Читать книгу: «Дыши»

Я здесь

В детстве, когда Томе было страшно, отец стучал в стену: три коротких, два длинных. Их код: «Я здесь». Она стучала в ответ: два длинных – «Я тоже». И засыпала.

В ту ночь она не могла уснуть. Больничная палата – не то место, где можно с лёгкостью забыть обо всем и провалиться в сладкий крепкий сон. Юркнув под тонкое байковое одеяло, Тома, наконец, прикрыла глаза. Нужно поспать, хотя бы пару часов. Рано утром уже операция. А сна ни в одном глазу. Какой тут сон! Всё было не то: не тот город, не те стены, и она уже давно не та малышка, выстукивающая в ответ «Я тоже».

Вроде бы совсем недавно отгуляли на свадьбе у сына, а в сентябре внучка уже пойдет в первый класс. Как летит время. Она уже не Тома, а Тамара Николаевна, но…

Сейчас её рука с толикой надежды поднялась и постучала костяшками пальцев о стену.

В пустоту. В молчание.

«Тук-тук-тук… тук-тук». «Тук-тук» – отозвалось за стеной.

Мечта

Взрослые всегда спрашивали у него одно и то же: «Саша, кем ты хочешь стать?»

Сашина мечта не помещалась в списке профессий. Он хотел стать состоянием погоды. Он хотел стать ознобом. Таким, от которого мама сразу же берёт на руки, кутает в плед, варит какао и целый вечер никуда не уходит.

Он вывел формулу: озноб = мамина любовь. Оставалось найти кнопку, которая запускает озноб по требованию. Потому он сидел у открытого окна, мокрым полотенцем обтирал лоб, пил холодную воду и ел сосульки. Но получался только насморк. Мечта казалась сложнее, чем стать космонавтом.

Однажды, подставив спину под ледяные струи душа, он добился своего. Тело затряслось мелкой, неукротимой дрожью. Настоящий озноб. Победа.

– Мама, мне кажется, я заболеваю, – выстукивая зубами дробь, сказал Саша.

Мама оторвалась от экрана телефона, дотронулась до его лба. Настоящая тревога поселилась в её глазах, в голове и в сердце. Вот оно – долгожданное: руки, плед, какао. Но в её движениях была спешка, а не та старая, медлительная нежность, которую она дарила всего каких-то пару лет назад. Взгляд то и дело соскальзывал на уведомления. Она грела его, но сама оставалась снаружи – в том мире, где есть работа, звонки и усталость.

С тех пор на вопрос «Кем ты хочешь стать?» Саша молчал. Но про себя решил: он станет теплом. Таким, чтобы его хватило на всех – и на маму, когда она устанет, и на себя, если вдруг будет холодно.

Дыши

Он родился на тридцатой неделе. Врачи не обнадёживали: «Сделаем всё возможное, а там…». Его маленькая жизнь умещалась на ладонях и в пучке прозрачных трубок. Аппарат дышал за него. Ровно, монотонно, без перебоев. Это был звук его мира – механического, стерильного, не впускающего в себя любовь. Потому что сейчас нужны были силы, чтобы просто выжить. Ради той, которая вторую неделю стояла за стеклом, чьи дни слились в одно долгое ожидание, отмеряемое светящимися цифрами на мониторах и мягким шипением кислорода.

А сегодня врачи сказали: «Попробуем». Аппарат умолк. Мир словно замер. Наступила новая тишина – живая, звенящая, страшная. Его грудь была неподвижна. Секунда, две…

Мать словно слилась со стеклом. «Вдохни, – молила она, – я помогу». И она задержала своё дыхание. Её легкие сжались, будто пытаясь протолкнуть в него этот первый, самый трудный глоток воздуха. Его ротик дрогнул, и по телу прошло почти неуловимое движение. «Вот так. Медленно. Ещё раз». Она дышала с ним в унисон.

Он вдохнул снова. Чуть увереннее. А затем выдохнул с тихим, едва слышным первым звуком своей собственной, ни от кого не зависящей жизни. И только тогда, содрогаясь до самых рёбер, она позволила себе – выдох.

Карта утраченных вещей

Майя утверждала, что на чердаке её дачи живет Хранитель утраченных вещей.

– Хочешь, покажу тебе его сокровища, предложила она соседскому мальчику Стёпе, чьи родители совсем недавно купили дачу неподалеку.

– Ну, давай, – Стёпа, конечно, не верил ей. Но интереснее занятия он пока что не нашёл, потому «сойдёт».

На чердаке, как и ожидал Стёпа, кроме груды строительных материалов и каких-то запечатанных коробок, не было ничего особенного, впрочем, как и самого Хранителя.

– Вот, смотри, – Майя взяла Стёпу за руку и повела к стене. – Карта сокровищ!

На карте средь множества интересных названий особым цветом были выделены: «Тихая гавань утра», «Горы свежести», «Мыс первой звезды», «Водопад самого звонкого смеха», а в самом центр карты – «Бухта настоящей дружбы». А внизу прыгающими печатными буквами – «Для тех, кто разучился видеть».

–Так, это самый настоящий список заданий! По идее нам нужно выйти из Тихой гавани утра, затем, огибая Горы свежести дойти до Мыса первой звезды. С высоты этого мыса нам открывается вид на водопад смеха, а там и до Бухты рукой подать.

Задание первое: Тихая гавань утра.

Они встали на рассвете, когда мир был еще сонным, и направились в заброшенный сад, где цвели дикие вишни и жимолость.

– Слышишь, – прошептал Стёпа.

– Да, – еле слышно ответила Майя.

Они присели на траву и слушали. Не птиц… Тишину. Кристально чистую тишину утра, в которой тонули все вчерашние споры и завтрашние страхи.

Задание второе и третье: Горы свежести и Водопад самого звонкого смеха.

Бабушка Стёпы тоже рано встала, и уже развешивала на веревках постиранное белье. Оно хлопало на ветру и пахло солнцем и свежестью.

– Ммм, горы, – Майя прижала к лицу уголок наволочки.

– Альпы, – Стёпа не колеблясь зарылся лицом в белоснежную простыню.

Они посмотрели на небо: солнце только взошло.

– Звёзды вечером бывают, – констатировал Стёпа.

– Значит, до вечера, – Майя резким движением стянула одну из простыней и, подняв ее высоко над головой, словно паруса, хохоча побежала в свой двор.

«Смешная», – подумал Стёпа и рассмеялся в ответ. Они только что попали под брызги «Водопада самого звонкого смеха», – понял он. И это было прекрасно.

Задание четвертое. Мыс первой звезды.

Вечером они взобрались на самую высокую точку – конёк бабушкиного сарая. Сидели, свесив ноги, в полном молчании. Небо постепенно темнело.

– Где же она? – нетерпеливо спросила Майя.

– Может, не тот мыс? – задумчиво сказал Стёпа.

– Поищем ещё? – предложила Майя.

– Нет, дождёмся тут, – сказал он, робко взяв её руку в свою.

– А как же Бухта настоящей дружбы? – Майя улыбалась, и в её глазах заиграли сразу две первые звёздочки.

– Мы её уже нашли, – сказал Стёпа, наблюдая, как ярко светятся звезды в глубине зеленых глаз.

Грибник

Он сидел на табуретке, медленно очищая ножом песок с ножки подосиновика, будто счищал с него прожитый в темноте день.

– Опять тихой охотой занят, дядя Миша? – пошутил соседский парнишка, принёсший молоко, которое передала мать.

– Охота – она громкая, Стёпа. А это – разговор по душам. Лес сегодня много сказал. – Не поднимая головы, ответил грибник.

– И что же? – скептически полюбопытствовал Стёпа.

– Вот этот рос на северном склоне оврага. Видишь, ножка чуть кривая? Это потому, что ему ветер мешал. Но он всё равно вырос. Так как знал куда тянуться – к свету.

Грибник осторожно положил очищенный подосиновик в таз с водой и взял из корзины сыроежку с надломленной шляпкой.

– А этот – глупый совсем, рос на тропе. Красивый, но напоказ выставился. Вот его и задел кто-то. Красота – не броня, как видишь. Место – важнее.

Грибник достал крошечный аккуратный белый гриб.

– А он рос под старой елью, прикрытый иголками. Никто его не видел, и он никому не мешал. Созревал в тишине. – Грибник сдул хвою со шляпки. – И посмотри, какой тяжёлый. Целый. Царь гриб.

Он протянул белый гриб Стёпе.

– Подержи.

– Ну, да. И что?

– Ничего. Теперь ты знаешь, что и такое бывает: можно быть тяжёлым и целым, даже если тебе кажется, что ты в темноте и тебя никто не видит. Может, это и есть твое место. Чтобы созреть, а не сломаться.

– Ну, ты и завернул, дядя Миша, – засмеялся Стёпа.

– Забегай завтра с рассветом. Вместе пойдем, лес проведаем, – улыбнулся грибник.

Инвентаризация души

Ночью мороз исписал единственное окно старой лесной избушки. Варя приложила руку к стеклу: «Как можно быть таким чудесным художником!» А соседи отговаривали, качая головами: «Зимой тут тоска, заносит окна». Она и рассчитывала на заносы. В городе остался шум – не внешний, а внутренний. Гул ожиданий, скрип невыполненных обещаний, треск ломающихся иллюзий. Здесь же была тишина. Настоящая. Да, снега по колено. И с раннего утра нужно было прочистить дорожку от дома до ближайшего колодца. Но зато здесь не было декораций. Эта зима для неё – особенная. Она это понимала. И вела дневник наблюдений. Не за погодой – за собой.

Декабрь.

Выпал долгожданный снег. Стало отчётливо видно, где мои следы, а где – чужие.

Решила ходить только своими тропами.

Январь.

Метель. Ветер прорывается сквозь половицы. Можно молчать столько, сколько нужно.

Ветер всё сам расскажет.

Февраль.

Лёд на окне сложился в узор, похожий на карту неизвестной страны. Наверное, это карта того места, где сейчас оттаивает внутри.

Она не коротала время. Она проводила инвентаризацию души при идеальной для себя температуре – ниже нуля. Чувства, замороженные в ледяные глыбы, перестали быть болезненными. Их можно было рассматривать со всех сторон, как экспонаты в музее собственной истории. Варя поймала себя на мысли, что она уже не ждёт весны. Она просто привыкла к своей зиме.

И в этом была странная, непонятная другим, свобода.

Музей восковых фигур

Елена работала смотрителем в музее восковых фигур десять лет.

– Зачем тебе это? – спрашивали её подруги. – Образованная, целеустремлённая – могла бы себе и получше работу найти.

– Если бы я знала! – отшучивалась она.

А сама знала.

Поздно вечером, когда посетители уходили, она, вытирая пыль и поправляя таблички, разговаривала с экспонатами. Не потому, что верила, что они слышат. Просто их молчание было лёгким и вдохновляющим.

– Ты сегодня хорошо стоишь, – говорила она женщине с застывшей улыбкой. – Платье красивое. Тебе идёт.

– О, месье, у вас немного испачкался фрак. Вот так, теперь ни пылинки!

Походит она между экспонатами, посмотрит в их пустые глаза и бежит скорее – жить. Чтобы не застыть таким же воском.

В тот вечер она задержалась. Сначала ключи – она могла поклясться, что положила их в карман, но их там не было. Потом дождь – хлынул внезапно, стеной, будто небо решило смыть этот день начисто.

Музей был тих. Огромный, пустой, полный теней и застывших фигур. В углу, чуть в стороне от остальных, стоял мужчина. Молодой ещё, но уже ссутуленный. Руки опущены, взгляд в пол. Она долго обходила его стороной. От него веяло не просто воском, а чем-то более холодным. Будто он не застыл, а замёрз. Сегодня он как-то особенно смотрел на неё, словно ждал сигнала, чтобы рискнуть. Рискнуть покинуть этот музей искусственных душ.

– Что с тобой сегодня? – спросила она его тихо.

– Твоё место, наверное, в другом зале. Или, вообще не в музее? – произнесла она свою неожиданную догадку.

Она внимательно посмотрела в его глаза. И увидела в них то, что не видела в других фигурах, – искорки, яркие и живые. И… своё отражение в них. Он молчал. Но ей показалось, что взгляд его чуть дрогнул. Совсем чуть-чуть. Воск так не умеет.

– Ты… – выдохнула она. – Ты не экспонат, ты просто замёрз.

Дождь утих, и она поспешила домой. А утром, открыв музей, не нашла его на месте. Остальные фигуры были на своих местах. Елена обошла все залы – пусто. На табличке, где ещё вчера было его имя, теперь значилось другое. И никто, кроме неё, не заметил разницы.

«Услышал», – подумала она, улыбаясь.

Не про арифметику

Соне почти семь. Соню не понимает мама.

«Хотя всё очень просто! – думает Соня. – Как дважды два». И Соня пялится на свои пальцы, быстренько смекнув, что сказать – не значит посчитать. «Надо спросить у мамы: сколько это всё же будет – дважды два?» Ведь были времена, когда они с полуслова понимали друг друга. Были. Соня заплачет, и мама уже рядом с её кроваткой. Соня топнет ножкой, и у неё в руках любимая игрушка, а заодно и мама в роли массовика-затейника.

А что сейчас? Мама вечно норовит взять за руку, заставляет тепло одеваться, уговаривает съесть хоть что-то, кроме любимых слоек и ограничивает просмотр мультиков.

«Она постоянно нарушает мои границы! Всё! Сегодня мы, наконец, проясним, в чём корень наших разногласий!» Полная решимости Соня входит на кухню, где мама вновь печет ее любимые слойки. «Так ароматно, ммм».

– Мам? – прислонившись к двери, робко спрашивает Соня.

– Что, доченька? – улыбается в ответ мама.

– Сколько будет дважды два?

Аллергия

– Идиопатическая реакция. Избегайте триггера. – Аллерголог развёл руками и приоткрыл дверь кабинета, намекая, что приём окончен.

– И это всё? Мне вас порекомендовали…

– Следующий, – бесцеремонно прервал её возражение он.

В кабинет вошла женщина, излучая прямо с порога «благодарность» и «расположенность».

– Это вам, – протянула она аллергологу стильный пакетик с презентом.

– Как мило! Спасибо. Аллерголог расплылся в широкой улыбке.

Лиза машинально прикрыла ладонью рот и выбежала в коридор. Её глаза начали слезиться, губы опухли буквально за считанные секунды, а к горлу подступил внезапный приступ тошноты. У неё была аллергия. Не на пыльцу, шерсть или какой-либо продукт. На «мило», «хорошо», «чудесно». На весь приторный сахар чужих оценок.

В коридоре было довольно немноголюдно: пара женщин, дружелюбно общающихся друг с другом да молодой человек, сидящий в полусогнутом положении и держащийся за живот. Лиза достала свой Зиртек и принялась хаотично искать воду, чтобы запить антигистаминные. До неё доносились обрывки диалога двух женщин.

– Твой-то внук как? – спрашивала одна.

– Ой, знаешь, всё хорошо. Нашёл очень перспективное место.

Молодой человек, держащийся за живот, резко встал и направился к выходу. Лиза последовала за ним.

Они стояли у входа, глубоко вдыхая уличный воздух, густой и нелипкий.

– У вас тоже? – понимающе посмотрев на Лизу, спросил молодой человек.

– Тоже, – улыбнулась она.