Читать книгу: «Когда ты рядом»
Пролог. Тишина
За четыре месяца до фестиваля.
Тишина в новой квартире была не тишиной, а паузой между двумя криками.
Ася сидела на подоконнике, подобрав колени к груди, и смотрела в тёмный двор. За спиной, в комнате, которую мама назвала «твоим новым началом», громоздились коробки с вещами. Она не стала их разбирать. Незачем. Захочет — разберёт. Не захочет — так и простоят, пока папа не скажет, что это «неаккуратно», а мама не заплачет в ответ.
Третья школа за два года. Третий город. Третий шанс, в который она не верила.
В прошлой школе её звали Молью. Не Ася, не Аська, не «эй, новенькая». Моль. Потому что тихая, потому что серая, потому что прячется по углам. И когда однажды она пришла с рисунками на конкурс, староста Алина сказала: «Моль, твои каракули даже мусорка не примет». И выбросила папку в окно третьего этажа.
Ася собрала листы с асфальта под смех класса. Все шестнадцать. Дома она их разгладила утюгом, но дождь уже превратил акварель в грязные разводы. В тот вечер она впервые подумала, что если бы у неё была кнопка «выключить звук» на всём мире, она бы нажала её не задумываясь.
Минуту спустя она эту кнопку нашла.
Где-то за окном, в глубине двора, за ржавыми гаражами, ударили барабаны.
Сначала — ритм. Чёткий, злой, как пульс загнанного зверя. Потом бас — низкий, вибрирующий, он проходил сквозь бетонные стены и отдавался в груди. Музыка была грязной, сырой, неправильной. Ни мелодии, ни слов — только ритм и ярость.
Ася закрыла глаза.
И увидела цвета.
Барабаны были тёмно-красными, почти чёрными, с прожилками алого, как лава под коркой. Бас — синий, густой, как чернила в воде. Звуки переплетались, сталкивались, и на внутренней стороне век рождался рисунок.
Она сползла с подоконника, нашарила в рюкзаке скетчбук и карандаш. Рука двигалась сама — резкие штрихи, разводы, пятна. Она рисовала не музыкантов. Она рисовала звук. А в центре звука — фигуру. Парня за барабанами. Лица не видно, только силуэт. Но в каждом движении — такая боль, что у Аси перехватило дыхание.
Ты кто? — подумала она. — И почему ты звучишь так, будто тебя ломают изнутри?
Музыка оборвалась. Наступила настоящая тишина — глухая, ватная. Ася посмотрела на рисунок. Парень за барабанами замер в последнем ударе, и ей вдруг захотелось, чтобы он продолжил.
Она не знала его имени. Не знала, сколько ему лет и как он выглядит. Но впервые за долгое время кто-то говорил на её языке.
Не словами. Нотами.
Глава 1.Децибел
Дан.
Барабанные палочки были единственным, что он держал в руках и не боялся сломать.
Дан ненавидел свои руки. Тренер говорил: «Золотые руки, Данила». Отец хлопал по плечу: «Сила есть — ума не надо, но тебе пока хватает». Девчонки в школе шептались: «Смотри, какой размах». А он смотрел на свои ладони и видел не руки, а инструмент. Молоток. Рычаг. То, чем бьют.
Не то, чем создают.
Но здесь, в гараже, всё менялось.
— Темп, Дэн, темп! — Кир стоял напротив, низко повесив бас-гитару, и зло щурился сквозь чёлку, выкрашенную в радикальный розовый. — Ты опять частишь. Расслабь кисти.
— Я расслаблен, — процедил Дан, не прекращая играть. Дробь выходила ломаной, агрессивной, как пулемётная очередь по железу.
— Ага. Расслаблен, как удав перед броском. — Кир оборвал струны ладонью. Звук замер. — Что случилось?
— Ничего.
— Врёшь.
Дан швырнул палочки на малый барабан. Они отскочили и покатились по бетонному полу. В гараже пахло бензином, пылью и старыми покрышками. Стены были завешаны яичными лотками для шумоизоляции. Кир называл это «наша студия». Дан называл это «единственным местом, где я не задыхаюсь».
— Отец, — сказал он коротко. — Что ещё.
Кир понимающе кивнул. Он знал. Знал с того самого дня два года назад, когда притащил Дана в этот гараж и сказал: «Смотри, тут никого нет. Можно орать, бить, что хочешь». Дан тогда впервые сел за старую установку, которую Кир собрал по объявлениям, и сыграл три часа подряд, пока ладони не покрылись волдырями. Он не чувствовал боли. Он чувствовал, как злость вытекает через пальцы и остаётся в пластике и железе.
С тех пор гараж стал их храмом.
— Что на этот раз?
— Проиграли в полуфинале. — Дан стянул футболку, вытер лицо. — Я не забил решающий. Отец сказал, что я позор семьи.
— Классика.
— Он не просто сказал. Он швырнул стул в стену.
Кир помолчал. Потом подошёл, сел на край сцены — двух деревянных поддонов, сколоченных вместе — и закурил.
— Ты ему не скажешь, да? Про группу.
— А ты как думаешь? — Дан горько усмехнулся. — «Сынок, ты будешь барабанить, как девчонка, вместо того чтобы играть за команду?» Я эту пластинку уже слышал. Когда мне было двенадцать, и я попросил гитару.
— Что он сделал?
— Сломал об колено. И сказал, что музыканты — это «недомужики». Что дед его воевал, а я «сопли на струны мотаю».
Кир выдохнул дым в потолок.
— Знаешь, Дэн, у меня отец просто ушёл. Тишина. Ни скандалов, ни стульев в стену. Просто однажды я проснулся, а его нет. И знаешь, что я понял? Тишина иногда хуже крика.
Дан ничего не ответил. Он поднял палочки с пола, покрутил в пальцах. Кир был прав. Но сейчас у него внутри стоял такой ор, что тишина казалась раем.
— Ладно, — сказал он. — Давай ещё раз. Сначала.
Кир затушил сигарету о подошву берца и встал.
— «Зверь»?
— «Зверь».
Кир ударил по струнам. Тяжёлый, вязкий рифф заполнил гараж, отразился от стен, забрался под кожу. Дан закрыл глаза, досчитал до четырёх — и вошёл.
Они играли сорок минут без перерыва. Кир орал текст, срывая голос. Дан лупил по барабанам, чувствуя, как пот течёт по спине, как дрожат руки, как сердце колотится в такт бочке. В эти минуты он был не сыном, не капитаном, не «золотым мальчиком» школы номер семь. Он был звуком.
Ярость, закованная в ритм.
Когда они закончили, оба дышали так, будто пробежали кросс.
— Слушай, — Кир кивнул на стену гаража. — Там опять.
Дан проследил за его взглядом. В дальней стене была тонкая щель между бетонными плитами. Сквозь неё пробивался свет. Там, за стеной, кто-то был. Третий месяц подряд. Тень, которая появлялась, когда они играли, и исчезала, когда музыка замолкала.
— Может, бомж, — предположил Кир.
— Бомжи не сидят тихо по часу, — ответил Дан. — И не приходят каждую репетицию.
— Может, фанатка?
— У нас нет фанаток.
— Вот именно. Может, пора завести?
Дан хмыкнул. Но внутри что-то зацепилось. Кто бы это ни был, он слушал. Он был там, в темноте, за бетонной стеной, и он возвращался. Это было странно. И почему-то важно.
— Пошли по домам, — сказал Дан. — Завтра школа.
— Ага. Лицо сделать попроще. — Кир натянул толстовку с надписью «Я не злой, это лицо такое». — Не дай бог кто-то узнает, что Король Школы играет панк-рок в гараже с главным изгоем.
— Заткнись.
— Молчу. Но ты хотя бы раз в жизни сними корону, Дэн. Может, тогда кто-то увидит тебя настоящего.
Кир ушёл первым, хлопнув железной дверью. Дан остался. Он ещё раз посмотрел на щель в стене. Свет погас. Тень исчезла.
Он подошёл к стене и прижал ладонь к холодному бетону.
— Эй, — сказал он негромко. — Если ты там... Спасибо.
Тишина.
Дан забрал рюкзак и вышел в ночь. Завтра его ждала школа, Лера, команда, отец — вся та жизнь, которую он ненавидел. Но сейчас, в кармане, лежали барабанные палочки. И пока они были там, он мог дышать.
Глава 2.Ноль-один
Ася.
Новая школа пахла хлоркой и дешёвыми мелками для белой доски. Этот запах Ася ненавидела больше всего. В прошлой школе пахло так же. И в позапрошлой. Казалось, все школы страны закупаются в одном и том же магазине безнадёжности.
Она стояла перед центральным входом, сжимая лямку рюкзака так, что побелели костяшки, и считала.
Раз.
Высокое крыльцо. Ступени, вытоптанные тысячами ног. На перилах — следы от скейтов и чьи-то наклейки: логотипы групп, черепа, сердечки.
Два.
Стеклянные двери. За ними — холл, залитый безжалостным люминесцентным светом. Фигуры учеников мелькают, как рыбы в аквариуме. Все куда-то спешат. У всех есть цель.
Три.
Ася не спешила. У неё не было цели, кроме одной: пережить этот день.
Четыре.
— Ася, ты меня слышишь вообще? — мамин голос в телефоне дребезжал, как разбитый динамик. Ася прижала трубку плечом к уху, продолжая смотреть на двери. — Я тебе три раза написала. Ты почему не отвечаешь?
— Я отвечаю, мам.
— Ты отвечаешь «ага» и «угу». Это не ответ. Ты помнишь, что у тебя сегодня приём у невролога? Я записала тебя на четыре. Не опаздывай. И возьми справку из школы, что ты была. Для суда нужна справка.
Ася закрыла глаза.
Суд. Слово, которое за последний год стало в их семье самым частым. Чаще, чем «ужин». Чаще, чем «как дела». Родители делили имущество, время и саму Асю, как старый диван, который жалко выбросить.
— Мам, я в новую школу захожу. Можно не сейчас?
— А когда? Когда ты опять запрёшься в комнате и будешь рисовать свои картинки? Ася, это серьёзно. Ты свидетель. От твоих показаний зависит, с кем ты останешься.
С кем я останусь.
Не «с кем ты хочешь». Не «где тебе лучше». А «с кем ты останешься», как вещь, как галочка в описи имущества.
— Я помню, мам. В четыре. Справку. Всё.
— И не вздумай опоздать. Папа говорит, ты специально срываешь его встречи с адвокатом. Ты же не хочешь, чтобы он подумал, что я тебя настраиваю?
Ася стиснула зубы.
— Пока, мам.
Она сбросила вызов до того, как мама успела добавить что-то ещё. Телефон завибрировал мгновенно — сообщение. Папа: «Надеюсь, первый день пройдёт отлично. Помни, ты сильная. И не подписывай ничего без меня». Ася убрала телефон в карман джинсовки и глубоко вдохнула.
Пять.
Она толкнула стеклянную дверь и вошла.
Холл был огромным. Ася ожидала типовую коробку, но школа оказалась новой — с панорамными окнами, дизайнерским освещением и электронным табло, на котором бегущей строкой шли объявления: «Поздравляем команду с выходом в полуфинал!», «Завтрак дня: омлет с овощами», «Фестиваль талантов — заявки до пятницы».
Богатая школа. Или спонсируемая. Ася сразу поняла: здесь у кого-то есть деньги. Много денег. И этот кто-то диктует правила.
Она подошла к расписанию, вглядываясь в список классов. 11-«А». Кабинет 302. Ася повторяла про себя: «Третий этаж, налево, третья дверь. Третий этаж, налево...»
— С дороги, серая.
Плечо обожгло ударом. Ася пошатнулась, рюкзак слетел с плеча, тетради выскользнули на пол. Мимо прошла компания — три девушки, высокие, холёные, в одинаковых брендовых кроссовках. Та, что шла в центре — блондинка с идеально прямыми волосами и бровями вразлёт, — даже не обернулась. Только бросила через плечо:
— Смотреть надо, куда встала.
Ася молча присела, собирая тетради. Сердце колотилось. Руки дрожали. Она знала этот тип. В каждой школе был такой типаж. Королева. Альфа. Та, кто решает, кому здесь жить, а кому — стать Молью.
— Не обращай внимания, — раздался голос сбоку. — Это Лера. У неё аллергия на всех, кто не входит в её инстаграмную ленту.
Ася подняла голову. Рядом стояла девушка в очках с толстой оправой, с копной кудрявых рыжих волос, собранных в небрежный пучок. На ней была футболка с надписью «Я читаю книги и мне плевать» и потёртые джинсы.
— Я Мира, — девушка протянула руку и помогла подняться. — Ты новенькая?
— Ася.
— Ася... — Мира задумалась на секунду, потом просияла: — Как в «Алых парусах»? Ассоль?
— Почти. Анастасия сокращённо.
— Круто. У меня полное имя Мирослава, но это кошмар. Родители хотели, чтобы я «прославляла мир», а я в итоге просто ботаник.
Ася невольно улыбнулась. Впервые за утро. Мира говорила быстро, перескакивая с темы на тему, и в ней чувствовалась та особая энергия человека, которому всё равно, что о нём думают.
— Ты в какой класс? — спросила Мира.
— 11-«А».
— О! Я тоже. Пошли, провожу. Заодно расскажу, кто здесь кто. Чтобы ты не попала как я в первый день.
— А что случилось в твой первый день?
— Я села за парту Леры.
Ася усмехнулась.
— И?
— И она сказала, что я «оккупировала её личное пространство». Мне пришлось пересесть. Зато теперь я сижу на галёрке и веду летопись. — Мира понизила голос: — Там есть один парень. Кир. Ты его увидишь — не пугайся. Он выглядит так, будто сбежал с панк-концерта, но на самом деле он просто ненавидит систему.
Ася почувствовала лёгкий укол узнавания. Панк-концерт. Гараж. Ночной ритм, который она слышала сквозь бетонную стену.
— А... — она замялась. — А кроме Кира, есть кто-то... необычный?
— В смысле?
— Ну, не как все. Из тех, кто не вписывается.
Мира задумалась.
— Здесь все либо пытаются быть как Лера, либо прячутся. Но если честно... есть один. Данила. Дан. Капитан команды. Звезда. Все девчонки сохнут. Лера с ним встречается, так что даже не смотри в его сторону — убьёт. Но...
— Что «но»?
— Иногда мне кажется, что он сам себя ненавидит. Знаешь, бывает такое лицо? Улыбается, шутит, всех хлопает по плечу, а глаза мёртвые.
Ася промолчала. Ей вспомнился рисунок, который она сделала ночью. Силуэт за барабанами. Ярость, закованная в ритм. Человек, которого ломают изнутри.
— Ладно, пошли, — Мира потянула её за рукав. — Звонок через две минуты. Классный руководитель — историчка, строгая, но справедливая. Не опаздывай — она запоминает.
Кабинет 302 встретил их гулом голосов. Класс был просторным, с большими окнами и интерактивной доской. Парты стояли в три ряда, и почти все были заняты. Ася вошла следом за Мирой и сразу почувствовала взгляды. Десятки взглядов — оценивающих, любопытных, равнодушных.
— Садись со мной, — шепнула Мира. — На галёрке безопасно.
Она провела Асю на предпоследний ряд, к парте у окна. Ася села, стараясь занимать как можно меньше места, и начала доставать тетради. Пальцы всё ещё подрагивали.
— Не дёргайся, — Мира пихнула её локтем. — Они как акулы. Чуют страх.
— Я не боюсь.
— Врёшь. Но это нормально. Главное — не показывай.
Дверь распахнулась, и в класс вошла Лера. Теперь Ася могла рассмотреть её как следует. Высокая, с осиной талией и безупречной осанкой. Блузка — явно дизайнерская. Часы — тонкие, золотые, взрослые. Она двигалась, как хозяйка. Свита — те две девушки — семенили за ней.
Лера обвела класс взглядом и вдруг остановилась. Её глаза нашли Асю. Задержались на секунду. Оценивающе. Холодно. Потом она перевела взгляд на Миру и усмехнулась:
— Мирослава, ты теперь собираешь бездомных? Это мило.
По классу прокатились смешки. Мира напряглась, но ответила ровно:
— Лера, у тебя помада размазалась. Уголок, слева.
Смех перекинулся на другую сторону. Лера поджала губы и прошла на своё место — первая парта, центр. Свита расселась по бокам.
— Очко в нашу пользу, — шепнула Мира. — Но война только началась.
Ася хотела ответить, но не успела. Дверь открылась снова — и в класс вошёл он.
Дан.
Ася узнала его мгновенно. Не по лицу — его она в гараже не разглядела. По ощущению. По тому, как воздух в классе изменился. Он был высокий, широкоплечий, с коротко стрижеными тёмными волосами и челюстью, которая выглядела так, будто он постоянно что-то сжимает. Спортивная форма, небрежно накинутая толстовка, рюкзак на одном плече.
Капитан. Звезда. Король.
Он прошёл через класс, и Ася заметила, как Лера подалась ему навстречу — плавно, как кошка. Он наклонился, коротко поцеловал её в щёку (дежурно, без тепла, как ритуал) и сел на соседний ряд, через проход от Леры.
Ася смотрела на него и пыталась совместить две картинки. Этого парня — с идеальной осанкой и ленивой грацией спортсмена — и того, кто ночью лупил по барабанам так, будто хотел разнести гараж в щепки.
Они не совпадали. Совсем.
— Слюни подбери, — шепнула Мира. — Я же сказала: в его сторону смотреть нельзя.
— Я не смотрю. Я анализирую.
— Анализируй тише.
Прозвенел звонок. Вошла учительница — сухая женщина в очках, с пучком седых волос и папкой для бумаг. Класс затих. Она положила папку на стол и обвела взглядом учеников.
— Доброе утро. Сегодня у нас пополнение. — Она кивнула в сторону Аси. — Анастасия Соболева. Перевелась из другого города. Прошу любить и жаловать.
Лера обернулась и посмотрела на Асю в упор. Уголок её губ дрогнул в усмешке.
— Соболева, — повторила она тихо, так, чтобы слышал только её ряд. — Будет забавно.
Дан, в отличие от Леры, не обернулся. Он сидел, глядя в окно, и барабанил пальцами по парте — ритмично, жёстко. Ася знала этот ритм. Она слышала его прошлой ночью.
Ты тоже меня слышал? — подумала она. — Ты знаешь, что я была там?
Но он не смотрел на неё. Он смотрел сквозь стекло, куда-то далеко за школьный двор, туда, где за гаражами пряталась его настоящая жизнь.
Урок начался. Ася открыла тетрадь и записала число. Рука всё ещё дрожала, но теперь — не от страха. От странного, необъяснимого возбуждения.
Здесь было что-то. Что-то, чего не было в других школах. Этот парень, эта музыка, этот гараж за стеной — всё складывалось в уравнение, которого она пока не понимала.
Но она собиралась его решить.
Даже если для этого придётся пройти через ад.
Глава 3. Альфа
Дан.
Утро Дана начиналось с ритуала.
Нет, не с душа и не с завтрака. С того, что он стоял перед зеркалом в прихожей, ровно тридцать секунд, и собирал лицо.
Скулы — расслабить. Челюсть — не сжимать. Взгляд — не стеклянный, но и не слишком живой. Живой выдают глаза. А глаза у него были отцовские — тёмные, тяжёлые, с вечной искрой агрессии. Если давать этой искре волю, люди пугаются. Тренер говорит: «Взгляд победителя». Отец говорит: «Порода». Дан называл это иначе. Проклятие.
Он проверил лицо в последний раз. Нормально. Маска надета. Можно выходить.
Кухня встретила его запахом вчерашних сигарет и пустой чашкой отца. Тот уже уехал на работу — в свой автосервис, где он был царём и богом, а заодно главным тираном для подчинённых. Мать сидела за столом, обхватив ладонями кружку с остывшим чаем, и смотрела в одну точку. Когда Дан вошёл, она вздрогнула.
— Даня. Я тебе яичницу сделала.
— Я не голодный.
— Надо поесть. Ты вчера поздно пришёл.
— Тренировка, — соврал он.
Мать кивнула. Она всегда кивала, когда он врал. Она знала. Знала, что он не на тренировке был, знала, что он прячется в гараже с Киром, знала, что муж срывает на сыне злость. Но говорить об этом вслух в их доме было не принято. Слова здесь имели вес кирпича: скажешь не то — и стена рухнет на голову.
Дан налил себе кофе, выпил стоя, глядя в окно на серый двор. Где-то там, за ржавыми гаражами, до сих пор вибрировал вчерашний ритм. Он всё ещё чувствовал его в ладонях — фантомная пульсация, как после хорошей репетиции.
И ещё он помнил тень за стеной.
— Ты сегодня когда вернёшься? — спросила мать.
— Не знаю. Как получится.
— Отец хотел поговорить с тобой. О матче.
Кофе стал горьким. Дан поставил кружку в раковину — осторожно, чтобы не грохнуть. В этом доме он всё делал осторожно. Ходил, говорил, дышал — так, чтобы не спровоцировать взрыв.
— Я поговорю. Позже.
— Он переживает за тебя. По-своему.
— Ага. По-своему.
Дан поцеловал мать в макушку — она пахла лекарствами и усталостью — и вышел в подъезд. Только там, в полутьме лестничной клетки, он позволил себе закрыть глаза и сделать глубокий вдох.
Ещё один день. Просто ещё один день.
Школа встретила его шумом. Дан вошёл в холл — и маска закрепилась сама собой.
— Данила! — окрик сбоку. Паша, нападающий из команды, хлопнул его по плечу с размаху. — Красавчик! Видел вчера запись? Твой проход на пятой минуте — огонь.
— Проиграли же, — заметил Дан.
— Да плевать. Судья купленный был. Все знают.
Дан не ответил. Он знал, что судья не был куплен. Он сам запорол момент. Завис на секунду, потерял мяч — и всё. Но команде нужен был враг, и судья подходил идеально. Так было проще. Всегда проще обвинить кого-то снаружи, чем признать, что ты облажался.
— Данила! — теперь окликнули с другой стороны. Девушка из параллельного класса, кажется, Вика. — Привет! Ты на фестиваль идёшь?
— Ещё не решил.
— Лера говорит, вы вместе выступаете?
Внутри ёкнуло. Лера. Фестиваль. Выступаем. Он ещё ничего не решал. Он вообще не хотел, чтобы школа лезла в его музыку. Но Лера каким-то образом всегда узнавала всё раньше него.
— Это не решено, — сухо сказал он.
— Ну, Лера сказала — ты будешь вести шоу. Это круто!
Дан сжал зубы. Лера. Опять Лера. Она распоряжалась его жизнью, как собственным гардеробом: это надеть, это сказать, здесь улыбнуться. И он позволял. Потому что так было удобно. Потому что Лера закрывала собой дыру в его образе. Королю нужна королева — иначе какой он король?
— Дань! — лёгкая рука легла на его предплечье. Она появилась из ниоткуда, как всегда: безупречная, пахнущая чем-то дорогим и цветочным, с улыбкой, отрепетированной перед зеркалом. Лера заглянула ему в глаза и мягко потянула на себя, оттесняя Вику. — Привет, милый.
— Привет.
— Ты плохо спал? У тебя круги под глазами.
— Нормально спал.
— Я тебе писала в час ночи, а ты не ответил.
— Я спал, — повторил он, хотя на самом деле в час ночи он лупил по барабанам до кровавых мозолей.
Лера чуть нахмурилась — на секунду, не дольше. Потом улыбка вернулась.
— Ладно. У меня новость. Папа договорился с директором. Нам дают большой зал для фестиваля. Я сказала, что ты хочешь что-то сделать. Музыкальное. Директор в восторге. Говорит, это поднимет престиж школы. Я сказала...
— Лера, — перебил он. — Я не просил.
Она замерла. В глазах — молния. На секунду Дан увидел настоящую Леру: хищницу, которая не терпит, когда добыча огрызается.
— Ты не просил, — медленно повторила она. — Но ты же хочешь выступить? Ты мне сам говорил, что музыка для тебя важна. Я помогаю. Или ты против?
Я говорил, что музыка важна. Я не говорил, что хочу делать это с тобой.
Но вслух он сказал другое:
— Я просто хочу сам разобраться с программой. Ладно?
Лера помолчала. Потом улыбнулась — тепло, почти нежно. И Дану стало тошно, потому что он знал: за этой улыбкой — расчёт.
— Конечно, милый. Разбирайся. Но если что — я рядом.
Она поцеловала его в щёку и уплыла по коридору. Свита подтянулась мгновенно — две безымянные подружки, которых Дан называл про себя «Тень-один» и «Тень-два». Они всегда двигались синхронно, как рыбы-прилипалы.
Дан выдохнул и пошёл к лестнице. До звонка оставалось пять минут. Нужно было занять своё место в классе, надеть маску прилежного ученика, отвечать на вопросы, улыбаться, кивать. Обычный день. Обычная жизнь.
На лестнице его догнал знакомый силуэт.
— Привет, звезда, — Кир возник сбоку, как всегда бесшумно. Сегодня он был в косухе с нашивками и с новой серёжкой в брови. — Как спалось на облачке славы?
— Иди ты.
— Не могу. У меня имидж — я всегда иду против течения. — Кир пристроился рядом, шагая через ступеньку. — Слушай, я тут подумал насчёт текста для «Зверя». Третий куплет провисает. Слишком сопливо. Надо жёстче.
— Я думал, третий куплет — твоя часть.
— Моя. Но я застрял. Может, вместе допишем?
Дан кивнул. Они поднялись на третий этаж, и тут Кир вдруг остановился.
— О, глянь. Это та самая.
— Кто?
— Тень за стеной.
Дан проследил за его взглядом. У кабинета 302 стояла девушка. Невысокая, в чёрном оверсайзе, с рюкзаком, который явно был ей велик. Волосы тёмные, длинные, закрывали пол-лица. Она стояла, прижавшись к подоконнику, и листала что-то в телефоне, но было видно, что она не читает — просто прячется за экраном.
— С чего ты взял?
— Интуиция, — Кир прищурился. — Она новенькая. Я вчера её видел у гаражей.
— У гаражей?
— Ага. Шла оттуда поздно вечером. Я ещё подумал: какого лешего здесь делает девчонка в одиннадцать ночи? А теперь смотри — она в нашей школе. Совпадение? Не думаю.
Дан вгляделся в девушку. Она подняла голову, и на секунду их взгляды встретились. У неё были странные глаза — светлые, почти прозрачные, как выцветшая акварель. И в этих глазах было что-то, что заставило Дана замереть на полсекунды дольше, чем следовало.
Узнавание.
Она смотрела на него так, будто знала. Будто видела его настоящего — там, в гараже, без маски, без короны, без Леры.
Потом она опустила глаза, и момент прошёл.
— Новенькая, — повторил Кир. — Мишень для Леры. Ставлю сотку: до конца недели она её сожрёт.
— Зачем ты так? Ты её даже не знаешь.
— А зачем мне её знать? Школа — это экосистема. Крупные хищники жрут мелких. Я, как старый шакал, наблюдаю со стороны и пишу тексты. Кстати, если Лера начнёт на неё охоту, может, выйдет неплохой трек. «Тишина перед криком» — представляешь?
Дан не ответил. Он смотрел, как новенькая заходит в кабинет — тихо, стараясь занимать как можно меньше места. В ней было что-то, чего он не мог объяснить. Может, дело в том, как она двигалась — осторожно, как человек, который привык ждать удара. А может, в том, что она слушала его музыку три месяца подряд и ни разу не попыталась подойти.
Кир тронул его за плечо:
— Эй. Звонок. Пошли.
— Иду.
Они вошли в класс. Дан занял своё место, чувствуя спиной взгляд новенькой. Он не оборачивался. Он смотрел в окно — туда, где за школьным двором прятались гаражи.
Если ты меня слышала, — подумал он, — ты знаешь то, чего не знает никто.
И эта мысль пугала его больше, чем все угрозы отца.
Урок истории тянулся бесконечно. Историчка — Марья Сергеевна — бубнила про реформы Столыпина, и Дан механически записывал даты, не вникая в смысл. Голова была занята другим.
Он думал о фестивале. Лера уже вписала его в программу без спроса. Значит, назад дороги нет. Если он откажется — она разозлится, а злая Лера была страшнее отца. Она умела бить словами — так, что шрамы оставались надолго. В прошлом году она рассорила двух подруг только потому, что одна из них надела «неправильное» платье на вечеринку.
С другой стороны — выступить на школьном фестивале значило раскрыться. Показать всем, что он не просто капитан команды, не просто парень Леры. Что у него есть что-то своё. Музыка. Группа. Кир.
Отец узнает.
При этой мысли внутри всё сжалось. Дан представил его лицо, когда кто-нибудь из «доброжелателей» пришлёт видео. «Мой сын — рок-звезда? Позор. Недомужик». И следом — вечер, крик, летящая в стену посуда, и мать, которая будет сидеть на кухне и делать вид, что ничего не слышит.
— Соболева, к доске.
Голос учительницы вырвал его из раздумий. Соболева? А, новенькая.
Ася. Так её звали.
Она поднялась с задней парты и пошла к доске — медленно, словно каждый шаг давался с трудом. Дан заметил, как она сжимает ручку — точь-в-точь как он сам сжимал барабанные палочки. У неё дрожали пальцы.
— Расскажите нам о причинах революции 1905 года, — велела историчка.
Ася встала у доски. Класс затих. Не потому что всем было интересно про революцию — потому что все смотрели на новенькую, как на зверька в зоопарке. Лера повернулась вполоборота, и на её губах заиграла та самая улыбка, которую Дан хорошо знал. Улыбка хищницы перед броском.
— Причины революции... — начала Ася. Голос у неё был тихий, но ровный. — К началу двадцатого века в России накопился комплекс социально-экономических противоречий. Прежде всего — аграрный вопрос. Крестьяне страдали от малоземелья...
Она говорила чётко, по делу, и Дан невольно заслушался. Новенькая явно знала материал. Но Лере было плевать на материал.
— Соболева, — перебила она, не поднимая руки, — а скажи-ка, это правда, что ты из интерната?
В классе повисла тишина. Дан увидел, как Ася замерла. Ручка в её пальцах дрогнула.
— Лера, — одёрнула историчка, — мы на уроке. Хочешь спросить — подними руку.
