Читать книгу: «Здесь живёт любовь»

Здесь Живёт Любовь

Надежда Петрова

Entrée

Наша жизнь — как воздушные шары: какого цвета надуешь, на тех и полетишь. Я согласна только на разноцветные.

Н.Петрова

Что там обычно пишут в предисловиях? Бла-бла-бла. Среднестатистическая героиня ищет среднестатистическое счастье. Что там обычно в мечтах? Мужчина, машина, квартира, шмотки, цацки. Даже придумывать ничего не надо, всё уже придумали до нас. Разница лишь в том, каким путём пойдёт героиня: законным, незаконным, этичным, практичным, прагматичным. Любой путь не будет лёгким. Все, кто пишет, что жизнь была устлана розами и везли её на своём горбу радужные единороги, брешут. И пытаются вам продать очередное руководство по счастью.

Чтобы отвоевать внимание читателя в таких книгах на первой странице обещают любовные истории с романтичным героем общепринятого вида — красивый, молодой, подтянутый и, естественно, богатый. Ну, или драму, предательство, внезапное богатство или хотя бы труп в кустах. У меня же только один муж, никакого богатства и, насколько мне известно, ни одного трупа. Скучновато.

Можно было бы написать, что это история о поиске себя. Все любят истории о поиске себя. Особенно когда герой ищет себя где-нибудь на Бали, в горах Тибета или хотя бы в очереди к психотерапевту. Можно было написать, что это история женщины, которая решилась изменить свою жизнь. Тоже неплохо продаётся. Можно вообще наврать. Кто сейчас проверит?

Но правда гораздо скучнее для маркетинга. А то, что не скучно, не все готовы обнародовать. Есть вещи, о которых не рассказывают за семейным ужином, не пишут в резюме и не выкладывают в соцсети. Поэтому кое о чём я промолчу. А кое о чём расскажу, как было.

Ну что, привлекла ваше внимание? Иначе никак, да? Нужно пообещать ведро крови, мировой заговор или хотя бы семейную драму в трёх актах. Не переживайте. Сейчас будут и розовые сопли, и поиск себя, и кое-где драма и даже предательство.

Я никогда не считала себя особенной, уверена, каждому есть что рассказать. Как и многие, я оглядываюсь назад, рефлексирую, встречаю людей, делю с ними часть маршрута, а после – без сожаления расстаюсь. Одни встречи яркие, как кометы, и их свет остаётся надолго. Другие, как острые грани, о которые порой порежешься, даже вспоминая.

Если посмотреть в целом на прожитые мной почти полвека, можно с улыбкой заметить, что это жизнь мечты по общепринятому шаблону. У меня была полная семья и родители, которые меня любили. Как умели. После школы я бесплатно поступила в институт и окончила его с красным дипломом. В 24 года вышла замуж по любви, и спустя больше двадцати лет мы вместе и любим друг друга. За это время родили троих сыновей, построили совместный бизнес и девятнадцать лет успешно управляли им. Однажды поняли, что выгорели, собрали детей, чемоданы и переехали на другой конец света.

Всё было вовсе не гладко, не без терзаний, зависимостей, стремительных взлётов и падений. Я наступала на одни и те же грабли, в некоторых ситуациях до меня долго доходило, и даже случались неприятности вселенского масштаба как мне казалось. Но я продолжала идти вперёд. Так получилось, что с юности я рассчитывала только на себя. Не искала виноватых, не распускала нюни, и не перекладывала ответственность.

Мамы не стало, когда мне было двадцать. Я училась на третьем курсе института. Несмотря ни на что, студенческие годы я вспоминаю с теплом, но в феврале 1998 года, во время зимних каникул, привычный ход моей жизни резко оборвался. Мама ушла неожиданно и очень быстро, всего за девять дней. Никто из нашей семьи не был готов к такому. Ледоколом нашей семьи была она. И спустя много лет, пройдя уже собственный путь до такого же возраста, я понимаю, как же ей было тяжело тащить этот состав.

Пока мама была жива, она старалась дать мне всё, чтобы я не думала о заработке во время учёбы. Она хотела, чтобы это время было безоблачным и беспечным. Оно и было таким. Помню, однажды невольно подслушала её разговор с отцом, который бубнил, что она слишком меня балует, и они сами в мои-то годы уже старались подработать и при этом учились. Мама тогда ответила, что пока у неё есть возможность меня поддерживать, она будет это делать, ведь у её родителей такой возможности не было. Родители такие родители. Они стремятся дать своим детям всё, чего не было у них самих.

Понимаю сейчас, что правы были оба. Тогда жизнь расставила всё по местам. После похорон мамы отец не давал денег совсем. Он был раздавлен и искорёжен, справляясь своим, не слишком красивым способом. Но чего уж там, все мы со своими проблемами справляемся, как можем, как умеем. И кто мы такие, чтобы осуждать.

Лошарик. Сделано с любовью

Самый лучший папа. Он бесконечно любил маму ― беззаветно и безусловно. В этой паре, несомненно, один любил, а вторая позволяла любить себя. Весёлый, обаятельный, с открытой белозубой улыбкой студент Витя покорил маму. Он был тот ещё красавчик, и девчонок у него в студенческие годы хватало, но не смог устоять перед горделивой и умной красавицей Галочкой, её «самыми красивыми ножками во всём универе» и тем, как она играла в волейбол.

Они познакомились в Томском университете, во время учёбы поженились и по её окончании приехали в город Миасс по распределению. Семейная байка гласит: когда они вышли с вещами из поезда, мама обомлела. Она была в ужасе и требовала вернуть её в цивилизацию. После пяти лет в Томске — с его трамваями, театрами, кафе и разговорами о науке — она рассчитывала, ну как минимум, на что-то с асфальтом. А перед ней стоял покосившийся деревянный домик с одинокой табличкой «Вокзал». Вокруг — деревенские домики, колея вместо улицы и пара коровьих лепёшек. Добро пожаловать, как говорится, в новую жизнь.

Возвращение было невозможно: требовалось отдать долг государству за бесплатное высшее образование и отработать несколько ближайших лет на местном КБ Машиностроения. Предприятие было известно далеко за пределами города и занималось разработкой ракетно-космической техники. На этом предприятии мой отец и отработал почти тридцать пять лет инженером-баллистом и был представлен к государственной награде.

Впрочем, всё оказалось не так плохо, как показалось сначала. Выяснилось, что скромный вокзал своим деревянным видом излишне напугал молодых инженеров, потому что находился он в старой части города. А жить им предстояло в новейшей части, которая называлась Машгородок и была построена как раз для только выпустившихся студентов-инженеров. В этой части уже были выстроены новенькие пятиэтажные хрущёвки, ожидающие своих жильцов. Им предстояло жить, трудиться на КБ Машиностроения, развивать город и развиваться самим.

Родителям выделили комнату в государственной двухкомнатной квартире. Папа носил маму на руках, и через пару лет, 3 апреля 1977 года, на свет появилась я. С этого момента их жизнь навсегда изменилась ― они стали родителями. Через три года в мае родился мой брат.

Во времена отсутствия стиральных машин-автоматов, микроволновок, радионянь и прочих благ цивилизации, которые есть у нас сегодня, родительство, на мой взгляд, больше походило на выживание. Не уверена, что справилась бы с этим так же достойно, как мои родители. Сейчас я пишу эти строки с нежностью и благодарностью к ним. Погружаясь в воспоминания о том далёком времени и немногочисленные рассказы о нём, я ни разу не слышала от них, что им было тяжело или что, будь у них возможность всё изменить, они предпочли бы не заводить детей.

Я понимаю, что знаю далеко не всё. Возможно, в какой-то момент кто-то из них был в отчаянии, возможно, случались ссоры и взаимные обвинения. Но я этого не знаю. Скажу больше: я бы их поняла. Родительство это тяжёлый труд и великое счастье. Они в своё время выбрали это счастье. И сегодня я благодарна им за этот выбор.

Папа был хорошим отцом, и надо ли говорить, что я была папиной дочкой. Он научился делать всё, что требовалось для ухода за ребёнком. Ежедневно бегал на молочную кухню, так как у мамы не было молока (тогда было такое заблуждение), купал меня, гулял со мной, рассказывал сказки, читал книжки, качал на ручках и укладывал спать. Через три года всё повторилось с моим братом. От кого-то из родительских знакомых я даже слышала нотку зависти: мол, мама могла бы и не быть такой лентяйкой, чтобы хлопоты о детях «вешать» на своего мужа. А папа делал то, что считал естественным, — быть рядом, когда нужен, и не считать это подвигом.

Шло время, дети подросли. Позади были первые зубы, бессонные ночи, первые шаги в комнате площадью десять квадратных метров на четверых, крошечная кухня на две семьи. Родителям дали двухкомнатную квартиру в хрущёвке. С балконом. Забегая вперёд, скажу, что мама подсуетилась на излёте распада СССР, и нам дали ещё и трёхкомнатную квартиру в новом доме, в только что построенном районе. Если я правильно помню, семьям с детьми разного пола государство щедро раздавало квартиры — где каждому полагалась отдельная комната. Однополым же, считалось, хватало и одной на двоих. Нашей семье повезло.

После декрета мама вылетела из гнезда и распустила крылья, я её понимаю, творческие порывы не заткнёшь, всё равно выльются наружу. Творческая мастерская по пошиву пелёнок, распашонок, шапочек и вышивка детских пододеяльников и наволочек требовала выхода на новый уровень.

Мамины организаторские способности и фантазия как нельзя лучше пригодились в профкоме родного КБМ. Закружила маму общественная деятельность, подготовка к различным городским праздникам и локальным мероприятиям, а также сбор членских взносов. Она писала сценарии к праздникам, режиссировала и сама в них участвовала, добывала дефицитные подарки на новогодние ёлки, организовывала поздравления сотрудников, распределяла путёвки — и, наверное, делала ещё много всего.

Мы об этом специально не говорили, но сохранились чёрно-белые фотографии и несколько сценариев какого-то Нового года в папке, напечатанных на печатной машинке, и я увидела почти своими глазами, как это было весело. А ещё она шила себе модные наряды по выкройкам, мне и брату новогодние костюмы, была в наших классах в родительском комитете и дома наряжала самую красивую в мире новогоднюю ёлку.

Папа приносил неизменно облезлые ёлки на каждый Новый год. Мама сердилась на него и ворчала, пока он доставал с антресолей старый потрёпанный чемодан с ёлочными игрушками. А потом творилось настоящее чудо, потому что из этой неказистой ёлочки получалась роскошная красавица. Мама мастерски развешивала на ветках красные и жёлтые шары с мерцающей мишурой внутри, голубые со снежинками, золотых и серебряных птичек из папье-маше, огурчики, грибочки, алые ягодки, сосульки и длинные блестящие бусы из стекляруса.

Обязательным атрибутом украшения новогодней ёлки был разноцветный серпантин из фольги и дождик. Не боюсь показаться занудой и старой перечницей, но таких теперь не делают. Серпантин был из тонкой серебристой фольги, окрашенный с внешней стороны: синий, зелёный, красный, жёлтый или серебряный. В сложенном состоянии это была такая шайбочка диаметром примерно два сантиметра, шириной семь-восемь миллиметров. Следовало взять её за конец, встать таким образом, чтобы перед тобой было свободное пространство метра четыре, и с силой выбросить перед собой, крепко держа конец пальцами. Далеко вперёд вырывалась змейка ровными завитушками, которые остаются кольцами и не распрямляются. Если хотелось украсить серпантином ёлку, следовало перебросить шайбочку через неё.

Для меня ёлка немыслима без огоньков. У нас это были разноцветные огоньки продолговатой формы длиной три сантиметра. Это была старая ёлочная гирлянда, и ворчание мамы возобновлялось, как только папа пытался включить её в розетку, чтобы проверить. Каждый год эта гирлянда не горела, зараза. Папа со вздохом доставал паяльник и вместе с братом, который мешался под руками и норовил припаять себе что-нибудь помимо контактов, чинил гирлянду, менял вилку или заменял лампочку. Потом мама обвивала огоньками нашу ёлку и водружала на макушку красную звезду.

Последним штрихом было декорирование крестовины, которую папа делал сам и на которой стояла ёлка. Её драпировали белой тканью, поверх набрасывали вату и укладывали старый запутавшийся дождик — и образ был завершён. Теперь со дна чемодана можно было достать плоские пачки с конфетти, высыпать их на ладошку и подбросить вверх над ёлкой! Разноцветные бумажные кружочки падали на ёлку: оседали на ветках, ложились на белое подножие и прямо на пол вокруг.

Папа включал гирлянду в розетку, и мне казалось, что весь мир замирает — так завораживали меня огоньки на ёлке. Их мерцание будто навсегда сохранило во мне ощущение домашнего тепла и праздника. Спустя годы я понимаю: с тех пор вся моя жизнь переливается тем самым разноцветием — живым, тёплым, чуть наивным, как огоньки на родительской ёлке. И в каждом таком огоньке до сих пор живёт часть того самого чуда.

Папа был настоящим мужчиной — таким, который носит на руках свою любимую женщину, а детей — на своей шее; владеет паяльником и может не только заменить лампочку, но и починить кран, сломанную ножку у стула, приклеить что-нибудь к чему-нибудь и ещё тысячу мелочей. Он даже умел переплести книгу — с кожаной обложкой, как в старинной библиотеке. Технический склад ума не помешал ему быть ещё и мастером на все руки. Если человек проектирует траектории баллистических ракет, то, считай, капуста у него сама собой квасится, а тумбочка сколачивается по линейке ГОСТ.

Без дураков, папа умел делать всё. И делал это качественно и надолго. В свободное от работы время мама даже подтягивала его к изготовлению мебели, что во времена тотального дефицита было весьма кстати. К примеру, в новой трёхкомнатной квартире был огромный коридор, по левой стене которого располагались двери в жилые комнаты. Так вот, креативная мама задумала заполнить всё свободное пространство справа полезной входной мебельной группой от пола до потолка, которая в простонародье зовётся «прихожкой». Папа смекнул, что дело это небыстрое, и, поняв, что мама решила «запрячь» его надолго, принялся сетовать и ныть — мол, он бы нашёл, чем заняться в свободное время. Но мама была непреклонна и, подгоняя его и подбадривая, принялась рисовать схему. Папе ничего не оставалось, как смириться, и через несколько месяцев шикарная прихожая из серого дерматина в духе 90-х была готова.

Хотя в советское время досуга хватало — были и спортивные секции, и рыбалка, и охота, и клубы по интересам, — папа ко всему этому оставался равнодушен. Он не был спортсменом, чтобы получать физическую разрядку, не собирал марки или монеты и не посещал филателистические или нумизматические кружки, не рыбачил и не охотился. Средства коммуникации были допотопные, и редкие встречи с друзьями или советские праздники оставались для него, пожалуй, единственной возможностью немного отвлечься от быта и работы. Были ещё увлекательные садово-огородные выходные, но их вряд ли можно было считать настоящим отдыхом — скорее, продолжением всё того же быта, только на свежем воздухе.

Однако было бы неправдой говорить, что папа ничем не увлекался. У нас была большая библиотека, папа охотился за книгами, и только благодаря ему я прочитала ещё в подростковом возрасте, к примеру, несколько произведений братьев Стругацких и «Мастера и Маргариту». Всю библиотеку я уже не помню, но мы росли в читающей семье и постоянно видели в руках родителей книги.

Мой же мир детства был расцвечен книжками в подарочных переплётах с яркими картинками, которые мой папа выписывал для меня из Москвы. Кто не знает, в восьмидесятые в провинциальном городке Советского Союза нельзя было свободно купить такие книги в букинистическом магазине. Их надо было заказывать по почте, ждать несколько месяцев и заплатить больше чем обычно.

Ах, любите ли вы сказки так, как люблю их я?

Могу с уверенностью сказать, что я выросла на сказках. И как же хорошо, что папа выбирал добрые, жизнеутверждающие истории — никаких братьев Гримм, Андерсена и кровожадных сцен, которыми полны сказки прошлых веков. Тёмных смыслов, которые вкладывали их авторы, я тогда не знала и кружилась в лёгкости по мирам, которые были мне так недоступны и так желанны. Уже взрослой я с удивлением узнавала, какие события стояли за этими историями. Но в детстве у нас не было интернета, рецензии я не читала — и знакомство со сказками осталось безоблачным.

У меня навсегда остались тёплые воспоминания о том, как папа каждый вечер читал нам с братом сказки. Папа нас очень любил и был рассказчиком, который по-настоящему оживлял истории. Думаю, поэтому вечерние чтения превратились в семейную традицию. Хотя причина могла быть и довольно прозаичной: мама единолично назначила папу ответственным за наше укладывание, и он, желая побыстрее управиться, пел нам с братом соловьём. А сказки действовали безотказно. Брат обычно вырубался уже на середине главы.

Новые сборники сказок обычно долго шли по почте, поэтому, чтобы не ждать их появления, папа часто начинал рассказывать нам сказки наизусть, опираясь на те истории, которые он сам хорошо знал, и приправляя их какими-нибудь весёлыми подробностями. И все диалоги говорил разными голосами. Это было настоящее представление.

Он торжественно заходил к нам в детскую, назначал «чесальщика своей спины», выдавал массажёр и предупреждал:

― Если не будете перебивать, сегодня я расскажу вам две главы.

На взрослом это означало:

― Если не подерётесь в этот раз за статус «чесальщика спины» и не будете бегать каждые пять минут в туалет, второй главе сегодня быть.

Повзрослев, я уже сама читала и перечитывала до дыр те самые книги. С удовольствием погружаясь в придуманный сказочный мир, я ярко переживала все приключения вместе с его героями заново. Моё богатое воображение дорисовывало картину прочитанного, и я в полном смысле жила в этом мире вместе с героями сказок!

Я лазала по деревьям вместе с Пеппи, Томми и Анникой, поднималась на воздушном шаре с Незнайкой, летала по звёздному небу прямиком по лунной дорожке вместе с Венди и Питером! Я чувствовала вкус мятных конфетти вместе с Джельсомино, видела своими глазами Изумрудный город, смотрела восторженно на гигантские ягоды и фрукты, растущие в Цветочном городе!

Вместе с Муми-троллем и Снусмумриком я рыбачила летом на дощатом пирсе рядом с Муми-домом, удивляясь, смотрела вместе с Алисой, как карточные валеты закрашивают белые розы красной краской, пыталась понять вкус имбирного пряника, такого понятного для Майкла и Джейн, и заворожённо смотрела на звёзды из фольги, которые превращались в настоящие.

Это наполнило мой реальный мир чувствами, чувствованием, добром, дружбой, бескорыстием, честью и честностью, ответственностью, взаимопомощью, красотой, отвагой, а также лёгкостью и юмором. Благодаря сказкам мой мир никогда не был серым и скучным.

Эпопея сказок закончилась на книге «Хоббит, или Туда и обратно». Трилогия «Братство кольца» открыла мне путь к другим мирам, однако детство в мире сказок всё же завершилось. Родители выдохнули. Уж как они сетовали на то, что пора бы «настоящую» литературу начать читать, ведь реальный мир совсем не похож на сказки. Я честно попыталась прочитать подсунутого папой «Зверобоя» Фенимора Купера, но дальше первых трёх страниц дело не двинулось. Может, потому что я девочка и привыкла сопереживать и учиться дружбе и верности в сказках, а не в болотах с Гуронами.

Но я безмерно благодарна папе, который подарил мне этот мир ― яркий, добрый, разноцветный, самый настоящий. Памятуя о такой тёплой и полной любви традиции в моём детстве, я пыталась привить и своим детям любовь к сказкам и чтению книг, однако в нашей семье это не прижилось. К сожалению.

Также папа с удовольствием выписывал из Москвы пластинки, наверное, в то время все слушали такие же. У нас была довольно внушительная коллекция: ABBA, Уитни Хьюстон, Queen, Пугачёва, Ротару, полное собрание Высоцкого и множество других. Папа сам включал проигрыватель и не разрешал нам с братом даже приближаться к пластинкам, переживая за то, что мы можем нечаянно их поцарапать иголкой. Зато у нас была собственная коллекция детских аудиосказок: «Али-Баба и сорок разбойников», «Голубой щенок» и многие другие. Я до сих пор помню все песни и диалоги. Они были заслушаны до бесконечности.

У меня где-то в подсознании отложилось, что папа проводил со мной и братом больше времени, чем мама. Однако на самом деле это объяснялось тем, что у папы рабочий день начинался на час раньше мамы, и он давал ей это время, чтобы поспать. Ему приходилось собирать нас с братом в садик и в школу. Только сейчас понимаю, что это был настоящий мужской подвиг.

Если вдуматься: мужчина даёт поспать своей любимой женщине. А сам готовит детям завтрак, собирает их и отводит в садик и школу. Каждый день, несколько лет подряд, в любое время года. А это значит, что надо не просто одеть детей, а ещё упаковать их в зимнюю амуницию. Сорок лет назад верхняя зимняя одежда была, пипец, какая неудобная. Впрочем, та же история с осенней и весенней. Ещё не забыть шапки, варежки, шарфы. А колготки! Это точно был подвиг.

До сих пор вспоминаю тот советский папин завтрак: чёрный чай с сахаром, сверху ломоть хлеба с маслом и сосиски. Даже захотелось!

Но здесь ещё есть вторая сторона медали, которую надо было дать папе за родительство. Поскольку у мамы рабочий день начинался на час позже, то и заканчивался этот день на час позже. Так и выходило, что забирать моего брата из садика должен был тоже папа. В школу и обратно я ходила самостоятельно, благо это было рядом с домом. Потому и отложилось, что папу мы видели чаще мамы.

Мама не избегала своих родительских обязанностей. В свою очередь, летом она на несколько смен уезжала со мной и братом в летний лагерь работать воспитателем. Папа, полагаю, воспринимал такое положение вещей как отдых, хотя и продолжал работать на своём предприятии. Однако однажды его уединение быстро закончилось, так как у меня в лагере началась ветрянка. Меня срочно изолировали из лагеря домой к папе и дали ему больничный. До сих пор помню, как мы проводили время вдвоём и его заботу. Он старательно прижигал мои зудящие волдыри зелёнкой, а потом мы ездили на огород и собирали клубнику. Дома папа насыпал мне клубнику в тарелку, наливал молока и посыпа́л сахаром. Вся клубника и папа принадлежали только мне! Ведь брат остался с мамой в летнем лагере, а моя изоляция длилась не меньше двух недель. Потом мы варили клубничное варенье и слушали пластинки.

После лагеря мама, по всей видимости, сама нуждалась в некотором уединении, и на остаток лета она брала путёвки на базу отдыха «Серебряные пески» и отправляла нас туда с братом и папой на выходные.

Мы жили в деревянных домиках в сосновом лесу, нам выдавали деревянную лодку с вёслами, и папа организовывал наш совместный быт. Все прелести почти островной жизни Робинзона Крузо и его двух Пятниц мы познавали на базе отдыха. Папа показывал нам разные ягоды, растущие в изобилии прямо вокруг нашего домика, мы их собирали, устраивая соревнование, кто быстрее и больше. На берегу мы вылавливали из воды окуклившихся ручейников, папа с братом собирали снасти для рыбалки, и мы выходили в открытое море. Шутка, в озеро. Папа был капитаном, брата он назначал старпомом, а мне выдавался синий черпак, и я торжественно назначалась матросом.

Ясное дело, женщина на корабле для настоящих моряков ― нежелательная фигура, но, насколько я помню, иной раз эта женщина тягала чебаков и окуней, только за ушами трещало, побольше некоторых. Так что я заслуживала своё право нахождения на судне. К тому же черпак пригождался не единожды в каждом походе, и я весело исполняла свои обязанности матроса, размахивая им. Кстати, можно было под эту лавочку и братца водичкой зацепить. Отчего над озером раздавался его истошный вопль, и я считала, что рыбалка удалась.

На берегу папа учил нас разделывать рыбу, а потом варил уху или жарил её. А когда темнело, папа нам выдавал фонарики, и мы шли к берегу, чтобы погонять раков.

А песок на той базе отдыха и вправду был серебряным. Вокруг озера располагались горные породы со слюдой, которая со временем раскрошилась, и мелкий жёлтый прибрежный песок перемешивался с этой крошкой. Зачерпывая воду ладошками, я долго разглядывала серебринки, а в солнечную погоду они блестели на солнце и золотились на пальцах. Вода в озере нашего детства Тургояк была прозрачная и чистая, и мы даже пили её, заходя в воду подальше от берега, набирая в кружки и в котелок.

У кого в детстве было семейное милое прозвище? У меня было. И придумал его для меня мой папа.

Был такой трогательный кукольный мультфильм 1971 года, назывался «Лошарик». Он о том, как в цирке жил-был жонглёр. И в его кожаной сумке, похожей на большой кошелёк с застёжкой «поцелуй», было много шариков разного цвета и размера. Однако жонглёр мечтал быть вовсе не жонглёром ― он хотел быть дрессировщиком и очень грустил по этому поводу. Жонглёр так долго жонглировал шариками из своей сумки, что приручил эти шарики, и однажды из них появился Лошарик.

Жонглёр очень обрадовался, что у него теперь есть собственный зверь, хоть и необычный, он стал выступать с ним в цирке, и Лошарик очень полюбился маленьким зрителям. Директор цирка увидел, что жонглёр смог приручить такое необыкновенное животное, и доверил выступать с настоящим тигром и львом. Однако эти гордецы отказались выступать с Лошариком, потому что он не настоящий. А жонглёр не смог отказаться от своей мечты быть дрессировщиком, и Лошарик ушёл, чтобы им не мешать, раздав все свои шарики детям. Так не стало Лошарика. На очередном выступлении жонглёр вышел с животными на арену, но зрители стали спрашивать: где же Лошарик? Жонглёр осознал привязанность к своему настоящему делу, но в его кожаной сумке не оказалось шариков. Он сильно расстроился, но из зала на арену дети стали бросать шарики. Лошарик снова появился и простил своего друга.

Мне было интересно пересмотреть тот мультфильм из детства, оказалось, что я его совсем не помню. Но рассказать я хотела не совсем про это. Однажды мы посмотрели этот мультик вместе с папой — и с тех пор он стал ласково называть меня Лошариком. Это было невероятно мило, и мне очень нравилось моё прозвище. Он так звал меня очень долго, до самой старшей школы, мне кажется.

Как-то раз мы с родителями пришли в гости к моей подруге детства Анечке и, как всегда, весело и буйно проводили время. Папа называл меня Лошариком, обращаясь ко мне, так как это прозвище уже прочно приклеилось в семейном кругу. Когда нам уже пора было домой, Анечка подбежала к папе:

― Папа! Ты слышал, как папа Надю ласково называет?

― Нет, ― говорит дядя Серёжа, ― не обратил внимания.

Аня надула губки:

― Он её называет Лошарик!

Дядя Серёжа:

― Я тут причём?

Аня:

― Может, ты тоже придумаешь мне какое-нибудь приятное прозвище и будешь меня так называть!

Дядя Серёжа:

― Н-у-у-у-у… ― чешет затылок. ― Я могу звать тебя Лошадь!

― Ну ПАПА!

Есть много ярких вспышек тёплых воспоминаний, связанных с папой и его заботой. Из них соткано разноцветное одеяло моего детства, которое согревает меня до сих пор.

Однако мне всё же пришлось признать, что скелеты в его шкафу тоже были. Полагаю, как и у любого человека. Но поскольку он был моим родителем, я не вправе его осуждать и держать на него обиду. Это глупо. Он отдельный человек, его жизнь, как и у любого другого, была только его жизнь, он проживал собственные испытания и делал собственный выбор. Даже если его слова и поступки ранили меня и с позиции родителя были чудовищны и неприемлемы, у меня всё равно не осталось на него обиды. Ведь я получила такой же урок, как и все остальные свои уроки в жизни, и это лишь укрепило моё намерение быть другим родителем для своих детей.

Однажды мы приехали в родной город, чтобы отпраздновать Новый год. Третий сын только родился, и мне хотелось, чтобы папа увидел его. Мы сделали общее фото на память, и папа сказал мне:

― Мы не были такими родителями, как ты… Ты ― САМАЯ лучшая мама.

Опять же, я делаю свой выбор, предпочитая жить в том самом лучшем, что он дал мне. Всё же он был хорошим отцом. И не моё собачье дело, каким он был человеком и мужем. Заглядывая в шкаф, я предпочту пройти мимо его скелетов, дотянуться рукой до задней стенки этого шкафа и нащупать дверцу. В моей реальности эта дверца ведёт в волшебную страну. И сто процентов, я туда войду.

Поэтому здесь я оставлю только волшебство моего детства.

Брат

В детстве мы совсем не дружили. Как кошка с собакой. Я терпеть его не могла потому что я была старшей сестрой, а он был болезненным ребёнком и, с его рождением, ему доставалось больше родительской заботы. Что вполне закономерно, но с моей детской стороны это было довольно обидно. Кроме того, первые несколько классов я была круглой отличницей и меня ставили ему в пример. Брат был нормальный троечник и, в свою очередь, недолюбливал меня.

Мало того, что нашему классу поручили шефство над классом моего брата, так ещё и меня приставили подтягивать его по учёбе. Всё это ужасно меня раздражало. Никаких дополнительных очков в маминых глазах мне это не приносило, потому что считалось само собой разумеющимся. Зато стоило отказаться участвовать в воспитании брата, как это тут же вызывало недовольство. А потом этот сопляк снова заболевал и опять становился центром родительского внимания.

И вот однажды он выздоровел после очередной болезни и его отпустили гулять во двор. Мы там уже вовсю с ребятами развлекались и качались на качелях. Краем глаза я увидела, что Илюха собрал вокруг себя целую ораву детей и что-то увлечённо им показывал. Спрыгнув с качелей, я подошла и увидела, что все рассматривают мою медаль выпускницы из детского сада. Это была обычная металлическая медаль с гравировкой: До свидания, детский сад! На голубой ленте. И мой брат хвастался ею, будто собственной. И рассказывал всем, что его сестра – круглая отличница. И все-все ребята ужасно ему завидовали. Не очень помню, зачем он хвастался выпускной медалью из детского сада, видимо, он и сам не сильно понял. Медаль, как известно, и в Африке медаль. Какая разница за что.

Он отхватил от меня по полной программе и мы, по обыкновению, подрались. Каждый тянул её к себе и, наконец, колечко, которое соединяло ленточку и медаль, разогнулось, и у одного из нас в руках осталась медаль, а у другого лента. Это было обидно вдвойне, он получил поджопник, дал сдачи, бросил ленту на землю и, хохоча, убежал. Я рыдала. Мне было обидно, что медаль моя и отличница я, а хвастается всем этим мой брат и почему-то все завидуют ему, а не мне.

Сейчас я понимаю, что мне только казалось, будто брату всё прощали. На деле же, доставалось ему регулярно. Например, однажды они с другом решили покидаться яйцами с балкона и семья осталась без завтрака на следующий день. Он постоянно терял учебники, тетрадки и пеналы. Однажды умудрился потерять даже портфель целиком. Как любой нормальный пацан, наверное. Только в советское время новые вещи не появлялись по щелчку пальцев в магазинах, и родители каждый раз хватались за голову.

И справедливости ради, надо добавить, что помимо взаимных контров мы радостно объединялись, когда находился общий враг. И тогда мы ненавидели его вместе. Например, огород. Ух, это была настоящая напасть. Каждые выходные родители таскали нас на дачу собирать ягоду, полоть грядки или на поле окучивать тяпкой картофель и собирать колорадских жуков.

В одно лето родители решили отдохнуть от нас, и отправили нас с братом к бабе с дедом. Жили они в Усть-Каменогорске и дед строил дачу. Многие знают такие дачи – вечные стройки. У человека есть желание построить дачу, естественно, самостоятельно, так как одно из образований у деда прораб. Неважно, что прораб – это тот, кто контролирует стройку, знает все процессы и собирает воедино разных специалистов, чтобы в итоге получилось то, что задумал и изобразил архитектор. Но такие отважные люди, как мой дед, решают, что одного желания достаточно, чтобы дача построилась. Никаких сроков, лишних ртов, дед радостно самозанял самого себя. И вот папа привёз нас с Илюхой погостить. Первым делом дед организовал экскурсию на дачу, где гордо показал построенные два этажа красного кирпича из списанного лома, без окон, без дверей, без пола. Точнее, вместо пола лежали старые доски с торчащими ржавыми гвоздями, на один из которых я тут же наступила. Экскурсия завершилась экстренной поездкой в травму.

Та неделю, пока папа гостил у своих родителей, была нескучной. Мы с братом тоже были пока что гостями в доме папиных родителей. Нас водили в Луна парк, покупали мороженое, мы ходили в какие-то гости и какие-то гости приходили к нам. Но когда папа уехал обратно, а мы остались на лето, лафа закончилась. Как выяснилось, гостями мы были только при папе. А потом мы стали буквально рабской силой. В 6-00 утра нас поднимали, чтобы не опоздать на автобус и целый час мы ехали в сад. Илюхе выдавали тачку и он возил щебень, уж не помню откуда и куда. А мы с бабой стояли кверху задами и постоянно собирали урожай. Лето в Казахстане жаркое и урожай всегда обильный. Сочные томаты каких-то просто невероятных размеров, клубника размером с детскую ладошку, огурцы спели не по дням, а по часам. Такого урожая мы никогда и не видели с нашим уральским климатом.

Нас запрягали, как настоящих рабов и мы с Илюхой быстро объединились против существующего режима. Работа заканчивалась в 17-00 часов и нам давали полчаса сбежать искупаться на карьер. Насупленные и уставшие, мы плавали и сидели на берегу, жалуясь друг другу на жизнь. Как хорошо нам было со своими друзьями во дворе, как спалить эту дачу и не спалиться. Мы даже были готовы ездить каждые выходные на наш огород, и картофельное поле уже казалось вполне привлекательным. Так общая беда объединила нас с братом навсегда. После того чудовищного лета, мы с ним стали относиться друг к другу терпимее. По приезду домой, родители выслушали от нас всё, что мы копили в себе за прошедшие недели и больше туда не отправляли.

Прошли годы. Так получилось, что у нас нет близких отношений в том смысле, чтобы постоянно переписываться в мессенджерах, созваниваться или, к примеру, встречаться каждую неделю. Но это ничего не меняет. Я всегда знала, что могу на него рассчитывать. И он, надеюсь, знает то же самое про меня. Наверное, самая крепкая любовь не та, о которой постоянно говорят. А та, в которой никто ничего не доказывает, потому что настоящие чувства не нуждаются в доказательствах.

Вся жизнь пролетела перед глазами. Как он бросил универ после смерти мамы. Как жил с отцом-алкоголиком. Сам зарабатывал, сам научился жить, любить и быть счастливым. Никогда не жаловался и ничего не просил. Как мы с Ваней переехали в Питер. Как он приехал с отцом на нашу свадьбу. Как мы с ним дурачились и танцевали. Как переехал в Питер и я радовалась, что мы будем рядом. Как согласился работать с нами и был с нами все 19 лет. Как встречал из роддома. Был на всех самых важных наших событиях. Я вспомнила много и везде он был рядом.

Знаешь, брат… Забирай ту медальку. И мои успехи. И вообще все медальки.

Я люблю тебя, брат.

Драмкружок

Драмкружок, кружок по фото,

хоркружок ― мне петь охота,

За кружок по рисованью

тоже все голосовали.

Агния Барто

В четвёртом классе я участвовала в конкурсе чтецов. Не помню, как выбрала это стихотворение, однако читала с выражением, на зависть всем. Ещё и помогала себе руками, загибая пальцы, перечисляя все кружки, а также театрально всплёскивала руками, показывая, что мне некогда болтать.

Конкурс я выиграла. А сама была точь-в-точь героиня этого произведения. Мама меня отдавала в различные кружки и секции, я участвовала в художественной самодеятельности, летом ездила в пионерский лагерь и в каждом танце или песне была самовыдвиженцем.

В основном мне нравились кружки и секции, в которых я занималась, однако мои представления о том или ином виде спорта или занятиях были сильно приукрашены преподавателями этих самых занятий и рекламными проспектами на этапе привлечения. Ведь мы в первую очередь видим картинку уже состоявшихся успешных участников, но не видим самого процесса, который оказывается долгим, нудным и тяжёлым.

С пяти лет я была отдана в художественную гимнастику. Не скажу, что была в восторге, но там я получила первые уроки выносливости и дисциплины. Помню, отправляясь каждый раз на занятие, я ныла, что мне всё надоело, и показывала свои мозоли на ладошках. А однажды мама сказала, что к нам придут гости, а меня в это время отправили на тренировку. Я была в отчаянии!

― К нам придут домой гости, и вы будете отдыхать!

― Ты не можешь пропустить тренировку, ― сказала мама. ― Но ты успеешь увидеться с гостями и отдохнуть после неё.

― Ага! Вы будете дома отдыхать, а я на шпагате! ― возмущалась я.

Идти на тренировку и отдыхать на шпагате всё же пришлось. Занималась я недолго, мне кажется, не больше двух лет. Однако когда я поставила ультиматум, что заниматься больше не намерена, вот совсем не моё, мама отдала меня на балет.

Это так мило! Маленькие балеринки в маленьких белых и розовых пачках на пуантах волшебным образом стоят на пальцах и поднимают маленькие ножки в белых колготках выше головы на сцене городского Дворца культуры «Прометей». Я тоже так хотела. Мне купили нежно-розовые атласные пуанты, и я погрузилась в мир белоснежных зефирных костюмов, чёрных купальников на тренировках и… я не помню, чтоб меня хоть раз допустили на показательное выступление на вожделенную сцену Дворца культуры. Вот это поворот!

Три раза в неделю педагог по хореографии нас дрючила в тренировочном зале с зеркалами и экзерсисами у станка… Батман тандю, деми-плие и пять позиций выучены на всю жизнь. Мозоли на ладошках цветут свою вторую жизнь после гимнастики, им вторят мозоли на пальцах ног. Пуанты уже не манят атласом, а таки отчаянно требуют реставрации и пощады.

Через пару лет я саботировала мамино желание, чтобы я стала балериной, и начала пропускать занятия. О чём ей было доложено немедленно, и я была вызвана к родителям на ковёр. Состоялся серьёзный разговор о том, что у меня отлично получается танцевать, что без труда не выловишь рыбку из пруда, что терпенье и труд всё перетрут. Мне вспоминается, что папа даже пригрозил мне ремнём, который запутался у него в штанах, и угроза наказания продолжилась назидательным разговором. Но я была непреклонна.

― Надоело. Не моё. Держите свои драные пуанты.

Мама приняла, что мне не быть профессиональной гимнасткой и балериной, но мне было поставлено условие: освободившееся время от балета надо заменить любыми подвижными занятиями на мой выбор.

― Или спорт, или танцы, ребёнок должен физически развиваться.

Я выбрала народные танцы в соседнем новеньком, только что построенном Доме культуры «Юность». Примечательно, что сюда же отдали моего младшего брата, чему был чрезвычайно рад руководитель, так как мальчиков всегда не хватало в танцевальных кружках. Занятия у нас проходили друг за другом по времени, и родители ненадолго выдохнули, потому что не надо было думать, куда пристроить братца, и обязали меня заодно водить его на танцы и обратно домой.

Танцевала я лихо! Мне нравились туфельки с тупыми носами, в них можно было отплясывать, громко притопывая каблучками по деревянному полу, и кружиться по сцене, разворачивая душу. Я получала истинное удовольствие. Я была едва ли не самой лучшей в коллективе, и вот здесь слава не заставила себя ждать. Поездки в глухие деревни, нетопленные сельские Дома культуры, выступления в своём городе на массовых праздниках первого и девятого мая и, наконец, вожделенная сцена Дворца культуры «Прометей» были настоящим прорывом в моей биографии.

Мама смирилась с народными танцами, меня и, к удивлению, моего брата очень хвалила руководитель кружка, гастрольная деятельность закружила и разнообразила моё отрочество. Братец ожидаемо сбежал с танцев спустя несколько месяцев.

― Не мужское это дело, ― заявил он. А я топтала сцену года три, не меньше.

Мама не забывала и о моём эмоциональном и нравственном развитии. В первый класс я пошла уже будучи ученицей музыкальной школы по классу фортепиано, причём по собственному желанию. Меня завораживало мелькание пальцев и восхищала музыка, льющаяся из белоснежных клавиш. Прослушивание при поступлении провёл преподаватель по специальности, который оказался по совместительству директором школы, и моё поступление стало делом решённым.

Звёзд с неба я не хватала, играла на фортепиано и пела в хоре я неплохо, однако на выступлениях показывала не лучший результат. Оказалось, что я не могу справиться с волнением, и даже если отлично подготовилась и на тренировочных прогонах играю су́перски, на экзамене мои руки деревенели, и я напрочь забывала произведение. Оттарабанила я в музыкальной школе девять лет. Имеются и корочки.

Так что болтать-то мне действительно было некогда. Хотя очень хотелось, как большинству детей, пойти после школы домой и заниматься всякими важными детскими делами ― заслуженным бездельем. Но моя мама была иного мнения о свободном времени своих детей, чему, однако, я вполне рада, оглядываясь назад.

Волшебный башмачок

Воспоминания о детстве во взрослой жизни ― это яркие вспышки. Ты не помнишь каждый день, но есть моменты, которые навсегда остались с тобой.

Одним из ярких и сладких воспоминаний для меня остался день, в котором был волшебный башмачок.

У меня есть подруга, наши родители дружили с нашего самого раннего детства, даже с рождения. Зовут её Анечка. По-другому я её звать не могла, она была для меня словно ангел. Её светлые волосы завивались крупными кудрями вокруг круглого и милого лица, а когда она улыбалась, в её серых глазах горели искорки. Ещё у них дома всегда были кошки, а нам с братом не разрешали брать животных, так как у него была жуткая аллергия. Но это не мешало нам тайно их обожать.

Основные праздники и дни рождения отмечались шумно и весело, компания друзей у её родителей и моих была практически одна и та же. В тот день мы были в гостях у Анечки. Я не помню, что это был за праздник, но праздники у Анечки в гостях были притягательны ещё одной особенностью ― тётя Таня (А́нечкина мама) всегда пекла два огромных торта «Наполеон» на каждый праздник, один для взрослых, второй для детей. Подозреваю, даже три! Чтобы на следующее утро осталось послевкусие и домочадцы могли от души навернуть этот шедевр уже без гостей. Я знаю одно: если вы не пробовали тёти — Таниного «Наполеона», вы не ели настоящий «Наполеон». Это точно!

Так вот, в тот чудесный день мы оказались в гостях у наших любимых друзей. Брату была выдана таблетка от аллергии, велено почаще мыть лицо и руки и не приближаться к кошке. Кошка была заперта в ванной, да она и не стремилась в эту пучину ног и веселья под Уитни Хьюстон, Йеллоу Субмарин и Серова. Мы сложили нашу верхнюю одежду в детской комнате навалом в углу и-и-и-и…

До сих пор не понимаю, как мы умещались в маленькой двухкомнатной квартирке. Ладно умещались — мы же там не сидели без дела. Мальчишки тут же хватали какие-то сабли и пистолеты, и начиналось безудержное веселье, которое обычно заканчивалось шишками на лбу, порванными губами и синяками от столкновения с углами и дверями в квартире. Мы с Анечкой и девочками… блин, а что мы-то делали, не помню. Наверное, куклы, разговоры, нудятина всякая.

На некоторые праздники мы с детьми готовили концерты для взрослых, разные номера и выступали перед ними. Или рисовали и готовили какие-то подарочки для наших родителей. А взрослые после застолья отодвигали стол и танцевали. Ещё они бегали туда-сюда на кухню, относя пустые тарелки и вынося новые блюда.

Если взять, к примеру, родителей — хотя бы пять пар — то это уже 10 человек, потом детей у каждой пары по 1–2, это ещё 6–7 человек. Нет-нет, теперь я точно уверена, что пространство квартиры магическим образом раздвигалось и мы все вмещались.

Помню одно: всегда было весело, мало «Наполеона» и хотелось, чтобы жизнь была как праздник в той двухкомнатной хрущёвке с Анечкой и нашими родителями.

В тот день для детей было объявлено, что откуда ни возьмись появился какой-то странный предмет, и родители полагают, что это проделки Деда Мороза. Смею припомнить, что праздник тот был около Нового года, скорее всего, А́нечкин день рождения, который отмечали как раз сразу после Рождества, 8 января.

Я вам клянусь, что выглядело всё шито-крыто. На все наши детские недоверчивые вопросики типа:

― А как Дед Мороз прилетел, если уже Новый год прошёл?

― А если на кухне всегда есть кто-то из взрослых, неужели его не заметил никто?

― Зачем вы нас обманываете? ―

Родители ответили, не моргнув глазом. Сомнений не оставалось, это был Дед Мороз, и мы были избранные.

Так что же за предмет? Что же за сюрприз? Что за?..

Объявив о странном предмете, а также ответив на придирчивые справедливые вопросы, нас, 7–10-летних детей с горящими от нетерпения глазами завели на кухню и подвели к укромному месту, а там!..

Там мы увидели платочек, который накрывал какой-то предмет, и было очевидно, что внутри целая горка чего-то наверняка вкусного!

Тётя Таня срывает платок. А там! А там!!!

А там лежит такой маленький башмачок сантиметров 10–12, типа восточной туфли без задника красного цвета. Швы прошиты золотыми нитками, и сам башмачок расшит золотыми нитками. И из этого башмачка, как из рога изобилия вываливаются конфеты! Для всех детей. Да не какие-нибудь карамельки, а шоколадные с вафельками. Были такие самые недоступные в то время ― «Красная Шапочка», «Мишка на севере», «Мишка косолапый» и «Кара-Кум».

Это было феерично для детей. И какая простота исполнения для родителей.

Что получили родители: после триумфального сдёргивания платочка с волшебного башмачка и рассовывания конфет по карманам — обещание 30 минут не бегать по квартире и не мешать взрослым танцевать под Пугачёву. Что получили дети: веру в настоящее чудо.

Каждые 30 минут родители проделывали этот трюк, и каждый раз в башмачке оказывались желанные сладости. Однако после третьего или четвёртого сдёргивания платочка дети получили записку предположительно от Деда Мороза, в которой тёти — Таниным ровным убористым почерком было написано: «Обед с 14:00 до 15:00».

После этого была ещё пара скучных мандаринов, и лавочка закрылась. Но к тому времени началось чаепитие с «Наполеоном», которое затмило предыдущие события праздничного дня. Мы с Анечкой выросли, но ещё долго верили, что то́ было на самом деле. И эти воспоминания остались для нас настоящим волшебством. Прошитым золотыми нитками.

Куриная кожа

В моём детстве магазины не баловали изобилием. Дефицитом было почти всё: и продукты, и непродовольственные товары. То есть, даже если работаешь от зари до зари, то денег-то, может, и было побольше в карманах, однако для того, чтобы их потратить, тоже надобно постараться.

Полезны были знакомства с директорами универмагов или хотя бы мясных отделов, или с директором рынка, или какого-нибудь склада, чтобы с различными перемигиваниями на стол твоей семьи попадала не требуха, а вырезка, не голяшка, а грудка, или модная одежда из столицы, а не ширпотреб из области. Та же система работала и в других сферах жизни.

Не думаю, что это доставляло большие неудобства родителям, ведь человек быстро привыкает и приспосабливается к любым условиям. Их вполне устраивало то, как они жили, потому что сравнивать было не с чем. Кроме того, родители были молоды, вокруг было столько интересного и неизведанного, впереди была целая жизнь, а на руках уже двое детей. Им было не до сожалений.

Впрочем, некоторые вещи не меняются. Во все времена люди умели не только мечтать и строить планы, но и просчитывать выгоду наперёд. Иногда это проявлялось не во лжи, а лишь в том, что о чём-то предпочитали не договаривать. Дело было в такое время, что те, кто жили более зажиточно, старались не высовываться, выбирали друзей, круг общения и в гости, стало быть, не звали кого попало. Ведь гостей же ещё придётся угощать. А как скрыть трёхлитровую банку лососёвой красной икры, или целого бройлера, или дефицитные шоколадные конфеты? Или заграничный магнитофон и кассеты с альбомом Майкла Джексона или Мадонны?

Не могу сказать, что жизнь была скучная, всё зависело от людей. Кто хотел движухи, тот её находил. Долгожданные советские праздники, к которым готовились, шили костюмы, мастерили транспаранты, пекли пироги, надували шары, писали сценарии и репетировали сценки. И в школе, и на всех предприятиях города! Если было желание, то профсоюзной деятельности и самодеятельности на разных уровнях было навалом.

Доподлинно неизвестно, как наша семья попала в такие гости однажды, а также что это был за повод. Но поход в гости на день рождения был желаннее всего, а если ещё и без повода позвали в гости ― это уже просто праздник какой-то!

С широко открытыми глазами мы шагнули в незнакомую квартиру. Нас встречали милейшие хозяева, скажем, тётя Маша и дядя Саша, две их дочки и самые близкие друзья родителей со своими детьми ― нашими с братом друзьями детства. Всего три пары взрослых, господи, им было около тридцати! Такие молодые! И шестеро детей от пяти до девяти лет.

Большая светлая квартира, гостеприимные хозяева, много разных чудесных игрушек, накрытый стол для родителей, целый день впереди!

Дальше помню, как в тумане. Нам с братом были мягко выдвинуты ультимативные правила, как надо вести себя в гостях. Мне и брату, потому что остальные дети «умели себя вести».

— не бегать, не прыгать со стульев и других предметов выше пола;

— не подходить к родительскому столу и не хватать оттуда всякие вкусности;

— не пачкать и не портить мебель;

— не брать стеклянную посуду, чтобы её не разбить;

— ходить в туалет с разрешения родителей и прочее.

Что на взрослом означало - нельзя ничего. Но мы, как обычно, не придали этому назиданию особого значения. Тем более, нас пригласили за стол, а мы, признаться, уже были голодны. Как любые дети, едва выйдя из дома, мы сразу испытывали зверский аппетит.

Нас посадили за отдельный стол на кухне, в меню был куриный супчик с настоящей курицей и котлетки с пюрешкой на второе. А я, признаться, терпеть не могла куриную кожу, прям до рвоты. Все дети, видимо, были «специально обучены», к поглощению всего, что предложено взрослыми, и быстро справились с праздничным обедом. Мы с братом тоже довольно быстро справились с едой, которая нам показалась вкусной. Супчик в целом был неплох, и котлетка с пюрешкой не вызвала задержек с поглощением. Но в тарелке от супа остались злополучные кусочки дефицитной курицы с дефицитной куриной кожей.

Тётя Маша как надзиратель наблюдала за процессом, чтобы тарелки остались пустыми, а когда остальные дети поели и убежали в детскую комнату, нам безапелляционно заявила:

― Вы не выйдете из-за стола, пока не съедите всё, что положено в тарелку.

Я сидела, низко опустив голову, ковыряла край клеёнки, глотала слёзы и сопли и искренне не понимала всего величия дефицитной курицы и почему я должна её есть, если от одного вида куриной кожи меня выворачивает.

Не помню, сколько времени длилась эта экзекуция. Помню, что когда в кухню зашла мама, мы засобирались домой. Из долгожданных гостей мы ушли раньше, чем планировали. А дома мы с братом, по обыкновению, разнесли полквартиры, а в гости к этим милейшим людям мы больше не ходили.

Огромная благодарность моим родителям за возможность всегда быть собой, за их любовь и терпение, честь и достоинство. Себе я благодарна за высокий уровень здорового пофигизма, неиссякаемого оптимизма и безграничной фантазии.

Всё по-честному: кому-то терпение, любовь, честь, оптимизм и фантазия, а кому-то — куриная кожа.

Волшебная палочка

Когда мне было девять лет, мы жили в двухкомнатной квартире на Молодёжной улице и это время я хорошо помню. Однажды в мае я шла в школу. Ночью были заморозки, и я заметила деревья и листья в ледяной корочке, словно закованные в хрустале. Я прикоснулась к ним, и веточки зазвенели, касаясь друг друга. Было в этом что-то магическое, и осталось во мне как волшебное воспоминание.

Иногда я забывала ключ от квартиры и понимала это только когда возвращалась из школы. Но, стоя перед запертой дверью, вопроса «как попасть домой» не возникало — мы жили на втором этаже. Справа от подъезда, примерно на уровне метра от земли, проходила широкая газовая труба, опоясывающая весь дом. Я забиралась на неё, хваталась за козырёк подъезда, подтягивалась — и вот я уже на крыше. Ещё одно усилие на перилах балкона, перекидывала ноги — и прыг, я на балконе. Годы гимнастики, как оказалось, не прошли даром.

В тёплое время года такой способ выручал, потому что балконная дверь обычно была открыта. А вот зимой. Пару раз я просто шла к одноклассникам, обнаружив забытый ключ. Один раз позвонила отцу на работу, он вынужден был прервать рабочий день: не оставлять же ребёнка зимой на улице. После этого он нашёл шнурок от маминого макраме и повесил мне ключ на шею, лично проверяя перед школой, не забыла ли я его.

Я болела редко, но однажды заболела ангиной. Пришлось летом сидеть дома безвылазно целых две недели. Мы с ребятами из двора так соскучились друг по другу, что я сделала лифт на верёвке. Я спускала его вниз, и мои друзья складывали туда всякие подарочки и сюрпризы: кто конфетку, кто печеньку, кто ластик, кто заколочку. У меня накопилась целая кучка таких подарков. Это было очень приятно. Очень.

Много воспоминаний из этого времени. Но самые особенные — про лето, потому что летом наш двор превращался в огромный мир для игр. Мы гуляли круглые сутки! Сейчас я вспоминаю наш двор, и мне кажется, что он был невероятно огромным. Расстояние от подъезда до подъезда измерялось тормозным путём моих сандалий, когда я каталась на велике. У нас была своя банда мальчишек и девчонок, с которыми мы играли во всё, что только можно: догонялки, казаки-разбойники, вышибалы, прыгали в резинку (я была чемпионом!), и ещё куча всего.

Чаще всего толпа детей во дворе была одна и та же, но однажды в соседний дом переехала семья с Димкой. У них была машина, у Димки — маленькая сестрёнка и необычайно живое воображение. Оно поражало даже моё незаурядное воображение. Подружиться Димке удалось не со всеми. Неуклюжий «очкарик», он не давал кататься на своём новеньком велике «Урал», и потому быстро прослыл жадиной. В общем, Димке пришлось прибегнуть к хитрости, чтобы попытаться влиться в нашу тусовку.

— Я знаю, где достать волшебную палочку, — сказал он.

В результате все ребята от Димки отвернулись, кто поверит в такие сказки!

Наступило лето, и многие разъехались: кто в пионерский лагерь, кто на дачу, а кто-то к бабушкам-дедушкам. И мы с Димкой остались одни во дворе из детей. А поскольку моей страстью были сказки, я поверила Димке сразу. Вот сразу! Только не призналась ребятам — меня бы засмеяли. Так, мы с Димкой подружились. Он обещал привести меня к тайному месту, где спрятана волшебная палочка, а я обещала ему дружбу.

Это было яркое лето. Мы облазили все деревья в окру́ге и, сейчас я сама удивляюсь, как я не упала тогда ни с одного. Мы часами качались на качелях и болтали обо всём на свете, собирали черёмуху во дворе, гоняли на великах по округе, гуляли вокруг детского садика и на школьном футбольном дворе, собирали какой-то гербарий и делали ещё миллион всяких важных дел.

Но до палочки дело не доходило. У него находились десятки разных причин: то у велика спустило колесо и не доехать, так как ехать надо было за горку, к речке; то его так далеко не отпускает мама; то его забирают на дачу и прочие отговорки. Я уже была готова крикнуть ему вслед:

— Врёшь ты всё! Нет никакой волшебной палочки!

Но наступал новый день, полный интересных приключений во дворе, и думать, что нет такого девайса, который по одному только взмаху выполняет любые желания, мне не хотелось.

Долго ли, коротко ли — лето прошло. Вернулись остальные ребята, были сорваны астры и гладиолусы в садах, и ребятня пошла в школу. Нас закружил другой круговорот событий. Но я до сих пор верю, что там, на Молодёжной, где-то через горку ближе к речке, есть волшебная палочка. Точно есть. Я знаю.

Рассуждать запрещено

В школьные годы моими любимыми предметами были русский язык и литература. Русский язык — потому, что он мне давался легко. Знаете, есть люди, которым не обязательно зубрить правила, у них как бы врождённое чувство грамматики и правописания. Вот я как раз одна из таких людей. Домашку я не делала, мне это было неинтересно, а все диктанты, изложения и прочее я писала без ошибок. А литературу я любила исключительно из-за сочинений. Ни одного не сохранилось до сего дня, однако я помню — это были довольно пространные, естественно, рукописные творения на несколько листов. Все остальные школьные предметы не оставили в моей памяти ни следа, равно как нисколько и не пригодились в жизни. Мой муж каждый раз удивляется, что я ни грамма не петрю в алгебре, но при этом успешно веду финансовый учёт, и семейный бюджет всегда в порядке.

Так вот, выплёскивала я свой литературный талант и подростковые гормоны в своих пространных сочинениях, до одного случая. Задали нам писать сочинение по «Мастеру и Маргарите» М. А. Булгакова, который тогда только начали включать в школьную программу, а я уже успела его прочитать и полюбить. Ещё недавно запрещённый в СССР роман, но у папы-букиниста появился немедля при первой возможности. Нетленочка, особенно для девочки-подростка. История вечной любви. Мне тогда казалось, что никто, вот прям никто, кроме меня, не понимает всю глубину, чувства, страсть, юмор, иронию, драматизм и эпичность этого произведения.

И я написала такое сочинение! Я выплеснула всё своё незрелое, но совершенно искреннее понимание этой истории на четыре или пять листов с обеих сторон. Как это поняла я, как это было важно для меня. Это был литературный порыв.

С нетерпением я ждала результатов, то есть оценки учителя. Это была пожилая, дородная и очень добросердечная женщина. Ко всем ученикам она относилась одинаково: с пониманием и уважением. Это было удивительно в то время, ведь в начале девяностых жизнь взрослого поколения была непростой, а система образования, как и любая система, чаще подгоняла под шаблон, чем учила. Учительница русского языка и литературы располагала к себе, и её предметы я любила в том числе из-за человеческого отношения к нам, буйным подросткам.

Мне влепили четыре с тройкой и дали жёсткую оценку моих трудов:

— Тема произведения не раскрыта, много отсебятины, — сказано это было при всех.

А пять с плюсом и лавры за идеальное сочинение получила девочка Таня из нашего класса. Мама у девочки Тани была педагог в каком-то институте, а сама Таня, кроме того, что читала все заданные произведения от корки до корки, читала ещё и рецензии на них. Так научила мама, так было правильно в институте — изучать мнения совершенно незнакомых тебе людей и складно излагать это в собственном сочинении.

Сказать, что я оторопела это не сказать ничего. Я была уничтожена. Для меня сочинение это было как раз изложение собственных мыслей, своего отношения к героям и произведению. Обиднее всего было то, что эту книгу я действительно прочла! Справедливости ради, признаюсь, что не все книги, заданные к прочтению в школе, я действительно читала. Иногда мельком и как раз тогда, когда книга казалась скучной, я читала краткое её содержание и этого хватало на блестящие сочинения.

К тому, что сочинение о прочитанном мной не раз произведении, о любимой моей книге, об эмоциях, пережитых мной вместе с героями, будет иметь такую оценку, я оказалась не готова.

Учиться стало совсем неинтересно, благо в школе у пятнадцати–семнадцатилетних подростков есть другие увлекательные занятия — вроде встреч с друзьями, тусовок, наряжаний на сменяющие друг друга дни рождения в компании и прочего.

Морали никакой не будет. Так случилось тогда. Учитель была права: в моём сочинении, хоть оно и было пространным и искренним, всё же были и ошибки, и незаконченные мысли, которые неслись вскачь и не слишком заботились о целостности изложения. Следовало перечитать, исправить ошибки, закончить незаконченное и переписать набело. Этого я терпеть не могу, поэтому всё было честно.

Это не был поединок, а зачем-то ожидаемая оценка того, во что я вложила часть себя и верила, что я молодец. Сейчас я понимаю, что ждать оценки своих творческих порывов от других людей не то чтобы бессмысленно, мне это не нужно.

Если хочешь выплеснуть — плещи, не задумываясь! Ничья оценка тебе не нужна. Главное, плескать много, разнообразно, от души, в разные стороны!

Тогда уж точно найдётся кто-то, кто скажет тебе:

— Пиши, Надя! У тебя здорово получается!

И я обязательно перечитаю, исправлю ошибки и закончу незаконченное. Так честно.

Кутюрье с Молодёжной улицы

Я ничего не успела. Я не успела с ней наговориться. Да чего уж там, я не успела с ней и поговорить. О ней, обо мне, о счастье, о семье, о красоте, о жизни, о пустяках, о людях, об отношениях, обо всём, о чём говорят с мамами. Однако она со мной говорила и держала связь, такую важную и такую понятную для любой мамы.

В восьмидесятые годы жизнь в провинциальном городке Советского Союза была плюс-минус одинаковой для всех. Зарабатывали примерно одинаково, мебель покупали ту, что была в мебельных магазинах, то есть примерно одинаковую, одежду носили из одних и тех же магазинов — примерно одинаковую. Одинаковые новогодние угощения на праздничном столе, украшения на ёлках, детские игрушки, школьная форма, продукты в магазинах, воздушные шарики на Первомай, огородные выходные и поля картофеля с неизменными колорадскими жуками, собираемыми в стеклянные банки.

И всё же жизнь у людей не была одинаковая. Такой парадокс, на любые времена. А всё потому, что люди разные и творят свою жизнь также по-разному. Каждый выбирает, что чувствовать, как поступать, действовать или лежать на диване, цвет платья, кашу или сосиски на завтрак, настрогать привычный всем салат на Новый год или сделать новое блюдо, рецепт которого придумал сам или вычитал в журнале.

У кого-то огород образцово-показательный, грядка к грядке, ни единого сорняка — глаз радуется! Фантазия создателя ландшафта на скромных трёх-четырёх сотках поражает: грядки, плодовые кусты, деревья и цветы, цветущие всё лето и осень, размещены с удивительной гармонией. Кто-то директор рынка или столовой, кто-то вяжет модные пуловеры и варежки с птичками всем домочадцам, кто-то вышивает вручную цветочки на школьном фартуке, кто-то плетёт макраме. Кто-то пишет картины и у него вместо ковра с оленями на стенах булавочками приколоты пейзажи и портреты родных, а кто-то рыбак и морозильная камера его семьи всегда полна рыбы.

А моя мама была кутюрье.

У нас была швейная машинка «Чайка» с ножным приводом и тумбой, которая в сложенном состоянии использовалась как поверхность для складирования чистого белья до момента его глажки. Но когда эта тумба раскладывалась в швейную машинку, комната преображалась в мастерскую настоящего кутюрье!

Царила праздничная суета, повсюду были разложены журналы, калька, стопки старых выкроек, мешочки с кучей обрезков тканей, мешочки с пуговицами, шкатулка с разноцветными нитками, ножницы большие и маленькие, и ещё куча всяких аксессуаров. Одним из важных были тщательно собираемые обмылки — остатки от мыла, потому что острым краем этих обмылков выкройка переносилась на ткань.

Магия начиналась всегда одинаково. За несколько дней на машинке появлялись стопки журналов с выкройками. Жемчужиной подобных журналов был немецкий Burda Moden, который достать можно было либо «по блату», либо с весомой переплатой. Его давали «на время», чтобы перерисовать понравившиеся выкройки. Само собой, никто не рассчитывал на свежий номер, уж какой был, такому и радовались. После появления стопки журналов проходило несколько дней, в которые выкройки раскладывались на полу, и мама старательно переносила заветные линии и цифры простым карандашом на кальку. Потом журналы снова собирались в стопку и откладывались на полку с книгами.

На их место раскладывался обеденный стол, который обычно раскладывали только на праздники. Стол стоял посреди комнаты, как важный гость, и на нём мама расстилала ткань. Бережно она разглаживала складки на ткани и кусочком мыла рисовала линии, перенося их с выкройки. После всех приготовлений мама садилась за швейную машинку «Чайка», заправляла нужного цвета нитки и проверяла подвижность маховика. И вот, под размеренные нажатия на ножную педаль, монотонное стрекотание машинки и регулярные мамины вскрики вследствие порвавшейся на самом интересном месте нитки, из-под рук мамы выходил шедевр.

Его было трудно разглядеть на первых порах, поскольку только мама знала, что она шьёт в данный момент - рукав, полочку или подол. Примерно два-три дня было непонятно. А когда дело уже шло к концу и все детали сшивались друг с другом, был важен итоговый день, даже скорее ночь. Почему-то всегда изделие было готово уже за полночь, когда нас с братом, уже отправляли в кровати, обычно к 21-00ч. Зато утром висел готовый отглаженный новогодний костюм, готовое мамино или моё платье, юбка бочонком, вельветовые штаны-бананы, рубашка или леопардовый купальник.

Были пришиты все маленькие пуговички, бусинки, ленточки, мишура по краю платья, заутюжены все аппликации, новогодним дождиком вышиты все снежинки, и на столе стояла готовая корона для снежной королевы или шляпа для мушкетёра с пером для моего младшего брата! Мои новогодние костюмы Снежинок и, в особенности, Снежной Королевы были всегда самые красивые. Всегда. А вышитая блестящим дождиком рукавичка, в которую нам клали сладкие подарки в детском саду, хранится у меня до сих пор.

Мой образ на выпускной после девятого класса был шедевральной работой настоящего мастера: серебристое платье длиной до колена с пышной юбкой-баллоном и рукавами до локтя, чёрные лосины и широкий прорезиненный пояс с большой пряжкой в форме бабочки.

А ещё у меня была настоящая кожаная юбка шоколадного цвета. Правда, пришлось её отвоевать. Мама перешила папины кожаные штаны, которые ему выдали, когда он однажды уехал на полгода на заработки в арктическую экспедицию. По возвращении папы, благополучно выполнившего свою миссию, предприимчивая мама решила, что без кожаных штанишек инженер как-нибудь проживёт. И сшила из них себе шикарную кожаную юбку-бочонок до колен с разрезом сзади. Куртку папе мама всё же оставила, она была крутая и служила ему много лет.

Мне было пятнадцать, я требовала модельные туфли, модные белые кроссовки, поездку на Азовское море в Кучугуры с моими друзьями в трудовой лагерь и такую же кожаную юбку, как у мамы! После пошива маминой юбки для меня кожи уже не оставалось, только мелкие обрезки и небольшие кусочки. Я демонстрировала свой подростковый переходный возраст во всей красе, хлопала дверями, ныла и несла какую-то дичь. Мама была невозмутима, как обои. Однако однажды утром я проснулась и, по обыкновению, увидела готовое изделие. Это была модная, восхитительная, кожаная мини-юбка шоколадного цвета. Мама нашла решение и кокетку на юбке сшила из ткани того же цвета, что и кожа.

Потому что моя мама — кутюрье. Потому что она со мной говорила и держала связь, такую важную и такую понятную для любой мамы. Безусловную любовь.

Блюз на выживание

В нашей семье зарабатывала мама. Точнее, до начала девяностых зарабатывали они с папой примерно одинаково, так как оба работали инженерами. Но когда начались девяностые, инженеры остались не у дел на время перемен, и мама пустилась в предпринимательство.

Папа был инженером-баллистом и не мыслил себя в другом качестве. Так уж устроено: кто-то предприниматель, а кто-то инженер. И это правильно. Но тогда, как известно, перестали платить зарплату во всех государственных учреждениях, а кормить семью было надо.

Родители, как и все в новорождённой России тогда, не понимали, как долго продлится эта ситуация, и было решено, что отец останется работать инженером и ждать своей зарплаты. А деятельная мама начала свой путь предпринимателя. Я помню, как она ездила куда-то и закупала дерматиновые сумки и кошельки. Полагаю, чтобы перепродавать. Видимо, что-то не получилось, и мама стала поднимать свои связи, наработанные в профкоме на КБМ, чтобы нащупать деятельность, приносящую реальные деньги в то непростое время.

Сейчас это по-модному называется «анализ рынка», но тогда это было гарантией выживания. Деньги были только у той части населения, которая называлась «новыми русскими». Накачанные молодые «предприниматели» и дельцы с пузиками, все как один в малиновых пиджаках, с золотыми зубами во рту, золотой цепью с палец толщиной на бычьей шее и нелегальным оружием в карманах, стали практически единственной аудиторией, которая была в состоянии платить.

Нажав на свои рычаги, мама взяла в аренду один из давно пустующих залов кафе, который находился во Дворце Культуры «Прометей». По документам это богоугодное помещение называлось «Блюз-бар», и я уверена, что каждый, кто жил в то время в нашем провинциальном городке, знал это заведение. Даже если не был там ни разу, то слышал о нём — это уж точно.

Мама организовывала там любые мероприятия, начиная с тех, которые можно было проводить днём. Новогодние утренники можно было планировать даже несколько раз в день, выпускные праздники, дни рождения, поминки. Всё, что приносило живые деньги и давало работу не только моим родителям, но и другим голодным сотрудникам, которые радостно прибились к кормушке. Мама была неразборчива в своём окружении. Так же как и я спустя много лет. Мы с ней оказались похожи, это я поняла только по прошествии нескольких десятилетий.

Итак, днём проводились приличные мероприятия для детей и взрослых. Массовое мероприятие приносило больше денег. Мама готовила очень вкусно, а также была мастером сервировки и уюта, чему и учила своих сотрудников. А готовить на пять человек или на двадцать пять — разница небольшая, в чашку салат строгать или в тазик. Запросы на анимацию в то время были весьма скромные, хороший стол и приятная компания были предпочтительнее. А также, безусловно, местный диджей и дискотека. У мамы была целая команда таких популярных ребят. Дискотечный серебристый шар под потолком также имелся. Всё «по красоте».

Вечером с восемнадцати до двадцати двух часов проходила дискотека. Иногда в самом начале можно было потанцевать с друзьями и мне. Однако ближе к двадцати часам мама стальным голосом говорила мне:

— Пора.

Это значило, что оставаться здесь более небезопасно. Ибо подтягивались те самые крутые, в малиновых пиджаках с золотыми цепями. С ними вплывали наряженные девушки с низкой социальной ответственностью, терзаниями о настоящем и мечтами о будущем. Подобный контингент заполнял всё пространство кафе, вытесняя из-за столиков разгорячённую танцами молодёжь, которая засиделась до вечернего времени.

Меня мама никогда не посвящала в то, что она видела этими вечерами. Только просила не шуметь утром, чтобы она могла выспаться. Она ничего не боялась и никого не осуждала. Она не брала сверхоплаты, она требовала оплату по прайсу. Большинству из этих крутых мужчин и запутавшихся молодых женщин она служила жилеткой и жалела их, как родная мать. Отчитывала, как детей, за разбои и драки, выслушивала и давала советы. Что бы с тобой ни случилось — оставайся человеком.

Эта маленькая женщина с большими карими, как шоколад, глазами заслужила уважение всех, кто хоть раз сталкивался с ней. Проводить её в феврале тысяча девятьсот девяносто восьмого года пришли многие из тех, чьи зубы, шальные гильзы и украшения она выметала после очередного вечера, кому перевязывала сломанные пальцы после драки и для кого вызывала скорую помощь. Они несли охапки красных и белых роз ей, своей Галине Степановне. Они были искренни в этом порыве. Ведь она была чуть ли не единственная, кто их не осуждал, а пытался понять и видел в них хорошее тоже, то, что сразу не заметишь за малиновой бронёй и наклеенными ресницами.

Как только «Блюз-бар» заработал, финансовые возможности нашей семьи улучшились. Относиться к этому периоду истории можно по-разному, но мои родители приложили неимоверные усилия, чтобы нас с братом не коснулась политическая ситуация в стране и мы ни в чём не нуждались. Поэтому я не помню, чтобы в девяностые у нас в семье не было еды или было нечего надеть. Железный занавес пал, рекой полились заграничные товары, вкусные шоколадки, желанные газировки и жвачки, а также модные шмотки, впрочем, китайское барахло всё же преобладало на рынках. До сих пор помню купленные красные тканевые мокасины с вышивкой на носочке и не помню, чтоб меня это расстраивало. Другого я не знала, бренды были мне неведомы, и оттого не было сожаления от невозможности их купить. Достаток по-советски, Китай тоже заграница.

Мама сделала ремонт в квартире, у нас появилась СВЧ-печь (микроволновка по-современному), новый телевизор, видеомагнитофон и новый холодильник. Мы купили новенькую «шестёрку», и папа в свободное от неоплачиваемой на КБ работы инженера время работал у мамы водителем и закупал каждый день продукты для бара. Он возил её в налоговую и другие государственные учреждения по делам и отчётам кафе, а вечером отвозил маму в «Блюз-бар», дежурил там пару часов, после чего она отправляла его домой, чтобы он мог выспаться и приехать за ней ночью. Делать ему целый вечер в баре было нечего, а работу в КБ с девяти до семнадцати никто не отменял. И такая круговерть была каждый день, каждый месяц — так продолжалось несколько лет.

Я не знаю, как родители восстанавливались после такого насыщенного графика. Но зато теперь понимаю, почему мама с удовольствием возилась на огороде, и думаю, было неважно, что там вырастет из овощей, — здесь она могла быть собой. Она выращивала множество цветов, и ближе к осени при входе на участок всё полыхало оранжевым огнём. Календула, бархатцы, лилии, герберы и георгины навсегда оставили у меня тёплые воспоминания о маме, которая фотографировалась на кодаковский фотоаппарат — «мыльницу», позируя в зарослях этих самых цветов. И всю осень дома у нас стояли живые цветы.

Ещё она заставляла папу летом откапывать из кладовки палатку, спальники, закупала много вкусных продуктов, приглашала нескольких своих подруг, и мы ехали недалеко от города в лес к озеру. Расставляли палатки, готовили шашлыки, мама обязательно купалась в ледяной воде озера и буквально светилась. Она хотела, чтобы всем было хорошо. Всегда.

Но не у всех жизнь в девяностые сложилась как у нашей семьи, по большей части время было довольно тяжёлое, никто не учил переобуваться в воздухе, и немногие сумели приспособиться к новым реалиям. Мама видела этих потухших людей, которые вдруг оказались словно в ледяной воде, и им не выбраться самостоятельно. Они были, будто выдернуты из прежней жизни, а в новой их никто не ждал. Таких было полно в её окружении — бывшие сослуживцы, быстро навязавшиеся подруги, другие рандомные люди и даже её младшая сестра, моя тётя, также оказалась в первых рядах.

Мама не разбиралась в причинах, по которым эти люди оказались без работы, а также что они сделали, чтобы исправить такую ситуацию, — она сразу неслась помогать. Чем может. В тот момент этим людям нужна была работа, а маме были нужны сотрудники. Довольно выгодная сделка. Люди были готовы на всё: мыть полы, готовить еду, докупать еду на банкетах, мыть посуду и даже поработать тамадой, если понадобится, лишь бы получать живые деньги за работу. Тогда как на предприятиях нашего города зарплату выдавали товаром, который там же и производился.

Через некоторое время, когда в «Блюз-баре» работа была налажена, предприимчивая мама стала расширять сферу своего влияния, так сказать. Заведения она открывала в довольно странных местах, думаю, ориентировалась на скопление людей.

Второй бар мама открыла во Дворце Спорта «Заря», где располагался единственный в нашем городе бассейн. Правда, алкоголь продавать ей там не разрешили, что, соответственно, существенно подпортило выручку. Работал этот бар недолго, и мама его тянула только из-за своей сестры, которую там оставила за главную. А моя тётка, как позже выяснилось, вовсе не переживала за выручку, свободно распоряжаясь продуктами во время своих смен. То, что оставалось непроданным в этом непопулярном баре, не пропадало ― тётка предусмотрительно относила всё домой, чтобы кормить семью, как и вовремя получаемую зарплату.

Третьим заведением был магазинчик с окошком выдачи наподобие ларька, который находился в одной из популярных в городе общественных бань. Там продавались те самые, только завезённые в открывшую свои двери Россию, заморские вкусняшки: шоколадные батончики, жвачки, чупа-чупсы, леденцы, разноцветные ликёры, статусный «Амаретто», баночное пиво и водка «Чёрная смерть».

Где-то на этом же этапе уже понадобилась дополнительная мужская сила и дополнительная машина. Мама приобрела подержанный «каблук», как называли в народе, или по-научному — «Москвич Иж-2715». Также она наняла двух молодых ребят, известных в определённых кругах, которые, однако, с радостью взялись за работу. Очень милые парни в кожанках, двое из ларца — Кошкин и Ошкин. Работа была непыльная. Сколько-то раз в неделю требовалось ездить на оптовые базы в Челябинск, чтобы закупить товар в бар и в магазин. Мамины заведения были так популярны, что количество закупаемого товара выросло, как выросли и сопутствующие обстоятельства.