Читать книгу: «Дыхание смерти»

Доктор Пётр Сойфер

ПРОЛОГ. Архитектура параллельной реальности

Человечество никогда не умело мириться с окончательностью смерти. Все великие цивилизации прошлого искали способ обмануть время, но именно жрецы Древнего Египта возвели создание «параллельной реальности» в ранг высшей государственной геометрии.

Для египтянина сохранение плоти не было данью скорби — это был сугубо практический вопрос перехода. Они верили, что человеческая душа состоит из нескольких элементов: Ба, птица с головой человека, улетающая в небеса, и Ка, двойник, жизненная сила. Чтобы Ка имела возможность вернуться и узнать свое земное пристанище, тело нужно было превратить в неразрушимую обитель. Семьдесят дней таинства. Извлечение органов в канопы. Вымачивание в сухой натровой соли. Пропитка смолами мирры, кедра и ладана. Сотни метров льняного полотна. Египетская мумия была не трупом — она была билетом в иную форму существования, гарантом того, что бытие не прервется, а лишь изменит систему координат.

Спустя три с половиной тысячи лет Египет сменился Парижем, а жрецы Анубиса уступили место владельцам элитных танатопрактических ателье.

Суть осталась прежней: стремление выстроить иллюзию пространства, где физический финал — это лишь другая форма присутствия.

Современный мир элитных ритуальных услуг — замкнутая, закрытая реальность, живущая по своим особым, непостижимым для внешнего наблюдателя законам. Здесь создается особый мир «жизни после смерти», где граница между бытием и небытием ретушируется с безупречным изяществом.

Танатопрактика высшей категории — не ремесло, а создание идеального макета человека. Мастера используют тончайшие филлеры, формальдегидные структуры последнего поколения и пигменты, имитирующие капиллярный кровоток при искусственном освещении. Их задача — сделать так, чтобы на закрытом прощании в особняке на бульваре Сен-Жермен у близких возникало ощущение, будто покойный не умер, а просто перешел в иное, застывшее, но всё ещё узнаваемое измерение.

Это параллельная реальность, где время останавливается по желанию заказчика.

Но у этой искусственной реальности есть своя жесткая архитектура. Владельцы таких агентств хранят ключи от самых темных коридоров этого мира теней. Они знают об истинных причинах смертей, о скрытых завещаниях и нелицеприятных тайнах, которые уходящие пытались забрать с собой.

Именно поэтому любое нарушение канона в этой системе, любой стилистический сбой или исчезновение ключевой фигуры воспринимаются не просто как происшествие, а как прорыв ткани того самого параллельного мира, где смерть долго и успешно выдавала себя за вечный покой.

ГЛАВА 1. Исчезновение на Сен-Жермен

Дождь над бульваром Сен-Жермен шёл третий час подряд, ровный и мелкий, без порывов ветра — парижский дождь, который не столько падает, сколько оседает, покрывая камень тонкой блестящей плёнкой. Комиссар Мишель Леблан стоял у витрины дома номер сорок два, глядя сквозь тёмное стекло на пустой зал приёмной. На двери из мореного дуба висела латунная табличка: «Maison Vernier. Depuis 1897». Ниже, мелким шрифтом — «По записи».

Записи на сегодня не было. Был только рапорт от консьержки соседнего дома, заметившей, что свет в кабинете на втором этаже горит вторые сутки, а машина месье Вернье так и не покинула подземный гараж.

Леблан толкнул дверь. Она подалась легко — заперта не была.

Внутри пахло лилиями, воском и чем-то ещё, тонким и химическим, к чему комиссар за двадцать лет службы так и не подобрал названия. Приёмная была безупречна: кресла цвета слоновой кости, латунные светильники, приглушённые до полумрака, фотографии в рамках — не покойных, а самого здания, снятого в разные десятилетия. На столе секретаря лежал раскрытый ежедневник. Последняя запись датировалась позавчерашним днём: «17:00 — Ж.-Б. В., подготовка к Салону. Личный кабинет».

После этого — ничего. Ни отмены, ни переноса, ни единой строки.

Кабинет Жан-Батиста Вернье оказался заперт изнутри. Слесарь возился с замком почти двадцать минут — старинная работа, немецкая сталь начала века, — и, когда дверь наконец подалась, за ней обнаружился порядок настолько идеальный, что сам по себе стал уликой. Ни одна бумага не лежала криво. Пресс-папье стояло точно по центру бювара. Единственное отклонение — опрокинутый флакон с воском для укладки волос, чьё содержимое засохло на столешнице ровным коричневым пятном.

Вернье не было. Не было и следов борьбы, крови, взлома. Человек, управлявший самым закрытым похоронным домом Парижа, исчез так же безупречно, как исчезали из его архива неудобные факты о смерти клиентов.

— Сорок восемь часов, — сказал Леблан своему помощнику, инспектору Ронсару, спускаясь по узкой служебной лестнице в подвал, где размещались рабочие залы ателье. — Ровно столько остаётся до открытия Салона. Вернье лично курировал экспозицию все семь месяцев подготовки. И вот — тишина.

— Похищение? — спросил Ронсар.

— Или бегство. У человека вроде Вернье могло накопиться достаточно причин для того и другого. — Леблан остановился перед дверью бальзамировочной, из-под которой пробивалась полоска яркого, почти операционного света. — Знаешь, что хранится в его архиве, Ронсар? Настоящие причины смерти половины богатейших фамилий Европы за последние двадцать лет. Кто на самом деле умер от передозировки, а не от «острой сердечной недостаточности». Чьё тело носило следы побоев, которые никто не должен был увидеть. Такой архив стоит дороже, чем всё это здание вместе с клиентурой.

Он толкнул дверь бальзамировочной. Внутри было пусто, стерильно, инструменты разложены по хирургическому протоколу. Никаких признаков того, что здесь произошло что-то нештатное.

Именно эта абсолютная упорядоченность и не давала Леблану покоя весь обратный путь в префектуру. Похищение оставляет хаос. Бегство оставляет спешку. А здесь — только идеальная, вылизанная пустота, будто кто-то тщательно убрал за собой не только тело, но и саму возможность беспорядка.

* * *

Симона Вассер снимала фотографии книжных полок для каталога частной библиотеки, когда телефон завибрировал третий раз за десять минут. Она отложила камеру и наконец ответила.

— Леблан. Что-то серьёзное, раз вы звоните, а не пишете.

— Мне нужны ваши глаза, Симона. Не сейчас — завтра вечером. — В голосе комиссара звучала та особая сухость, которая появлялась у него всякий раз, когда дело касалось не улик, а людей определённого сорта — тех, для кого закон был всего лишь вопросом цены адвоката. — Послезавтра открывается закрытый международный Салон танатоэстетики. «Salon de la Dernière Demeure». Слышали о таком мире?

— Элитные похороны как искусство? Слышала. Никогда не думала, что вас туда пригласят.

— Меня — нет. Меня туда впустят как приложение к вам. — Леблан коротко объяснил ситуацию: исчезновение Жан-Батиста Вернье, идеальный порядок в кабинете, архив, стоящий состояния, сорок восемь часов до открытия выставки, которую покойный — назовём вещи своими именами, пока рано — курировал лично. — Официально расследование только начато. Пресса ничего не знает. Но мне нужен кто-то, кто умеет читать людей этого круга — вдовствующих аристократов, конкурентов Вернье, весь этот бомонд похоронного бизнеса. Я вижу лица. Вы видите то, что за ними.