Читать книгу: «Линия отказа. Книга 1. Обсидиановый Ворон»

Глава 1. Склеп Забытых Кодов

На четвёртую ночь Склеп не сделал ничего.

Именно поэтому Кайлен понял, что пора.

Три ночи подряд он пролежал на плоской крыше заброшенной насосной станции, вжавшись животом в холодный бетон, и смотрел, как древний исполин под дождём разговаривает сам с собой. Руны загорались на его чёрных стенах без порядка и без смысла — так бормочет во сне тот, кому снится собственная смерть. Никогда две ночи одинаково. Иногда по внешнему периметру пробегала багровая волна, похожая на дрожь раздражённой кожи. Иногда над провалившейся башней вспыхивал единственный белый знак и висел в мокром воздухе долгие минуты, будто силился припомнить, зачем его когда-то зажгли, — и, не вспомнив, гас.

Дважды Кайлен почти решался войти.

Один раз ему помешал патруль Морвена. Во второй — ничего. И это «ничего» он почувствовал раньше, чем сумел бы объяснить: Склеп на мгновение повернулся к нему слепой стороной, отвёл взгляд, как хищник, потерявший к добыче интерес. От такого равнодушия по спине шёл озноб хуже любой тревоги.Сегодня руны не погасли. Патрули не сменили маршрут. Камеры всё так же лениво скользили жёлтыми зрачками по разбитой промзоне, ощупывая ржавое железо. Но давление, четыре ночи просидевшее у Кайлена под рёбрами тугим узлом, вдруг ослабло. Не исчезло — просто разошлось на полтона: где-то в глубине чёрной громады что-то долго держало дыхание и наконец выдохнуло.

Кайлен не знал, что именно изменилось. Он не умел видеть Эфир. Не понимал языка рун и — в отличие от многих — никогда не притворялся, будто понимает. Те, кто и вправду работал с ними, платили за это годами: лицензиями, имплантами, бессонными молитвами о том, чтобы Инквизиция однажды не постучала в дверь и не пожелала проверить чистоту их помыслов на своих особых весах. Кайлен звал своё чутьё просто интуицией и не пытался придать ему благородства.

Раньше она была лучше.

До залога.

Он потёр большим пальцем основание правой ладони — старый машинальный жест, оставшийся от привычки, у которой давно не осталось смысла. Под перчаткой чужой металл отозвался едва заметной вибрацией — узнал прикосновение. Рука Морвена не чувствовала холода так, как чувствовала когда-то живая. Зато она превосходно помнила долги. Долги она помнила лучше, чем сам Кайлен помнил своё лицо.

Кислотный дождь усилился.

Редкие капли слились в сплошную шуршащую пелену. Она стекала по прозрачному штормовому капюшону, раскрытому из высокого воротника куртки, и мембрана тихо потрескивала, нейтрализуя кислоту прежде, чем та доберётся до кожи, — но на левом плече уже расплывалось мутное пятно, там, где ткань сдалась. Покров был стар. Дважды латан и один раз краден. Возможно, в обратном порядке — Кайлен уже не помнил, а спрашивать было не у кого.

Над промышленной равниной поднимался сизый пар. Дождь шипел на ржавых остовах цехов, на обломках рельсов, уходивших в никуда, на чёрной стекловидной породе, которой Морвен когда-то, в приступе то ли гнева, то ли надежды, засыпал половину района. А за всем этим, за колышущейся стеной осадков, в тусклых зарницах вставали башни Склепа.

Не замок.

Не храм.

Не крепость.

Склеп Забытых Кодов занимал всё, что уцелело после первой катастрофы, и то, что выросло уже на пепле. Древние лаборатории, архивные шахты, мёртвые конвейерные линии, бронированные хранилища и кварталы, отстроенные после взрыва людьми, которые слишком поздно поняли, чью землю заняли, — всё это срослось за столетия в единое чёрное пятно размером с город. Слепое, безмолвное, самодостаточное. Морвен снова и снова пытался заселить эту землю. Цербер снова и снова, без злобы и без пощады, объяснял ему, кому она принадлежит.

Кайлен поднялся с крыши.

Колено отозвалось старой болью, знакомой, как имя. Правая рука — новым, незнакомым предупреждением: короткий укол вдоль искусственного предплечья. Металл под кожей о чём-то догадывался раньше хозяина.

— Заткнитесь оба, — тихо сказал он в дождь.

Колено послушалось первым. Рука сделала вид, что не расслышала.

Он спрятал монокуляр, проверил застёжку контейнера на спине и без разбега шагнул с края.

Высота была небольшой — два этажа. Живая нога приняла удар, металлическая рука коснулась земли, помогая удержать равновесие, и по предплечью пробежали тусклые руны. Не вспыхнули — только на миг обозначились под матовым покрытием, как проступают на старой коже давно затянувшиеся шрамы, если провести по ним пальцем.

Кайлен замер и вслушался всем телом.

Ничего.

Ни воя сирены, ни удара прожектора, ни короткого сухого звука выстрела, которого он в глубине всегда ждал.

Он выпрямился и пошёл к Склепу.

-----

Путь до внешней стены занимал девять минут, если идти не спеша, и три — если очень уж хочется умереть.

Кайлен потратил одиннадцать.

Дважды он вжимался в тень под остовами конвейерных галерей, пережидая, пока минует пустота. Один раз — переждал патрульного дрона, прилипнув к опоре, внутри которой кислотная вода давно выела гулкую полость. Дрон плыл над землёй на четырёх рунных кольцах, беззвучный и слепой к дождю, и в мокром тумане казался не машиной, а бесформенным сгустком темноты, отбившимся от общей ночи.

Кайлен не двигался. Он даже дышать старался в такт шороху дождя, чтобы собственное тело не выдало его невидимым чутьём чужих приборов.

Кольца прошли над ним с низким, тяжёлым звоном, от которого заныли зубы.

И что-то в груди едва заметно сжалось.

Не страх. Кайлен знал страх в лицо — с ним было проще. Это было предупреждение, которое приходило ровно тогда, когда уже не могло ничем помочь.

Кости почуяли опасность в ту самую секунду, когда она уже проскользнула мимо.

Когдато он улавливал беду задолго до того, как она настигала. Не мог объяснить, откуда бралось это чувство, не понимал, как оно работало, — но успевал за миг до выстрела остановиться, выскользнуть из комнаты прежде, чем туда ворвутся люди Ордена, свернуть в глухой закоулок без всякой видимой причины. А спустя час узнавал, что мост, по которому он должен был идти, рухнул и ушёл под воду вместе с полусотней зевак.

Он не кичился этим чутьём — просто жил дольше тех, кто был быстрее и злее. После залога дар не исчез совсем: Морвен забрал не всё. Но теперь оно приходило почти одновременно с пулей — словно эхо, что звучит уже после того, как выстрел прогремел. Порой Кайлену казалось, что он слышит не будущее, а собственную смерть, которая вечно опаздывает на шаг, тянется следом, будто задержавшееся дыхание.

Дрон растаял в мареве. Кайлен подождал, пока последний отзвук колец растворится в шуме дождя, и двинулся дальше.

Внешняя стена была сложена из чёрных плит, каждая — высотой с дом. Издали она казалась гладкой и цельной, словно отлитой из единого куска ночи. Но в свете далёкой зарницы на ней вдруг проступали швы — уродливые, оплавленные рубцы. Они оставались всякий раз, когда Морвен пытался чтото здесь перестроить — и всякий раз натыкался на отказ. Стена носила эти шрамы, как старый солдат — они были доказательством, что прежние противники оказались глупее.

Кайлен остановился у основания третьего контрфорса. Именно тут прятался технический сток, когдато обслуживавший периферийный архивный ярус. За четыре ночи наблюдений он дважды видел, как из ржавой решётки лениво выплёскивался отработанный конденсат, — это был единственный признак, что за глухими плитами ещё теплится какаято механическая жизнь.

Сегодня сток молчал.

Кайлен опустился на колено, ощущая, как холод бетона пробирается сквозь ткань, и снял с пояса тонкий инструментальный футляр. Заказчики из Аэтерис снабдили его отличными схемами — подробными, точными, недешёвыми. Вот только ни одна из них не объясняла, почему семь предыдущих исполнителей ушли за эту стену и не вернулись. Возможно, в Аэтерис сочли эту деталь недостойной упоминания. В деловой переписке такие вещи обычно прячут в «допустимые издержки» и пишут самым мелким шрифтом.Не страх. Кайлен знал страх в лицо — с ним было проще. Это было предупреждение, которое приходило ровно тогда, когда уже не могло ничем помочь.

Кости почуяли опасность в ту самую секунду, когда она уже проскользнула мимо.

Когда то он улавливал беду задолго до того, как она настигала. Не мог объяснить, откуда бралось это чувство, не понимал, как оно работало, — но успевал за миг до выстрела остановиться, выскользнуть из комнаты прежде, чем туда ворвутся люди Ордена, свернуть в глухой закоулок без всякой видимой причины. А спустя час узнавал, что мост, по которому он должен был идти, рухнул и ушёл под воду вместе с полусотней зевак.

Он не кичился этим чутьём — просто жил дольше тех, кто был быстрее и злее. После залога дар не исчез совсем: Морвен забрал не всё. Но теперь оно приходило почти одновременно с пулей — словно эхо, что звучит уже после того, как выстрел прогремел. Порой Кайлену казалось, что он слышит не будущее, а собственную смерть, которая вечно опаздывает на шаг, тянется следом, будто задержавшееся дыхание.

Дрон растаял в мареве. Кайлен подождал, пока последний отзвук колец растворится в шуме дождя, и двинулся дальше.

Внешняя стена была сложена из чёрных плит, каждая — высотой с дом. Издали она казалась гладкой и цельной, словно отлитой из единого куска ночи. Но в свете далёкой зарницы на ней вдруг проступали швы — уродливые, оплавленные рубцы. Они оставались всякий раз, когда Морвен пытался чтото здесь перестроить — и всякий раз натыкался на отказ. Стена носила эти шрамы, как старый солдат — они были доказательством, что прежние противники оказались глупее.

Кайлен остановился у основания третьего контрфорса. Именно тут прятался технический сток, когда то обслуживавший периферийный архивный ярус. За четыре ночи наблюдений он дважды видел, как из ржавой решётки лениво выплёскивался отработанный конденсат, — это был единственный признак, что за глухими плитами ещё теплится какая то механическая жизнь.

Сегодня сток молчал.

Кайлен опустился на колено, ощущая, как холод бетона пробирается сквозь ткань, и снял с пояса тонкий инструментальный футляр. Заказчики из Аэтерис снабдили его отличными схемами — подробными, точными, недешёвыми. Вот только ни одна из них не объясняла, почему семь предыдущих исполнителей ушли за эту стену и не вернулись. Возможно, в Аэтерис сочли эту деталь недостойной упоминания. В деловой переписке такие вещи обычно прячут в «допустимые издержки» и пишут самым мелким шрифтом.

Он завёл гибкий щуп между прутьями. Механический замок оказался ровно там, где обещали, — старый, тяжёлый, честный кусок стали с тремя независимыми фиксаторами. Такие Кайлен любил. Сталь не притворялась и не лгала.

А вот вокруг замка лежал рунный контур.

Кайлен его не видел. Но знал, что он есть, так же ясно, как знаешь в темноте, что рядом кто-то стоит: воздух у решётки густел и давил, а по кончикам искусственных пальцев бежало неприятное, зудящее покалывание, будто металл пробовал контур на вкус и морщился.

Рун он не трогал.

Люди, которые суют руки в незнакомые руны, делятся на две категории: мёртвые и те, кому об этом ещё не сообщили. Кайлен видел и первых, и вторых. Первые выглядели спокойнее.

Он нащупал холодное сердце механического замка, повернул щуп на четверть оборота и стал ждать. Первая пружина сдалась с тихим внутренним щелчком. Контур не шевельнулся. Вторая. Третья.

Решётка отошла от стены с протяжным скрипом, показавшимся в этой тишине оглушительным.

Кайлен замер, вслушиваясь так, что заломило в висках.

Склеп молчал.

Он убрал щуп, просунул металлическую руку в щель и принял на протез весь вес решётки. Механизм был рассчитан на подъёмную машину — многотонный, неподатливый. Протез отозвался низким гулом где-то в глубине плеча, что-то в нём заскрежетало на пределе, но выдержал. Кайлен поднял решётку ровно настолько, чтобы протиснуться, — ни на палец больше, чем нужно.

Прежде чем нырнуть в темноту стока, он оглянулся.

Тёмные улицы за спиной были пусты и мокры. Дождь стирал мир до сплошной серой ряби.

И всё же на крыше старой насосной станции — там, где он сам провёл четыре ночи, — что-то коротко блеснуло. Один раз. Как отражение в чужом глазу.

Кайлен подождал, не дыша.

Ничего.

Он втянулся в проход и медленно, беззвучно опустил решётку за спиной, отрезая себя от дождя, от неба и от последней возможности передумать.

-----

Внутри Склепа не было тихо.

Тишина — это отсутствие звука. Здесь звук был запрещён.

Разница мелкая, но её чувствуешь кожей. Капли, срывавшиеся с промокшей куртки, падали на чёрный металл пола и гибли без единого отзвука — гасли, словно кто-то ловил их у самой поверхности и придушивал прежде, чем они успевали заговорить. Шорох ткани умирал в нескольких сантиметрах от тела. Даже собственное дыхание казалось Кайлену чужим и слишком близким: не он дышал — кто-то, стоящий за самым плечом.

Он сложил штормовой капюшон обратно в воротник. Мембрана втянулась с влажным шелестом, очистительные каналы сбросили остатки кислоты в боковой резервуар, и куртка сделалась почти сухой. Воздух здесь пах старым машинным маслом, вековой пылью и озоном — запахом молнии, которая давно ударила и до сих пор не разрядилась.

Коридор неторопливо уходил вниз, слегка забирая в уклон. В стенах, строго на равном расстоянии друг от друга, тлели багровые руны. Большинство давно угасли и теперь походили на тёмные, остывшие глазницы — безжизненные, будто навсегда сомкнутые. Но время от времени одна из них вспыхивала — резко, с сухим треском, от которого по спине пробегал колючий холодок, а в груди тут же вздрагивал древний инстинкт: «Беги!»

Кайлен не бежал. Он ступал размеренно, нарочно придавая каждому шагу вес, словно проверял, выдержит ли пол эту тяжесть.

Под ногами лежала густая тёмная пыль, но следов почти не оставалось. Где то в толще пола едва слышно вибрировало нечто невидимое — будто чья то рука разглаживала отпечатки сразу за его спиной, стирая всякий знак того, что здесь кто то прошёл.

«Удобно», — пронеслось в голове у Кайлена.

И тут же он отогнал эту мысль, не желая думать о том, чьи следы пол стёр прежде и сколько лет ему пришлось это делать.

Схема от Аэтерис вела к архивному узлу С17. По тем самым разведданным, что Морвен держал в секрете, Кристалл Левиафана лежал там уже тридцать два цикла. Учёные так и не решились перенести его в главный комплекс: боялись нарушить хрупкий баланс, при котором кристалл будто удерживал бесконечный заряд — не остывал, не иссякал. Бесконечный источник Эфира. Ради такой мечты любой из великих домов, не моргнув глазом, пожертвовал бы целым городом.

Аэтерис не верила Морвену. Но ещё меньше она верила в совпадения. И если существовала хотя бы одна вероятность из тысячи, что конкурент и правда нашёл неисчерпаемый ключ к Эфиру, Корация предпочитала заплатить Кайлену, чем проверять эту тысячную долю на собственном будущем. Дешевле. Чужими руками. И, что куда важнее, без своего имени в отчёте.

Сам Кайлен к вечным источникам относился без трепета. По его опыту, они обычно заканчивались ровно в тот миг, когда иссякал аванс.

Он миновал первый перекрёсток. Справа зияла вентиляционная шахта — колодец такой глубины, что луч фонаря растворялся в нём без следа, не находя ни дна, ни даже стен. Оттуда тянуло пронизывающим холодом и чем то ещё — Кайлен не стал подбирать этому названия и тем более искать смысл. Слева тянулся ряд запечатанных дверей. На каждой красовалось тавро Морвена, а под ним, глубже, виднелись старые символы: их срезали вместе с верхним слоем металла, но так и не стёрли до конца. Кто то пытался вычеркнуть прежнего хозяина — и в последний момент передумал, будто испугался, что тот заметит.

Прямо впереди внезапно вспыхнула багровая руна.

Кайлен замер.

Треск. В нос ударил запах свежего озона — острый, металлический, словно на языке остался привкус меди. Руна мигнула и погасла.

Он молча отсчитал про себя.

Сорок семь секунд.

За последние три участка интервал не сбился ни разу. Это Кайлен понимал — это было честно, механически, предсказуемо. Он умел договариваться с механизмами. С ними всегда можно договориться, если найти ритм.

Он двинулся дальше.

Его интуиция молчала.

И это беспокоило сильнее любой тревоги. Тревога хотя бы значила, что впереди опасность, которую он способен различить. Молчание значило, что впереди опасность, для которой у него больше нет чувства.

-----

Архивный узел С-17 оказался круглым залом, врезанным в живую скальную породу.

Кайлен ожидал лабораторию — стеллажи, кабели, стерильный свет. Он нашёл храм.

Не тот храм, куда ходят молиться небу. Этот выстроили люди, которые верили только в собственную промышленность и её беспощадную точность, — и оттого он вышел страшнее любого собора. По стенам, изгибаясь, поднимались массивные медные жилы, позеленевшие от времени, толстые, как канаты. Под куполом они сплетались в один сложный механический узел, в котором мерещилось сразу и подобие короны, и раскрытая пасть капкана, — не разберёшь, что здесь венчали, а что ловили. Вдоль пола шли концентрические рунные кольца, вложенные одно в другое, как годовые слои спиленного дерева. А между ними, приземистые и тяжёлые, стояли приборы Морвена — угловатые, закованные в клёпаную броню, облепленные десятками аналоговых шкал, чьи стрелки едва заметно подрагивали, отмеряя дыхание чего-то, что не должно было дышать.

В самом центре, в чёрной колыбели на трёх металлических опорах, лежал Кристалл Левиафана.

Он был чуть больше человеческого сердца — и чем-то на сердце похож. Поверхность казалась почти бесцветной, дымчатой, а внутри медленно ворочалось золотисто-зелёное свечение. Оно не пульсировало и не текло. Оно просто менялось — беспрерывно, лениво, как облако, запертое в прозрачном камне и позабывшее, что снаружи есть небо.

На первый взгляд — ничего особенного.

На второй — не хотелось отводить глаз. Совсем. Кайлен поймал себя на том, что уже несколько ударов сердца стоит неподвижно и смотрит, как в тёплую воду, и что где-то в глубине черепа тихо, вкрадчиво нашёптывает мысль: подойди ближе. Возьми в руки. Просто посмотри поближе.

Он задержал дыхание, сжал живой кулак так, что ногти впились в ладонь, и заставил себя отвернуться.

Аэтерис прислала контейнер, способный выдержать транспортировку Кристалла, — небольшой матовый цилиндр, висевший у Кайлена за спиной. По цене эта штука, вероятно, стоила дороже половины окружающего района вместе с его мёртвыми цехами и живыми крысами. Кайлен старался о ней не думать. Дорогие вещи имеют дурную привычку ломаться в самый неподходящий момент — просто чтобы напомнить, во сколько тебе обошлась их поломка.

Он подошёл к колыбели.

Механическая часть крепления была простой.

Слишком простой.

Три зажима. Два страховочных фиксатора. Подъёмная рамка. Кайлен снял бы её с закрытыми глазами и одной рукой — той, что из мяса.

А вот рунная система была совсем другим разговором.

Кайлен видел лишь линии, выгравированные в металле, — тонкие, глубокие, безупречно ровные. Одни налиты багрянцем, другие — почти чёрные, потухшие, как запёкшаяся кровь. Часть уходила под колыбель, в темноту, часть тянулась через весь зал к приборам по краям, связывая колыбель с чем-то большим, чего он не мог ни увидеть, ни понять.

Он осторожно провёл искусственным пальцем над первой линией — не касаясь, в волоске над металлом.

В протезе что-то тихо отозвалось. Не боль. Скорее — узнавание. Родство. Будто руны на его руке и руны на колыбели были дальней роднёй и вдруг почуяли друг друга через комнату.

Кайлену это не понравилось совершенно.

Он убрал руку.

— Не нравится? — спросил он вполголоса, глядя на металлические пальцы.

Рука промолчала.

— Мне тоже.

Он обошёл колыбель по дуге, держась внешнего кольца. С противоположной стороны нашёлся рычаг ручного снятия — грубый, надёжный, с истёртой рукоятью. Судя по схеме, Морвен пускал его в ход лишь после того, как полностью обесточивал контур. Только тогда. Никогда — при живом Эфире.

Эфирный поток сегодня ослаб. Это Кайлен знал наверняка — за тем и пришёл именно в эту ночь.

Но «ослаб» и «исчез» — разные слова. Особенно когда речь заходит о разнообразных способах умереть, а Склеп предлагал их щедро.

Кайлен достал из футляра два изолирующих клина, тонких и гладких, как рыбьи кости. Первый завёл под левый фиксатор — плавно, без нажима. Второй поднёс к правому.

И остановился.

Что-то изменилось.

Не звук. Не движение воздуха. Скорее — давление за спиной стало на волос плотнее: пустота у него за плечами обрела вес.

И тут его старое чувство ожило.

Слабое. Изуродованное залогом, надтреснутое. Но достаточно ясное, чтобы тело среагировало само, без приказа: вес переполз на переднюю ногу, плечи опустились, живая рука замерла в миллиметре от рукояти ножа.

Кайлен не обернулся.

— Не дёргайся и не шуми, — прошелестел женский голос у самого его уха. Так близко, что он ощутил тёплое движение воздуха на коже.

Страх пришёл первым. Короткий, чистый, животный. С этим Кайлен справился за долю секунды — старый навык.

Досада пришла следом. Он не услышал её. Он, Кайлен Вейн, четыре ночи читавший эту крепость по рунам и патрулям, — не услышал, как живой человек подошёл к нему на расстояние выдоха.

А третьим было почти детское разочарование в себе. Тихое, стыдное, из тех, что жгут дольше боли.

Когда-то она не подошла бы так близко. Никто не подходил. Когда-то он почувствовал бы её ещё в коридоре, за сорок метров, кожей затылка, и был бы уже готов. А теперь чужой эфирный рисунок незнакомки давно искривлял пространство у него за спиной — а он понял это лишь тогда, когда сумел различить тепло её дыхания.

Кайлен позволил всем трём чувствам прожить ровно одну секунду. Он умел отмерять себе слабость по грамму — ровно столько, чтобы не сломаться, и ни граммом больше.

Потом лицо снова стало неподвижным.

— Поздний совет, — произнёс он ровно, будто зачитывал строку из накладной.

— Но ты всё-таки послушался. — В голосе скользнула улыбка.

Голос был низким для женщины — грудным, тёплым, с едва заметной хрипотцой, как у человека, привыкшего говорить тихо, чтобы к нему наклонялись. Не угрожающим. Скорее успокаивающим.

Именно поэтому Кайлену он и не понравился. Угрозу он понимал. А вот когда тебя успокаивают за секунду до того, как решат твою судьбу, — это стоило бояться.

— Я воспитанный, — сказал он.

— Нет. — Она произнесла это мягко, почти ласково, как поправляют ребёнка, соврать которому даже забавно.

Кайлен медленно повернул голову.

За спиной никого не было.

Пусто. Только чёрная дуга стены и тлеющая руна.

Он перевёл взгляд влево — и там, беззвучно обходя колыбель по внешнему кольцу, уже двигалась она.

Двигалась плавно и слишком легко для человека — так скользит тень по неровной стене, не спотыкаясь о выступы. Высокая, тонкая, в тёмно-синем одеянии, которое почти сливалось с полумраком зала, оставляя на виду лишь бледное лицо и кисти рук. Длинный плащ был скроен просто, без единой лишней складки, — и всё же лежал на ней так, будто ткань заранее знала каждое движение тела и загодя уступала ему дорогу.

Мюрид.

Кайлен отметил всё разом, привычно, как считывают опасность: чуть вытянутые черты лица, слегка заострённые кверху уши, тёмные узоры татуировок, что стекали от висков вниз и уходили под высокий воротник. В покое они казались обычным орнаментом — из тех «языческих рисунков», о которых с амвона брезгливо цедят церковные проповедники, обещая их носителям особое, отдельное пламя.

Её глаза были устремлены не на него.

На Кристалл.

И только потом, нехотя оторвавшись от свечения, она перевела взгляд на его лицо — и улыбнулась.

Не широко. Не вызывающе.

Обезоруживающе.

Так улыбаются тому, кого уже принялись изучать и пока не решили, кто он: любопытная находка или досадная помеха. Кем окажется он сам — зависело не от него.

— Ты слишком шумный, — сказала она.

Кайлен чуть поднял правый угол рта — единственная роскошь, которую он себе позволял.

— Ты слишком близко подошла.

— И всё ещё жива.

— Ночь только началась.

Она склонила голову набок, разглядывая его, как разглядывают редкое насекомое, гадая, кусается оно или нет.

— Значит, впереди у меня много возможностей тебя разочаровать.

Багровая руна на стене начала наливаться светом.

Кайлен не думал. Тело сделало всё само: он рванулся вперёд, зажал женщине рот живой рукой и вдавил её спиной в край колыбели. Её глаза распахнулись — и в них не было страха.

В них была ярость. Холодная, оскорблённая, как у существа, которое к себе прикасаться не позволяет.

Руна затрещала. По залу прокатился низкий, давящий импульс — Кайлен ощутил его костями, зубами, пломбой глубоко в челюсти. Женщина замерла под его ладонью, но не сопротивлялась: поняла раньше, чем он объяснил.

Он дождался, пока знак догорит и погаснет. Тьма и запрещённая тишина вернулись в зал.

Медленно, палец за пальцем, Кайлен убрал ладонь.

— Она реагирует на звук, — прошептал он.

— Я поняла. — Успокаивающая хрипотца исчезла без следа. Осталась голая, холодная сталь. — После того как ты закончил изображать мою смерть?

— Успешно изображать.

Татуировки у её висков едва заметно потемнели — будто под кожей чуть прибавили жара. Кайлен скользнул взглядом по её рукам, вниз, к пальцам. Пальцы оставались неподвижны.

Хорошо.

Он не знал, что именно способна сотворить Ткачиха в двух шагах от его лица — и, честно говоря, подозревал, что выяснять это прямо сейчас будет крайне непрофессионально. Из тех уроков, после которых не остаётся ученика.

— Отпусти Кристалл, — сказала она.

— Я его ещё не взял.

— Тогда не бери.

— Заказчик расстроится.

— Переживу.

— Заказчик — возможно. — Кайлен позволил паузе повиснуть. — А ты?

Она снова улыбнулась — на этот раз тоньше, опаснее.

— Я редко строю планы так далеко.

Руна на стене погасла окончательно. Тишина сомкнулась над ними, полная и абсолютная.

Кайлен отступил на полшага — вернул себе воздух, вернул расстояние.

— У тебя есть имя?

— Есть.

— Очень полезная информация.

Она смотрела на него ещё мгновение, будто взвешивая, стоит ли он даже этого.

— Лира.

Только имя. Без рода. Без титула. У Мюридов и то и другое стоило дорого, и раздавать их чужакам было не принято.

— Кайлен, — сказал он.

— Ржавчина Вейн, — поправила она.

Он посмотрел на неё внимательнее. Прозвище знали немногие. Те, кто знал, обычно хотели его смерти — или уже пытались.

— Ты плохо умеешь знакомиться.

— Я хорошо умею читать чужие заказы.

— Тогда ты знаешь, что это моё.

— Нет. — Она снова перевела взгляд на Кристалл, и в её глазах отразилось зелёное свечение. — Я знаю, что за него тебе заплатят. Это не одно и то же.

-----

Почти минуту они молчали.

Кайлен изучал крепления — линии, зажимы, тени. Лира изучала пространство вокруг них.

Сначала он решил, что она читает руны, как читал их — безуспешно — он сам. Потом присмотрелся к её глазам и понял: они скользили не по линиям на металле. Они двигались по пустоте *между* линиями. По воздуху. По тому, чего для Кайлена не существовало.

Пальцы Лиры едва заметно дрогнули.

Татуировка на запястье ожила.

Не вспыхнула сразу — сперва под кожей, из глубины, проступила новая тонкая линия, будто чернила проявились от тепла. За ней вторая. Они переплелись с прежним рисунком, легли поверх него слоем и утекли вверх, под рукав, к локтю. Воздух над колыбелью сгустился и зазвенел на самой границе слуха, и у Кайлена привычно заныли зубы.

— Не делай ничего громкого, — сказал он.

— Эфир не издаёт звуков. — Ответ прозвучал рассеянно, вполголоса; мыслями она была уже не здесь.

— Всё издаёт звуки, если достаточно плохо заканчивается.

Лира не ответила. Её внимание целиком ушло к нитям, которых он не видел.

Кайлен наблюдал за ней краем глаза — и впервые с её появления с её лица сошла самоуверенность. Не сменилась тревогой, нет. Просто исчезла, растворилась, уступив место чему-то другому: чистой, обнажённой сосредоточенности человека, который заглянул в глубокую воду и вдруг увидел там дно.

— Поток слабее, чем обычно, — прошептала она.

— Я заметил.

— Нет. — Она подняла на него глаза. — Ты почувствовал.

Кайлен снова склонился над фиксатором. Разговоры, которые подходят слишком близко, он не любил больше, чем разговоры об оплате.

— Я почувствовал, что сегодня хорошая ночь.

— Эфирные нити над Склепом ослабли почти на треть. — Голос Лиры стал тише и настойчивее. — Это не «хорошая ночь». Это не бывает само.

— Значит, у ночи есть техническое объяснение.

— Ты не видишь нитей.

— И прекрасно жил до этой новости.

Пальцы продолжали работу. Железо хотя бы не спорило.

— Ты не умеешь работать с рунами.

— А теперь ты начинаешь звучать как мой заказчик. — Он подкрутил клин, не поднимая головы.

Лира перевела взгляд на его правую руку — на матовый металл, под которым дремали чужие знаки.

— Но носишь их на себе.

Кайлен на миг сжал искусственные пальцы. Тихий, едва слышный скрип сервоприводов.

— Это другое.

— Конечно, — обронила она, и в этом «конечно» было ровно столько согласия, сколько в кивке палача.

Он не стал спрашивать, что именно она увидела на его руке. Есть вещи, о которых лучше не знать, что их видно.

— Защита питается от внешнего потока? — спросил он вместо этого.

— Частично. — Лира снова обратилась к колыбели, к своим невидимым линиям. — Но Кристалл связан с внутренним контуром. С тем, что глубже.

— Можно снять?

— Можно всё.

— Вопрос был не философский.

— Безопасно — нет.

Кайлен загнал первый клин глубже, до упора.

— Тогда мы закончили.

— Ты собираешься вытащить его один.

— Собирался.

— И умереть.

— Не собирался.

— Но это получилось бы, — сказала она мягко, и в мягкости не было злорадства — только усталая уверенность того, кто уже видел, как это бывает.

Он посмотрел на неё.

Лира опёрлась кончиками пальцев о край колыбели. Под кожей проступил ещё один слой узора, тоньше и глубже прежних, — и Кайлен вдруг понял, что не знает, сколько этих слоёв в ней всего и что скрывается под последним.

— Механические фиксаторы соединены с тремя эфирными петлями, — сказала она, и голос её стал ровным, лекторским, как у мастера, объясняющего подмастерью, почему тот сейчас чуть не погиб. — Отпустишь хотя бы один раньше, чем я ослаблю соответствующую нить, — контур замкнётся. Через Кристалл. Через тебя.

— И?

— Не знаю.

— Хорошо, что ты пришла проверить.

— Я пришла проверить себя. — Она сказала это тихо, и на мгновение её взгляд ушёл куда-то внутрь, в собственную темноту.

Кайлен запомнил эту фразу. Она не вязалась ни с наёмницей, ни с воровкой, ни с кем-либо, кого он умел просчитывать. И потому была опаснее оружия.

— Кристалл тебя не интересует? — спросил он.

— Интересует. Но меньше.

Кайлен тихо, коротко выдохнул.

— Люди считают ваш народ мудрым.

— Люди много ошибаются.

— Наконец-то что-то общее.

Лира изучала его ещё несколько секунд — долго, оценивающе, будто наконец сложила о нём мнение и оно её не то чтобы обрадовало.

— Ты ведь всё равно попробуешь, — сказала она.

— За это мне платят.

— А мне не платят.

— Тогда твоя причина хуже.

Она улыбнулась — впервые по-настоящему, без брони.

— Намного.

-----

Они договорились работать вместе — без рукопожатия. Ни он, ни она к этому не тянулись. Договор между теми, кто не доверяет друг другу, крепче любого рукопожатия: его держит не честь, а взаимный расчёт.

Кайлен снимает три механических фиксатора. Лира одновременно ослабляет три эфирные петли — те самые нити, которых он не видел и которым обязан был поверить на слово. Кристалл остаётся в колыбели до последнего мгновения. А после отделения — сразу, без промедления — в контейнер Аэтерис. Захлопнуть. Отсечь.

— Контейнер будет у меня, — сказал Кайлен.

— Кристалл тоже.

— Нет.

— Я вижу его внутренний узор.

— А я вижу контейнер.

— Коснёшься Кристалла своей рукой, — Лира кивнула на протез, — руны на металле могут войти с ним в резонанс. И тогда неважно, кто из нас окажется прав.

Кайлен посмотрел на металлические пальцы. Родство. Узнавание. Он и сам это чувствовал.

— Значит, возьму левой.

— Она занята клином.

— Я многозадачный.

— Ты шумный.

— Мы это уже обсуждали.

Лира вздохнула — коротко, как вздыхают на упрямого, но небезнадёжного.

— Я беру Кристалл. Ты открываешь контейнер.

Кайлен хотел было возразить — упрямство было старой, надёжной привычкой, — но что-то шевельнулось внутри. Не опасность. Скорее тихое, будничное предупреждение: спор отнимает время, а времени у вас ровно столько, сколько горит между вспышками.

Он посмотрел на багровую руну. До следующей вспышки оставалось секунд двадцать.

— Берёшь и сразу кладёшь, — сказал он, глядя ей в глаза, чтобы не осталось недопонимания. — Не убегаешь. Не изучаешь. Не пытаешься спасти свой народ.

Улыбка Лиры исчезла. Совсем ненадолго — но он заметил, как она погасла, будто он наступил на что-то живое.

— Ты слишком много говоришь для человека, который пришёл сюда украсть чужую вещь.

— У Морвена нет чужих вещей. Только временно не украденные.

Руна начала наливаться светом.

— Сейчас, — выдохнула Лира.

Её пальцы поднялись, раскрылись веером над Кристаллом.

Под кожей вспыхнул второй слой татуировок. За ним — третий. Узоры побежали по запястьям, взметнулись к локтям, проступили на шее и скуле — и они не просто светились. Они менялись, ползли, перестраивались, будто новые линии всплывали из самой глубины её тела, из костей, из чего-то, что было глубже костей. Воздух вокруг неё сгустился так, что Кайлену показалось: протяни он руку — и увязнет.

— Левая, — произнесла Лира.

Он повернул первый клин. Металлический фиксатор открылся с чистым, коротким щелчком.

— Правая.

Второй. Так же гладко.

— Нижняя.

Третий зажим не поддался.

Кайлен усилил давление. Протез отозвался низким гулом, металл заскрежетал где-то в глубине предплечья.

— Не тяни, — резко бросила Лира. Пот выступил у неё на лбу и на верхней губе; удерживать три петли разом стоило ей больше, чем показывало лицо.

— Он заклинил.

— Нить натянута.

— Железу всё равно.

— Эфиру — нет.

Багровая руна на стене вспыхнула.

Кайлен замер — весь, до последней мышцы.

Лира держала руки над Кристаллом. Пальцы её дрожали от напряжения, линии на коже пылали в полную силу, и на лице застыла та особая мука человека, который несёт невыносимый вес и знает, что стоит выронить — и раздавит обоих.

Руна затрещала.

И Кристалл ответил.

Слабый внутренний свет качнулся в его глубине — золотисто-зелёная волна, будто спящий приоткрыл один глаз.

А потом руны на протезе Кайлена ожили. Все разом.

Удар пришёлся не в руку. Глубже. Кто-то невидимый дёрнул за отсутствующую часть тела — за ту, которой давно не было, за пустоту на месте локтя, плеча, кисти, что когда-то были из мяса.

И — за отсутствующую часть души. За то место в нём, куда Морвен когда-то запустил руку и вырвал кусок, оставив взамен гулкую, немую полость.

Пальцы протеза сомкнулись сами.

Помимо его воли. Против неё.

Нижний фиксатор хрустнул.

— Нет, — выдохнула Лира, и в этом коротком слове было всё: она увидела, что сейчас случится, за миг до того, как оно случилось, — и не смогла остановить.

Кайлен рванулся отвести руку. Приказал ей. Впился волей в металл.

Протез не послушался. Впервые за все циклы, что он его носил, — не послушался, будто им управлял теперь кто-то другой, кто-то, кто помнил долги лучше хозяина.

Рунная линия на колыбели полыхнула белым — резким, слепящим, неправильным.

Лира перестроила пальцы одним отчаянным, текучим движением, и одна из невидимых нитей натянулась так, что Кайлен ощутил её даже своим изувеченным чутьём — как струну, готовую лопнуть.

По руке прошёл ложный импульс. Тело ждало движения — того самого, которое должна была смягчить, погасить, скомпенсировать заложенная часть души. Так живой человек, оступившись, инстинктивно выбрасывает вторую руку.

Компенсации не последовало.

Там, где раньше отзывалась душа, было пусто.

Плечо дёрнулось, потеряв опору. Металлический локоть повело в сторону, и он задел край колыбели.

Раздался негромкий звон.

Самый обычный. Металл о металл. Маленький, короткий, почти безобидный звук — из тех, что человек производит сотню раз на дню и не замечает.

И Склеп проснулся.

-------

Сначала погасли все руны.

Не только в зале. Весь Склеп разом перестал светиться — Кайлен ощутил это спиной, кожей, тем местом, где раньше жила душа: огромное тело, простиравшееся на весь мёртвый город, разом закрыло тысячи глаз.

Приборы Морвена замерли. Стрелки на аналоговых шкалах упали до нуля и застыли. А в глубине стен оборвался старый механический гул — тот, что жил здесь так давно и ровно, что Кайлен перестал его слышать, приняв за тишину. Теперь, когда он смолк, наступила настоящая тишина, и она была куда хуже.

Лира застыла.

Кристалл выскользнул из освободившихся креплений и мягко упал ей в подставленные ладони. Тёплый, тяжёлый, живой.

Кайлен сорвал со спины контейнер, крутанул затвор.

— Клади.

Она не двигалась. Смотрела мимо него, сквозь чёрную стену, туда, где для него не было ничего.

— Лира.

— Тихо.

— Уже поздно.

— Нет.

Её голос изменился. В нём впервые прорезался страх — и Кайлен, слышавший за свою жизнь всякий страх, такого прежде не слышал. Не человеческий, резкий, толкающий бежать без оглядки. Мюридский — глубокий, медленный, почти безмолвный, будто она стояла у окна и смотрела, как в мире одна за другой обрываются все нити, все связи, всё, на чём держится ткань сущего.

— Что? — спросил Кайлен.

Лира очень медленно повернула к нему голову. Свет Кристалла снизу подсвечивал её лицо, и оно было белым.

— Нитей нет.

Из глубины Склепа донёсся вдох.

Тяжёлый. Долгий. Слишком большой для любого живого существа — такой, каким втягивает воздух не грудь, а целая пещера, целая гора, у которой вдруг обнаружились лёгкие.

Искусственная рука похолодела — металл на глазах терял то немногое тепло, что успел взять от его тела.

Второй вдох прозвучал ближе.

А потом пространство разделилось.

Кайлен не увидел этого. Не мог — ему было нечем. Но внутреннее чувство, минуту назад едва различавшее присутствие Лиры в двух шагах, вдруг захлебнулось. Три одинаковых искажения разом навалились на него с трёх сторон, тяжёлых и холодных, как три плиты. Одно двигалось слева. Второе поднималось снизу, из-под пола. Третье уже стояло между ними и главным выходом — спокойно, не торопясь, зная, что торопиться незачем.

— Контейнер, — сказал Кайлен. Голос вышел ровным. Он и сам не понял как.

Лира опустила Кристалл внутрь. Кайлен захлопнул крышку. Затвор встал на место с глухим, окончательным щелчком.

— Теперь бежим.

— Это Цербер? — Она уже знала ответ. Спросила, чтобы услышать, что ошиблась.

— Нет. — Кайлен подхватил её за локоть, разворачивая к боковому проёму. — Это плохая погода.

— Кайлен.

— Останемся — сможешь спросить у него лично.

Они бросились в боковой коридор.

-------

Склеп менялся на бегу.

Руны вспыхивали теперь без всякого порядка — рваными, злыми сполохами, выхватывая из тьмы то стену, то потолок, то собственные бегущие тени, чудовищно вытянутые. Пол под ногами подрагивал. Там, где секунду назад тянулся прямой проход, из щелей с тяжёлым лязгом вставали броневые перегородки — древние механизмы просыпались после тысяч циклов забвения, скрипя, скрежеща, вспоминая своё единственное назначение: не выпускать.

Кайлен шёл первым, читая коридор на ходу. Лира держалась вплотную, прижимая контейнер к груди обеими руками, как ребёнка.

— Отдай его мне, — бросил он на бегу.

— Нет.

— Если ты упадёшь —

— Не упаду.

— Все так говорят до пола.

Впереди с воем рухнула решётка — толстая, зубчатая, отсекая путь.

Кайлен не сбавил шага. Правая рука — предавшая его минуту назад, теперь снова его — ударила в центральный замок на полном ходу. Металл прогнулся, застонал. Рунные линии на предплечье вспыхнули болью, острой и белой, прошившей до самого плеча.

Второй удар выбил сердечник.

Решётка дёрнулась и застыла в полуметре от пола, заклинив.

Кайлен упал на бок, проскользнул под зубьями, перекатился через плечо и снова оказался на ногах — движение, отработанное до того, как думать перестаёт быть нужным.

Лира не пригнулась.

Она шагнула вперёд — и вдруг стала легче. Тёмное одеяние всколыхнулось и приподнялось вокруг тела, будто ткань поймала невидимый восходящий поток; ноги на миг оторвались от пола, и она плавно, беззвучно скользнула под опускающейся решёткой, не задев её ни волоском.

Не полёт.

Скорее — падение, которое забыло направление. Падение вбок, вперёд, вверх — куда угодно, кроме вниз.

Кайлен поднялся, отряхнул плечо.

— Очень по-человечески.

— Это должно было быть оскорблением? — Она даже не запыхалась.

— Наблюдением.

Сзади раздался тихий скрежет — не металла. Чего-то, что скреблось изнутри стены, пробуя её на прочность.

Они обернулись.

Из чёрной плиты, как из воды, выходил шакал.

Не механический. Не живой.

Тело его состояло из чёрно-синего свечения, уплотнявшегося лишь там, где требовалась форма, — и оттого края его расплывались, дымились, не желая держать границу. В холке он был выше Кайлена на добрую голову. Узкую вытянутую морду покрывало что-то похожее на броневые пластины, тускло-чёрные, а между ними, в стыках, струился Эфир — тёк, как кровь под кожей, если бы кровь светилась. Глаза горели белым. Ровным, безразличным, вечным белым.

Пасть раскрылась.

И Кайлен увидел линию.

Тонкую. Почти невидимую. Волосок света, протянувшийся из пасти через весь коридор.

Она коснулась маленькой бледной твари — какой-то крысы, безмозглой падальщицы, выползшей из щели на шум. Существо застыло на середине движения. Передняя лапа так и осталась поднятой. Чёрная бусина глаза продолжала смотреть, живая, ничего не понимающая.

Кайлен знал, что будет дальше. Он видел это однажды и не хотел увидеть снова.

Сначала — ничего. Долгая, обманчивая секунда, когда кажется, что обошлось.

Потом ткани начнут терять связность. Тихо, изнутри. Расходиться на нити, на пыль, на то, из чего когда-то были собраны, — будто кто-то выдёргивает по одному стежки, которыми сшит живой мир.

А нервная система умрёт последней. Чтобы всё почувствовать.

— Не касайся струи, — сказал он.

— Я догадалась. — Голос Лиры был сух.

— Если заденет —

— Я знаю, что такое Анти-Эфир. — Она сказала это резко, почти оскорблённо, но за резкостью Кайлен расслышал что-то ещё. Мюриды знали об Анти-Эфире больше людей. И боялись его тоже больше.

— Тогда беги быстрее.

Шакал двинулся.

Не прыжком. Не броском. Он просто оказался ближе — переместился между двумя ударами сердца, отменив расстояние.

Лира выбросила руку вперёд.

Татуировки вспыхнули новым, невиданным ещё слоем. Но она не метнула удар — она не стала бить существо, сотканное из чистого отрицания. Вместо этого пальцы её сложились в быстрый, точный узор, короткий росчерк в воздухе.

Руна на потолке погасла.

И броневая заслонка сорвалась вниз — между ними и шакалом, — рухнула всей своей многотонной массой, отсекая коридор.

Анти-Эфирная струя прошла сквозь металл, не оставив ни отметины, ни дыры, — просто прошла, как проходит сквозняк сквозь открытую дверь, потому что для неё преграды не было. Но самому шакалу, телу его, заслонка на миг преградила путь.

Меньше чем на секунду.

Этого хватило.

-------

Они свернули в техническую шахту.

По схеме Аэтерис она вела прямиком к верхнему сервисному ярусу — к свободе. На деле шахта обрывалась провалом в четыре этажа: чёрным колодцем, дышавшим снизу холодом и гнилью.

Лестницы не было. Её либо убрали, либо она никогда не существовала — как многое в чертежах Морвена.

— Наверх, — сказал Кайлен, задрав голову к далёкому краю провала.

— Очевидно.

— Ты можешь подняться?

Лира тоже взглянула вверх, прикидывая.

— Могу облегчить падение.

— Мы падаем не туда.

— Тогда придумай что-нибудь человеческое.

Кайлен уже снимал с пояса короткий трос. Выстрелил магнитным якорем — тот с глухим ударом впился в верхнюю балку и держал. Кайлен дёрнул для верности; держал крепко.

Лебёдка в протезе была рассчитана на одного человека. На его вес. И то — впритык.

Он посмотрел на Лиру. Она — на него. Оба понимали, что альтернативы нет.

— Держись.

— За что?

Он шагнул к ней и обхватил металлической рукой поперёк талии, прижав к себе.

— Сын техно-шлюхи, — процедил он сквозь зубы — не ей, а лебёдке, миру, собственной руке.

— Это почти ласково, — заметила Лира ему в плечо.

Кайлен запустил механизм.

Руны на протезе вспыхнули. Лебёдка взвыла и рванула их вверх — рывком, без плавности.

Боль прошила плечо насквозь. На один страшный миг связь Электриума с живыми нервами стала невыносимо, обжигающе яркой — и Кайлен почувствовал всё сразу: каждый зубец передачи, вгрызающийся в следующий, каждую натянутую до предела жилу, каждую тонкую, как волос, микротрещину в креплении, ползущую всё дальше с каждым оборотом. Тело кричало ему то, чего он не хотел знать: долго так нельзя.

Лира подняла свободную руку.

Вокруг них соткались тонкие светящиеся линии — сеть, паутина, гамак из чистого Эфира. И вес уменьшился. Не исчез — но стал терпимым, стал таким, под которым крепление, быть может, ещё продержится.

— Не используй слишком много, — выдохнул Кайлен сквозь стиснутые зубы.

— Ты беспокоишься обо мне? — В её голосе, несмотря ни на что, мелькнуло что-то похожее на насмешливое удивление.

— О руке.

— Конечно.

Внизу, на дне провала, из стены выступил второй шакал.Белые глаза поднялись — медленно, неотвратимо — и нашли их. Пасть раскрылась.

— Быстрее, — сказала Лира. Уже без насмешки.

— Я передам механизму твою просьбу.

Струя Анти-Эфира прошла под самой подошвой Кайлена — он ощутил её как ледяное дыхание, как касание пустоты там, где должна быть нога. На волос ниже — и не стало бы ни ноги, ни его.

Лебёдка взвыла на последней ноте.

Плечевой узел хрустнул — сухо, окончательно.

И их выбросило на верхнюю площадку.

Кайлен разжал руку, отпуская Лиру, и рухнул на колено. Правая рука повисла плетью, на несколько долгих секунд полностью потеряв управление, — мёртвый груз, свисающий из плеча.

Лира опустилась рядом почти беззвучно, мягко, как садится птица. Татуировки на её лице побледнели, ушли под кожу — она тоже потратила себя.

— Ты цел? — спросила она. И в вопросе, к его удивлению, не было ни расчёта, ни насмешки. Только вопрос.

— Нет.

Он заставил пальцы протеза сжаться. Один раз. Второй. Со второй попытки они послушались — неохотно, с задержкой, но послушались.

— Но это временно.

Снизу, из глубины провала, донёсся скрежет когтей о металл. Существо поднималось следом.

Кайлен встал.

— Выход близко.

— Откуда знаешь?

— Интуиция.

— Та самая, которая привела тебя сюда? — Лира вскинула бровь.

— Она никогда не обещала вернуть обратно.

-------

За последней дверью тянулся внешний сервисный коридор.

По схеме он соединял архивный ярус с техническим шлюзом — с последней преградой между ними и кислотным дождём, который вдруг стал казаться Кайлену почти домашним, почти милосердным.

Он вскрыл замок левой рукой — правая всё ещё отзывалась с предательской задержкой, на пол такта позже, чем нужно. Дверь отъехала вбок.

За ней стоял третий шакал.

Он заполнял собой весь проход — от пола до потолка, от стены до стены. Чёрно-синее свечение сочилось в стыках брони, белые глаза горели ровно и спокойно.

Кайлен остановился.

Лира — тоже.

До внешнего шлюза оставалось не больше тридцати метров. За бронированной перегородкой уже слышались голоса — злые, отрывистые, — лязг режущего инструмента, гул разогреваемых рунных систем. Снаружи кто-то ждал. И этот кто-то очень хотел войти.

Снаружи — люди Морвена.

Внутри — Цербер.

И между ними — двое, укравшие то, что не следовало трогать.

Шакал смотрел на них. Не двигаясь. Не спеша.

Контейнер с Кристаллом был в руках Лиры — она прижимала его к себе, и Кайлен видел, как побелели костяшки её пальцев.

Медленно, очень медленно, он опустил левую руку к оружию.

— Не надо, — прошептала она, не глядя на него.

— Я знаю.

— Тогда зачем?

Кайлен на миг задумался над честным ответом. Пожал плечами — тем плечом, что ещё слушалось.

— Чтобы умереть профессионально.

Белые глаза шакала скользнули с них на контейнер. Задержались. Потом — на Лиру. Долго. Потом — на Кайлена.

Существо шагнуло вперёд.

Воздух стал холоднее. Что-то внутри протеза пыталось замолчать, спрятаться, — руны на предплечье гасли одна за другой, будто сама его чужая рука не хотела, чтобы Цербер её заметил.

Шакал остановился в двух шагах.

Он мог выпустить струю — и от них не осталось бы даже тел, только расходящаяся на нити пыль.

Мог разорвать их — просто, буднично, как рвут бумагу.

Мог не сделать ничего — просто не пропустить, стоять здесь до тех пор, пока люди Морвена не дорежут шлюз и не заберут добычу сами.

Вместо этого угол его пасти приподнялся.

Не оскал. Не судорога хищной морды.

Ухмылка.

Осмысленная. Спокойная. И — Кайлен не сумел бы подобрать другого слова, как ни хотел бы, — почти человеческая. В ней читалось знание. Насмешка. Что-то похожее на давнюю, усталую скуку существа, которое видело эту сцену тысячу раз и знает её конец наперёд.

Впервые за много, много циклов Кайлен не сумел скрыть удивление. Оно проступило на его лице открыто, беззащитно, — и это было опаснее любой раны, но он ничего не смог с собой поделать.

Шакал развернулся и вошёл в стену.

Светящееся тело растворилось в чёрном металле, как тонет камень в омуте, — без всплеска, без следа.

Проход опустел.

Лира медленно, длинно выдохнула — весь воздух, что держала в себе.

— Он нас выпустил.

— Нет.

— Мы живы, — сказала она, будто это спорило с ним.

— Это не одно и то же.

За внешней перегородкой что-то надсадно взвыло, и сквозь металл, приглушённый, прорвался крик:

— Контур вскрыт! Готовность к захвату!

А следом — второй голос, искажённый и обезличенный фильтром боевой маски, ровный, как приговор:

— Ткачиху брать живой.

Лира повернула голову к Кайлену.

И из её глаз ушла вся мягкость — вся, до последней капли. Осталось что-то древнее, острое и очень усталое. Она поняла эти слова раньше и полнее, чем он. За ней приходили. И приходили не за Кристаллом.

Позади них что-то тяжело осело на пол.

Они обернулись.

В дальнем конце коридора лежал Мега-Шакал.

Огромный, чёрный, закованный в руны и броню, он опустил массивную голову на передние лапы. Три эфирных существа снова слились в одно тело, три пары белых глаз стали одной — и эта одна пара медленно, лениво угасала, прикрываясь.

Цербер устраивался спать.

Как старый пёс у порога, повидавший на своём веку слишком много воров, чтобы всерьёз кого-то из них бояться. Как страж, который знает, что дом всё равно никуда не денется, и хозяева тоже, и что все, кто входит и выходит, — лишь суета одного короткого дня в его бесконечной вахте.

Впереди операторы Морвена уже вгрызались в наружный шлюз — визг металла, снопы искр, чужие голоса.

Позади, в двух шагах, дремал тот, кого Морвен не сумел подчинить за тринадцать тысяч циклов. Тот, кому этот весь мёртвый город принадлежал по праву, не записанному ни в одном документе.

Лира прижала контейнер к груди. Свет Кристалла пробивался сквозь щели затвора и подсвечивал её бледное лицо снизу тёплым золотисто-зелёным.

— Ну что, Ржавчина, — сказала она тихо, и в голосе, несмотря на всё, снова блеснула та опасная, живучая усмешка. — У тебя осталась ещё одна человеческая инженерная хитрость?

Кайлен посмотрел на повреждённую руку, свисавшую из плеча.

Потом — на шлюз, который вот-вот вскроют враги.

Потом — на огромного шакала в конце коридора, который совершенно точно не спал.

Правый угол его рта едва заметно поднялся.

— Нет, — ответил он. — Поэтому придётся придумать новую.

Глава 2. Ниже света

Элиореан обращался к Единению чаще, чем следовало.

Не потому, что сомневался в Лире. Сомневаться в Лире было бессмысленно и немного унизительно — всё равно что сомневаться, взойдут ли домны над городом к ночи. Она всегда делала именно то, что считала нужным, и с особым, почти торжественным упрямством делала это тогда, когда все прочие считали задуманное безумием.

Он просто иногда проверял, где она.

Совсем иногда.

В этот вечер — в седьмой раз, и он уже знал, что будет и восьмой.

Единение было не для этого. Оно было для беды — для той единственной ночи, когда чей-то узор вдруг начинает гаснуть и нужно успеть. Но беда всё не приходила, а тревога приходила каждый вечер, и Элиореан раз за разом тянулся к дару, созданному спасать чужие жизни, лишь затем, чтобы убедиться: одна, отдельно взятая жизнь всё ещё где-то теплится. За это ему и было стыдно.

Он сидел на краю низкой крыши, под навесом из тёмно-зелёной ткани — не сшитой и не сотканной, а взращённой прямо на камне дома. Кислотный дождь шуршал по её широким мясистым листьям, стекал в тугие капли и уходил по прожилкам-желобам вниз, в каменные резервуары, где его обезвредят и вернут кварталу чистым. Мюриды не строили крыш. Мюриды их выхаживали. И там, где человек видел чуждую зелень на мёртвом камне, Элиореан видел столетия терпения.

Внизу, между низкими домами мюридского квартала, горели редкие приглушённые огни — не яркие, никогда не яркие. Яркость привлекала взгляд, а взгляд Инквизиции стоил дорого.

Он закрыл глаза.

Мир не исчез. Он просто стал другим.

Над городом протянулись эфирные нити — бесчисленные, пересекающиеся, живые. Они меняли цвет и напряжение, проходили сквозь стены, сквозь улицы, сквозь тела и дождь, связывая живое с живым, а мёртвую материю — с тем, что люди по бедности языка называли магией. Для Элиореана это не было магией. Это было тканью. Основа и уток. То, из чего сшит мир, — и то, что можно, если знаешь как и осмеливаешься, распустить и перевязать иначе.

Среди нитей сияли Ткачи.

Каждый — своим рисунком, неповторимым, как лицо. Элиореан различал десятки знакомых узоров: одни горели рядом, через две улицы, другие — за несколько районов, размытые расстоянием. Несколько совсем слабых, дрожащих нитей тянулись к детям, только начавшим обучение, — их узоры были ещё не рисунком, а обещанием рисунка. Старые Ткачи светились ровно и глубоко, как угли, прогоревшие до сердцевины.

Лира выделялась всегда.

Не яркостью — пока ещё нет. Её узор был беспокойным. Даже в полном покое он искал, за что зацепиться: линии расходились, возвращались, меняли направление, и сама структура Эфира вокруг неё отказывалась застыть в законченной форме и всё пробовала себя заново. Элиореан знал этот узор лучше собственного. Он находил его во сне. Он находил его в толпе за долю мгновения до того, как успевал подумать, что ищет.

Он нашёл её сразу — и открыл глаза.

Несколько ударов сердца он сидел неподвижно, глядя в дождь и убеждая себя, что ошибся: усталость, дурной угол, искажение над Склепом.

Потом закрыл глаза снова.

Точка была там же. Ровно там же: в стороне Склепа Забытых Кодов, ниже уровня земли, глубже внешних укреплений.

— Нет, — тихо сказал Элиореан.

Единение не ответило. Оно никогда не отвечало. Оно не утешало и не лгало из милосердия — лишь показывало то, что есть, с равнодушием звезды, которая светит одинаково живым и мёртвым.

Элиореан поднялся, едва не поскользнувшись на мокрых листьях, и бросился к лестнице. На середине пути остановился, вернулся, выхватил из-под навеса забытую сумку. Побежал снова. Остановился ещё раз, уже на верхней ступени, и посмотрел в сторону Склепа, хотя за грядой промышленных построек его отсюда было не разглядеть.

— Ты ненормальная, — сказал он в темноту, туда, где её не было. — Когда-нибудь ты действительно себя угробишь. И меня заодно.

Он снова коснулся Единения — коротко, воровато, как трогают больной зуб.

Лира была там же.

Её узор напрягся. Не повреждён, не угасал — но окружающие нити смещались вокруг неё медленно и тяжело, огибая что-то, чего Элиореан не мог разглядеть. Так расходятся круги на воде, когда нечто огромное ворочается на дне и ещё не всплыло.

Элиореан сорвался с места.

------

Хальгрен жил там, где не задерживались даже днём.

Мастерская пряталась под старым литейным цехом, вычеркнутым из городских реестров столько циклов назад, что о нём забыли даже сборщики податей, — а сборщики податей не забывают ничего. Верхние этажи обрушились. Из ржавых труб постоянно сочилась вода, тёмная и жирная, а в дальнем конце двора год за годом оседала стена соседнего здания — так медленно, что она не падала, а кланялась и никак не могла закончить поклон.

Люди звали этот район мёртвым.

Хальгрен звал его тихим.

Дверь мастерской была заперта. Элиореан постучал. Никто не ответил. Он постучал снова.

За металлом раздался низкий, ровный голос:

— Если это долг — меня нет.

— Это я.

— Тем более.

Элиореан ударил по двери ладонью — плашмя, звонко.

— Хальгрен.

— Уходи.

— Лира в Склепе.

Молчание длилось недолго.

Замки отщёлкнулись один за другим — четыре, пять, Элиореан сбился со счёта. Дверь отошла.

Хальгрен стоял на пороге в тяжёлом рабочем фартуке, задубевшем от жара и брызг расплава. Он был на голову ниже Элиореана и вдвое шире в плечах — сложён так, будто его не рождали, а ковали, не жалея металла. Короткие тёмные волосы припорошила металлическая пыль. Ни удивления, ни тревоги на лице не было. Только раздражение, ровное и привычное, как погода.

На глазах сидели круглые очки с почти прозрачными стёклами.

— Какая Лира? — спросил он.

Элиореан уставился на него.

— Высокая. Тёмные волосы. Каждый раз говорит мне отвалить.

— А. Эта.

— Другой у меня нет.

— Это многое объясняет.

Хальгрен отвернулся и пошёл в глубину мастерской. Элиореан шагнул следом, и темнота приняла его.

Света внутри почти не было. В дальнем углу тлела маленькая печь, и слабое красное сияние едва обозначало контуры: станки, свёрнутые кольцами трубы, металлические заготовки, висящие цепи. Для Элиореана всё это было пятнами, наплывающими друг на друга. Он не видел в темноте. Он видел Эфир — но Эфир не освещал ступеней под ногами.

Хальгрен шёл между станками, не замедляя шага и не касаясь ничего.

— Мне нужно попасть в катакомбы под Склепом, — сказал Элиореан.

— Нет.

— Ты ещё не знаешь, о чём я попрошу.

— Ты уже попросил.

— Я не собираюсь входить внутрь.

— Ложь.

Гримн даже не обернулся. Он спорил спиной, и спина пока выигрывала.

— Я собираюсь только вытащить её.

— Изнутри.

— Не заходя внутрь.

Хальгрен снял фартук и бросил его на верстак — тот лёг тяжело, как шкура.

— Ты слышишь себя?

— Да.

— Это хуже.

Элиореан подошёл ближе, туда, где красное сияние печи выхватывало из мрака широкую спину.

— Ты знаешь катакомбы.

— Знаю.

— Насколько хорошо?

— Настолько, чтобы туда не ходить.

— Хальгрен.

Гримн повернулся. В неверном свете печи его лицо казалось высеченным из тёмного камня — с той разницей, что камень не бывает таким усталым.

— Я люблю тебя как брата, — сказал Хальгрен ровно, как говорят давно известное. — Именно поэтому я не позволю тебе залезть под место, из которого даже Морвен выносит своих людей по частям. В мешках. С описью.

— Лира внутри.

— Она сама туда пошла?

Элиореан промолчал.

— Значит, сама, — сказал Хальгрен.

— Это ничего не меняет.

— Для меня меняет.

— Когда тебя избивали в трущобах, ты тоже сам туда пошёл.

Тишина в мастерской загустела. Уголёк в печи стрельнул и стих.

— Я шёл домой, — сказал Хальгрен.

— Через квартал, где Гримнов режут ради сапог.

— Короткая дорога.

— Ты почти умер.

— Но не умер.

— Потому что я тебя нашёл.

Хальгрен посмотрел на него из-под тяжёлых бровей — долго, не мигая. Ту ночь Элиореан не поминал вслух никогда: она была их общей и потому неприкосновенной. Сейчас она легла между ними, как вынутый из ножен клинок. Не для удара.

Он и вправду тогда ушёл куда глаза глядят.

После очередного отказа Лиры — короткого, спокойного, окончательного, как всегда, — Элиореан вышел из мюридского квартала без плаща, без оружия и без единой разумной мысли о том, что человеческие трущобы не лучшее место для одинокого Мюрида, чья кровь стоит на чёрном рынке дороже его жизни.

Сначала он услышал смех.

Потом — удары. Мокрый, отвратительный звук, с которым сапог входит в живое.

Кричали что-то о Гримнах, о шахтах, о чужой крови, которой не место наверху. Пятнадцать человек обступили лежащее у стены коренастое тело. Один методично, без злобы, как работу, бил сапогом в живот. Другой прыгал на груди обеими ногами, и всякий раз что-то внутри отзывалось тихим влажным хрустом.

О собственной безопасности Элиореан не подумал. Он вообще редко о ней думал — этим он был знаменит среди своих, и этим же однажды себя погубит; так все ему и говорили, и первой говорила Лира.

Нити воздуха отозвались на короткое плетение, из тех, что учат детей. В дальнем конце улицы взвыла сирена городской гвардии, которой там не было. Звук отражался от стен, дробился, множился, приближался с трёх сторон разом. Кто-то крикнул про патрули. Через несколько ударов сердца улица опустела, будто её вымыло дождём.

Хальгрен остался лежать в луже воды и крови. Он дышал так тихо, что Элиореан сперва решил: опоздал.

Исцеление далось тяжелее морока — оно всегда тяжелее. Сломанные рёбра, разрыв где-то в глубине груди, перебитая нога. Элиореан мог бы поправить больше, мог бы вернуть Гримна к утру целым — но сильное плетение оставило бы над кварталом след, слишком заметный, чтобы его скрыть. Системы Инквизиции берут аномалию и за несколько районов: определят область и начнут сужать. Не точка на карте — маяк, указывающий, куда смотреть. Так гибли неосторожные. Так гибли добрые.

Поэтому он сделал ровно столько, чтобы Хальгрен смог дышать и подняться. Ни каплей больше.

Гримн не видел нитей. Не видел узоров, которыми Элиореан удерживал кровь в разорванных сосудах и сводил края раненых тканей. Он лежал, смотрел снизу вверх сквозь треснувшие линзы — и боль отступала, медленно и необъяснимо, будто её кто-то отзывал.

Потом он назвал адрес мастерской.

Не благодарность. Не вопрос. Только адрес — четыре слова, вытолкнутые сквозь разбитые губы.

С тех пор прошло почти четыре цикла, и за эти четыре цикла Хальгрен ни разу не сказал «спасибо». Элиореан перестал ждать. У Гримнов благодарность звучит иначе. Она звучит как открытая дверь в мёртвом квартале.

— Один раз я вытащил тебя, — сказал Элиореан. — Теперь ты поможешь мне вытащить её.

— Это не долг.

— Я знаю.

— Долг я бы заплатил и забыл.

— Я тоже знаю.

Хальгрен отвернулся. Несколько секунд он смотрел в темноту мастерской, где Элиореан различал уже только его силуэт на фоне печного жара.

— Внутрь мы не идём, — сказал Гримн.

— Не идём.

— Если прохода снизу нет — возвращаемся.

— Хорошо.

— Если Цербер проснулся — возвращаемся.

Элиореан помедлил ровно на один удар сердца дольше, чем нужно.

— Хорошо.

Хальгрен повернул голову.

— Ты сейчас солгал.

— Да.

— Хотя бы честно.

Он подошёл к массивному шкафу и распахнул дверцу. Внутри тускло отсвечивали инструменты, для которых у людей не было названий.

— Показывай, где она.

------

На верстак легли три карты.

Первая была современной схемой промышленных коммуникаций — аккуратной, лживой, полной обозначений, которым давно нельзя верить. Вторая — выцветшей копией старого плана Морвена, добытой неизвестно кем и неизвестно какой ценой. Третью Хальгрен нарисовал сам.

На третьей не было названий. Только линии, глубины, обозначения металлов, расчёт нагрузок и пометки, смысл которых понимал, вероятно, один Хальгрен на всей планете. Карта человека, который не доверяет чужим картам, потому что однажды на них кто-то умер.

Элиореан поставил палец на собственное положение. Потом закрыл глаза.

Лира была севернее. Ниже.

Единение не давало чисел. Числа Элиореан добывал сам — накладывая внутреннее, телесное ощущение расстояния на карту, которую успевал запомнить перед тем, как закрыть глаза.

Дару этому Ткачи учились не ради удобства. Эфир не прощает спешки. Нить, взятая на волос быстрее, чем следовало, или отпущенная на миг раньше срока, не рвётся сама — она уводит за собой того, кто её держал. Курьер Нити шагает сквозь пространство и выходит не там, где ждали: внутри стены, в камне, в раскалённом ядре машины. Собственное плетение вытягивает у мастера внутренний Эфир и высушивает тело до мумифицированной оболочки. Пока узор ещё распускается, чужие руки успевают иногда перехватить нити и не дать ошибке закончиться; после — плетение уже не возвращает жизнь, остаются Единение, Курьер Нити и полная капсула дистиллята, пока не распался эфирный отпечаток.

Вот ради чего Мюриды поколение за поколением оттачивали одно-единственное умение: всегда, безошибочно чувствовать, где твой собрат. Не чтобы следить. Чтобы успеть. Единение выросло из этой нужды, как вырастает мозоль от одной и той же работы, — из тысяч спасённых и тысяч не спасённых, из каждой ночи, когда кто-то не дотянулся вовремя. Оно держалось на доверии столь полном, что доверием его уже не называли: Мюриду не приходило в голову, что этим знанием можно распорядиться иначе. Навредить своему было не запретно — немыслимо. Немыслимо, как перерезать себе горло, потянувшись почесать шею.

И только сейчас дар лёг Элиореану на сердце неправильно. Он нёс созданное спасать туда, где всё было устроено, чтобы убивать. Точка чужого узора горела в самом сердце вражеской крепости, и Элиореан гнал от себя единственную мысль, которая по-настоящему его пугала: что где-то есть руки, которые, увидев чужую жизнь так же ясно, потянутся не спасти, а настигнуть.

Он коснулся карты второй раз.

— Здесь.

Хальгрен воткнул в указанное место тонкий металлический штифт.

— Глубина?

— Одиннадцать метров двадцать семь сантиметров над третьим тоннелем.

— Горизонтальное отклонение?

Элиореан проверил снова, вслушиваясь в тонкое ноющее чувство под рёбрами.

— От этой опоры — два метра девяносто четыре сантиметра к востоку.

— Точно?

— До трёх сантиметров.

Хальгрен снял очки и посмотрел на него голыми глазами — так смотрят на прибор, показания которого придётся принять на веру.

— Почему не точнее?

— Склеп искажает нити.

— Значит, она может оказаться на три сантиметра левее.

— Может.

— Неприятно.

— Для кого?

Хальгрен снял со стены тяжёлый футляр и перекинул ремень через плечо.

— Для металла.

Он пошёл к двери, и в этих трёх словах Элиореан впервые ясно расслышал, чем именно они собираются пробивать себе путь под Склеп. Не киркой и не зарядом.

Решением.

— Идём.

------

Вход в катакомбы прятался под старым резервуаром для шлака.

Хальгрен сдвинул ржавую плиту — она пошла легко, слишком легко для своего веса, будто он давно приучил её к своим рукам, — вскрыл механический замок и первым спустился в чёрный провал.

Света, пригодного для человеческих глаз, внизу не было вовсе. По стенам через большие промежутки тлели старые сервисные точки — настолько слабые, что Элиореан различал лишь сам факт их существования.

Он опустился следом и стоял, ожидая, пока глаза привыкнут. Они не привыкли. Над головой с глухим стуком встала на место плита, и последний отблеск мира исчез.

— Хальгрен?

— Здесь.

Голос раздался уже впереди и ниже.

— Ты мог бы включить свет.

— Мог бы.

— И?

— Мне хватает.

Элиореан выдохнул и открыл внутреннее зрение — то, что не гаснет в темноте, потому что не зависит от света.

Этого хватило.

Нити пронизывали катакомбы, изгибались вокруг труб, стен и древних, вросших в породу механизмов. Материя не рвала их — только смещала, оставляя в ткани Эфира узнаваемые вмятины, тени наоборот. По этим теням Элиореан читал мир не хуже, чем зрячий читает при свете. Хуже — на поворотах. Лучше — там, где важно было не то, что есть, а то, что живо.

Хальгрен двигался впереди плотной тёмной областью. Он не светился и не оставлял в Эфире следа. Он просто заставлял нити огибать своё тело — упрямо, всей своей массой, как валун заставляет обтекать себя реку.

Элиореан шёл на это искажение, не отставая больше чем на шаг.

Гримн не спотыкался, не касался стен и не замедлялся перед поворотами, которых никто, кроме него, не видел.

Его народ родился на планете, где Веллар висел в бледном небе небольшим холодным диском — заметно меньшим и скупее, чем над Меридианом. У него приходилось выпрашивать каждый луч. Предки Хальгрена жили под землёй ещё до того, как первый человеческий корабль вошёл в их небо. Они рыли, строили, ковали в полумраке, и темнота была им матерью.

А потом пришли люди, и стало ещё темнее.

Корации превратили планету в один бесконечный завод. Смог затянул небо глухой крышкой. Свет звезды перестал доходить до поверхности вовсе — днём и ночью над городами горели домны, ползли реки расплавленного металла и стекла, и единственным солнцем этого мира стал огонь, который люди же и разожгли.

Для человеческих глаз это был мрак, в котором приходилось молиться, чтобы пламя не погасло.

Для Гримнов — просто дом. Наконец-то знакомый. Завоеватели, сами того не желая, сделали захваченный мир пригодным для тех, кого захватили, и никогда этого не поняли. В том была своя горькая справедливость, о которой Гримны не говорили вслух: слишком дорого она им обошлась. Слишком многих зарезали ради сапог по дороге к ней.

Хальгрен остановился.

Элиореан едва в него не влетел.

— Ступень, — сказал Гримн.

— Можно было предупредить раньше.

— Я предупредил.

Они спустились глубже. Кое-где тоннель сужался так, что Хальгрену приходилось идти боком, разворачивая широкие плечи; кое-где, наоборот, распахивались огромные подземные полости, гулкие, как затонувшие храмы, — там когда-то ходили грузовые платформы, и в мёртвом воздухе ещё висел призрак движения. Шаги уходили в эту гулкость и возвращались с запозданием, с чужой стороны.

Элиореан несколько раз проверял Лиру. Она двигалась медленно. Потом остановилась.

Окружающие её нити задрожали — и не так, как дрожат от усилия Ткача. Иначе. Рядом было что-то огромное. Не Ткач и не человек: просто область, в которой Эфир переставал вести себя правильно, — провал, дыра, место, где ткань мира была не порвана даже, а отменена.

Элиореан видел похожее один раз в жизни, издалека, и надеялся не увидеть вблизи никогда.

— Быстрее, — сказал он.

— Здесь нельзя быстрее.

— Она остановилась.

— Может, отдыхает.

— В Склепе?

— Тогда, вероятно, не отдыхает.

Они пошли дальше — так быстро, как позволяли камень и темнота, и всё равно недостаточно быстро.

------

Кайлен стоял между двумя способами умереть и честно пытался выбрать тот, что покрасивее.

Первый ждал впереди.

За внешним шлюзом работал рунный резак. По толстому металлу двери медленно, неотвратимо полз белый росчерк свечения, оставляя за собой запах горелого железа. Из-за створки, приглушённые и оттого ещё более деловитые, доносились команды:

— Второй контур — к захвату.

— Подавление готово.

— Ткачиху брать живой.

— Мужчину — по ситуации.

Кайлен повернул голову к Лире.

— «По ситуации» звучит почти обнадёживающе.

Она не ответила. Она смотрела на дверь так, будто читала на ней что-то, чего он не видел.

Второй способ умереть лежал позади.

Один из эфирных Шакалов вытянулся поперёк коридора, положив узкую голову на лапы. Чёрно-синее свечение сочилось в стыках брони ровно, лениво. Белые глаза были закрыты. Существо выглядело спящим.

Кайлен не верил ни на грош.

Цербер не дышал, как дышит живое. Не поводил ушами. Не менял позы, не устраивался поудобнее — ничего из той мелкой бессознательной суеты, которой полны спящие тела. Он лежал совершенной, выверенной неподвижностью механизма, притворяющегося покоем. И всякий раз, когда Кайлен переводил взгляд на дверь, ему казалось, что тонкая белая линия между сомкнутыми веками становится чуть ярче. Стоит отвернуться — и Цербер приоткрывает глаз ему в спину.

Контейнер с Кристаллом висел у Кайлена за плечами. Лира стояла рядом, и её татуировки, отдав почти всё в бою, побледнели до едва заметного орнамента — но не погасли. Она берегла остаток. Кайлен знал её уже достаточно, чтобы понимать: остаток она бережёт не для себя.

— Предложения? — спросил он.

— Назад нельзя.

— Это я понял по огромному Шакалу.

— Вперёд тоже.

— Это я понял по людям, которые хотят взять тебя живой.

Лира смотрела на дверь.

— Если они отдадут меня Инквизиции, — сказала она ровно, — смерть будет не худшим из исходов.

Кайлен повернул к ней голову.

Она произнесла это спокойно. Слишком спокойно — тем выглаженным спокойствием, которым говорят о вещах, продуманных до самого дна и оттого больше не страшных, а просто холодных. Кайлен слышал такое спокойствие прежде. Обычно после него люди делали что-нибудь непоправимое.

— Тогда сдаём меня, — сказал он. — А ты спрячешься в контейнере.

— Он меньше моей головы.

— Придётся постараться.

Уголок её губ дрогнул — на волос, против воли. Уже кое-что.

Резак за дверью взвыл громче. Белая линия подобралась к середине шлюза.

Кайлен проверил оружие. Два заряда. Повреждённый протез, отзывающийся на команды с ленцой умирающего. Лира, у которой хватило бы сил обрушить неживую часть коридора — и тем же движением поставить над районом маяк для Инквизиции. И Цербер, всё длящий и длящий свой безупречный спектакль сна.

Небогатый расклад. Кайлен работал и с худшим. Правда, не всегда возвращался.

— Когда дверь откроется, — сказал он, — они сначала увидят меня.

— Да.

— Ты используешь то, что умеешь.

— Это обнаружат.

— Нас уже обнаружили.

— Не так, — сказала Лира.

Кайлен посмотрел на неё. Она не объяснила. И то, чего она не сказала, понравилось ему куда меньше всего, что она сказала за эту ночь.

Шакал позади открыл глаза.

Кайлен вскинул оружие — тело сработало раньше мысли.

Существо не смотрело ни на него, ни на Лиру. Белые глаза были опущены вниз, к чёрному металлу между их ногами.

Кайлен успел подумать, что это, судя по всему, какая-то новая, ещё не опробованная им разновидность плохих новостей.

И металл исчез.

------

Пол не треснул. Не прогнулся. Не раскололся.

Его просто не стало.

Кайлен ощутил под подошвами пустоту — ту абсолютную, отменяющую пустоту, которую не спутаешь ни с провалом, ни с ямой. Мир под ним кончился.

Лира падала рядом. Он схватил её за запястье — не рассуждая, старым инстинктом того, кто в падении хватается за живое.

Они проваливались в круг света, оставшийся над головами. Кайлен на лету разглядел край отверстия — и даже в этот миг что-то в нём, привыкшее замечать работу чужих рук, отметило: срез не раскалён и не рван. Металл заканчивался ровно и чисто, будто материю не резали инструментом, а перестали считать существующей. Кто-то решил, что здесь металла больше нет, — и металл послушался.

Лира опускалась медленнее, но продолжала падать. Её одеяние всколыхнулось и приподнялось вокруг тела; плетение распределяло нагрузку и крало у движения скорость, не отменяя тяжести. Кайлен тянул её вниз собственным весом, ускоряя и смещая падение, — без него сетка встретила бы её позже, но зависнуть в воздухе она не могла.

— Отпусти, — сказала она.

— Поздно.

Они ударились о натянутую сеть.

Крепления заскрипели, приняв двойной вес. Одно с сухим щелчком лопнуло. Сеть просела, качнулась — и Кайлен скатился с неё на каменный пол, приняв удар повреждённым плечом. На несколько секунд перед глазами вспыхнул белый, всё выжигающий свет, и он лежал, ослепший, слушая, как гулко колотится собственное сердце.

Наверху круг начал закрываться.

От краёв к центру потекло красное сияние — не расплавленный металл, нечто чище и ярче, почти живое. Воздух налился резким запахом раскалённого железа. Круг света сузился, стянулся к точке — и на долю мгновения над ними вспыхнуло идеально ровное красное кольцо, безупречный ободок, какого не оставил бы ни один резак в мире.

Потом оно погасло.

Наступила полная темнота.

Кайлен лежал неподвижно, восстанавливая дыхание и опись собственного тела: плечо — плохо, рука — молчит, всё остальное — терпимо. Рядом дышала Лира. Ещё одно дыхание — впереди, ровное и спокойное. И тихий, глубокий звук, похожий на удовлетворённое ворчание большого механизма, только что закончившего сложную работу.

Через несколько долгих секунд за спиной вспыхнул яркий фонарь.

Кайлен зажмурился. Когда зрение вернулось, над Лирой на коленях стоял высокий Мюрид.

Тёмные волосы были собраны в узел на затылке. Татуировки на лице и руках светились ровным серебром — спокойным, глубоким, без той беспокойной пляски, что жила в узоре Лиры. Он быстро, умело ощупал её взглядом и руками — так осматривают своего, не чужого. Убедился, что она дышит. Коснулся её плеча, задержал ладонь на мгновение дольше необходимого.

И только после этого заметил Кайлена.

Выражение его лица изменилось. Не сильно. Но достаточно, чтобы Кайлен, всю жизнь читавший чужие лица ради выживания, прочёл всё разом: облегчение, растаявшее слишком быстро, и под ним — короткую острую настороженность. Незнакомый вооружённый человек падал вместе с Лирой и всё ещё держал её за запястье. Мюрид убрал это, как убирают нож, — но не настолько быстро, чтобы никто не заметил.

— А это ещё кто такой? — спросил Мюрид.

Лира села, морщась.

— Кайлен.

— Я не спрашивал, как его зовут.

Кайлен приподнялся на локте.

— Очень приятное знакомство.

Мюрид посмотрел на руку, которой Кайлен всё ещё держал Лиру за запястье. Взгляд был короткий и весомый, как гиря.

Кайлен разжал пальцы.

— Почему он был рядом с тобой? — спросил Мюрид, не отводя глаз.

— Мы выходили из Склепа.

— Вместе?

— Очевидно.

— Почему вместе?

— Потому что по отдельности мы бы не вышли, — сказала Лира тем ровным тоном, каким закрывают тему.

Кайлен попробовал встать. Протез отозвался в плече тупой вязкой болью.

— Не хочу мешать семейному разговору, — сказал он, — но сверху нам режут дверь.

Из темноты, чуть в стороне, раздался низкий голос:

— Уже не режут.

Кайлен повернул голову.

Рядом с приземистым металлическим прибором стоял Гримн. Коренастый, широкоплечий, в тяжёлой куртке, испятнанной пылью и старыми ожогами. Круглые стёкла его очков в свете фонаря были почти чёрными — они темнели сами, спасая глаза, привыкшие к вечной ночи. В руках он держал устройство с кольцевой рамой, ещё тёплое; от рамы тянуло тем же запахом раскалённого железа. Дышал он тяжелее, чем полагалось бы тому, кто просто стоит.

— Они потеряли цель, — сказал Гримн. — Но ненадолго.

Кайлен поднял взгляд к потолку.

Красного кольца не было. Не было ни шва, ни волоска. Потолок над ними был цельным и нетронутым — отверстия, сквозь которое они провалились, не существовало никогда.

— Чем ты это сделал? — спросил Кайлен.

— Металлом.

— Обычно металл так себя не ведёт.

— Обычно с ним работают люди.

Кайлен поднялся, придерживая мёртвую руку. Гримн повёл фонарём, скользнув лучом по его лицу. Линзы очков мгновенно потемнели ещё сильнее.

— Ты тяжёлый, — сказал Гримн.

— Спасибо.

— Сеть была рассчитана на неё.

— В следующий раз предупреди.

— В следующий раз не стой рядом с тем, кого вытаскивают.

Мюрид поднялся на ноги.

— Элиореан, — сказал он и назвал своё имя так, будто Кайлен обязан был что-то с ним сделать. Взвесить. Запомнить.

— Кайлен.

— Я уже слышал.

— Тогда мы быстро продвигаемся.

Лира встала между ними — не резко, а плавно, самим телом обозначив границу, через которую двоим мужчинам сейчас лучше не тянуться.

— Хальгрен? — сказала она, повернувшись к Гримну.

— Я.

— Ты провёл его сюда?

— К сожалению.

— Спасибо.

Хальгрен коротко кивнул. Кайлен отметил: единственное «пожалуйста» за всё знакомство — и то кивком.

Элиореан снова смотрел на Лиру, и вся ревность, вся колкость сошли с его лица, оставив что-то куда более беззащитное.

— Ты была в Склепе, — сказал он.

— Была.

— Зачем?

— Хотела кое-что проверить.

— Ты могла погибнуть.

— Могла.

Ответы падали ровно, один за другим, как заслонки. Элиореан всё равно шёл на стену.

— Там Цербер.

— Я заметила.

— Ты хоть иногда думаешь —

— Позже, — оборвал Хальгрен. — Сейчас мы уходим.

Он выключил фонарь.

Темнота обрушилась мгновенно и целиком. Кайлен перестал видеть всё — даже собственную руку, даже границу между открытыми и закрытыми глазами.

— Верни свет, — сказал он.

— Нет.

— Почему?

— Потому что Гримн видит при том свете, которого вы не замечаете. Ткачи видят свои нити. А люди Морвена видят яркий свет.

— А я?

— Ты идёшь за голосом.

Хальгрен двинулся вперёд. Через несколько секунд его голос долетел уже из глубины тоннеля, ровный и безразличный:

— Или остаёшься.

Кайлен пошёл на голос.

------

Они двигались быстро.

Для Хальгрена.

Кайлен несколько раз приложился плечом о невидимые стены, один раз едва не ухнул в какой-то канал, потянувший снизу холодом и гнилью, и дважды наступил Элиореану на ногу.

Второй раз — почти случайно.

Лира шла рядом. Он не видел её, но слышал: ровное дыхание, тихий шорох одеяния, лёгкость шага, которой у него не было даже при свете.

— Ты видишь? — спросил он вполголоса.

— Не так, как Хальгрен.

— А как?

— Нити обходят материю. Всё плотное отталкивает их, гнёт, раздвигает.

— И ты идёшь по ним?

— Я иду там, где их нет. Я вижу пустоты. Стену я вижу не как стену — как место, откуда ушёл Эфир.

Кайлен обдумал это. Идти, ориентируясь на дыры в ткани мира, вместо того чтобы смотреть на сам мир.

— Звучит неудобно, — сказал он.

— Меньше, чем твой способ.

Впереди Хальгрен остановился так внезапно, что в темноте это ощущалось как стена.

— Рунный контур, — сказал он.

Лира замерла рядом. Кайлен не почувствовал ничего — только знакомое слабое давление и зуд в искусственных пальцах, ту немую тревогу металла, что жила теперь у него в руке вместо утраченного чутья.

— Старый, — сказала Лира тихо. — Но активный.

— Обойти? — спросил Хальгрен.

— Нет. Нити уходят через оба прохода.

— Отключить можешь?

— Я не читаю его. Но вижу, куда он тянет Эфир.

В темноте Кайлен слышал только их дыхание: своё, рваное, и два чужих, ровных.

— И?

— У него есть обратная ветвь. Если вытолкнуть поток туда, сработает уже заложенный возврат.

— Куда вернётся сигнал?

Лира помолчала. Кайлен услышал, как она улыбается в темноте.

— Назад. В сторону Склепа.

Из мрака донёсся тихий смех Элиореана.

— Разумно, — сказал Кайлен.

— Она иногда умеет.

— Я слышу вас, — сказала Лира.

Она не касалась знаков и не меняла их. Её татуировки вспыхнули — света Кайлен не увидел, но воздух вокруг сгустился, налился плотным напряжением, и у Кайлена заныли зубы. Лира перехватила поток, питавший готовый контур, и вдавила его в уже существующую обратную ветвь. Что-то тихо щёлкнуло в невидимой стене. А потом далеко позади, в глубине оставленных коридоров, завыла сирена.

Не та, которую ждал Кайлен. Звук был низким, многоголосым: несколько аварийных систем очнулись разом и заспорили друг с другом о том, где именно случилась беда.

— Теперь они решат, что мы вернулись, — сказала Лира.

Хальгрен уже шёл дальше.

— Пока они решают — идём.

Через несколько минут тоннель упёрся в тяжёлую механическую дверь. Хальгрен провёл по металлу широкой ладонью, вслушиваясь в него пальцами, как врач вслушивается в грудь.

— Замок человеческий, — сказал он.

Кайлен усмехнулся в темноте.

— Наконец-то что-то простое.

Он опустился перед механизмом на колено. Правая рука работала с задержкой, ленилась, огрызалась болью — пришлось взяться левой. Замок оказался старым, но неглупым: шесть штифтов, внутренний блокиратор, защита от обратного вращения. Кто-то когда-то не хотел, чтобы отсюда выходили так же легко, как входили.

— Долго? — спросил Элиореан.

— Уже дольше — потому что ты спросил.

— Я просто —

— Ещё дольше.

Элиореан замолчал.

Лира сказала тихо, только для Кайлена:

— Он тебе не нравится.

— Я его не знаю.

— Это никогда тебе не мешало.

— Он следит за тобой.

— Все Ткачи чувствуют друг друга.

Кайлен остановил щуп на середине штифта.

— Всегда?

— Да.

— Где бы ты ни была?

— Если мы достаточно близко.

— И тебя это устраивает?

Лира помолчала — и в этом молчании Кайлен впервые расслышал что-то помимо стали.

— Меня не устраивает, — сказала она наконец, — как часто именно он проверяет.

Из темноты немедленно донёсся голос Элиореана:

— Я слышу вас.

Кайлен провернул последний штифт.

— Отлично.

Замок открылся с честным механическим щелчком — самым приятным звуком за всю ночь.

За дверью пряталась старая транспортная шахта. Хальгрен зажёг фонарь на самой малой мощности, и в скупом свете проступила небольшая грузовая платформа на толстых рельсах. Изъеденные коррозией линии уходили в темноту, в никуда.

— Работает? — спросил Кайлен.

— Теперь да.

— Что значит «теперь»?

— Я починил её три цикла назад.

— Зачем?

— На случай, если понадобится быстро уйти из Склепа.

Элиореан повернулся к нему. Даже в полумраке было видно, как он нахмурился.

— Ты говорил, что больше сюда не ходишь.

— Я говорил, что знаю достаточно, чтобы не ходить.

— Это другое?

— Да.

Хальгрен уже шёл к платформе.

Они разместились. Хальгрен занял место у механического пульта — рычаги, маховики, ни одной руны, всё честное железо. Элиореан встал рядом с Лирой. Кайлен остался у заднего края, не снимая руки с оружия, спиной к темноте, из которой они вышли.

Платформа дрогнула. Где-то под ней, кашлянув, проснулся старый электродвигатель. Они тронулись — сначала медленно, натужно, потом всё быстрее, и тоннель вокруг превратился в сплошной чёрный поток. Редкие технические огни вспыхивали навстречу и уносились назад, и всякий раз стёкла очков Хальгрена мгновенно чернели, а в темноте между огнями так же мгновенно светлели.

Кайлен отметил это.

— Хорошие линзы.

Хальгрен не обернулся.

— Хорошее стекло.

— Сам сделал?

— Нет. Мой народ делал такие, когда люди ещё молились огню, чтобы он не погас

— Мы и сейчас иногда молимся.

— Я заметил.

Платформа набирала ход. Мало-помалу менялся сам звук пространства. Отступил тяжёлый гул промышленных машин, исчезли глубинные вибрации огромных механизмов Склепа. Каменная кладка сменилась старой, положенной ещё до Кораций, а та — голой природной породой, холодной и влажной. Они уходили не просто из Склепа. Они уходили из-под самой его тени.

Элиореан стоял рядом с Лирой и время от времени, коротко и воровато, касался Единения — проверял её положение, хотя она была в одном шаге и он мог протянуть руку.

Кайлен наблюдал.

— Ты всегда так делаешь? — спросил он.

— Что?

— Проверяешь, где она. Она в шаге от тебя.

Элиореан посмотрел на него, и в темноте серебро его узора чуть потемнело — совсем как у Лиры, когда её задевали.

— А тебе какое дело?

— Никакого. Просто пытаюсь понять — ты опасен или только раздражаешь.

— Я пришёл за ней в катакомбы под Склепом.

— Значит, оба варианта.

Лира, не открывая глаз, откинула голову к холодной стене.

— Вы можете помолчать хотя бы несколько минут?

— Конечно, — сказал Элиореан.

— Нет, — сказал Кайлен одновременно.

И Хальгрен засмеялся. Низко, коротко — выпустил ровно отмеренную порцию воздуха и закрыл кран. Впервые с тех пор, как Кайлен его увидел. Смех прокатился по платформе, ударился о стены тоннеля и вернулся, и до самого поворота никто больше ничего не сказал.

------

Платформа остановилась через сорок минут.

Хальгрен заглушил двигатель, и после долгого воя в уши сразу набилась тишина.

— Дальше пешком.

— Где мы? — спросил Кайлен.

— Далеко.

— Точнее?

— За северным промышленным поясом.

— Мы проехали под всем районом?

— Под двумя.

Хальгрен открыл боковую дверь. За ней поднимался вверх узкий тоннель, тесный и косой.

Они шли ещё почти час. Последний участок оказался старым вентиляционным каналом, где лестница давно осыпалась ржавой трухой, — но в стене, через равные промежутки, были заранее вбиты крепкие металлические скобы. Кайлен молча взялся за первую. Гримн готовил этот путь задолго до сегодняшней ночи; Хальгрен, похоже, готовил все свои пути задолго. Возможно, поэтому был ещё жив.

Наверху Гримн остановился у круглой заслонки. Прислушался — долго, всем телом. Потом медленно повернул тугое механическое колесо. В канал ворвался холодный воздух, и Кайлен впервые за ночь вдохнул полной грудью.

Кислотный дождь пах здесь иначе. Меньше металлом, больше мокрым камнем и химической пылью — почти чисто.

Они вышли внутри заброшенного стекольного завода. Крыша частично обрушилась, и сквозь рваные проломы виднелось ночное небо, затянутое ровными серыми облаками, снизу подсвеченными далёким заревом города. Мёртвые печи стояли рядами, как остывшие идолы.

Склепа не было видно. Даже башни Морвена ушли за горизонт промышленных построек. Впервые за много часов над Кайленом не нависало ничего, кроме неба.

Он развернул штормовой капюшон, и мембрана привычно затрещала, встречая кислоту. Лира подняла воротник — и из ткани раскрылся тёмный растительный покров, живая чашечка вокруг лица. Элиореан сделал то же самое, только его лепестки были светлее и тоньше. Хальгрен защёлкнул тяжёлый защитный воротник, глухой и клёпаный, а стёкла его очков посветлели, впуская слабый ночной свет, которого хватало ему одному.

Несколько секунд никто не говорил. Четверо стояли под дырявой крышей мёртвого завода, каждый укрытый от одного и того же дождя по-своему, и дождь стучал по мембране, по листьям и по железу — на каждом по-разному.

Они действительно выбрались.

Кайлен оглянулся на контейнер за плечами. Кристалл был на месте. Контракт всё ещё существовал. Аэтерис всё ещё ждала. А где-то далеко позади Морвен пытался понять, как двое живых исчезли из запертого коридора, не оставив ни тел, ни дыры в потолке.

— Нам нужно разделиться, — сказал Элиореан.

— Нет, — ответила Лира.

Он повернулся к ней всем телом.

— Ты возвращаешься со мной.

— Нет.

— Лира.

— Элиореан.

Она произнесла его имя спокойно, без гнева и без нажима — и это прозвучало окончательнее любого крика. Так закрывают дверь, не хлопнув ею. Элиореан осёкся, и что-то в нём дрогнуло и опустилось.

Мюрид перевёл взгляд на Кайлена.

— Из-за него?

— Из-за Кристалла, — сказала Лира.

— Кристалл у него.

— Именно.

Кайлен поправил ремень контейнера.

— Рад, что все это понимают.

Лира посмотрела на него, и в её взгляде снова была сталь — та самая, что смотрела на него над колыбелью.

— Ты не понесёшь его заказчику, пока я не изучу содержимое.

— Понесу.

— Нет.

— Мне заплатили.

— Тебя убьют.

— Возможно.

— И это тебя не беспокоит?

— Беспокоит, — сказал Кайлен ровно. — Но аванс уже потрачен.

Хальгрен, не оборачиваясь, закрыл за ними вентиляционную заслонку и провернул колесо.

— Спорить будете в другом месте.

— Почему? — спросил Элиореан.

Гримн молча поднял руку и указал на небо.

Между облаками, далеко, скользнул тонкий луч поискового прожектора. Он был не над ними. Но он двигался — медленно, методично — в их сторону.

— Морвен расширяет периметр, — сказал Хальгрен. — Скоро начнут проверять старые транспортные линии.

Кайлен посмотрел на него.

— Они найдут отверстие?

— Нет.

— Совсем?

— Обычные приборы — никогда. Я не оставил дыры. Я оставил цельный металл.

— А необычные?

Хальгрен поправил очки — жест, за которым Кайлен уже угадывал не привычку, а работу мысли.

— Другой Гримн моего уровня, — сказал он, — может заметить искажение атомарной структуры. Металл помнит, что с ним сделали. Как шрам, которого не видно, но который чувствуешь пальцем.

— Много таких?

— На этой планете? — Хальгрен подумал дольше, чем стоил вопрос. — Теперь, возможно, двое.

— И второй работает на Морвен?

— Я сказал «возможно».

— Очень успокаивает.

Хальгрен уже шёл через разрушенный цех, между рядами мёртвых печей.

— У меня есть место дальше к северу.

— Ещё дальше? — спросил Элиореан с отчаянием.

— Ты хотел вытащить её из Склепа.

— Да.

— Я вытащил. Теперь я хочу, чтобы нас не нашли — из-за твоей привычки останавливаться посреди дороги и спорить.

Элиореан посмотрел на Лиру. Она уже шла за Хальгреном, не оглядываясь. Кайлен двинулся следом, замыкая.

— Подожди, — сказал Элиореан ей в спину.

Лира не остановилась.

— Ты даже не спросишь, как я тебя нашёл?

— Через Единение.

— Я определил твоё положение с точностью до трёх сантиметров.

— Молодец.

— Там было искажение.

— Это был Цербер.

— Я испугался.

Лира остановилась.

Элиореан подошёл ближе, и голос его растерял всю прежнюю колкость, всю ревнивую браваду, оставив только то, что было под ними с самого начала.

— Я действительно испугался, — повторил он тише. — Я нашёл тебя — и вокруг тебя не было мира. Только эта… яма. И ты в самой середине. Я не знал, вытащу ли я тебя или свою память о том, где ты была.

Лира несколько секунд смотрела на него. Что-то прошло по её лицу — быстрое, закрытое, не для чужих глаз. Потом она подняла руку и коснулась его запястья. Коротко, почти невесомо — так касаются не чтобы остаться, а чтобы обозначить, что могли бы.

— Спасибо, что пришёл, — сказала она.

Элиореан улыбнулся — сразу, целиком, как улыбаются те, кому редко дают повод.

Кайлен смотрел на них со своего места в хвосте и постарался, чтобы в голосе не осталось ничего, кроме сухости.

— Значит, он всё-таки получает благодарности.

Лира убрала руку.

— Редко.

— Это многое объясняет.

Элиореан обернулся к нему, и улыбка на его лице уже боролась с прежним раздражением.

— Ты ещё здесь?

— К сожалению для нас обоих.

Хальгрен остановился у дальнего выхода из цеха. За его широкой спиной лежала тёмная равнина, исчерченная старыми дорогами и нитками трубопроводов, уходящими в никуда. Огни промышленного района остались далеко позади — тусклое зарево у самой земли, чужое и уже не страшное.

— Закончили? — спросил Гримн.

Никто не ответил.

— Хорошо. Тогда запомните первое правило.

— Какое? — спросил Кайлен.

Хальгрен обвёл их взглядом — всех четверых, процессию, которую ночь сбила вместе и которую ни один из них не выбирал. Человека с чужой рукой и краденым Кристаллом за спиной. Ткачиху, полезшую в Склеп проверять чужую легенду своими глазами. Мюрида, кинувшегося за ней в самое пекло. И себя — Гримна, который поклялся не возвращаться туда, откуда людей выносят по частям, и всё-таки вернулся, потому что четыре цикла назад кто-то, не видя нитей, удержал в его сосудах кровь.

Он тяжело вздохнул.

— Когда я говорю идти — вы идёте.

Он повернулся и шагнул в темноту.

Лира пошла следом. Элиореан задержался рядом с ней на тот самый лишний миг, что выдавал его целиком. Кайлен замкнул шествие.

За их спинами над дальним промышленным поясом медленно поднимались поисковые огни, шаря по мёртвой земле.

Впереди не было видно ничего.

Хальгрену этого было достаточно.

Глава 3. Под чужим светом

Хальгрен вёл их туда, куда здравомыслящий беглец не сунулся бы и под страхом смерти.

На земли Корации Аэтерис.

Кайлен понял это не сразу. Под землёй границы владений не отмечали гербами, воротами или патрульными вышками — здесь вообще не было ничего, кроме тёмных тоннелей, остывших труб и бесконечных металлических рёбер, державших на себе многослойный город. Граница прошла не по стене и не по карте.

Она прошла по звуку.

Тяжёлый, размеренный рокот промышленных кварталов Морвена — молот, бьющий в одну и ту же точку столетиями, — понемногу отстал, истончился и стих. Вместо него пришла вибрация иного рода: высокая, тонкая, почти музыкальная. Она не столько слышалась, сколько поднималась снизу — сквозь подошвы, вверх по костям, до самых зубов. Так звенит перетянутая струна за миг до того, как лопнуть.

Морвен звучал как кувалда. Аэтерис — как скальпель.

Кайлену второе нравилось меньше.

Протез начал покалывать. Не больно — знакомо: где-то рядом работало слишком много рунных устройств разом, и чужой металл в его руке откликался на них, как псарня откликается на далёкий лай.

Лира первой подняла голову.

— Мы под Аэтерис.

Хальгрен не обернулся.

— Уже давно.

Кайлен остановился.

— Ты ведёшь нас к моему заказчику?

— Нет.

— Над нами его фабрика.

— Над нами его земля, — пробасил Гримн. — Фабрика дальше.

— Это должно меня успокоить?

— Мне всё равно.

Он пошёл дальше — тем же ровным, несбиваемым шагом, каким прошёл под двумя районами и, судя по всему, готов был пройти под всей планетой.

Элиореан задержался рядом с Кайленом на короткое мгновение. В слабом свете прикрытого фонаря его вытянутое мюридское лицо казалось почти бесцветным — краски остались наверху, вместе с небом.

— Морвен не станет искать нас здесь открыто, — тихо сказал он. — Иначе придётся объяснять Аэтерис, откуда Морвен знает о похищении.

— А Аэтерис?

— Аэтерис не знает, что мы здесь.

— Пока.

Элиореан посмотрел вслед Хальгрену — на широкую спину, растворяющуюся в темноте.

— Если он говорит, что место безопасно, оно безопасно.

Кайлен усмехнулся.

— Ты веришь ему настолько?

Мюрид ответил не сразу.

— Я доверил бы ему свою жизнь.

— Ты уже это сделал.

— Не в первый раз.

Хальгрен остановился впереди и повернул голову.

— Вы там состариться решили?

— Мы обсуждаем твоё гостеприимство, — сказал Кайлен.

— Обсудите молча.

Они двинулись дальше.

Тоннель постепенно сужался. Старые кирпичные своды сменились металлическими секциями на массивных заклёпках — одни пластины изъела ржавчина, другие стояли такие свежие, точно их поставили вчера; чинили здесь часто и без свидетелей. По стенам тянулись мёртвые трубопроводы. Из щелей сочился конденсат и падал куда-то вниз, не долетая до слуха.

Хальгрен ни разу не сверился с картой.

Он поворачивал уверенно, иногда на ходу касаясь стены ладонью, — он читал металл пальцами, как читают письмо, зная почерк писавшего. Дважды они упирались в то, что Кайлен принял бы за тупики. В первом Гримн отодвинул тяжёлую плиту, за которой прятался узкий лаз. Во втором — надавил на неприметный рычаг внутри сломанной трубы, и часть пола бесшумно ушла вниз, открыв ступени.

Чем глубже они спускались, тем сильнее давило.

Кайлен не смог бы объяснить это ощущение. Воздух оставался пригодным для дыхания. Температура почти не менялась. Но пространство наполнялось невидимой тяжестью — так тяжелеет тишина в комнате, где кто-то стоит за дверью.

Лира пошла медленнее.

Её татуировки, обычно тёмные, проступили на коже тусклым серебром — не вспыхнули, а именно проступили, как проступает изморозь.

— Здесь слишком много Эфира, — сказала она.

Хальгрен остановился.

— Плохо?

— Непривычно. Потоки идут в нескольких направлениях одновременно.

— Так и должно быть.

Элиореан поднял руку, словно касаясь чего-то невидимого, — и пальцы его на миг замерли, найдя это невидимое.

— Фон неравномерный. Сверху работают рунные контуры.

— Лаборатория, — сказал Хальгрен. — И фабрика.

Кайлен посмотрел на металлический потолок. За ним, где-то в толще перекрытий, пела своя высокая нота — деньги Аэтерис в чистом виде, переведённые в вибрацию.

— Мы уже под ней?

— Под её нижними основаниями.

— Отлично. Украденный артефакт находится прямо под теми, кому я должен его передать.

— Тогда тебе недалеко нести.

Лира едва заметно улыбнулась.

Кайлен посмотрел на Хальгрена.

— Ты иногда шутишь?

— Нет.

Гримн подошёл к стене.

Тоннель кончился. Перед ними стояла цельная металлическая переборка толщиной не меньше половины человеческого роста — ни двери, ни люка, ни следов креплений. Только старый металл в пятнах тёмного налёта, глухой и окончательный, как приговор.

Хальгрен поставил фонарь на пол.

— Пришли.

Кайлен осмотрел тупик.

— Куда?

Хальгрен указал на стену.

— Туда.

— Я вижу металл.

— Поздравляю.

Гримн снял с плеча Изматыватель.

В сложенном состоянии прибор выглядел тем, чем когда-то и был: казённым шахтным инструментом Кораций — короткий тяжёлый корпус, рукоять, утолщённый кожух, несколько регулировочных колец. Металл потёртый, в следах старого ремонта. На боку ещё держалась фабричная маркировка, почти съеденная временем:

**ВЗРЫВАТЕЛЬ ПОРОД.**

Ниже мелкими буквами шёл длинный ряд символов и слов, которые Кайлен разбирать не стал.

Хальгрен опустился на одно колено и открыл боковую панель.

Внутри лежали детали, слишком тонкие для шахтного оборудования. Механические узлы переплетались с пластинами в рунах. В выключенном состоянии знаки были почти неразличимы: слабые царапины на тёмном металле, не более.

Гримн повернул одно из колец.

Руны медленно ожили. Сначала по ним прошёл тусклый маслянистый перелив, потом свет окреп — но остался приглушённым, вполсилы, будто прибор пока только прислушивался к материалу перед собой. Примеривался. Знакомился.

Хальгрен прижал к стене маленький механический щуп. Стрелка на круглом индикаторе дрогнула, качнулась, встала.

Он передвинул несколько пластин внутри корпуса.

— Что он делает? — спросил Кайлен.

— Настраивается, — ответил Элиореан.

— Я спрашивал его.

— Он всё равно не ответит.

Хальгрен не поднял головы.

— Правильно.

Лира подошла ближе — и остановилась у черты, которую Гримн заранее провёл на полу. Не переступила. Только смотрела на оживающие знаки с откровенным любопытством — чужое ремесло, чужая грамота.

— Не трогай, — сказал Хальгрен, не оборачиваясь.

— Я не собиралась.

— Все так говорят.

Элиореан посмотрел на неё.

Лира невинно подняла брови.

— Я действительно не собиралась.

— Сейчас, — уточнил он.

Хальгрен захлопнул панель и встал. Изматыватель лёг в его руках как привычный инструмент, хотя весил, вероятно, больше человеческого пулемёта, — Гримн держал его так, как держат то, с чем прожита половина жизни.

— Держитесь рядом, — сказал он. — Когда стена станет мягкой — не останавливаться. Не касаться её. Не падать. Не дышать глубоко.

— Почему не дышать? — спросил Кайлен.

— Не знаю.

— Убедительно.

— Можешь остаться.

Хальгрен упёр приклад в плечо.

Руны вспыхнули.

Не огнём и не светом в обычном смысле. Они замерцали так, что взгляд не мог удержаться ни на одном знаке: золотистые линии становились белыми, белые — синими, синие — почти чёрными. Каждый символ существовал разом в нескольких состояниях и не желал выбирать одно.

Протез Кайлена свело судорогой. Он отступил на полшага.

Элиореан резко вдохнул.

Лира смотрела на стену широко раскрытыми глазами. По её коже побежали новые линии — тонкие, светящиеся, поверх старых.

Хальгрен нажал спуск.

Ничего не взорвалось.

Не было ни удара, ни пламени, ни металлического грохота — только низкий хлопок, как выброс сжатого воздуха, короткий и почти вежливый.

Поверхность стены дрогнула.

На несколько мгновений металл потерял блеск и форму. Он не расплавился и не исчез. Он просто стал странным — серым, полупрозрачным, похожим на плотный туман, который помнил, что когда-то был стеной.

Хальгрен качнулся.

— Быстро.

Элиореан вошёл первым. Его тело погрузилось в серую массу без сопротивления — она приняла его, как принимает вода, только без кругов и без всплеска. Лира шагнула следом. Кайлен задержался на долю секунды, глядя на материал, самим своим существованием противоречивший всему, что он знал о металле, — а знал он о металле немало.

— Быстро! — рявкнул Хальгрен.

Кайлен шагнул внутрь.

Мир исчез.

Серое вещество обняло его со всех сторон. Оно не касалось кожи — но протез словно окунули в ледяную воду, и холод пошёл вверх, к плечу, к тому шву, где металл срастался с мясом. Воздух загустел. Каждый шаг требовал усилия, как во сне, где бежишь и не двигаешься.

Шаг. Ещё один.

И он вышел с другой стороны — в темноту, в воздух, в мир, у которого снова были верх и низ.

Элиореан подхватил его за плечо и оттащил от стены.

Следом появился Хальгрен — вышел из серого, как выходят из воды, тяжело и разом.

Гримн развернулся, всё ещё вдавливая спуск. Руки у него дрожали — заметно, крупно. Руны на корпусе мерцали с такой частотой, что сливались в сплошные белые полосы.

Хальгрен повернул последнее кольцо.

Серое облако сжалось.

Металл вернулся мгновенно — не вырос, не затянулся, а именно вернулся, точно и не уходил. По поверхности стены пробежал ярко-красный круг. Запахло раскалённым железом, хотя сама переборка не светилась и не дымилась.

Кайлен уже видел это кольцо. Несколько часов назад — на потолке, под Склепом, когда над их головами закрывался единственный путь назад. Тогда он не знал, чьих рук эта работа.

Теперь знал. И руки эти дрожали в трёх шагах от него.

Красное кольцо погасло.

Перед ними снова была цельная стена. Без прохода. Без шва. Без единой линии, по которой можно было бы понять, что мгновение назад сквозь неё прошли четверо.

Хальгрен опустил Изматыватель.

Колени у него подогнулись.

Элиореан успел подставить руку.

— Я держу.

— Не держи.

— Тогда стой.

— Стою.

— Ты падаешь.

— Временно.

Хальгрен оттолкнул руку друга, сделал два шага и упёрся ладонью в стену — в ту самую, которую только что отменял и возвращал. Стена держала его, как ни в чём не бывало. У металла короткая память — или безграничное терпение.

Руны на приборе тускнели. Яркое мерцание сменилось слабым переливом, потом осталось несколько едва заметных линий — прибор засыпал, отдав всё.

Он подошёл к стене и провёл по ней пальцами живой руки.

Холодный металл. Ни углубления, ни выступа.

— Это была дверь?

Хальгрен тяжело дышал.

— Когда-то.

— Ты её заварил?

— Нет.

— А что сделал?

Гримн посмотрел на него так, словно вопрос был слишком сложен для существа низшего порядка.

— Убрал.

— И как мы выйдем?

— Так же.

— Когда?

Хальгрен медленно выпрямился.

— Когда проснусь.

Кайлен повернулся к Элиореану.

— Мы заперты?

— Да.

— В герметичном подвале под фабрикой моего заказчика?

— Да.

— С человеком, который единственный умеет открыть стену и сейчас едва стоит?

— Он не человек, — заметила Лира.

Кайлен посмотрел на неё.

— Это самая важная часть услышанного?

— Точность важна.

Хальгрен поднял фонарь.

— Хватит болтать.

И двинулся вперёд — в темноту, которая была его собственной.

-----

Берлога начиналась узким техническим коридором. По обеим сторонам тянулись герметичные трубы; свет фонаря выхватывал массивные крепления, клапаны, старые таблички Аэтерис. Большинство надписей было стёрто — или сбито, аккуратно и намеренно, зубилом человека, не желавшего жить среди чужих имён.

За первым поворотом коридор раздался вширь.

Кайлен ожидал нору шахтёра: груду металлолома, грязную лежанку, инструменты вперемешку с объедками.

Вместо этого перед ним открылась лаборатория.

Гримнская лаборатория.

Всё здесь было тяжёлым, массивным и почти лишённым украшений. Середину занимал верстак из многослойного металла — плита, на которой можно было бы ковать якоря. Над ним висели инструменты: сотни инструментов, каждый на собственном крюке или в точно подогнанной ячейке, и ни один не касался соседнего. На полках стояли металлические образцы с выгравированными обозначениями — гладкие, рассечённые, спаянные из нескольких разных материалов, как хирургические препараты чужой анатомии. У дальней стены поднимался испытательный стенд: зажимы, защитные пластины, подвижная рама.

Всё выглядело грубым.

И всё было сделано с такой точностью, что Кайлен почувствовал себя в операционной. Грубость была обманом второго слоя — как казённая надпись на Изматывателе. Здесь жил мастер, которому было плевать, как выглядит его работа, потому что работа его была безупречна.

Над головой шли толстые трубы. Из них сочилась ровная, неумолчная вибрация фабрики — та самая высокая нота, только теперь она была не угрозой, а укрытием.

Лира остановилась посреди мастерской. Её татуировки светились сильнее.

— Здесь почти невозможно различить отдельное возмущение.

Хальгрен поставил Изматыватель на специальную стойку — бережно, как ставят в стойло уставшее животное.

— Поэтому здесь.

Элиореан провёл взглядом по потолку.

— Ты нашёл это место, когда работал на Аэтерис?

— Да.

— И ничего мне не сказал.

— Ты не спрашивал.

— Я не знал, о чём спрашивать.

— Не моя проблема.

Элиореан улыбнулся — без обиды. С Хальгреном обижаться было делом безнадёжным и, главное, бесполезным.

Вдоль стены темнели ещё три герметичных проёма. В отличие от входа, их не запечатывали: тяжёлые створки уходили внутрь отсеков, на каждой стояла механическая рукоять.

Хальгрен указал по очереди:

— Там склад. Там воздух и вода. Там спать.

— А там? — Лира показала на четвёртый проход, полускрытый стеллажом.

— Не трогать.

— Почему?

— Потому что я сказал.

— Там опасно?

— Там моё.

Лира кивнула. Это, похоже, было исчерпывающим объяснением — и, что удивило Кайлена, она приняла его сразу, без единой лишней секунды. У воровки, влезшей в Склеп ради легенды, оказались свои представления о неприкосновенном.

Хальгрен стянул перчатки. Пальцы у него дрожали сильнее прежнего — теперь, когда прибор стоял на стойке, скрывать это стало не от кого и незачем.

— Мне надо поспать, — ворчливо произнёс он. — Вы можете поесть.

— Нам есть что? — спросил Кайлен.

Хальгрен посмотрел на него.

— Нет. Я предложил вам поголодать в пищевом складе.

И скрылся за одной из дверей.

Кайлен повернулся к Лире.

— Он всегда такой?

— Какой?

— Будто все вокруг лично виноваты в существовании звука.

Элиореан ответил вместо неё:

— Сегодня он разговорчивее обычного.

Через несколько минут Хальгрен вернулся с четырьмя металлическими сосудами воды и плоским контейнером. Поставил всё на стол. В контейнере лежали плотные пищевые брикеты серо-коричневого цвета — цвета, у которого не было и не могло быть аппетитного имени.

Кайлен взял один, постучал им по столу. Стол отозвался. Брикет — нет.

— Это еда?

— Да.

— Для кого?

— Для существ с зубами.

Кайлен откусил край. Брикет оказался твёрдым, солёным и почти безвкусным. Его можно было есть. Теоретически. Как можно теоретически спать стоя.

Хальгрен разлил воду по металлическим кружкам.

— Не тратьте.

— У тебя мало воды? — спросила Лира.

— Много. Но не тратьте.

Он развернулся и неторопливо пошёл обратно к продуктовому хранилищу.

Элиореан посмотрел ему вслед.

— Он действительно истощён.

— Почему? — спросил Кайлен. — Потому что стал медленнее оскорблять гостей?

— Потому что забыл закрыть склад.

Хальгрен вернулся не сразу.

В руках он нёс небольшой свёрток, обёрнутый несколькими слоями плотной ткани, — нёс перед собой, на обеих ладонях, как несут не вещь, а обещание.

Он подошёл к столу, положил свёрток между кружками и начал разворачивать. Толстые пальцы, час назад крушившие регулировочные кольца, двигались теперь с осторожностью ювелира. Слой. Ещё слой. Под тканью обнаружился последний покров — тонкий, серебристый, удерживающий влагу. Хальгрен раскрыл и его.

На серебре лежали два больших куска незнакомой еды.

Они были янтарно-зелёными, с мягкой волокнистой мякотью. Поверхность подёрнул тонкий кристаллический налёт, а запах поднялся сразу — свежих листьев, сладкого сока и чего-то тёплого, почти хлебного. Запах, которому нечего было делать под фабрикой, под городом, под этим небом вообще.

Лира замерла.

Элиореан перестал улыбаться.

Хальгрен взял первый кусок и протянул Лире.

— Вот.

Она приняла его обеими руками — так принимают не еду.

— Откуда у тебя это?

— Нашёл.

Второй он подал Элиореану.

Мюрид сначала посмотрел на еду. Потом медленно перевёл взгляд на Хальгрена. И вопросительно поднял одну бровь.

Хальгрен всё ещё держал край серебристой ткани.

Несколько мгновений никто не говорил. Фабрика над головой пела свою ноту, и в этой ноте было слышно, как Гримн переступил с ноги на ногу.

Он опустил взгляд в пол. Широкие плечи едва заметно ссутулились.

— Вот, — пробормотал он. — Еле нашёл на чёрном рынке.

Элиореан продолжал смотреть.

Хальгрен переступил ещё раз.

— Что?

— Ничего.

— Тогда не смотри.

— Я не сказал ни слова.

— Вот и продолжай.

Лира посмотрела на свой кусок, затем на Хальгрена.

— Спасибо.

Гримн резко выпрямился. Лицо его снова стало суровым — мгновенно, как захлопывается броневая створка.

— Всё. Я спать.

Он развернулся так быстро, будто услышал сигнал тревоги.

— Хальгрен, — позвал Элиореан.

— Спать!

Гримн почти строевым шагом пересёк мастерскую и скрылся в жилом отсеке. Тяжёлая дверь встала за ним на место.

Несколько секунд стояла тишина — если не считать фабрики, которая не умела молчать.

Кайлен медленно отложил пищевой брикет.

— Что это было?

Лира осторожно коснулась пальцем янтарной поверхности.

— Еда с Лиавеля.

— Я понял, что не деталь от машины.

Элиореан всё ещё смотрел на закрытую дверь.

— Он запомнил.

— Что именно?

— Что я люблю.

Кайлен посмотрел на два куска.

— И долго они хранятся?

— При правильной упаковке — несколько циклов.

— Значит, купил заранее.

Элиореан ничего не ответил. Отвечать было нечего — и незачем. Где-то на чёрном рынке, циклы назад, Гримн, у которого каждая монета была на счету, отдал не одну из них за чужую радость — и с тех пор носил её в свёртке, в самом защищённом углу склада, на день, который, возможно, никогда бы не наступил.

День наступил.

Лира отломила маленький фрагмент. Волокна растянулись между пальцами тонкими прозрачными нитями — живыми, упругими, помнящими солнце, которого здесь не было.

Она попробовала.

Её лицо изменилось едва заметно, но Кайлен увидел. На одно мгновение перед ним стояла не дерзкая воровка, влезшая в Склеп ради мифа, и не Ткачиха, готовая спорить с чудовищами.

Просто очень молодая девушка, внезапно почувствовавшая вкус дома.

Мгновение прошло. Лира сглотнула, и лицо закрылось — но уже не до конца, как дверь, которую забыли дожать.

Элиореан откусил от своего куска и закрыл глаза.

— Хорошо? — спросил Кайлен.

— Да.

— Лучше брикета?

Элиореан посмотрел на него.

— Тебе не понять.

— Почему?

— Потому что я не дам попробовать.

Кайлен усмехнулся.

— Теперь понимаю, почему он купил два.

Лира завернула оставшуюся часть обратно в серебристую ткань.

— Я сохраню.

— Хальгрен обидится, — сказал Элиореан.

— Почему?

— Он хотел, чтобы ты съела.

— Он ничего такого не сказал.

— Именно поэтому.

Лира задумалась. Потом снова развернула ткань.

-----