она ускакала с террасы, оставив Глеба в одиночестве. Ни грохот, доносившийся с кухни, ни визги и топот в доме не могли заставить его отвернуться от мешка. Наконец, он набрал пригоршню голубой крошки и пропустил ее между пальцами. Пора было возвращать в коробку то, что потерялось по пути.

Шторм закончился через четыре дня. Глебу казалось, что прошло уже четыре недели. Почти все время он проводил на террасе: избавился, наконец, от пожелтевших матрасов, вернул аквариуму его прежний вид и даже соорудил некое подобие рабочего места из старого стола с отбитыми углами. Пристроил рядом табурет, забил этажерку ведрами, тазиками, полотенцами и всем тем, что могло пригодиться в работе. Он даже замочил часть глины. Но работать так и не начал. Дождь часами звенел по стеклам террасы, порой ветер со скрежетом протаскивал по ним обломанные ветви. Глеб бродил вокруг стола, садился на табурет, снова вставал, порой даже опускал руки в глину, но тут же спешил их вымыть. Отправлялся слоняться по дому, частенько наведываясь в кладовку, чтобы бросить в рот что-нибудь из оставленного детьми. Брался за какую-нибудь книгу, но через несколько минут, окончательно терял мысль и находил себя уставившимся в окно поверх страниц. Время тянулось невыносимо медленно. За эти дни он не видел ни одного ребенка – и не мудрено. Снаружи стояло такое ненастье, что никто в здравом уме не стал бы высовываться из своей норы. Из мыслей Глеба никак не шли шалаши и хижины с тряпками вместо дверей и соломенными крышами. Неужели в них был хоть какой-то толк в такую погоду?

Глядя с террасы на косую рябь дождя, Глеб представлял, будто он попал в новогодний шар с метелью, наполненный водой и белыми блестками. В крохотный застекленный мир. Правда в его мире вьюга бушевала снаружи шара.

Наконец, он бережно прикрыл таз с глиной мокрыми полотенцами и убрал его со стола. Теперь на его прежнем месте лежал блокнот с гнутой пружиной и бугрящимися страницами.

Глеб пробежал глазами по записям.

«Две ноги на четырех, рядом еще пара. Кто с острия вернется на перо, обманет и стрелу, и смерть тотчас. Ударьте же в тимпан, пляшите, пойте вкруг медведя. Не будите… Ведь он проснется сам за миг до буйства вод и ветра. Утянет за собой на дно сокровище того, кто с острия вернется на перо».

– «Пляшите, пойте вкруг медведя»… Бьёрнен совер. Тут все понятно, – бубнил он. Вообще Глеб в последнее время обзавелся привычкой говорить с самим собой. – А вот дальше… Нет, ересь какая-то…

Он перелистнул страницу, задумался на мгновение, затем аккуратно написал посередине: «Речь». Подчеркнул двумя чертами. Кивнул. Полдела сделано. Следующие несколько часов он шуршал карандашом по бумаге, зачеркивал, переписывал снова и снова все равно недостаточно правильные слова. На очередной жирной точке карандаш со щелчком сломался. Глеб нашел нож и кое-как заточил его, от чего карандаш вполовину укоротился. Когда речь была окончена, он оказался еще и изрядно обгрызен.

Глеб несколько раз перечитал текст, сделал последние пометки и даже было решил порепетировать перед зеркалом, но быстро отказался от этой затеи. Уж очень глупо это, должно быть, смотрелось со стороны. Хотя, смотреть со стороны ближайшие несколько дней было некому. За это время он успел выучить речь назубок.

На четвертый день дождь ослаб и даже стих на пару часов: за это время Глеб успел отыскать ломик, выскользнуть наружу, открыть так же наглухо, как и в прошлый раз, заколоченный дом Франческо и перетащить в аквариум проигрыватель вместе с внушительной коллекцией пластинок. Судя по всему, больше на нее никто не претендовал. Да и Франческо был бы не против. Едва Глеб захлопнул дверь террасы, как дождь снова застучал по стеклу.

«И. Стравинский. Весна священная», – закрутилось название в центре винила. Игла зашуршала, цепляя едва различимые бороздки. Глеб прослушал первую мелодию не пойми какого духового инструмента и снял пластинку – сколько бы он ни пытался, понять эту музыку ему было не суждено. Похоже, он действительно не любил Стравинского.

Коллекция Франческо состояла сплошь из классики: Вивальди, Бах, Шуберт – глаза Глеба остановились на Рахманинове. Не потому что он был знатоком – просто некто по имени Сергей Васильевич показался ему чуточку ближе чем Антонио, Иоганн и Франц.

Через двадцать минут рояль, громыхавший под сводами террасы, замолчал. Самым громким звуком снова стали капли, что теперь шлепались будто бы устало, лениво и медленно. Таз с глиной снова занял свое место на столе, рядом парила чаем кружка с витиеватой надписью: «Моей принцессе». Глеб, ссутулившись на табурете, то и дело ронял голову на грудь, безуспешно сражаясь с одолевавшей его дремой.

«Шлеп, шлеп, шлеп», – донесся сквозь сон до него звонкий стук. Будто три огромные капли ударили по стеклу.

«Бум, бум, бум», – повторился звук.

«Какой странный сегодня дождь», – подумал Глеб, даже не думая открывать глаза.

«Бум-бум-бум-бум!», – удары стали настойчивее, к ним присоединился едва слышный голос:

– Эй! Мистер Глеб! Открывайте же, ну! Мокро!

Тут он окончательно проснулся и вскочил с табурета. К стеклу льнул мальчишка и что было силы колотил по нему кулаком

– Сейчас!.. Открываю! – крикнул Глеб, запнулся за табурет и чертыхаясь отпер дверь. Под крышу ввалился насквозь промокший мальчуган с кошмарной копной на голове.

– Сашка? Ты что тут делаешь, что-то случилось?

– Да ничего не случилось, – тот без лишних церемоний сунул Глебу в руки тяжелый сверток из листьев и встряхнул косматой головой, с которой полетели брызги и застрявшие в патлах веточки. – Просто Метте просила передать вам рыбину. А, да, еще сказать, что сегодня ночью шторм закончится. Утром откроют Софию. О, чайку́ бы!

Саша плюхнулся за стол и, пыхтя и причмокивая, принялся шумно пить. Глеб возражать не стал.

– Завтра, значит…

– Ага! Уф, горячо! – между глотками мальчик, кажется, пытался прочитать, что написано на кружке и старательно щурился. – Селина сказала Метте, а та и говорит: «Кто может сходить и передать?» Так я и говорю: «Я могу, я быстрый». Уф, вкусный чаёк! А кружка вам эта очень нужна?

– Не очень. Забирай, если хочешь.

– Вот спасибо. Ну, я тогда пойду. Рыбина, кстати, от Филиппа. А то мы у вас полкладовки утащили. Поднимайтесь к нам потом, как захотите. Можно и без разрешения.

Саша помахал ему, так и не выпустив кружку из рук, и выбежал под дождь. Глеб запер за ним дверь и отнес на кухню сверток из листьев. Внутри оказалась здоровенная, совсем свежая рыбина – один в один как на последней фотографии Метте с ее мамой.

К пяти утра Глеб уже соорудил себе у церкви наблюдательный пункт. Состоял он из табурета, кружки – на этот раз без каких-либо надписей, термоса кофе, миски с сухарями и книги, которую он безуспешно пытал вот уже пятый день. Через несколько часов, когда и кофе, и снедь были на исходе, а вычурная история любви подходила к развязке, на колокольне хлопнул люк. Глеб вздрогнул, словно от выстрела, и почувствовал, как к лицу жаром приливает кровь. Он различил голоса: Лора, Влад, Марко… Слов было не разобрать. Тросы со свистом полетели вниз и гулко шлепнулись о стену Софии. Следующие несколько минут Глеб наблюдал, как три фигуры, сосредоточенно переставляя ноги, медленно-медленно ползут вниз, словно огромные туповатые пауки. Когда до него донесся смех Марко, Глеба одолела такая злость, что ему захотелось со всей силы тряхнуть канат и послушать, с каким звуком весельчак шлепнется на землю.

– Доброе утро, – сказал он, когда троица, наконец, спустилась и теперь пыталась освободиться от петель каната.

Лора вскрикнула. И без того белый, как брюшко рыбы, Марко стал еще бледнее, а Влад издал вопль, скорее напоминавший боевой клич, и через мгновение уже трепал Глеба в объятиях.

– Живой, живой, дружище! Я же говорил, цельный, ни царапинки! Ух, и напугал ты нас!

– Цельный, как орех, – Глеб похлопал Влада по плечу и выбрался из объятий. Многодневная липкая тяжесть тоски тут же ослабила хватку. В размашистом Владе, да и в его словах, как всегда, не было ни единого лживого полутона. Все тот же старик Влад.

– Боже мой, Глеб, – почти прошептала Лора, сделала было шаг к нему, но остановилась, сцепила руки. – Ты здесь… Как… Что произошло? Мы думали тебя…

– А позвольте мне спросить, что произошло? – перебил ее Глеб. – Хочу сразу расставить все по своим местам. Давайте будем честными, и кто-нибудь объяснит, за что вы решили от меня избавиться. Только, пожалуйста, без вранья.

Настала очередь Лоры побледнеть:

– Никто не… Что? О чем ты вообще говоришь?!

– Я же прошу: без вранья! Один раз, только сейчас. Больше мне ничего от вас не надо, – все дни, что Глеб пережидал шторм, он ждал и боялся этого разговора. Боялся, что не сможет подобрать слов, не сможет выдавить их из себя. А теперь, как бы он ни старался, слова было невозможно удержать внутри.

– Погоди, дружище, – Влад покачал головой. – И в самом деле, о чем ты? Избавиться? Да ты сам выскочил на колокольню, как только тряхнуло! Тебя никто не гнал, не выбрасывал за двери…

– И люк, получается, за мной тоже никто не закрывал?!

– Люк… – начал было Влад и умолк. Закрыл рот рукой, будто испугавшись собственного голоса. Лора ахнула:

– Марко, ты выходил первым. Люк ведь был…

– Закрыт, – впервые открыл рот здоровяк. – Когда мы выходили, люк был закрыт. Дьявол, мы этого не делали!

Лора все переводила взгляд с Глеба на колокольню, на Марко, снова на Глеба, пока слезы не покатились по ее щекам. Опять.

– Хотите сказать, вы были не в курсе? – спросил Глеб.

Она покачала головой, утирая запястьем раскрасневшееся лицо.

– Что же это получается? – всхлипнула она. – Когда ты выскочил, начался такой кавардак! Все перепугались от толчка, мои вообще кинулся врассыпную.

– Хочешь сказать, кто-то в это время поднялся на колокольню, закрыл люк, а потом тихонечко вернулся? – спросил Влад. – Но кто? Зачем?

Они принялись спорить, размахивать руками, лицо Лоры совсем опухло от слез, а Влад предложил немедленно вернуться в церковь и во всем разобраться. Глеб смотрел на них и улыбался. Похоже, они не пытались его убить. Вернее, не они пытались…

– Ты чего улыбаешься? – буркнул, наконец, Марко. – Опять задумал что-нибудь выкинуть?

– Просто рад вас видеть, если честно, – ответил Глеб, развернулся и направился прямиком ко входу в церковь.

– Куда это ты? – спросил Влад, но голос его заглушил гулкий стук – Глеб барабанил кулаком в двери Софии.

– Эй, там, внутри! Давайте, открывайте! – кричал он. – Это я, Глеб Марков! Снаружи все в порядке, я здесь уже четыре дня торчу.

– Ты что, спятил? – одернул его подоспевший Марко. Лора и Влад выглядели так, словно Глеб на их глазах попирал все мыслимые и немыслимые законы мироздания. Ну, стучать в двери церкви было куда менее странно, чем то, что он собирался сделать дальше. Одной рукой он сжимал в кармане блокнот с «речью», а второй продолжал барабанить в дверь.

– Открывайте! Я вам совершенно точно говорю, снаружи все в полнейшем порядке!

– Глеб? – донесся из церкви звучный голос.

– Конечно это он, даже я слышу! Милок, мы тебя слышим! – перебил его второй.

– Эрик? Мария? – Глеб приник к самым дверям. – Можете открывать!

– Уверен, милок?

– Уверен!

Загрохотал засов, заскрипели петли.

– Ох, не к добру… – вздохнула Лора.

Двери отворились, на пороге, щурясь от солнца, показались Мария и Левенштейн.

– Вы? – доктор поправил золотые очки, будто Глеб мог оказаться лишь замысловатым бликом солнца на стекле. Аккуратная, как и всегда, борода расплылась в почти невидимой улыбке, Эрик протянул ему руку:

– Что будем лечить на этот раз, друг мой?

– На этот раз, к счастью, ничего! Рад вас видеть, – Глеб ответил на рукопожатие и вошел в церковь.

Внутри его встретили полумрак и затхлая духота. Бедняги, столько дней ютились здесь всем островом, а снаружи были лишь дождь, да ветер.

– Откройте окна! Вздохните хоть нормально, снаружи все прекрасно! – воскликнул Глеб, вскарабкался на ящики, сваленные вдоль стены, распахнул створки окна, а за ними и высокие ставни. Сквозняк побежал по полу, играя пламенем свечей.

– Я должен кое-что вам сказать! – продолжил Глеб, не слезая с ящиков, и сжал блокнот в кармане куртки. Настало время для «речи». – Я был снаружи, когда Волны пришли. Поднялся на колокольню и все отлично видел. Остров снова изменился – его полностью затопило, но наш город и детская гора снова остались невредимыми!

– Глеб, может в другой раз, зачем же ты… – попыталась угомонить его Лора, но он лишь еще повысил голос.

– Наш город, наши дома, да и мы с вами еще стоим на этой земле лишь потому, что дети не дают Волнам захлестнуть нас!

Вокруг поднялся ропот. Начался едва слышным недоверчивым шелестом, принялся расти, крепнуть, спорить, обвинять. Глеб все еще пытался его перекричать:

– Столько лет каждый раз, когда приходят Волны, дети не дают им смыть нас ко всем чертям! Волны порождают то, чего вы боитесь…

– И вы сами это видели, мой друг? – услышал в ропоте он голос Эрика. Глеб замолчал – и вдруг усомнился. Разве мог он, глядя доктору в глаза, утверждать, что дети им не враги?

– Видел, Эрик! Собственными глазами! Волны накрыли остров, смыли и реку, и наше колесо, и утес, создали и разрушили до основания даже небоскребы, но город и гора стоят, как и прежде!

– Ты говорил с ними? – спросил Марко, и тут Глеб понял, что отходит настолько далеко от прекрасно проработанной «речи», что вернуться к ней после попросту не сможет. Ну и пусть. Была не была.

– Говорил! – ответил он, и ропот стал еще громче.

– И с Ведьмой говорил? И с Филом?! – раздался из толпы голос Поля. Он скрестил на груди руки, запрятанные в подвернутые рукава. Глебу показалось, башня из ящиков под ним пошатнулась.

– Да, и с ними тоже!

– И ты им поверил?! – крикнул в ответ Поль.

– На самом деле, Глеб, тебе не кажется, что они просто дурят тебе голову? – присоединился к хору голосов Влад.

– Нет! Я все видел! Они остановили Волны, сами!

– Почему же тогда они столько лет молчали? Раз мы все обязаны им жизнью – почему не сказали? – крикнул кто-то.

– Да потому что они знают – вы им не поверите! Они вас боятся, но все равно…

– Какая чушь! – низкий и прекрасно поставленный голос доктора перекрыл все разрастающийся ропот, напоминавший шум многодневного шторма.

Неожиданно проворно Эрик вскочил на гору ящиков, взял Глеба за плечо и устремил на него ясный проницательный взгляд.

– Друг мой, я не психиатр и даже не психолог, но все-таки выслушайте меня. Вы, Глеб, человек очень чувствительный. Деятель искусства. Ваша сфера – это эмоции, которые вы прекрасно воспринимаете и передаете. Но вот рациональная сторона, холодная логика – это не ваш конек. Я не пытаюсь вас обидеть, я лишь не хочу, чтобы вас вводили в заблуждение. А таким коварным существам, как дети, тем более – дети с этого острова… тем более Ведьме… Им обмануть вас не составит и труда.