Читать книгу: «Чудо-нитка»

© Надежда Белякова, 2019

© Интернациональный Союз писателей, 2019

* * *

Надежда Александровна Белякова родилась в Москве. Училась в художественной школе им. Валентина Серова. По окончании школы поступила в Московский Полиграфический институт. Во время учёбы как художник-иллюстратор и книжный оформитель сотрудничала со многими московскими издательствами. Окончив институт в 1981 году, поступила на работу на Центральное телевидение, где несколько лет проработала художником-постановщиком и графиком в Главной редакции для детей и юношества. Работу совмещала с оформлением книг в различных издательствах Москвы и других городов, была постоянным участником выставок художников книги. Участвовала в различных художественных выставках. Но, чем бы ни занималась, всегда одновременно писала сказки, детские стихи, прозу, сочиняла музыку. Надеждой Беляковой было издано более 10 её авторских аудиодисков со сказками и песнями, а также её книги – «Сказки», «Сказки мухи Жужжалки», «Сказки библиотечного Сквознячка», «Сказки Надежды», «Ругачёвские чудеса», «Конкурс», «Отделение виолончели» и другие издания.

Свистулька

Мальчонка лет семи всегда играл глиняными игрушками, которые матушка ему лепила, а вскоре и сам он лепить научился. И так ловко это у него получалось, словно вылепливая свистульки, солдатиков, расписных коней да франтих, смешинку какую-то в них вдыхал. И выходили они из его рук такие напевные и радостные, что глаз не оторвёшь. Хотя в тех местах мастерством удивить было мудрено. Ведь промысел лепки из глины на продажу поделок и игрушек, солонок и подсвечников, кувшинов да крынок издавна известен был. Всей деревней этим кормились. И матушка его мастерица изрядная была. И потому она сердечно радовалась за сына, видя в нём усердие и склонность к лепке.

Так что – верный кусок хлеба и занятие ему найдено. Красоту руками делать – не впотьмах жизнь прожить.

Так лепил он свои весёлые игрушки, помогая матери, а она их обжигала, расписывала и на базар относила.

Одно только печалило и тревожило матушку и её односельчан. Истощаться стали залежи хорошей жирной глины. Потому что давно её из земли для поделок брали. Целыми семьями и деревнями. Глины разной много, с песком, с землёй, а вот такой, что рукам послушная, лепкая, – такую только в одном овраге добывали. Так и выбрали с годами.

Разговоры взрослых об этой печали тревожили мальчонку. И однажды, когда мать ушла на несколько дней в город на базар, чтобы продать вылепленные ими поделки, он деловито собрался, оделся и отправился искать новые залежи глины, годной для их работы. Вышел из дома, встал на лыжи – и вперёд.

Шёл и думал, где бы ему глину искать. И додумался же, такой выдумщик, идти в гору. Потому что решил, что там, на горе, поближе будет к солнышку. И, быть может, там снег уже растаял. И земля обнажилась. И легче будет там глину искать.

Сколько шёл-пробирался, сам со счёту сбился. Совсем из сил выбился. Присел на какой-то торчащий пень и заснул, обессиленный, среди тьмы кромешной ночной.

А когда проснулся, увидел, что кругом снега и снега. И так горестно ему стало, такое отчаяние всю-то душу его сковало и тоска слёзная по матушке, по дому родному его одолела, что, подняв голову к солнышку, заплакал мальчонка в голос:

– Эх! Небушко-небо! Солнышко ясное! Что ж не щадите, губите! Я ж не на забаву сюда шёл. А ради матушки, глину искать! Чтобы подспорье нам было. А теперь страшно мне! Вижу, сгину здесь, матушке на горе. Неужто ради неё не пощадите?

И слёзы потекли по щекам. Закапали, падая в глубокий снег, одна за одной. И, видно, уж так жгуче-горячи были его слёзы, что снег вокруг пня, на котором он сидел, таять начал. Он-то не сразу это приметил. Всё плакал от страха, голода и холода. А уж как услышал весеннее журчание, как увидел, что на обнажившейся земле зелёные ростки появились, так и замер в изумлении, оглядывая зеленеющую на глазах поляну. Слез он с пня, хотел обойти, рассмотреть поляну, где средь зимы весна приключилась, да поскользнулся и упал. Барахтается, а подняться не может. Пытается ручонками о землю опереться и встать, так нет! Опять скользит и падает! И тут он понял, что скользит-то он по глине! Взял её в руки и обомлел! Хорошая глина! Да что там хорошая! Такая послушная, мягкая, точно её только что старательно для работы кто-то размял! Прямо готовая к лепке.

Проворно свистульку вылепил, коника крылатого. И очень довольный, что нашёл хорошую глину, стал комья глины, сколько можно, в котомку укладывать:

– То-то матушка рада будет, а то она, наверное, уже домой с базара вернулась и меня ищет. Волнуется. «Эх! Кабы ты, коник, настоящим был и к матушке домой меня перенёс!» – подумалось ему, глядя на поставленную в сторону свистульку, пока он котомку глиной набивал.

И тут вдруг точно рука незримая его свистульку, крылатого коня, смяла, превратив его в ком глины. И ком этот завертелся, закружился на месте. Расти на глазах стал, превращаясь во что-то неописуемое. В рост коня настоящего стала свистулька. И крылами глиняными машет, точно в полёт манит. И копытом бьёт, и глиняной гривой трясёт конь.

Ох! И жутко ему стало! А всё равно – любопытство верх взяло. И, вскинув котомку с чудесной глиной за спину, вскочил мальчонка на коня крылатого. Уж что тут сделалось! Зарябило у него в глазах. Солнце с луной вместе со звёздами мелькать стали. Ветер в ушах свистит и воет. Летит мальчишка над родными местами в обратный путь, прямо к дому.

И вдруг стихло всё. И опустился он плавно, точно пушинка с неба, прямо на крыльцо своего дома. Только дух перевёл, а конь тот резвый, что перенёс его домой, на глазах уменьшаться стал, пока прежней свистулькой рядом с ним на крыльце не замер. Малец взял её в руки, чтобы получше рассмотреть.

– Ой! Сынок! А что же ты такой чумазый на крыльце сидишь? – услышал он голос матушки.

Поднял голову и увидел, что это матушка его только что с базара возвращается, к калитке подошла.

И он, обрадованный тем, что всё ж раньше её домой воротился, бросился ей навстречу.

Уж она не знала, чему больше дивиться – рассказам ли его о диковинном походе или тому, какую хорошую глину сынок раздобыл.

Отставив в сторону свистульку, стали они на следующий день новые игрушки да вещицы на продажу лепить. Лепилось как пелось из той удивительной глины. Потом расписали и обожгли. А когда готово всё было, бережно уложили всё в дорожный короб. И, переложив каждую вещицу соломой для сохранности, вместе отправились в город на базар. Продавать.

Утром базарного дня расставили они с матушкой на прилавке всю свою глиняную расчудесицу цветастую. Народ подходит, глазеет, любуется. Уж больно хороши игрушки и прочие поделки. Вот как лепились они с лёгкой душой и весёлым сердцем, так смотреть на них отрадно.

Но мало этого! Свойство удивительное в той глине, из которой всё это вылеплено было, открылось.

Стоило кому-нибудь повнимательней на них засмотреться с мечтанием затаённым в голове, как тотчас сминалась вещица в ком глины. И тотчас прямо на глазах у всего честного народа превращалась в то, что тому человеку думалось-мечталось, в полной ясности отражая, что у кого на уме.

Как протиснулись к прилавку девки смешливые, хохотушки румяные, так все поделки разом смялись да в свадьбу превратились. Не чудно ли?

А как подвинула их крепким локтем молодая вдовица, что скучала, томилась, проживая оставленное мужем, стариком-купцом, богатство, и засмотрелась на диковинные превращения – тотчас смялась вся их глиняная свадьба. А взамен образовался один молодой франт с подкрученными усиками, по последней моде расфуфыренный. Модную шляпу с головы сдёргивает и вдовушке наособицу кланяется. Она вся аж зарделась и под общий смех и прибаутки юркнула в толпу.

Растолкал народ и протиснулся к прилавку купец. Да только глиняными монетами всё под его упорным взором становилось.

Словом, в тот день весь базар толпился у прилавка, где мастерица с сынком поделки свои выставляли. И уж сколькими пуговицами оторванными да валенками вокруг их прилавка усеяно было! Да уж не меньше, чем носов битых, девичьего визга да бабьего смеха!

Раскупили в тот день игрушки, кроме той первой свистульки! Ещё той, что слепил малец тогда, на горе сидя. Так и она одна расчудесные фортели выделывала под взглядом отставного солдата. Целая баталия из неё вышла. Туда-сюда солдатики глиняные бегают. Пушечки глиняные глиняными снарядами заряжают и палят. Народ разбежался кто куда от греха подальше. Мать с сыном под прилавок забились. Но услышали, что стихло всё разом. Выглянули. И ещё пуще прежнего оторопели.

Потому что стоит у их прилавка сам генерал-губернатор тамошний во всей своей величественности. Он инвалида, старого солдата, подвинул и грозно на замершую под его взглядом баталию посмотрел. Она разом в глиняный ком свернулась и медалью оборотилась.

Он ту медаль сгрёб и за обшлаг убрал. А им, матушке с сынком, с ним идти повелел. И как ослушаться!

Пошли за ним, потом в карету его сели и поехали по городу. Так в крайнем изумлении и онемении приехали они к особняку того самого генерал-губернатора. Вышли вместе с ним из его кареты и вошли следом вовнутрь, сторонясь царственно нарядного дворецкого.

Ещё от тех чудес не остыли, а уж от такой дивной красоты, что в особняке они увидели, и вовсе голова кругом пошла. Вазы малахитовые меж колонн мраморных красуются. Вдоль стен, на которых картины прекрасные в золочёных рамах развешаны, бронзовые купидоны с нимфами резвятся. Радужные зайчики в люстрах хрустальных мелькают отражением множества свечей.

Паркет наборный, узорчатый – до того хорош, что по нему и ступать-то боязно растоптанными их валенками. Стоят, любуются как зачарованные, словно в ту щёлочку в заборе заглянули, что рай от нас, грешников, огораживает.

А генерал-губернатор в то время повелел их на кухне накормить, обогреть и приодеть. Потому что к гостям иностранным предстоит им выйти, когда он позовёт. А гости в тот вечер весьма именитые ожидались.

Король заморский, что проездом через наше Отечество со всею своей свитой проезжал, вернее, возвращался со свадьбы своей дочери, которую замуж выдал в семейство царя соседнего с нами царства.

Так что ответственное дело выпало генерал-губернатору: принять честь по чести предстояло в том особняке тем зимним вечером. И потому гудела кухня как улей и сновали туда-сюда как чумовые разряженные слуги.

Особняк сверкал! А приглашённые музыканты играли модные вальсы, пробуждающие в душе и кротость, и умиление.

Генерал-губернатор был человеком обстоятельным и рассудительным и всё-то до мельчайших подробностей продумал, как ему высокого гостя принять.

Старался, чтоб не то чтобы придраться было не к чему, а чтобы впечатление осталось у короля и всей его свиты самое расчудесное о пребывании в Отечестве нашем. И чтобы уважение к державе у чужеземцев после посещения осталось. Праздник он устроил великолепный.

Старался он, потому что Отечество всею душою любил и всегда радеть для него готов был.

А знал он некую особенность разных иноземцев говорить о нас если и с почтением, то непременно вроде как в прошедшем времени: «Помним, мол, и почитаем великую вашу историю, о великих свершениях и победах ваших отцов и прадедов не забываем! А вы, нынешние, вроде как жидковаты стали!»

И потому уж очень хотелось ему показать, что не только лучами былой славы освещены деяния наши – и сами мы, нынешние, всему былому не пасынки.

И как только он почувствовал, что настал черёд позабавить гостей, дождался, когда тосты стали сменять друг друга всё чаще и звучать всё непринуждённее – тут он на один из тостов короля о былой славе нашей литературы и науки в ответ повелел позвать мастерицу с сыном.

А сам посреди торжественного стола поставил ту свистульку, что мальчонка вылепил. И говорит:

– А вот, извольте, Ваше величество и вся ваша королевская свита, полюбопытствовать на то, что и в самой крестьянской малости, в простонародной забаве у нас всегда чудесам место найдётся!

Те в недоумении свистульку рассматривают, стоящую среди фарфора изысканного, хрусталей, серебра столового.

Генерал-губернатор глаза закрыл и скоро про себя молитву шепчет и мысленно крестится, чтобы то чудо, что своими глазами днём на базаре видел, повторилось. Боязно ему стало: чудесам-то ведь не прикажешь!

Возгласы удивления заставили его открыть глаза. Ну, что охи да ахи расписывать! Не подвела свистулька! Такие выкрутасы пошла творить, что генерал-губернатор про себя только Бога благодарил и радовался.

Первыми, по девичьей своей живости, поближе к ней протиснулись фрейлины. И уж всё-то их легкомыслие свистулька во всей красе всем на потеху отобразила. Среди тарелок и бокалов кружились в танце глиняные дамы и кавалеры, жеманились и время от времени женились.

Фрейлин сменили кавалергарды, но король приказал немедленно отойти подальше, потому как что у тех на уме, прилюдно показывать нельзя.

Видя, что свистулька честно отображает, что у кого на уме, повелел сам король всей своей свите поочерёдно к ней подходить для ознакомления с их умонастроением. До глубокой ночи не смолкал смех в том замке. Веселились от души гости и сам генерал-губернатор. И, довольный тем, что увеселение так славно удалось, под шумок распорядился генерал-губернатор принести сундучок, наполненный монетами. Его щедрый платёж за свистульку. И приказал привести в зал мастерицу с сыном, чтобы гости видели, что чудеса у нас творит самый простецкий люд. И представили, что же народу образованному в таком случае под силу сотворить.

Так ввели их в зал, отогретых, накормленных да наряженных, чтобы гостям представить. При гостях сундучок генерал-губернатор и вручил им от чистого сердца. Король от себя тоже добавил.

Благодарили их изумлённые мать с сыном и, кланяясь, удалились из зала. Как вышли они из зала, не стали дожидаться, пока зипуны их замызганные им возвратят. А, пользуясь тем, что прислуга гостям угождала и не до них всем в особняке было, поскорее дёру оттуда дали. И правильно сделали, что убежали.

Потому что в разгар веселья захотелось королю узнать, что и у палача королевского на уме. Уж этого-то зачем с собой в такую даль потащили? Непонятно! То ли опыт перенимать, то ли думали, что у нас этого добра мало. Так ведь нет!

Но, коль приказано, пошли его будить. А он уж который сон видел, в общем празднике не участвовал. Хоть и в свите, но палач есть палач. От него всем подальше держаться хочется. И потому палач всегда особняком держался.

А тут разудалая королевская свита к нему в каморку явилась – и ну его толкать-будить. Спросонок палач был ещё угрюмей, чем обычно. По весёлым и разгорячённым лицам придворных заподозрил, что насмешку над ним учинить хотят. Не иначе…

И как увидел он, что подталкивают его к столу, к тарелке, а на ней ком глины, – так и вовсе осерчал палач. И злобу затаил, глядя на прыскающих от смеха придворных, приказывающих ему смотреть на этот кусок глины как можно внимательнее.

И он посмотрел в настроении самом злобном. Юлой завертелась на тарелке глина и стала расти, расти прямо на глазах, превращаясь в топор. А чего король другого ожидал в голове палача обнаружить!

Вдруг топор этот глиняный взлетел и, к ужасу всех придворных, стремительно понёсся. Все свечи точно разом задуло. Темно стало. Жутко! Облетел топор петлей вокруг толпы замерших от ужаса придворных три круга. И, вдребезги разбив окна, вылетел незнамо куда. А в разбитые окна ворвалась метель. И всех, кто тут был, снегом запорошило. Обледенела вся свита вместе с королём.

Вот так разом тот праздник и кончился. Прибежали слуги со свечами. И увидели, что вся обледеневшая свита и король лежат то ли без чувств, то ли заснувшие, словом – все не в себе. Что к чему разбираться не стали. С чудесами-то какой разбор? И погрузили всех скопом на большие возы. Говорят, что пока не довезли их до родного королевства, так все и спали ледяным сном. Но домой как попали, отогрелись – так и проснулись как ни в чем не бывало.

По приезде в своё королевство об истинной причине странного возвращения вся свита помалкивала. Да и кто поверил бы, что русская свистулька такое вытворять может! Но слухи, конечно, ходили. Да и сейчас ходят.

А вот с генерал-губернатором с того дня странности начались. Сам по себе жив-здоров, крепкий и дородный мужчина. Но важнее всех дел стало для него игрушки глиняные скупать. Забросив все дела, уезжал, бывало, на базары, ярмарки, чтобы накупить там простецких игрушек народных.

Расставлял их по всему своему дворцу, так что со временем тесно там стало. И день-деньской всё смотрит на них во все глаза, точно чуда ждёт.

Генерал-губернатор это объяснял так:

– Вот смотрю на них, любуюсь! Всё надеюсь, что встретятся те чудесные игрушки, что мастерица с сыном делает. А значит, не обидел тогда в ночи их лихой человек! Надеюсь, что они живы-здоровы. Смотрю на игрушки, но ничего не отражается, ни во что они, как тогда, не превращаются! Но я думаю, что этого оттого, что в голове моей пусто и скучно. А они-то те самые, чудесные игрушки!

Злат-дворец на серебряном озере

Мой дед Иван частенько сам себе тихонько напевал одну песенку, которую я нигде больше не слыхал. Но, как только видел меня рядом дед, сразу же замолкал или напевал что-то другое. И сколько ни просил я его допеть эту песенку, но ни разу дед ту песню до конца мне не допел.

– Дед Вань! Может быть, ты забыл, о чём дальше в песенке этой поётся? – частенько спрашивал я его. Но дедушка только отшучивался:

– Хм! Как же, разве забудешь эту песенку! С этой песенкой я богаче самого богатого богача был. Да ну её!.. Ни к чему тебе та песенка! Своим умом живи!

Однажды, очень обиженный тем, что дедушка не хочет допеть эту песенку до конца, я сказал ему:

– Дед! Да неправда всё это! Сам напридумал чего-то, – так сказал я, не поверив деду.

Тогда я и сам не ожидал, что так огорчится мой дедушка Ваня тому, что я ему не поверил. И решил дед всё-таки рассказать мне историю этой песенки. Чтобы стало мне понятно, почему никогда не пел он ту песенку до конца и чем ему была она так памятна.

Как-то раз, ещё совсем молодым парнем, пошёл мой дед Иван в лес, то ли по грибы, то ли за хворостом – да это и неважно. А по дороге пел. Петь дедушка всегда любил. А уж когда молодым парнем, кудрявым красавцем был с красивым сильным голосом – так целыми днями распевал. Хорошо на душе – песня весёлая, звонкая льётся. Холодно, голодно, печаль-кручина подступает – такую песню запоёт и так словно всю душу на ладонь выложит. И уж так песней своей распечалит, до самой сердечной тоски. Обо всём ему поётся.

Так и в тот день было – бродил он с песней по лесу. То цветочек увидит – залюбуется, то сучок диковинный подберёт. И не заметил, как с дороги сбился. Казалось ему, что здесь рядом где-то тропинка, которую он потерял. Искал и не замечал, что всё дальше вглубь леса уходит. Солнце садилось, сумерки сгущались, в лесу становилось всё темнее. И сколько ни метался мой дед Иван по лесу, но никак дорогу обратно найти не мог. Чтобы самого себя подбодрить, громче стал дед петь. Вдруг услыхал он, что кто-то поёт в лесу совсем рядом с ним. И недалеко. Голосом грубым, хриплым, усталым. Чувствовалось, что измотался человек, измучился. Тоже, видимо, заблудился кто-то да сам себе и напевает. Чтобы поддержать его, дедушка прислушался, что пел тот человек, и стал ему подпевать, пробираясь к нему сквозь чащобу.

– Раз уж оба заплутались в лесу, вдвоём-то легче будет! Как-никак, а вдвоём веселей! – вспоминал мой дед Иван.

И вот уже почти рядом оказался я с тем человеком, как такое приключилось, что и не знаю, как описать. Одно слово – чудо, да и только!

Тёмный лес наполнило заревом. Стало вокруг ослепительно светло. А свет тот, точно ручеёк, струился из-под ёлки, что между мной и тем мужичком стояла. И прямо на глазах, как гриб из-под ёлки, стал расти сначала маленький, как игрушечный теремок, всеми цветами переливающийся. Пока смотрели-дивились мы на него – он высотой в дом стал. Но и на этом не остановился – растёт выше леса, сверкает. То красным цветом переливается, то ещё каким – не уследишь. Да и сам терем затейливый такой – то шатры золотые, то маковки лёгонькие. И ворота, и всё вокруг было украшено золотыми колокольцами, которые на удивление ладно вызванивали ту самую песенку, которую напевал, а вернее, хрипел нечаянный мой приятель. Вот тут-то мы с ним и вышли навстречу друг другу. Оба онемевшие разом от расчудесины диковинной, что довелось нам увидеть.

Только этому чуду подивились, а уже другое на глазах твориться стало. Прямо у наших ног ручеёк разлился. Сначала маленький такой, едва из-под земли пробился. Стал расти, расти. И вдруг оказались мы рядом с золотым теремом. Жмёмся к нему, а вокруг озеро плещется. Оно раскинулось, да так широко, что краёв-концов этого озера не видно. А терем посередине островком стоит, и всё звенит, и сияет. Две золотые птицы-сирены сидят на воротах и поют. Стоим, к стенам того сверкающего чудо-дворца жмёмся. Отражением звёзд на серебряном озере любуемся. Хотел я напиться воды из этого озера. Беру пригоршню, а вода в серебро превращается.

– Попить бы мне! – говорю. Только и успел выговорить – тут как тут слуги появляются. Да такие разодетые! Я ни в один праздник так не наряжался. А слуги нам говорят с почтением, низко кланяются:

– Пожалуйте, господа, во дворец, мы вас давно поджидаем, кушать уже подано.

Вот так дела! Господами нас величают. Вводят слуги нас во дворец, а там такое застолье пиршественное! Музыканты веселей музыку заиграли, посуда такая… нет, не стану описывать, не поверите. Всё одно мы такое за всю жизнь не видали – нам и не понять, что зачем, что для чего сделано-приготовлено.

После того как поужинали, мы и познакомились. Стали друг другу про себя рассказывать. Говорит этот человек:

– Сам видишь, парень, сколько тут всякого добра, давай решать, как делить будем? – Не знаю, право, как и думать-то мне о дележе. Всё мне кажется, что это чудный сон. Вот-вот развеется, – отвечает дедушка.

– Это-то сон? Это явь, парень, самая что ни на есть явственная! Уж я-то это знаю, дорого я за всё это заплатил… – И стал он рассказывать, с чего всё началось.

– Был я когда-то молодой, весёлый. Добряк, а голос – и себе и другим в радость. Ах, как вспомню! Бывало, идёшь с покоса, а в деревне и стар и млад уж на крыльцо выходят песни мои послушать. Одно плохо, что поутру радость – песня, и в полдень, и к вечеру. Порой всё заменяла – и кров, и пищу. Вот и смутил меня слух, что есть такая песня заветная: её споёшь, и вот это самое богатство вдруг перед тобой и окажется в полном твоём распоряжении. И узнал я эту песенку. И что обогатить одна песенка на всю жизнь может. Но только её и нужно петь! Долго по лесам бродил я. Всё эту песню окаянную пел. Одичал совсем. Голос – и тот потерял. Если б не твой молодой и сильный голос, если бы не подпел ты мне вовремя – не случилось бы этого чуда. Потому что эта песня должна быть спета только красивым и сильным голосом. А иначе – так и не видать бы мне всего этого. Совсем пропал бы.

Слушал его горестный рассказ Иван, а сам примечал, как бедолага этот горемычный, пока всё это рассказывал, вилки со стола, драгоценными камнями украшенные, в карманы засовывал. И подумал про себя Иван: «Вот погляди-ка – богатство кругом какое! Но никак человек угомониться не может! Жадного и вовек не насытить!»

И правда – столы от яств ломятся. Свечи толстенные кругом горят, безо всякой бережливости так и пылают, точно днём ясным солнышко светит. На разные лады ту песню невиданные инструменты наигрывают.

Тут слуги появились, за стол нас усадили, потчуют, как почетных гостей. Три дня пировали-отдыхали. Но как только захотелось мне от радости запеть и запел я, тотчас треск раздался и появилась трещина в стене расписной. Подбежали встревоженные слуги и умоляют никаких песен, кроме той заветной, не петь. Объяснили, что от вольных песен во всём Злат-тереме повреждения начинаются, пострашнее землетрясения. Очень вольные песни опасны для Злат-терема и всего этого великолепия. Живите, сколько живётся, только песен никаких, кроме этих, тут петь нельзя. Призадумался Иван, а тут его попутчик опять спрашивает:

– Как, Ваня, делить всю эту роскошь и Злат-терем будем?

– А никак! Владей всем один, коль тебе в радость! Не по душе мне всю жизнь одну песню петь, вроде как в услужении этому Злат-терему быть! Насытился я и сил набрался на обратную дорогу. Мне в обратный путь, домой пора. Прощай!

Поклонился Злат-терему на прощанье за роскошное угощенье. Слуг поблагодарил, а те проводили его к серебряному озеру. В лодочку усадили и приналегли на сверкающие, бог весть из чего сделанные весла. Ими три раза всего махнули и оказались на берегу серебряного озера, откуда едва виден был золотой терем, стоящий посередине.

– А теперь, пожалуйста, – сказали слуги, – отойдите подальше в сторонку и пойте сколько хотите свои вольные песни. Только уж очень просим: потише, а то от этого может в нашем тереме повреждение произойти.

Глубоко вдохнул я влажный лесной воздух – и как запел любимую свою удалую песню, так и растаяли тотчас и серебряное озеро, и сам терем золотой.

Хоть и темно было, но я твёрдо решил, не медля нисколько, искать дорогу домой. Долго я брёл без отдыха. День наступил, и новая ночь прошла, а я все шёл и шёл. Проголодался очень. Дай, думаю, спою-ка я свою знакомую песенку, ту самую, может быть, возникнет дворец золотой. Перекушу хорошенько. Дальше дорога легче покажется. Так и сделал. Не получилось. Но время от времени запевал я эту песню снова.

Вышел, кажется, день на пятый своего пути на поляну, полную спелых ягод. Ягоды крупные, сочные. Рядом ручеёк журчит. Наклонился я над ручьем, вгляделся в лужицу, что рядом с ним была, и увидел, что стал я совсем ободранный, глаза голодные, щёки впалые – прямо родной братец того человека, которого в Злат-тереме всем владеть оставил. Что было силы запел я ту песенку – надо же как-то спасаться, хотя голос мой изрядно сел. И тут все как по-писаному произошло. И ручеёк в серебряное озеро превращаться стал. И терем золотой на глазах расти стал. Но слуги не выбежали, чтобы на пир зазывать. А вместо слуг выбежала навстречу девушка. Бледненькая такая, лицо грустное, в руках узелок.

Старенькое её платьице было бережно кое-где подштопано и небрежно подпоясано пояском, который переливался всеми цветами радуги. От сверкающих драгоценных камней, которыми он был украшен, исходили яркие цветные лучи.

Сказала она, что рада видеть Ивана. Потому что заждалась, чтобы хоть кто-нибудь отыскал этот золотой терем, чтобы отдать его тому, кому нужен он. Пригласила входить и владеть всем, что только пожелаешь, в этом тереме, а она, говорит, по дому скучает очень. А без присмотра терем оставить жалко было, а ну как пропадёт без хозяйского глаза. И вправду, как-то особенно чисто, уютно было в этом Злат-тереме, словно сердечнее показалось ему всё вокруг.

Только вошёл Иван, представил себе поросёнка жареного и цыплёнка пареного – всёвмиг на столе оказалось. Для удовольствия хозяюшки заказал фруктов диковинных, то землянику под потолок ростом пожелает, то арбуз сладкий с вишню размером – только ничего не веселит хозяйку. Поел сытно, хорошо. Думал, чем развеселить девушку, музыку хорошую, пляски устроить. Прилетели мотыльки, бабочки, как девки в праздник, нарядные, пёстрые, стали они хоровод водить, то так, то эдак. Хлопнул в ладоши – кузнечики стали на скрипках играть, птицы трели выводить, а заморские птицы, попугаи – петь. Одно досадно: и пели, и играли они всё одну и ту же песенку, а она и без того наскучила. Посмотрел Иван на девушку и понял, что и её песня эта только ещё грустнее сделала.

– Надоело мне всё одно и то же слушать! А ведь я певунья была, – словно стыдясь чего-то, посетовала девушка.

– Отчего же это – была? Давай-ка споём, а ну его, терем этот. Он только поначалу радует, а потом тюрьма тюрьмой! – возразил Иван.

И запели они песню звонкую, весёлую. И затрещал Злат-терем со всем своим роскошеством и вмиг растаял. И оказались они в лесу у ручейка.

– Позволь, певунья, провожу тебя? – спросил Иван у красавицы.

– А и вправду! Проводите, пожалуйста! Страшно одной в лесу! – честно призналась девушка. Так отправились они в путь.

– Коротка ли дорога была, длинна – не помню. Только помню, песен много пели. Помню, что краше и краше девушка становилась, румяней, а глаза озорные, весёлые, – вспоминал дед и сам словно молодел от этих счастливых воспоминаний. – Вскоре показалась деревня, откуда родом моя спутница. Выбежали родители девушки, радостно встретили нас. Дочке уж так радовались, так радовались!

А я, как с родителями познакомился, так сразу и объявил им, что желаю на дочке их жениться, потому как невозможно до чего в неё влюблённый. Такой влюблённый, что и описать невозможно.

С тех пор и живём-поживаем с бабушкой твоей. И ни о золотых теремах, ни о серебряных озёрах не тужим. Детей вырастили, теперь внуков растим. А песенку ту до конца не пою, чтобы неповадно было на всякое глупое баловство время тратить. Потому что не стоит ни Злат-терем, ни серебряное озеро вольной песни, что от души поётся! – сказал дед. И правильно сказал!

Тимошка

– Здравствуй, Тимошка! – крикнула соседка, увидев, что её сосед, малыш Тимошка, мальчонка лет пяти от роду, спешил к реке на рыбалку. Он волочил за собой пустое ведро, которое, подскакивая на кочках, гремело, ударяясь о землю и камни. На его детском плечике лежали огромные, настоящие удочки.

Тимошка оглянулся и ответил ей и соседям, собравшимся у колодца и обсуждающим новости в их деревне:

– Здравствуйте, соседи дорогие! Доброго здоровья всем!

– Эй! Тимошка! Да ты опять на рыбалку? Да в такую-то рань? – удивилась соседка.

– Да! На рыбалку! Я рыбалку люблю! – ответил Тимошка и пошёл вниз, спускаясь по крутому берегу к реке.

Когда Тимоша скрылся из глаз, все соседи с пониманием вздохнули о судьбе малыша Тимоши, о его сиротской доле.

– Да! В нашей деревне чудеса не переводятся! Говорят, что и прадед нашего Тимошки тоже заядлый рыбак был. У них в роду все такие. Сколько захочет, столько и выудит! Вот такой талант, такое наследство в их семье от отца к сыну переходит! И Тимоша наш рыбаком уродился. Как только на ножки встал, первые шажки сделал, так на рыбалку и потопал! Совсем малыш ещё, сам-то – дитя малое, а рыбачит всем на удивление, – обсуждали соседи меж собой.

И как рыбачит! Усядется удить там, где ни у кого не ловится. И одну за другой рыбин вытаскивает. Что на пруду, что на реке – всюду Тимошке удача. Идёт к нему рыба как заговорённая. Вот такая милость, такой талант от рождения у него. Да… Такой же и у отца его, и у деда был. Вот ведь повезло мальцу: всегда обед ему, сироте-то. Талант такой ему – просто спасение! А народ удивляется: как такой махонький мальчуган так ловко справляется с уловом?! И ну с расспросами к нему:

– Может быть, ты слово заветное знаешь?

А Тимошка возьми да и соври:

– Знаю, конечно! Но – не скажу. В этом слове всё моё богатство!

Вот как! Так загордился мальчуган, что зазнаваться стал. Для него, малыша, рыбалка – озорство пустячное! Детская забава, да и сам он – дитя малое, неразумное.

Поспорили как-то раз мужики на сто рублей, что от рассвета до заката удить будут. И наш Тимоша с ними решил пойти на спор удить. И гордо всем заявил:

– Буду удить и поймаю сто отборных рыбин! Мальки, понятное дело, не в счёт! Их сразу выпускать будем!

– Чудеса творятся в нашей деревне! Эк завирается и хвастает мальчонка! – выслушав Тимошкину похвальбу, решили соседи и разошлись по домам.

Но Тимошкино заявление растревожило всю округу! Соседи судачили и спорили об этом между собой. Многие думали, что не поймает Тимоша сто рыбин. Быть такого не может! Потому что оскудела река. Не ловится рыба как прежде! Только Тимоша наш всегда с уловом! Но сто рыбин – это слишком даже для него!

– Это он загнул! – решили мужики. И поэтому смело скинулись по рублику, чтобы собрать сто рублей для спора с Тимошкой. И в назначенный день с удочками да вёдрами отправились на рассвете к реке. Толпятся, место выбирают. Угадать пытаются, на какое место наш Тимофей сел бы. Тут и Тимоша идёт, ведром пустым для будущего улова гремит. Сам-то росточком чуть повыше ведра. Увидев Тимошу, народ к нему с расспросами:

– О! А вот и сам Тимоша идёт! Где удить-то будешь, Тимоша?

– Здравствуйте, люди добрые! Всем моё почтение! А вы садитесь кто где хочет. А я сяду, где место свободное останется. Мне-то всё равно, где удить. Мне всюду удача!

Подивился народ. Но… И вправду сел Тимоша, где место осталось после того, как все рыбаки расположились поудобнее. И что там к закату! И к полудню выудил сто рыбин! Да таких, каких в этих местах со времён дедов и прадедов не ловили. Некоторым везло: кто три, кто четыре рыбины поймал! Радуются своему улову. А тут вдруг слышат – Тимошкин голосок раздался. Звенит колокольчиком его радостный смех:

– Ха! Ха-ха! Сразу сто! Я выиграл!!! Всё!!! Я выиграл… Выиграл я сто рублей! Ха-ха!

Вот так-то! Выиграл Тимошка! Поймал, как и говорил, ровно сто рыбин!

О Тимошином везенье далеко слух пошел. В других сёлах народ тоже до диковинок охоч. И там мужики скинулись по рублику – и к чудо-мальцу, к Тимошке нашему, пошли с предложением удить на спор:

– А выудит ли Тимошка на спор триста рыб один против нашего общего улова?

А Тимошка в ответ – нисколечко не смущаясь:

– А вот и выужу! Триста рыбин один поймаю! Выиграю спор! Ха-ха!

Срок оговорили такой же – от рассвета до заката. Чтоб вольготней расположиться – всё ж триста мужиков и любопытствующих не счесть, – решили у озера собраться. И Тимошке у озера собраться порыбачить затея приглянулась:

– Да! У озера лучше будет! Будет всем место на берегу! Вот увидите, выиграю, ха-ха-ха! Да пока вы свои удочки доставать будете, а у меня весь улов будет готов! Ха-ха-ха! – смеялся Тимошка.

Так и на этот спор Тимошка со смехом согласился. Хоть и отродясь таких денег в руках не держал. Куда ему – малышу! Да и сироте! А рубль в те поры высоко стоял, дорого стоил. Вот так верил Тимоша в свою удачу, что платить ему не придётся! Поговаривали в наших местах, что помогают Тимоше, хм… даже и не знаю, как объяснить такое. Словом, духи речные, что чистоту рек хранят, о рыбах заботятся: Королевна Берегиня Речная, Баламут Прудовой, Князь Озёрный и сам Водяной. Но можно ли тому верить? Кто знает? Может, сказки всё это? И чего только не рассказывают люди!

Но сказки сказками. А те, о ком те сказки сказывали, духи речные – Водяной, да и Баламут Прудовой, Князь Озёрной Глади, и сама Королевна Берегиня Речных Вод – все они были очень озабочены тем, как бездумно ловит рыбу на потеху себе и всем вокруг Тимошка.

Собрала Берегиня Речных Вод всех своих жителей речных, озёрных да болотных на совет. И поведала о своей тревоге:

– Вот ведь что удивительно, когда вспоминают о нас – так сразу говорят: «Всё это сказки, сказки!» А я и все мы здесь! Вот – живём в реках и озёрах, – обратилась к своим Берегиня Речная. – Да без нас совсем опустели бы реки! Заросли бы ряской, в болота превратились бы! Я – Речная Берегиня, хранительница рек и рыб, в ней живущих, видеть это безобразие не могу!!! Мы все вместе – ты, Баламут Прудовой, Водяной, Князь Озёрный! Мы все возмущены!

Баламут Прудовой взметнулся волной среди глади водной и заявил:

– Точно! Меры не знает наш Тимоша!

И Князь Озёрный тоже волной вскуражился и прошумел камышами прибрежными:

– Да! Ловит и ловит Тимоша на потеху ради спора нашу рыбоньку! А о будущем не помышляет! Сколько же можно терпение наше испытывать! Сколько же можно рыбу бездумно истреблять?

Баламут Прудовой и Водяной зашумели водными перекатами:

– Правильно говоришь, Берегинюшка Речная! Королевна ты наша! Мы все одарили его прадеда Тимофея талантом сколько нужно для его семьи рыбы ловить. Талант в его роду наследовался. Но вот чем закончилось! Нашу милость в потеху этот малыш Тимошка превратил!!! Мы ему помогали, чтоб ему, сироте, всегда помощь была, – рыбу посылали сколько захочет! А он – безобразничает!

– И я, Князь Озёрный, и все мы сердимся на него! Ты права, Берегиня Речная! Хватит тебе слёзы-жемчуга ронять, рыбу жалея! Давайте решать, что делать, как вразумлять Тимошку будем, что без толку серчать на него! Он дитя неразумное! Королевна – Берегиня Речных Вод, Князь Озёрной Глади, Баламут Прудовой, совет держать будем!

– И я – Баламут Прудовой, вот что скажу! Дитя неразумное Тимошка, потому и шалит! В последний раз! Поможем ему! Быть может, повзрослеет и перестанет бездумно без надобности лишнюю рыбу из вод брать.

– Он же, Тимошка, не знает, не ведает, что милость эту щедрую – рыбу ловить в любой час и время года – дед его Тимофей Тимофеевич от тебя, Берегини, Речной Королевны, в дар получил! – возмутился Водяной.

– Да уж, так хороши были его песенки! В благодарность за них и одарила я его талантом рыбака – рыбу ловить сколько пожелает. Только удочку закинь! – с умилением вспомнила Речная Берегиня.

– И от тебя, Князя Озёрного, в дар помощь получил! – напомнил Водяной.

– И от меня тоже! Я сам в его сети рыбу загонял, когда он свои песенки распевал! Да мы все тогда, все вместе одарили прадеда нашего Тимоши этим талантом. А талант наследуется от дедов-прадедов, от отца к сыну. И вы ему подпевали, Дух Прудовой и Баламут Болотный.

– Да, мы все и по сей день поём песенки прадеда Тимошкина, – признались в ответ Дух Прудовой, и Баламут Болотный, и сосед их Водяной.

– И я, старый Водяной, тоже его песенки ох как люблю! Потому и согласился вместе со всеми, чтобы прадед Тимошин мог семейство своё прокормить – сколько захочет в любой день и час рыбы выловить. Но он никогда больше, чем нужно, рыбы не брал. Уважал и потому и благодарил за щедрость и заботу всех нас – жителей речных и озёрных вместе с болотными. С берега низко кланялся, когда с рыбалки возвращался, и нашей Королевне – Берегине Речной и Князю Озерному.

Тут и Берегиня Речная припомнила:

– Да… земли-то у него своей не было. Ни корову пасти, ни овец. Вот этим талантом и жил и каждый день богат им был. Но не только почтением и пением заслужил он его.

Князь Озёрный тоже высказался:

– Дед нашего Тимошки и на деле почтение своё выказал – ряску на реке и в прудах собирал. Чистил воду, чтобы дышала она. Летом нырял, чтобы старые разросшиеся водоросли собирать со дна, как сорняки с грядки. Мостки ладные стругал и сколачивал, чтобы девки где ни попадя воду не мутили, зря не баламутили. Уж чтоб в одном месте. Следил строго, чтобы не рыбачили, когда рыба на нерест пойдёт, и пояснял: «Сейчас её нереститься пропустишь – потом улов богаче будет!» Знал он о нас по старинным преданиям. А сердцем чувствовал и верил, что живём мы в водах речных, озёрных, морских да океанских и соблюдаем миропорядок там под водой, как цари да короли на земле. Каждый в своей стороне. И так ему по сердцу был этот миропорядок, что аж до умиления, от сердечной нежности слова сами собой в песни складывались. Потому что душа его очень явственно красоту ощущала. А где красота истинная, там и правда. Сидит, бывало, дед Тимоши один в лодочке или на берегу. Кругом тишина, ни души. И тихо напевает немудрёные светлые свои песенки о вечной мудрости жизни под водой и красоте неизъяснимой здесь, над водой, под небесами. И ему хорошо – и мне, Князю Озёрному, почтение отрадно!

– А как ты, Королевна-Берегиня, на дне речном пританцовывала и подпевала ему, помнишь? – спросил Баламут Болотный Берегиню Речную.

И она согласилась с ним.

– Да, как не помнить такое? – призналась Берегиня Речная и продолжила вспоминать былое: – От радости, что песенки такие славные, самую лучшую рыбу за полученное удовольствие всегда сама на крючок его удочки насаживала. Ой! Правда! Самую лучшую! Это правда, Баламут Болотный! И этот чудесный дар, полученный дедом за его добродетели, перешёл к отцу Тимоши. А от отца – к самому Тимошке.

– Эх! Тимоша, Тимошка! Талант – он как цветок. Уж каким бы расчудесным ни был, а питать его, охранять нужно, а не то увянет до срока! – сказала Берегиня и запела песню прадеда Тимоши, чтобы время скоротать до того денька, когда Тимошка опять на спор удить на речку отправится.

И наступил тот день спора. И опять победил всех рыбаков наш Тимошка. И опять разнёсся его радостный крик над водой:

– Я выиграл!!! На спор ещё триста рублей – триста рыбин выудил!!! Накуплю себе пряников медовых, кренделей с маком, игрушек – кучу! Что захочу – то и куплю! – обрадовался невероятному улову Тимошка.

Народ, глядя на его улов, изумлялся:

– Экие чудеса Тимошка творит! Сам-то – от горшка два вершка, а этаких рыбин триста штук выудил! А рядом все рыбаки с пустыми ведрами! Ни одной рыбёшки никто не поймал!

Удочки его рассматривали, пытаясь разгадать, может быть, в них секрет? Нет! Обычные удочки! И наживку смотрели. Да нет же! Тоже всё как у нас! А такой улов никому и во сне не приснится, обсуждал народ, стоя на берегу реки, в которой плескалась невидимая людям прекрасная Берегиня Речная среди духов речных, встревоженных за рыб в реках и озёрах:

– Совсем закуролесил Тимошка! Загордился! Хвастается, что и больше выудить может. Нет! Нельзя допустить такого дурного истребления рыбы в наших реках и озёрах! – возмущалась Речная Берегиня. Старик Водяной, расстроенный и опечаленный, даже расплакался. И река от этого чуть из берегов не вышла. И сказал Водяной сквозь слёзы:

– Правильно говоришь, Берегинюшка Речная! Слышал я, что уж на новый спор с Тимошкой мужики скидываются, чтоб пятьсот рубликов собрать! Сети-снасти готовят. Лодки смолят. Хотят в море идти. Посмотреть, а сможет ли Тимошка пятьсот рыб один выудить с рассвета до полудня!

– Ой! Ой! Пятьсот рыбин!!! Пятьсот рыбонек наших бессловесных-беззащитных! Как ему не жаль их! – ужаснулась Берегиня Речная и расплакалась слезами-жемчугами.

Но вдруг по тихой этой деревенской речке волны океанские забурлили. Грозно, высоко стеной поднялись. И узнали они в волнах грозный лик самого Вседержителя Океанского, приплывшего к ним издалека. Он посмотрел на них так, что Берегине Речной совсем не до слёз от ужаса стало. А он загремел волнами, и все духи вод услышали в рокоте волн его гневный голос:

– Я Царь Морской! Я Вседержитель Океанский! Приплыл сюда бранить всех вас! Тебя – Королевну-Берегиню Речную! И тебя – Князя Озёрного! И вас – Духа Болотного, и Баламута Прудового! И тебя, дуралея старого, – Водяного! Потому что слух о безобразиях, которые Тимошка творит при вашем попустительстве, до морей и океанов доплыл!

Все вместе только вскрикнули от страха, услыхав его грозный рокот. А Вседержитель Океанский ещё громче загремел волнами, так, чтобы все духи вод услышали:

– Да что ж вы делаете, неразумные?! Рыбу без почтения истреблять шалопуту позволяете? Тимошка урон наносит, а вы ради памяти его деда этот урон водам нашим наносить ему позволяете! Я его деда по сей день люблю и уважаю. Но талант был дан ему за его заслуги. А этот безобразник вместо любимца нашего, которому мы ничего не жалели, щедро рыбой одаривали, безобразничает!

Наследник его Тимошка вместо благодарности разорителем нашим стал! Врагом нашим и погубителем! Раз подобру не внял, другой будет с ним разговор! Гордыня что сорняк! Душу его заполонила! Всё! Ох, тесно тут у вас! Уплываю от вас обратно! Думайте, как исправлять всё будете! – прогремел он на прощанье.

И, выплеснув свой гнев, Вседержитель Океанский уплыл обратно в свой океан, вспенивая наводнением реки и озёра на обратном пути. Да, погоревали, думая об этом, Князь Озёрный и Дух Болотный с Баламутом Прудовым. И Королевна Берегиня Речная в память о дедушке нашего Тимоши слезами-жемчугами всё дно усыпала. Да только ведь правду сказал Вседержитель Океанский, что каждый, кто талантом одарён, за свой талант ответчик и хранитель всю свою жизнь.

Но настал день спора и пятисотрублевого. Толпа идёт – гремит, аж земля дрожит. Народ к морю с песнями потянулся. Идут по берегу с весельем, с плясками, вечерний праздник предвкушают. На рожках, на волынках музыку развесёлую наяривают. Тимоша тоже идёт, песни поёт, шутки шутит. А сам-то думает, как на пятьсот рублей пряников-кренделей медовых накупит!

Когда пришли к морю – лодки выкатили. Море спокойное, волны небольшие. Небо ясное. Солнышко теплом радует. Сел наш Тимошка в лодку. Такой махонький, что почти и не видать его с берега. Но грёб изо всех силёнок. Вышел Тимоша в море и поплыл вперёд, подальше от берега.

Плывёт Тимошка и с пребольшим удивлением видит:

– Ой! Да что-то вокруг моей лодки волны морские совсем затихли. Стала вода спокойной, как озёрная гладь. И прозрачная такая, что глубоко видно! О!!! А в глубине под водой дворец красоты неописуемой виднеется. От богатства украшений из самоцветов и золота сверкание от стен его исходит. Свет неземной из-под воды льётся! Так и слепит нестерпимо ярким сиянием! Из дворца выходит подводный повелитель, сам Вседержитель Океанский – величественный и царственный. И прямо мне в глаза глядит. И как-то насмешливо глядит. Прямо к лодке моей шагает, рыбёшек распугивает. Что это он? Ой! Ко мне плывёт, приближается к лодке. А дворец глубоко на дне остался. А он всё ближе и ближе… И подзывает кого-то? А, это он косяк рыб к себе зовёт. А сам рукой захватил сеть, спущенную в море. И вроде как расправляет её в воде. Оказалось, что расправлял он её, чтобы позванным им рыбам скорее в сеть заплывать. А вода прозрачная. Каждую рыбину видно. Стоит Морской Царь – Вседержитель Океанский и каждую рыбину, что по его воле в сеть заплывает, подсчитывает. И я хоть от страха и дрожу, а тоже считаю! Ура!!! Знаки какие-то Царь Морской подаёт! Никак не пойму! Чего он хочет?

Тут Вседержитель Океанский крикнул Тимоше:

– Поднимай сеть, ротозей! Ох! Тимошка-Тимошка! Ух!

А чтобы попроще было, он там, под водой, ручищами своими размером в три лодки снизу сеть подталкивает. Вроде как приподнимает. А чтобы сподручнее в лодку сеть с рыбой забросить, взмахнул рукой под водой. И среди этой глади волна поднялась и так удачно приподняла тяжеленную сеть, что прямо в лодку опустила. И прогремел Тимошке Вседержитель Океанский:

– Всё! Получил ты, Тимоша, пятьсот рыбин здоровущих безо всяких усилий. И кроме тебя, никто не увидел меня, Царя Морского, Вседержителя Океанского. Ни рыбаки, ни люди с берега. Что смотришь на меня как заворожённый?

– Да я так, смотрю себе, просто так смотрю… – пролепетал испуганный Тимошка.

– Что рыба? Ерунда! А вот такое видывал? А? Хм! – хмыкнул в ответ Царь Морской – Вседержитель Океанский. И показал Тимошке сеть, полную хрустальных сундуков. А в сундуках тех камни драгоценные редкой красоты. А ещё больше и ещё красивее камни рыбы во рту держат. Подплывают с ними. Хороводом кружат вокруг лодки. Хвостиками помахивают! А Царь Морской манит рукой, манит. И, подмигнув Тимошке, сказал:

– Иди! Иди сюда, твоё всё будет!

Потрясённый увиденным великолепием, Тимошка решился – и выкрикнул:

– Эх! Где же ещё такую красоту увидишь?! Всё! Прыгаю!!!

А тем временем народ на берегу разволновался:

– Где там Тимошка-то?! Выплыл? Смотрим из своих лодок и дивимся на Тимошу. То волной прямо в лодку его сеть, рыбой набитую, неведомая сила закинула, хотя море тихое было. И откуда та волна набежала? А после того ещё чудней. Высматривая что-то в море, Тимоша сам бросился в море ни с того ни с сего. Не видать мальца! Где Тимошка? А ну плывём к нему! Не случилась ли беда?

Ай! Ай! Поначалу никто не испугался даже. Ну перегрелся мальчишка, с кем не бывает. Видимо, искупаться в воду прыгнул. Тем более что рыбалка его удалась. Подождали. А только голова-то на поверхности не показывается. Тут всполошился народ. Нырять стали. Тимошку искать.

Но нигде нет Тимошки! Не выныривает. Полна рыбы лодка на волнах качается. Вот тебе и праздник! А тут, как на грех, вдруг взбаламутилось море. И лодку Тимошкину волной высоко подняло и на берег швырнуло. Пропал Тимошка, решил народ. И пятьсот рублей на помин души Тимошиной пошли.

Да не утонул Тимошка вовсе! А заманил его в пучину морскую Царь Морской, Вседержитель Океанский.

Прыгнул Тимоша в воду за сокровищами, что Царь Морской ему показал. А он нашего Тимошку тотчас за шкирку и хвать! И давай уму-разуму учить. Такую трёпку задал! От этого на море буря такая страшенная поднялась, что рыбаки едва успели к берегу приплыть. А лодку Тимоши на берег целехонькую и полную рыбы швырнуло. Берите, мол, пользуйтесь, охальники! Раз выудил рыбу, негоже ею морскую воду мутить. Принимайте подачку от Морского Царя – Вседержителя Океанского! А потрёпанному вразумлением Тимоше повелел:

– За каждую пойманную рыбу один день честно отработать. Чтоб прочувствовал, что вся жизнь на земле и под водой цену свою имеет. И брать её можно только ради самой этой жизни!

А рыбки уж кто-кто, а наш Тимошка наловил как никто другой! Так что подметает Тимоша с того дня дно морское, дно океанское и речное дно, как обычный дворник улицы. По руслам рек и озёр с метлой ходит – всё вокруг чистит от мусора и ила. Сети рваные собирает! Раненую рыбу лечит-врачует! А все подводные жители, русалки и девы морские, да и сама Королевна Берегиня Речная, Князь Озёрный, да и сам Царь Морской – Вседержитель Океанский поют ему для вразумления и для собственного удовольствия светлые песни его деда Тимофея Тимофеевича. И так душевно у них там живётся, что и прижился там наш Тимоша. Не хочет из вод выходить и к прежней жизни возвращаться. Тревожится: а ну как без него непорядок какой-нибудь сотворится!

И сам Тимоша прочувствовал, что не по злобе всё это сотворил с ним Царь Морской – Вседержитель Океанский, а из любви к красоте подводного мира. Чтобы устыдился Тимоша, что на потеху тратил тот дивный талант, который от родного деда унаследовал. Но иногда всё же выходит Тимоша к нам из вод на землю. На берег подышать. Красотой земной полюбоваться. Да только что-то он всё обратно спешит!

Когда Тимоша из вод выходит и в наших местах появляется, весь народ сбегается к берегу, всегда к нему с расспросами. И Тимоша так пояснял что к чему:

– Конечно, спешу обратно! Погощу немного на земле – и обратно! Да и как не спешить? По всем морям-океанам по дну с метлой хожу и порядок навожу! Красотой несказанной любуюсь! Рыб раненых лечу. Они – и морские, и речные, – про меня знают. За помощью ко мне плывут. Как же я их оставлю?

Да! Гостит у нас Тимоша! Но всё больше работает-хлопочет! Ряску на прудах чистит, из рек сети брошенные вытаскивает. Заботится о чистоте вод. По вечерам рассказывает нам, каково житьё-бытьё на дне океанском, какие чудеса в морях разных и в реках далёких. Но частенько не своими словами рассказывает, а всё стихами и песнями нас радует. Совсем как и дед его Тимофей Тимофеевич стал! И вскоре обратно, в речные просторы, а оттуда в морские и океанские погружается – и в путь! Да! Чудеса в нашей деревне не переводятся!

Злыдень

Было ль? Не было? Что зря голову ломать? Нужно сказку начинать! А там видно будет, чем дело кончится.

Сосед мой Илья – из наших, деревенских. Он парень славный. Что ни посадит, что ни посеет, всё растёт, цветёт – глаз радуется! И за какую работу ни возьмётся – всё ладно получается. Любо-дорого посмотреть! Но однажды случилась с ним такая канитель, что целая сказка получается. И с чего же это всё закрутилось-завертелось? Но – всё по порядку! Ох, как досаждали нам в ту пору стражники царские! Житья от них не стало. Всё кошечку царскую ловили по всему царству-государству. По деревням, садам и огородам бегали, по погребам да по закромам без спросу лазили. И всё, что под руку подворачивалось, прихватывали, пока искали кошечку-беглянку, царскую любимицу. А как набегут стражники царские! Ой! Земля содрогается под их сапожищами! И сколько ни прихватывают – всё-то им мало. Осмелел как-то раз сосед наш Илья. Парень он молодой. Вот и возразил им сгоряча:

– Доколе досаждать нам будете?

Но стражнички царёвы всегда найдутся, что ответить:

– А что делать? Больно шустрая кошечка царская. Только мы, стражники царевы, изловим её да во дворец на радость царю доставим, так она вскоре опять в бега. А царь-батюшка в грусть-печаль ударяется. И от государственных дел отвлекается. И потому-то себя не щадим, всю-то державу, день ли, ночь ли, прочёсываем, стараемся!

Но Илья прямо разошёлся в тот день. Осмелел и ну спорить со стражниками:

– А нам от ваших стараний только хлопот прибавляется! Огороды да поля вытоптаны! Курятники, закрома пустеют на глазах! И так из года в год!

И ведь чистую правду сказал! Только созреет что-нибудь, так тотчас – топот, земля грохочет, стражники бегут следом за «Мяу». И уж яблочка спелого на ветке в саду не останется. И так всякий раз, когда проносятся стражники царевы. Да только толку от той смелости никакой, потому что за словом в карман стражники не лезут, на всё у них готов ответ:

– Ну будет, будет! Служба у нас такая! Царскую волю исполняем. Любимицу царскую ловим. А ежели самую малость и позаимствовали, так только ради поддержания боевого духа! А значит, опять же на благо всему царству.

– Мяу!!! – раздалось где-то рядом, и помчались стражники дальше, крикнув на бегу: – Слыхали, не до разговора совсем нам! А ну кошечку царскую догонять – вперёд!!!

Глядя им вслед, сокрушался Илья:

– Вот и убежали. Ох! И надоело же всё это! Сам изловлю эту беглянку и царю во дворец доставлю.

Уж мы, соседи, всей деревней как могли отговаривали его:

– Да ну их! Да брось, Илья! Ты, парень, остынь! Дело не шутейное – со стражниками тягаться!

– Пусть запирает её покрепче, коль жизнь без неё не мила, – отвечал Илья. Озлобился парень.

А тут, как на грех, опять то самое «мяу!» послышалось где-то совсем рядом. А мы-то уж знаем: раз послышалось «мяу» – значит, скоро и стражники к нам пожалуют. Уж слышны и грохот сапог, и звон сабель и бердышей. Тут Илья в сердцах и сказал:

– Пойду выйду к ним, расспрошу, какая она из себя, эта кошечка?

Как подошёл к стражникам, вежливо поклонился. И говорит им:

– Уважаемые стражнички! Хочу помочь вам кошечку царскую изловить!

– А какой корысти ради не в своё дело суёшься? Службу царскую нести нам мешаешь?! – изумились стражнички царёвы.

– Да не помеха я вам вовсе! Только в помощь старания мои! – уверял Илья недовольных его вмешательством стражников.

– Да что тебе нужно? – недоумевали стражники.

– Чтобы описали вы мне, какая она из себя, эта кошечка.

– Ну, это можно. Да можно! Ну, слушай во все уши! И то верно, уж сколько лет её ловлю, уж запамятовал! – ответил ему и призадумался один из стражников.

Стражники пошушукались между собой, и старший из них начал описывать приметы царской любимицы:

– Какая она? Хм! Но! О! Вспомнил! Белая она. Вся. Точно снег.

– Да нет же! Рыжая, точно огонь. И полосатая, – возразил другой стражник.

– И что интересно, черна при этом как смоль. От морды до хвоста, – вмешался самый младший из них.

– Кстати, о хвосте – пушистый чёрный! – торопливо перебил его старший.

– Ага! Точно! Весь в крапинку. Только уж очень облезлый хвост. Сама-то вся пушистая, а хвост – стыдоба одна.

– С левого бока бурые пятна, с правого полосата, но в целом – вся одного ровного окраса.

– Одно плохо: уж очень облезлая, точно шуба старая, молью траченная. Приглядишься – жалость одна.

– Да что ты говоришь? Ворс в палец толщиной! По хребту разводы. На морде – пятнышки, что конопушки у девчушки.

– Одно ухо – рыжее!

– Другое – серое!

– А оба уха – чёрные.

– Глаза что огоньки – жёлтые.

– Но в пасмурную погоду – зелёные.

– В мороз – серые!

– В жару – карие! – так тараторили они, перебивая друг друга, пока как по команде не выкрикнули все разом:

– Словом – особых примет нет!

– Это что же – порода такая диковинная? – изумился Илья.

– Конечно! Редкой породы кошечка. Царской породы! Так что лови, Илюха, лови! Поймаешь – твоя удача. Иди лови! – напутствовали его в ответ стражники.

«Да, как говорится, нищему собраться – только подпоясаться. Вот возьму с собой хлеба краюху», – рассуждал сам с собой Илья.

Увидев соседей, попрощался со всеми:

– Соседи дорогие! Когда вернусь, не знаю. А коль не вернусь, не поминайте лихом.

– Счастливо тебе, Илья! – попрощались с ним соседи.

И началась с того дня во всей-то Илюшиной жизни перемена. Бродит он по всему царству-государству с большущим мешком и ищет кошечку царскую. Да по таким приметам, что дали ему царские стражники. Эх! Пришлось ему со всего-то обширного нашего царства кошек переловить. А что делать? Уж чем-нибудь – хвостом, ушами ли, но непременно совпадают приметы. Со счёта совсем сбился Илья, сколько дней, сколько ночей бродил он в поисках.

Однажды после пробега по царству стражники прилегли в тенёчке душевно подкрепиться неподалёку от ворот царского дворца. Разложили свежий хлебушек, крынки парного молочка – разное, что удалось прихватить по пути, но увидели что-то невообразимое.

– Ой! Ой! Ой! Ой! – только и смог вымолвить стражник с выпученными от страха глазами и набитым ртом.

– Глянь! Что это там такое? – и другой удивился, глядя на нечто пугающее.

– Огромное, точно гора! И движется… – пояснил ему другой, прячась за его спиной.

– Движется прямо на нас! – дрожа от страха, пояснил стражник.

– Точно чудище большущее! – подтвердил другой.

– Спасайся кто может! Свят! Свят! – завопили все разом. И разбежались, по кустам попрятались. Сидят, дрожат! Но как присмотрелись, друг дружке шепчут:

– Ба! Так это ж Илюшка наш!

– Точно, да только его едва видно под огромным мешком.

– А мешок словно живой. Шевелится, – перешептывались они, прислушиваясь к тому, как доносилось из мешка: «Мяу, мяу, мяу, мяу, мяу, мяу, мяу, мяу!!!»

– И мяукает этот мешок, словно тьма кошек! – изумлялись стражники.

– Ох уж этот Илюша! Всю душевность грубо развеял. А так славно сидели. Ох и рассердил он нас! – И с этими словами из кустов стражники царские с секирами вострыми повылазили. И ну на Илюшу наступать. И подальше от ворот его оттесняют.

– Пустите меня во дворец к царю-батюшке! Я ему кошек наловил. Пусть выберет, которая из них его любимица, – пытался объясниться со стражниками Илья.

– Уходи подобру-поздорову! Ни к чему нам твои хлопоты. Уходи, Илья. Уходи! – отвечали ему стражники. И такой шум подняли, что на этот шум царь за ворота выглянул, разобраться, с кем это его стражники бранятся. Не поняв, в чём дело, царь выкрикнул им:

– Эй, стражнички мои! Почему в такую рань шум учиняете?

Илюша, как царя-то близехонько увидел, так обрадовался. И всё к нему прорваться пытался. И царю крикнул:

– Я к вам, царь-батюшка! Кошечку вашу ко дворцу доставил. Выбирайте, которая тут ваша! Уж такая она из себя необыкновенная, что ни одной по всему царству не упустил, всех как есть изловил. Вот только стражники теснят меня! К вам не пропускают!

Царь вышел из дворца и подошёл поближе разобраться что к чему.

А стражники загалдели, как вороны, поясняя царю:

– Не слушайте его. Злоумышленник это!

А Илюша от такого обращения рванул вперёд, к царю, что было силы. А мешок-то и лопнул. Да и как ему не лопнуть? Кошек-то в нём – тьма-тьмущая. Да и сидеть в мешке им радости мало. Ох, тяжко им пришлось! Их только пожалеть можно. Словом, вырвались они на свободу из мешка. И лавиной обрушились прямо на голову подошедшего царя. Ох! Беда! И рычат, и мяукают. Когтищи-то свои разъярённые выпустили. Вот так-то вся-то ярость на царя и вылилась. Ну, стражники сразу врассыпную. Кошки тоже вскоре разбежались. Хорошо, царевна выбежала, царю на помощь подоспела.

– О!!! О! О! О! – стонал царь-батюшка. Услыхала царевна, дочка царя, что беда с отцом, и побежала выручать.

– Батюшка! Ой, что с тобой сталось?! Весь израненный. Потерпи, сейчас обмою твои раны! – утешала царя-батюшку его дочка-царевна, делая ему примочки. А стражнички тем временем из кустов повылазили, отряхнулись и к царю подошли. И, не глядя на остолбеневшего от всего произошедшего Илью, говорят царю:

– А ведь мы докладывали, что злоумышленник это! Как есть злоумышленник. Прикажите под стражу взять! И заточить до точного разбирательства!

– Повелеваю! О! О! О! – только и смог вымолвить израненный царь.

И увели стражники нашего Илью в темницу.

Но как только стал царь в себя приходить после заботы и травяных примочек царевны, дочери своей ненаглядной, так повелел привести Илью для беседы. Ведут стражники Илью в тронный зал, где царь, весь точно после побоища израненный, на троне восседает. А сами злобно галдят, напраслину на Илюшу возводят:

– Велите казнить его, царь-батюшка. Казнить его, злодея! Казнить!

А царь-то ли от общего нездоровья, то ли просто от неровности настроения… Словом, капризность на него нашла и возражать он стражникам стал:

– Вам бы всё казнить да казнить! А я разобраться желаю! Зачем Илья такое злодейство затеял? Зачем урон здоровью моему нанёс? Да и… молчать! Своим умом жить желаю! – сказал царь, топнув ногой в красном сафьяновом сапожке, и обратился к Илье:

– Рассказывай, Илюшка! Всё как есть, не таись, сознавайся во всём, потому как неизвестно, придётся ли тебе когда-нибудь ещё с кем-нибудь беседу вести.

– Эх! Вижу, царское твое величество, что верные твои слова и того гляди безо всякого покаяния вот так казнят своим порядком – и всё! И не перемолвиться уж более ни с одной живой душой на этом белом свете, – согласился с царем Илья.

И все как было рассказал он царю-батюшке. И как работал день и ночь. И как досаждали царские стражники поисками «любимой царской кошечки». И то, как их служба оборачивалась вытоптанными посевами да поборами немилосердными.

А тут царевна, дочка царева, тихонько, чтоб не мешать никому, в тронный зал вошла. Она свежие примочки батюшке сделать хотела, да заслушалась Илюшиными рассказами про его горести. А как послушала, так и ахнула:

– Ах! Безобразники! Хороши стражнички царские! Это какую же кошечку вы по всему царству-государству ловите? Уж не нашу ли Мурку?

– Да мы что, мы того… Хм… Гм… А… Хм… О… У… – бурчали что-то невразумительное стражнички.

– То-то не дозовёшься вас, когда нужно! – возмутилась царевна.

– А что, как и где наша Мурка? – поинтересовался царь.

– Так она же день-деньской на подушках, шелками да жемчугами шитыми, нежится, полакавши сливочек со сметаной, да и дремлет, мурлычет себе в моей девичьей опочивальне. Куда ей бегать, да ещё по всему царству! Она от такой жизни поперёк себя толще стала, точно подушка на четырёх лапах, – объяснила царевна.

– Да мы того… больше для пользы Отечества старались. Приглядеть всегда нелишне. Всё ли в царстве спокойно? Нет ли где беспорядков? А что прихватывали… Так только то, что плохо лежало! – отчитывались стражники.

– Ах! О! Ну, с вами, стражнички дорогие мои, особый будет разговор! И о том, что у народа намурлыкали, и о том, как службу несли. А тебе, Илья, вот что скажу… – превозмогая боль, сказал царь. Потом приосанился, корону поправил. В руки скипетр с державою взял и торжественно объявил: – Илюшку не казнить, не в темницу заточить. А… домой отпустить! За то, что на всю державу этаким дурнем прославился. Эх! Ты! Стражничкам моим поверил! Этим врунам и лоботрясам! Эх! Отпускаю тебя восвояси! Пусть тебя жена твоя пилит, ругает, умишко выправляет. Потому как страшнее наказания, чем сварливая жена, на свете нет!

– Ну почему нет? – удивилась царевна.

– Нет! Вот увечья вроде бы никакого, а мука на всю жизнь. Но постой-ка, а жена-то у тебя ворчливая, ну то есть сердитая? – спохватился царь.

– И вовсе никакой нет! – облегчённо вздохнув, ответил Илья. – О! Ну, это плохо! Зря радуешься, голубчик! Мои приказания должны в точности выполняться. И потому слушай следующий мой указ: самую ворчливую, самую кичливую, самую злющую невесту сыскать и с Илюшкой обвенчать! – распорядился царь.

– Ах! Папа! Ну это уж слишком! – расстроилась царевна.

– Молчи, дочка! – прикрикнул на неё царь и приказал стражникам: – Вот вы, стражнички, и будете злючку-невесту для Ильи искать, присматривать!

Потом, грозно посмотрев на Илью, он сказал ему:

– А… Ты, Илья, чего здесь ждёшь-дожидаешься? Иди домой, наказания ожидай! – сказал он Илье.

И пошёл Илья понурый, печальный. И стала с того дня вся-то жизнь ему не в радость. Всё из рук валится. Всё хозяйство забросил.

Ждёт-дожидается злую невесту, а сам-то всё думает: «Как бы мне от напасти этой избавиться?»

И… И придумал.

– Придумал я, что стану с этого дня злым. Да что там злым! Таким злющим! У-у-у, что на всё царство прославлюсь. И приказ царя выполнить станет невозможно. И уж тогда ни одна злючка за меня замуж не пойдёт, побоится со злыднем жизнь свою загубить!

Решил стать Злыднем… И стал!

Страшным Злыднем. И так наш Илья злобством своим прославился на всё-то наше царство, что иначе как Злыднем никто его с тех пор не величал. Так живёт Злыдень, поживает. Злобствует потихоньку.

А злючки-невесты словно вывелись! Кому охота век со злыднем маяться? Забоялись девушки, кто на выданье.

Правда, и соседям житья не стало. Где кого встретит, так уж неизменно заругается. Да так злобно! Злющий стал. А то, бывало, и трёпку задаст! И решили соседи: «А ну его, этого Злыдня!»

И подальше от Злыдня селиться стали. Убрались подобру-поздорову. Один-одинёшенек в родной деревне Злыдень остался. Как-то стал и от родной речи отвыкать. Злиться-то не на кого.

Целыми днями молчком. Бродит один по опустевшей деревне. Только с псами бродячими перегавкивается-перетявкивается.

И со временем выучился он по-собачьи вроде как разговор вести. Особенно в лунную ночь.

– У-у! У-у-у-у! – так подвывал он собакам, оставшимся в опустевшей деревне.

Подпевать-подвывать им научился. Но уж очень одиноко ему было. Порой – ну невыносимо! Как-никак, а раньше с соседями поругивался – вроде как общался. А теперь… Эх! Конечно, теперь они далеко. Поселились подальше от Злыдня, за лесами, за полями.

И стала его тревога одолевать: «А ну как забудут, каким я Злыднем стал? И приказ царя возьмут да и исполнят! – испугался парень и решил:

– А я им всем, всему царству, напомню о себе. А как напомнить? Никого ж поблизости нет. А починю-ка я старую мельницу. На крылья мельницы повешу большущие корзины. Наполню их камнями, сорняками. Дождусь, когда ветер посильнее поднимется, и…»

И так и сделал. И посыпались на поля соседей и сорняки, и камни. Словом, себя не щадил – всё корзины с этим сором грузил, пока совсем силы его не покинули. Ух! Да! Испоганил!

Совсем поля соседские испоганил. Все камнями да сорняками усыпал. Казалось бы, радуйся, веселись, Злыдень Иванович. Ан нет!

Оглянулся однажды, а ведь и свои-то поля да грядки тоже испоганил! Да! Урожай ему нынче не собирать! И опечалился Злыдень, глядя на всё это. Призадумался: «Оголодал совсем. Эх! Была не была! Пойду к людям, а там будь что будет».

Взял посох и пошёл. Через лебеду пробирается, о камни спотыкается. От тоски на луну воет. И, увидев огоньки вдали за лесами, обрадовался:

– Ой! Никак деревня показалась.

А вскоре средь рассветных туманов поля засеянные показались. За окошками жизнь людская шуршит, шевелится, колобродит. И от радости, что к людям вышел, громко закричал:

– Эй! Люди! Оголодал я совсем! Дайте работу какую-нибудь! Мочи нет больше злобствовать в одиночестве!

А народ как увидал его – так топоры да колья похватал! И на него, ослабшего, оглодавшего, наступают. Ох! И ему в ответ кричат:

– А делать-то что можешь? Только злобствовать? А? Злее пса сторожевого стал!

– Так псом сторожевым и возьмите. Своих – ни-ни, не обижу! От воров, безобразников охранять буду! Кормите только! Не бросайте одного. Одичал я совсем… – чуть не плача, каялся Злыдень.

Подумали люди, подумали. И задумались: «А что? Прежде-то какой совестливый, сердечный парень был. Нужно его пожалеть. Раз покаялся, осознал. Возьмём его сторожем? Возьмём!!! Не чужой он нам, может, и впрямь одумался!»

Приняли его люди. С тех пор воровства и безобразий всяких поубавилось. А со временем и вовсе не стало. Потому что, если Злыдень услышит где какой шумок, так он тут как тут.

И такая слава по всему царству про хорошего сторожа Злыдня пошла! А он старается: день и ночь с колотушкой ходит, нет ли где беспорядков, присматривает. Со временем стали и другие деревни под его защиту проситься. Тем более что большущая свора при нём собралась верных собак. Он запросто с ними перетявкивался, по-свойски с ними перегавкивался. И стал ему собачий язык как родной. И потому псы, при нём состоящие, где чего подозрительного видели, мигом ему докладывали.

А времена-то были неспокойные. Соседнего царства войско нашему царству угрожать стало. И повелел царь к войне готовиться. Своё войско собирать. Плач по всему царству слышен. Мужиков в солдаты забирают.

Ох! Как не хотелось Злыдню во дворец идти! Всё боялся: а ну как вспомнит царь о своем указе да и женит его на первой встречной злюке. И собрал он псов со всего нашего царства и двинулся со своим несметным войском ко дворцу.

– Ав-ав! Гав-гав! – издалека войско его слышно! Он идёт. А от лая собачьего земля содрогается. Впереди – Злыдень, словно атаман лихой.

– Ну, верные мои друзья! Гав-гав-гав! Помогите, не подведите в трудный час! Гав-гав-гав!!!

– Гав-гав!!! Гав-гав!!! – отвечают Злыдню верные псы.

– Позлее будьте! Чтобы все видели, что ежели найдётся злючка-невеста, то ждёт её со мной собачья жизнь! – просил их Злыдень.

– Р-р-р! Гав-гав! – подбадривало Злыдня его хвостатое войско.

– Спасибо вам! Верю, что защитите меня от напасти! – благодарил их Злыдень.

Да чего там невесты, народ как увидел его псовую рать – врассыпную кто куда. Так дошли они до дворца. Как обычно, стражники всё те же в теньке прохлаждаются, но как завидели, как услышали, так сразу:

– Беги, спасайся кто может! – завопили.

И их точно сдуло! Царь из окошка в высокой башенке выглянул. Смотрит на Илью с войском его и дивится. А как узнал, так сразу же ему крикнул:

– Эй! Это ты стражничков моих разогнал? Да и шут с ними! А я тебя помню, мы ведь с тобой давние приятели. Помнишь те дела давние?

– Как забыть, царь-батюшка!

– А ты, я вижу, большой затейник. То кошечек по всему нашему царству-государству ловил. Теперь собачками увлекаешься. М-да. Но к делу. Просьба у меня, Илья, к тебе есть. Соседнее царство разбоем нам грозит. Защита нам нужна. А твоего собачьего войска, думаю, всякий испугается. А кстати, отчего ты злыднем этаким стал, что всё царство мое о тебе судачит? Или указ тот в точности исполнили и на злой невесте тебя женили? – полюбопытствовал царь.

– Никак нет! Не нашлось в твоем царстве злой невесты, потому что как услышит любая злючка обо мне, Злыдне, так сразу шёлковой становится, кроткой голубицей.

– Ха! Ха! Так, значит, тебе благодарность надо за то, что наши девицы далеко славятся и красотой, и кротостью своей. М-да. Ну а теперь шутки в сторону и слушай меня. Коли Отечество защитишь – полцарства твои. Ну и, как водится, замуж дочку мою вместе с короной бери, чего уж там!

– Так что же, дочка твоя и есть самая злющая невеста во всём царстве? Это что же, и есть твоё наказание за то, прежнее?

– Да нет же! Что ты? Мне, отцу, обидно даже такое слышать. А самым страшным наказанием для тебя была жизнь в страхе и ожидании наказания. Так что, считай, отбыл ты наказание. А дочка моя – девушка хорошая.

Хотел царь ещё что-то Илье сказать, да тут такой шум со стороны вражеского войска поднялся! Это войско соседнего царства на наше войной двинулось. Лязг, топот, выкрики, вопли, собачий лай чуть позже. А Злыдень, то есть Илья, обратился к своим верным псам. А те только этого и ждали: когда можно будет броситься в бой. Как увидело вражеское войско эту тьму-тьмущую разъярённую, так и бросилось бежать. Бежали, только пятки сверкали.

Так наш Илья победил врага и надолго отбил охоту наше царство и войско беспокоить.

А уж как увидел дочку царскую, царевну, то есть невесту ненаглядную – так и вовсе от души отлегло, потому что слово царское верное: хорошая девушка. Хоть и царевна, а не спесива, сердечная, приветливая… И такая красивая, что глаз отвести, налюбоваться ею Илья не мог.

Всё-то царство-государство пировало на их свадьбе.

Так что: было ль, не было ль? Что зря голову ломать… Сказка-то всё одно – кончилась.

Белая верблюдица

Третий день суета в избе. Мамонька нашего Ванюши старается: штопает, латает, праздничную рубаху сына обновляет. Одну заплатку краше другой нашивает. И потому то рукав алыми розами на локтях полыхнёт, то бока развесёлым горохом пестреют. И в клеточку, и в полосочку лоскут хорош. Красота, да и только!

Старается матушка к базарному дню поспеть! Чтобы сыночек её ненаглядный, Ванюша, не хуже всех на базаре был. Парень он видный, но молодой ещё. И для пущей серьёзности кудри свои буйные перед зеркалом то так, то эдак расчёсывает. Всё прихорашивается Ванюша, в город на базар собирается. И уж сколько скопила мамонька, столько и спрятала в узелок, что собрала ему в дорогу, с уложенными туда же огурчиками да помидорчиками. Путь-то неблизкий.

Утром базарного дня благословила она сыночка и подала ему тот узелок, что припасла накануне. И, провожая его до порога, успела ещё раз вразумить его перед дальней дорогой:

– Ты, Ванюша, на пустяки деньги не трать! Воришек опасайся!

– Да не тревожься, мамонька! – целуя её на прощанье, ответил сын.

С тем и пошёл Ваня в город. А утро выдалось ясное. Денёк погожий. Идёт Ванюша, посвистывает. А как пришёл на базар, так глаза и разбежались. Народ толпится, суетится! Кто товар раскладывает, кто расхваливает, кто торгуется, а кто-то сразу покупает. Со всех сторон звучит:

– Налетай, раскупай! Балалайки! Лапти! Пряники! Калачи! Хватай, пока горячи! Будет с чем хлебать щи! Колотушки-погремушки – весёлые игрушки! Яблоки мочёные! Орехи калёные! Хомуты, топоры, бусы-мониста, расписные коромысла!

– И правда, хорош базар! Шумит, бурлит! – обрадовался Ваня.

И чего только не привезено было в тот базарный день! Дивился разному товару и Ваня, расхаживая по базару, на котором в тот день всё, чего душа пожелает, на возах привезено, на прилавках базарных выложено: и для объедения, и для утепления, и для увеселения – ну всё привезено, ничего не забыто! Ох! Кипит базар! Шумит торговый люд! Покупатели с продавцами торгуются. Зеваки зевают да глазеют. Базар – он и есть базар!

Но особенно поразило Ваню то, что продавали купцы заморские. Они были диковинно, не по-нашему одеты. В ярких шёлковых узорчатых халатах, перстни на их руках ярко сверкали. Даже среди всего базарного роскошества товары их, да и сами они, уж очень выделялись.

На их прилавке царила сплошная красота: кувшины да вазы, посуда чистого золота – всё сверкало искусной работой и драгоценными камнями. Толпа изумлённых зевак облепила их прилавок. Но наш Ванюша пробился сквозь эту толпу. И остолбенел от восхищения от того, как на солнце всё роскошество переливалось и сияло. Без счёта бусы, кольца да броши по прилавку горками свалены были! Отродясь Ваня такой красоты не видал. Сами купцы в шёлковых халатах, цветастых, причудливо расшитых. На головах тюрбаны лихо накручены и перьями да каменьями разноцветными украшены. Да! По-всему видать – богатые восточные купцы.

Но главное, от чего Ваня, как увидел, глаз отвести не мог, – это не богатства-диковинки, а белая-белая Верблюдица. Такая белая, точно первый снежок, только что выпавший. Стояла она в стороне у забора, неподалёку от прилавка тех восточных купцов. Сбруя её от сверкания золотых и серебряных украшений с обилием щедро рассыпанных по ней самоцветов ослепляла Ваню невиданным великолепием. Смотрит Ваня – богатейшая сбруя! Но нет, не сбруей залюбовался он! На Верблюдицу смотрит – и насмотреться не может… И в её карем взгляде верблюжьем очарованный Ваня отражается, точно в омуте бездонном. А в Ваниных ясных очах Верблюдица застыла, потому что уж больше ни на что другое глаза его не глядят! Кроме неё одной, ничего вокруг не видит Ваня. Её диковинная красота словно впечаталась в самую серёдку Ваниного сердца. И забилось оно часто-часто от умиления и томления неясного, словно в сладком сне.

Но сон этот вмиг развеяли галдящие над самым Ваниным ухом те самые купцы заморские. Они, похлопывая Ваню по плечу, подмигивая ему, стали ему предлагать:

– Эй! Вань! Коль приглянулась тебе Белая Верблюдица – бери ее себе! Вместе со сбруей отдадим. Видишь, как камни драгоценные так и блистают! Мы, восточные купцы, щедрые! Бери, а в обмен – твой узелок всего и возьмем. С огурчиками, с помидорчиками да и с пятаком, что на дне твоего узелка лежит. Смотри! Смотри! Уздечка бесценная, чистым золотом украшена. Бери, а не то передумаем!

«Подумать только! Восточные купцы, нисколько не торгуясь, этакое чудо почти задаром отдают! Безо всякого сожаления, вместе со сбруей бесценной, целую верблюдицу. А я-то, когда на базар шёл, курицу всего-то сторговать мечтал!» – онемев от изумления, думал про себя Ваня.

Стоит, от счастья слова вымолвить не может. Только узелок протянул им. Один из купцов отошёл, чтобы подвести под уздцы Ване Верблюдицу, а остальные двое скорее развязали узелок, что Ване матушка собрала, и, очень довольные, за обе щеки стали огурчики-помидорчики уписывать.

Из опасения, как бы не передумали восточные купцы, Ваня, как только из рук купца уздечку принял, так сразу же поспешил увести Белую Верблюдицу подальше от их прилавка. Ведёт он её прочь с базара и сам с собою в глубоком изумлении рассуждает: «А ведь чудно всё это! За такую малость, за небогатые наши с мамонькой сбережения в один пятак – а такую красоту не торгуясь отдали. И, что того чуднее, так это то, как радостно набросились они на огурчики-помидорчики, что в узелке были! Словно не купцы богатые, а…»

Но не успел Ваня все это обдумать хорошенько, как услышал вдруг где-то рядом совсем тихий печальный вздох и нежный девичий голосок, который совершенно внятно произнёс:

– …А проходимцы-оборванцы!

Ваня оглянулся по сторонам, пытаясь понять, откуда дивный голос послышался в ответ на его мысли. И увидел, что эта самая Белая Верблюдица, вздохнув глубоко и печально, продолжила совершенно девичьим голосом, озадачив этим Ваню до крайности:

– Не купцы это вовсе, Ванечка! Не купцы, а обманщики!

– Свят! Свят! Это что же получается? Почудилось мне или вправду животное по-нашему изъясняется? А может быть, ворожба? – пробормотал Ваня, озираясь по сторонам.

А Верблюдица ему в ответ:

– Ворожба! Ворожба, Ванюша, самая настоящая и есть. И, знаешь, пойдём-ка побыстрее отсюда, Ваня! Уведи-ка ты меня с базара, а по дороге я тебе всё объясню. А пока прими сердечную мою благодарность за то, что выкупил ты меня у обманщиков – купцов-чародеев. И оттого, что вызволил ты меня, спали с меня на свободе чары окаянные – речь человеческая ко мне вернулась! – сказала она, стараясь говорить потише, чтобы только Ваня её мог слышать.

Но Ваня возразил ей:

– Да почему же это обманщиков? Я сам их товар видел. Товар отменный. Сам любовался, насмотреться не мог. Вон, оглянись! Сама увидишь, сколько народу и сейчас у их прилавка толпится, любуется! – возмутился Ваня, услыхав такую напраслину.

И тут Верблюдица возразила ему:

– Да чары все это! Чары, Ваня. А чары они наводить ох умельцы! И меня, честную девушку, околдовали и в верблюдицу превратили! – упорно возражала ему Белая Верблюдица, стараясь объяснить ему, что к чему.

– Да что ты? Для чего это?! – удивился Ваня.

– Чтобы была бессловесной прислугой. Чтобы ту рухлядь, рвань, осколки да обломки, что они перед народом на прилавок выкладывают, огромными тюками покорно перетаскивала с базара на базар. И ни словечком возразить не могла, – горестно вздохнув, объяснила Белая Верблюдица.

– Так ты что же? Не Верблюдица вовсе? – в ужасе переспросил Ваня.

– Да нет же! Ваня! Не знала я, чем они промышляют, вот и пошла на свою беду к ним в прислуги. А как узнала, что они обманщики-чародеи, бежать хотела да обличить их, бессовестных. Да не успела я. Околдовали. Кого хочешь – всех околдовать могут! В услужении у них и мухи-чаровницы. Вьются, жужжат перед носом покупателя. Чары наводят. Так от этих чар вся та рвань да обломки то коврами роскошными узорчатыми мастерской работы, то бесценной золотой и серебряной посудой кажутся, – объясняла она, позвякивая драгоценной уздечкой.

Но крайне озадаченный Ваня ей возразил:

– Да ну! Право слово… Что такое говоришь? Зачем эта напраслина?

– А ты не спорь, Ванюша! А лучше посмотри на мою уздечку, что так крепко в кулаке сжимаешь! – сказала Верблюдица, опуская голову поближе к Ване.

– А вот и посмотрю-у-у! О! Это что же такое делается?! Это что же такое! Люди добрые! – воскликнул Ваня в крайнем изумлении, глядя то по сторонам, то на потёртую, кое-где в узелках уздечку. Видимо, она так износилась, что не раз рвалась, и кому-то приходилось её связывать. Но за разговором базар был далеко позади. А эта рвань вместо той, сверкающей золотом и драгоценными камнями, уздечки лежала на его ладони.

– А ты мне не верил! Говорю же тебе, Ваня, чары. Чары всё это! Так и покупателей своих они обманывают, мерещится людям на рынке, что лежит на их прилавке роскошь невиданная. Всё сверкает-сияет; что посуда золотая, украшенная драгоценными каменьями, что ковры восточные с узорами невиданными, что халаты шёлковые, что украшения красоты неописуемой, но это всё только кажется людям. А лежит на прилавке тех купцов разложенная ими рухлядь, рвань. Да осколки-обломки – словом, мусор разный. Не хотела я в обманах этих участвовать! Потому и отдали меня в обмен на твой узелок. Понимали: кто верблюдице поверит? У-у-у! Бедная я! Бедная! – пролепетала она, роняя сверкающие не хуже самоцветов крупные слёзы.

– Ну… ты… того, ну не плачь. Сердце мне не рви! Да шут с ней, с уздечкой этой. Да не на сбрую же я польстился. Да и негоже честную девушку на поводке водить! А вот сейчас же и сниму! Зачем мне эта старая веревка! Никакая это не уздечка! – И с этими словами Ваня решительно снял с Белой Верблюдицы потёртую уздечку. Белая Верблюдица обрадовалась этим словам и освобождению:

– Ох! Спасибо тебе. Спасибо! Сердечный ты человек! – обрадовалась Верблюдица, прыгая от радости по траве в каком-то диковинном танце, глядя на который Ваня залюбовался.

Но тут вдруг Ванино внимание стала отвлекать жужжащая муха. Она вертелась так и эдак, словно хотела Ване всю свою красоту показать и затмить пляску Белой Верблюдицы. Словом, мешала смотреть. И всё пыталась на нос ему сесть. Как будто отдохнуть. Но Ваня решительно отгонял эту назойливую муху, размахивая обеими руками. Белая Верблюдица встревожилась:

– Ой! Ваня, осторожно! Это ж подарок! Не задень её, подруженьку мою верную, Жужжалку! – сказала ему Верблюдица, увидев, как он отмахивается от мухи.

Ваня удивился:

– Подарок? Муха? Мне??? К чему так тратиться, барышня?! У нас этого добра у самих в избытке имеется. Чего-чего, а мух у нас хватает. Спасибочко! – гордо отказался он.

Но Верблюдица, подставив ухо своей подружке, пояснила Ване:

– Ха! Ха! Ой! Ваня, да ты не так понял. Я же тебе не Жужжалку дарю. Друзей кто же дарит? Просто она от себя захотела поблагодарить тебя за моё освобождение! – объяснила она ему, заливаясь смехом.

– Не понял я! Так какой такой подарок? – присматриваясь к жужжащей мухе, усевшейся на левом ухе Верблюдицы, переспросил ко всему готовый Ваня.

– Сказки её – вот подарок! Муха Жужжалка – большая мастерица сказки сказывать, – радостно пояснила ему Верблюдица.

– А! Спасибочко, конечно! Но, кажется, не до сказок нам сейчас, – немного разочарованно ответил ей Ваня.

– Сказки всегда нужны! Как же без них? Пусть не сейчас, но поверь – чудесные сказки. Уж очень рада за меня моя подруга, что освободил ты меня. Она тоже не хотела в обманах купцов-чародеев участвовать, улетела вместе со мной.

– Так я согласен! С тобой, с нами. Я не против сказок, просто тут такое делается, точно сам в сказку попал: чем дальше, тем страшней. Так что давай рассказывай: как тебя окончательно расколдовать? Что делать нужно, чтобы прежнее девичье обличье тебе вернуть? Может быть, мы с Жужжалкой с этим справимся. А? Как, Жужжалочка? – подмигнул Ваня мухе Жужжалке, уже совершенно освоившись в сказочных чудесах-неожиданностях. И муха Жужжалка ответила ему:

– Ж-ж-ж-ж-ж!!!

– Расколдовать меня… Ох, трудно это сделать! – сказала, вздыхая, Верблюдица.

Но Ваня возразил ей:

– Трудно – значит, всё же возможно! Говори! Как тебя расколдовать?

– Для этого нужно перед всем обманутым ими народом, накупившим днём у них обманного товара, обличить их, чародеев этаких!

– Но как же они чары-то наводят, что в такое заблуждение вводят покупателей? – изумился Ваня.

– А чары наводить, чтобы покупателям вместо разложенного на базарном прилавке мусора и рухляди роскошь мерещилась, помогают купцам мухи-чародейки. Они у тех купцов в услужении. Мухи вьются над товаром, и всё преображается в глазах покупателей. А уж если сядет на нос муха-чародейка и зажужжит – уж тогда такие чудеса несказанные увидит человек, что, пока чары не спадут, сам не увидит, что обломков накупил, рухляди да рванины всякой. Вместо хорошего товара! Среди тех мух-чародеек была и подруженька моя – муха Жужжалка. Но не хотела обманом заниматься. Жужжалочка любит чудеса и сказки людям показывать, а не дурачить. Но купцы хитры: больше одного дня на одном и том же базаре не торгуют. Вечером того же дня уплывают. Есть у них в услужении такой корабль, с матросами у них там всё давно сговорено. На нём и уплывают обратно.

Потому что намять бока купцам-обманщикам вечером этого же базарного дня охотников много. Да и как иначе? Люди щедро платят за ту роскошь, что благодаря чарам видится им на базаре. Купленный народом товар купцы старательно заворачивают, и довольные покупкой покупатели уходят с базара домой. А придя домой, развернут покупку – а домашние их на смех поднимают. Да и как не посмеяться: за обломки да осколки, а сколько плачено! Пока разберутся что к чему, – лиходеев и след простыл. Торгуют-то только с утра, а потом – ищи-свищи! Плывут себе купцы-обманщики под весёлыми парусами в другой город, где базар есть. Других там обманывать!

– Понятно! Значит, других обманывать! – вздохнул, выслушав её рассказ, Ваня.

– Ж-ж-ж-ж! – тревожно заметалась и зажужжала муха Жужжалка. Она металась, быстро кружась перед глазами Вани и Белой Верблюдицы, словно пытаясь на что-то показать им обоим. Белая Верблюдица посмотрела вдаль. Туда, на то, на что пыталась обратить внимание её верная подруга Жужжалка.

– Да, Жужжалочка, теперь я и сама вижу. Вот те паруса показались вдалеке. Это тот самый корабль, смотри, Ваня, туда!

Ваня посмотрел и, рассматривая приближающийся корабль, присвистнув от удивления, сказал:

– Да уж! Чудные, право слово, паруса. Пёстрые какие-то. Э! Да они в заплатках, что ли? Ну да, прямо как моя рубаха!

– Да, Ваня, тот самый корабль. Значит, скоро и купцы покажутся. Пойдём отсюда от греха подальше! – испуганно прошептала Верблюдица.

– Ха-ха! Пойдём! Да только не подальше, а на корабль! Опередим купцов, а обманщики пусть на берегу остаются. Ох, чую: жарко им тут придётся! Давай-ка, Жужжалка, расстарайся, без твоих чар нам сейчас не обойтись! Сделай так, чтоб у матросов этого корабля в глазах троилось, и я один им тремя купцами разом виделся. А я для пущей достоверности рубашку сниму и, как у них, скручу и на голову надену, – торопливо говорил Ваня, проворно стягивая рубаху.

– Это тюрбан называется. Ой! Как ловко у тебя получилось! Настоящий купец восточный получился! Если бы не глаза голубые и этот непокорный рыжий чуб. Он всё время выбивается из-под тюрбана! – рассмеялась Верблюдица, рассматривая Ваню.

– Ну, с этим ничего поделать не могу. Уж какой есть! Хорошо тебе – переодеваться не нужно! – ответил Иван, приглаживая чуб, засовывая его под тюрбан, свёрнутый из его же рубахи.

– Да! Они там на корабле не знают, что купцы меня сегодня продали на базаре. Так что всё как всегда! Три купца и Белая Верблюдица, – согласилась она.

– Ж-ж-ж-ж-ж-ж!!! – волновалась Жужжалка, кружась вокруг них, словно поторапливала обоих.

Ваня подумал и сказал ей:

– Да! Жужжалочка! Ты уж расстарайся, наведи чары и покажи матросам, что всё как и прежде – три купца, а не я один возвращаюсь на корабль. Поспешим подняться на корабль. За хорошее дело – девушку расколдовать да домой проводить – мамонька не заругает! Хотя, конечно, ждёт, волнуется! – вздохнул он, загрустив и о матушке, и о родном доме. Но встрепенулся и решительно зашагал к кораблю. За ним шла Белая Верблюдица. А муха Жужжалка летела перед ними и жужжала, наводя чары.

И вот все трое – на корабле. Жужжалка старалась как никогда, чтобы уж такие чары навести, кружась перед носом находящихся на корабле матросов, чтобы они ничего не заподозрили, принимая Ваню за трёх купцов сразу! Тех самых купцов! От её жужжания и мельтешения и безо всяких чар в глазах у них рябило и троилось в сгущающихся сумерках. Матросы, довольные тем, что не пришлось долго ждать купцов в промозглом речном тумане, не заметив подмены, проворно подняли якорь. И вскоре корабль отплыл под пёстрыми парусами. И плыл тот корабль, плыл по широкой реке в сторону моря. В те далёкие края, откуда и приплыла на этом же корабле Белая Верблюдица, заколдованная купцами-чародеями. А корабль этот был уж такой – эх! Словом, ветер удачи никогда не дул в его паруса. Купцы платили не щедро. И день-деньской в ожидании их возвращения матросы были заняты починкой и латанием ветхих парусов. Оттого и пестрели их паруса издали, и уж ни с каким другим судном их перепутать было невозможно. И Ваня, и Белая Верблюдица, и Жужжалка были очень рады тому, что им удалось проникнуть на корабль. И Ваня от души благодарил Жужжалку:

– Ну ты, право слово, чародейка! Расстаралась, Жужжалка! Такие чары навела, что я один сразу тремя купцами им привиделся!

Так Верблюдица с Ваней в цветастом тюрбане на кучерявой голове и верная их подруга Жужжалка, довольные тем, что всё прошло без сучка без задоринки, стояли на палубе и всматривались вдаль. Вскоре с берега раздались крики:

– Пустите! Ой! Ой! А-а-а! Ой-ой!!! Отпустите! Мы – это не мы!!! – доносились крики купцов с берега, откуда наши друзья как раз отплыли.

– Слышите?! Слышите?! Это никак купцов наших бьют обиженные покупатели! – насторожился Ваня, и он не ошибся. Так оно и было. Досталось по заслугам обманщикам-купцам от обманутых и обиженных покупателей.

– Да! Вот и обличили их перед обманутым ими же народом, – задумчиво произнесла Верблюдица. Ваня внимательно посмотрел на неё. И удивлённо спросил:

– Э! А я что-то не понял. Обличить-то обличили купцов, но ты не обратилась и Верблюдицей как была, так и осталась. То есть в прежнее девичье своё обличье не вернулась. А я ждал… Или чего ещё недостает? Так ты скажи, не таись, что ещё сделать нужно?

– Ох! Последнее, Ваня, самое трудное. Уж и не знаю, стоит ли тебе, Ваня, это дело продолжать, – засомневалась Белая Верблюдица.

– Да говори же, не тяни! – уговаривал её Ваня.

И, немного подумав, Белая Верблюдица рассказала, что ещё нужно сделать, чтобы освободить её от постылых чар:

– Нужно оказаться в том же месте, где околдовали меня! В тот же день и в тот же час. Тогда, может быть, чары спадут. Так они сами говорили, обсуждая между собой, крепко ли они меня заколдовали, – вспоминала Верблюдица.

– И что ж они не таились? Прямо при тебе безобразия свои обсуждали? – удивился Ваня.

– Не таились, потому что думали: кто сироте в беде поможет? Да ещё и в обличье обыкновенной верблюдицы? – сквозь слёзы пояснила Белая Верблюдица.

– Не обыкновенной – Белой! А просчитались, потому как злыдни они и по себе судили. Так что плывём дальше, пока дело до конца не доделано – не отступлюсь. А долго ли до того дня, когда беда-то с тобой приключилась? – встревожился Ваня. А Белая Верблюдица призадумалась и, что-то про себя подсчитав, ответила:

– Уж не знаю, поспеем ли? Неделя всего и осталась.

– Неделю можно и потерпеть, чтоб человеку человеческое обличье вернуть. Мамонька, конечно, заждалась, волнуется. Но что делать? Раз взялся доброе дело делать, так нужно до конца довести! – снова вспомнив о матушке и доме, сказал со вздохом сердечной печали наш Ваня.

И они поплыли дальше. Жужжалка сказки жужжала. Какие? Эх! Нам бы свою закончить. Не до чужих сказок нам теперь! И вправду – удивительная мастерица сказки сказывать оказалась Жужжалка. А ещё бывало – пожужжит-пожужжит, перед носом крылышками помашет, и чары её чудесные позволяют видеть невидаль всякую. Всё то, что в тех сказках расчудесного делалось. Так что с её сказками время стрелой летело. Пригодились чары.

Так плыли они, пока однажды ночью не разыгралась страшная буря. Гром гремел! Паруса трещали, точно звери рычали, а потом и вовсе – порвались под ужасными порывами ветра. В кромешной тьме сверкали молнии, освещая огромные волны. Они поднимались над кораблём, точно злобные великаны, и смывали с палубы всё подряд. Одной из таких волн и Ваню швырнуло в бушующее море. Но Ваня не растерялся. Изо всех сил он старался и плыл. Куда – и сам не знал, но плыл, пытаясь рассмотреть: а не мелькнёт ли среди волн Белая Верблюдица, не послышится ли знакомое жужжание. И как только услышал он долгожданное «Ж-ж-ж-ж-ж!» – от радости, что все целы, живы-здоровы, у него словно новые силы появились, и он громко закричал:

– Жужжалка! Жужжалочка! Где ты? Я здесь!!! Здесь я! Белая Верблюдица, где ты?! – захлёбываясь среди волн, кричал Ваня.

Жужжалка подлетела ближе и села на тюрбан, который всё ещё красовался на Ваниной голове, чтобы пообсохнуть и набраться сил.

– Ваня! А-а-а! Ваня-я-я!!! – доносился едва различимый среди грохота волн голос Белой Верблюдицы.

– Да здесь я! Держись! Плыву на помощь! – отвечал ей Ваня.

Радость их была неописуемой, когда все трое убедились в том, что все живы. Пока Ваня и Верблюдица барахтались в волнах, Жужжалка полетала над ними, чтобы понять, в какую сторону нужно плыть. И вскоре благодаря Жужжалке Ваня и Белая Верблюдица поплыли к берегу вслед за своей верной подругой, показывающей им, куда нужно плыть.

Спасительное «Ж-ж-ж-ж-ж!» неслось над стихией. К рассвету они пообсохли, сидя на песке, а под лучами жаркого утреннего солнца и согрелись. Ваня, разморённый на солнышке, быстро заснул. Вдруг Белая Верблюдица вместо того, чтобы отдыхать после пережитого в бурю, подпрыгнула и закружилась, завертелась на месте в какой-то невиданной диковинной пляске, непонятно чему радуясь.

– Эй! Да чего ты распрыгалась?! – изумился Ваня, протирая спросонок глаза.

– Ха! Ха! – только смеялась в ответ Верблюдица, выделывая немыслимые выкрутасы всеми четырьмя копытами разом.

– Да чего ты пляшешь? Чему радуешься? – начинал сердиться на неё Ваня.

– Да как же мне не плясать, как не веселиться?! Ха-ха! Выбросило-то нас в тех самых местах, куда нам и нужно было. Я как увидела на пригорке вот те дома и пальмы, сразу узнала – тот самый городок! – наконец толком объяснила она.

– Да ну, где? – спросил, привстав с горячего песка, Ваня, рассматривая городок, что виднелся вдали.

– Вот там. Да нет же, там, – пояснила она.

– А-а-а! Это ж подумать только, что бывает. Да… ладно всё складывается, – позёвывая, удивился Ваня, задремывая на тёплом песке морского берега. Но его разбудил голос Белой Верблюдицы:

– А и всего-то день остался до того срока заветного, – напомнила Белая Верблюдица, но Ваня возразил ей:

– Да какой день?! Со счета ты сбилась! Сегодня поспеть нужно. Всё – вперёд! – спохватился Иван, вскочив.

И они поспешили туда, куда так стремились сквозь столько трудностей и испытаний. Довольно долго метались по сонному городку, пока наконец Белая Верблюдица не воскликнула:

– Ваня! Ваня! Жужжалочка! Это здесь! Здесь!

– Ж-ж-ж-ж-ж!!! Ж-ж-ж-ж-ж!!! Ж-ж-ж-ж-ж!!! – зажужжала в ответ Жужжалка, подтверждая, что и она узнаёт места, где пришлось им пережить столько невзгод.

– Поторопиться нужно. Войдём внутрь! Я должна встать – вот там! В глубине двора, меж двух пальм, – поясняла по дороге Белая Верблюдица, приближаясь почти бегом к воротам какого-то восточного дома, сплошь изукрашенного затейливыми узорами. Потом Верблюдица подкопала копытом под чугунными воротами. И вдруг одним рывком выкинула прямо к Ваниным ногам сверкающий ключ.

Ваня поднял его и, не ожидая дальнейших пояснений, пошёл отпирать этим ключом ворота. Как только Ваня отпер ворота, Верблюдица вприпрыжку помчалась туда, прямо к пальмам. И едва приблизилась она к ним – ох! Тут такое сделалось! Среди утра ясного потемнело разом всё вокруг. Гром грянул!!! А уж как встала Белая Верблюдица меж двух пальм, у беседки с золотым куполом, так и вовсе такое началось!.. Хоть и стремились они сюда всею душой, но, когда затряслась земля, разверзаясь под ногами, как налетел вихрь ледяной, свистящий, как заблистали молнии немилосердные, рассыпаясь ослепительными звёздами, – так душа Ванина, что греха таить, в пятки от ужаса ушла.

– Господи! Да что же это делается?! – воскликнул потрясенный Ваня, увидев, как неведомой силой Белую Верблюдицу вихрем над землей подняло и завертело в каком-то звездном сиянии. Он бросился к ней на помощь, но тут вдруг земля пуще прежнего содрогнулась. И вся разломами пошла. И так же внезапно всё стихло. А в разломах тех что-то заблистало. Присмотрелся Ваня, отчего сверкание это исходило, и ахнул. Потому понял:

– Да это же сундуки из земли показались! А что ж это в них? Никак золото?! Ух ты! Клады бесценные, а от сверкания камней драгоценных, от их ослепительного блеска аж в глазах рябит! Тьфу ты ну ты! Жужжалка! Твоя, что ль, работа?! Но не до чар купеческих нам сейчас! – прикрикнул в сердцах Ваня, раздосадованный тем, что нигде не видит Белую Верблюдицу. И тут вдруг он увидел девушку и обрадовался, что сможет расспросить её:

– Ой! Девушка, здрасьте! А вы тут откуда будете? Верблюдицу здесь, белую такую, красивую, не видали? А? – спросил Ваня у бог весть откуда появившейся здесь девушки-красавицы. – А что вы всё улыбаетесь? Ба!!! Да это ты и есть – девушка расколдованная??? И стоишь на том самом месте, где до этого светопреставления Белая Верблюдица встала. Славная девушка! Грех было бы такой красавице в верблюдицах век маяться! А хорошо, что мы тебя расколдовали!!! – обрадовался Ваня, любуясь этой красавицей.

– Узнал? Да?! Это я! А эти сундуки, богатством битком набитые, Ванюша, не чары мухи Жужжалки вовсе. Это богатство самое настоящее. Это купцы всё это для сохранности здесь в саду по ночам подальше от людских глаз закапывали. Но чары их злодейские с такой силой с меня спадали, что аж земля содрогнулась. Вот богатство их и открылось. Но ты, как я вижу, опечален чем-то? – с тревогой в голосе спросила красавица, глядя на Ивана.

– Да как же мне не печалиться? Я тебя от всего сердца расколдовывал-расколдовывал. Что таиться, душой к тебе прикипел. Думал и мечтал: вот станешь девушкой – и уж тогда я честь по чести посватаюсь к тебе. Повезу с мамонькой своей знакомить. Пусть ты и верблюдица с виду, а чувствую, нрава ты доброго, сердечного. А это ж дороже всех кладов потаённых! – попытался объяснить свое чувство Ваня.

Девушка опечалилась и задумалась над услышанным:

– Не понимаю я тебя, Ваня. Что же, я тебе верблюдицей милее была, что ли? Или передумал, не нравлюсь тебе? – печально поникнув головой, спросила девушка.

– Да нет же! Просто не ровня я теперь тебе, девушке богатой! У тебя вон какие богатства под ногами. Ты теперь завидная невеста. А я гол как сокол! Так что, чувствую, пора мне откланяться. Вот только помогу тебе собрать все это роскошество, – ответил Ваня, собирая с земли запылённые драгоценности.

– Брось. Зачем мне всё это? Чужое оно, – раздосадованно остановила его девушка.

– Как чужое?! А за все твои мытарства, пока в верблюдицах маялась, когда тяжести с базара на базар перетаскивала, кто заплатит? А слёзы горькие твои были? Аль чужие? – возразил ей Ваня. К счастью, тут в их спор вмешалась верная подруга Жужжалка и не дала ни Ване, ни красавице спор продолжить. И громко зажужжала: «Ж-ж-ж-ж!» Так что вскоре отправились они обратно, в Ванину деревню. Ваня с большущим тюком несметного богатства на плечах шёл впереди. А следом за ним избранница его, смотрящая на спасителя своего Ванюшу такими глазами – ох! Нежными, влюблёнными. Летящая над ними муха Жужжалка песенки и сказки всё жужжала.

Так скоро ли, долго ли, но вернулись они в родную Ванину деревню. Мамоньке невеста Ванюшина сразу по сердцу пришлась. А свадьба была!!! Весёлая! Сколько народу гуляло-веселилось! Многие годы потом вспоминали и внукам рассказывали. И муха Жужжалка при них неотлучно! Бывало, всей деревней заслушивались мы её сказками. Полюбились сказки Жужжалкины, прижились. Их и теперь у нас детям малым сказывают. Но давно это было, теперь разве вспомнишь, какие сказки – её, а какие – нет!

Зыбь-трава

Княжил когда-то князь, обо всём радел, заботился. И о том, чтобы жителям его княжества жилось хорошо. И о том, чтобы от врагов защищено было Отечество. Богатырь был человек, красивый, мудрый.

И чем сильнее становилось его княжество, тем больше появлялось завистников у князя. Завидовали процветанию его княжества и тому, что полноводны реки, текущие по его землям. Что тучные стада пасутся на его лугах. Что смелы и ловки его воины, что стрелы его лучников всегда по падают в цель, а конницы его прекрасны. Слава о воинских победах князя заставляла его завистников затаиться. Много громких побед одержал князь! Но и раны, полученные князем в тех битвах, оставили горькую память, постоянно дававшую знать о себе. Мучили князя ранения, покоя не давали князю ни днём ни ночью. Но ради княжества терпел и воевал князь. Но стал уставать он от набегов врагов княжества.

Особенно досаждал его княжеству Чёрный Тать – лихой кочевник. Бог весть откуда стремительно налетал Чёрный Тать и безжалостно сокрушал всё на своём пути. Чёрным смерчем нежданно-негаданно возникал он у самых границ княжества. Несметное войско, покорное его воле, мчалось следом за ним. Откуда появлялся? Из какого сброда войско своё собрал? Кто так назвал его – Чёрный Тать? Никто не знал, не сказывал.

Поначалу налетал внезапно. А со временем и таиться перестал. Разбил пёстрые шатры, расставил их по границе с нашим княжеством. Ночами костры высокие жёг. И понеслись оттуда песни заунывные, тоску чёрную навевающие, по ночной степи. Оттуда он и совершал дерзкие свои набеги. Но решительные победы княжеского войска теснили злого кочевника, и отступал Чёрный Тать. Таяло его войско во тьме ночной. Но ненадолго затихало оно. Копило силы на чёрные свои дела – и опять нападало.

А князь со своим войском разбивал и вновь отгонял прочь врагов от пределов родного княжества. Однажды до того жаркий бой разгорелся меж ними, что уж, казалось, не подняться больше никогда войску вражескому. Истощённый в боях Чёрный Тать поражение признавать не хотел. А прислал вместо гонца старушку ветхую с посланием, в котором сообщал, что из милости передумал идти дальше войной на княжество. И что решил Чёрный Тать замириться с князем. И в знак своей доброй воли посылает к князю в полное его распоряжение знахарку свою личную. Большую мастерицу раны лечить. И любую боль усмирять искусницу. Прочитав это послание, князь даже рассмеялся, размышляя над прочитанным: «Ну хитёр Чёрный Тать! Но ладно! Лучше худой мир, чем хорошая драка! Да и устал я».

– Ступай к своему хозяину, знахарка! Не нужна ты мне! В моем княжестве свои лекари есть! – сказал он старушке и повернул своё войско за крепостные валы с бойницами, за высоченные неприступные островерхие ворота. И, как только последний воин княжеского войска прошёл внутрь, заперли на большие и тяжёлые чугунные засовы ворота, защищавшие вход в княжество.

Наш князь был даже рад, что враг решил замириться. Потому что хоть победа и близка была, но устал князь. Так устал, что думы, заботы о княжестве и ноющие раны спать не давали. Призвал он знахарей. Но те мало помогали. А коль заснёт, всё-то ему бои снятся.

И вдруг однажды откуда ни возьмись бессонной ночью влетела ворона в опочивальню князя. И принялась громко каркать. Князь встал, чтобы ту ворону в окно выгнать, а она словно рассыпалась прямо на глазах и в целую стаю превратилась. И чем больше он по опочивальне своей её гонял, пытаясь выгнать ворон в окно, тем больше их становилось. Целая стая каркала в его опочивальне! И вдруг замерли все вороны на лету, а потом, точно по чьей-то воле незримой, в одну ворону оборотились все разом. Тут он эту каркающую жуть в окошко и выгнал. Отошёл от окна, оглянулся. И увидел, что посреди его опочивальни – та самая старуха-басурманка, что Чёрный Тать в знак примирения посылал к нему. В руках она держала чашу узорчатую, сверкающую каменьями бесценными, золотую чашу искусной работы.

– Ты как в моей опочивальне появилась? – изумился князь.

– Твоя хвороба меня позвала, князь! Боль твоя привела меня сюда. Вот трава заветная, от неё спать будешь как младенец ясный, безмятежный. Не бойся, не отрава это! Это Зыбь-трава! Я и сама могу сначала испить из чаши для твоего успокоения, – вкрадчиво шептала ему старуха.

А от шёпота её гул по терему шёл. И, точно воле своей не хозяин, принял князь из её рук чашу диковинную. Взглянул, что за зелье на дне притаилось. Но сколько ни всматривался князь, а дна той чаши не увидал.

От первого же глотка стало князю так хорошо, как в жизни ни разу не бывало. Всю мучительную явь и боль его ран словно зыбью, как пеленой, покрыло. Обволокло и растворило неведомо как. Освободило от тягот. И даже от памяти обо всём плохом и тяжёлом. И вошёл он в сон, точно в терем светлый. И увидел он себя в том сне повелителем мира, мудрым и всесильным правителем. Тот терем его – то по морю плавал в заморские страны, где он был желанным гостем, то средь небес летал куда хотел. А помогала князю понять языки далёких стран девица необычайной красоты с чёрными крылами за спиной. Она неотступно с ним везде рядом была. Богатство вокруг себя видел князь несметное. Голос ветра стал князю понятен: он превращался в дивное звучание неведомой песни. Эти вещие напевы открывали князю сокровенные знания. Тайный смысл предметов становился ясен. Что было и что будет – всё стало понятно ему. Стоило о чём-либо лишь помыслить – то к нему тотчас же приближалось. Ежели кто-то что-то замышлял злое-потаённое – ему о том шептали травы. Словом, этакая расчудесица, что и вообразить невозможно. Даже князю порой от всего этого страшновато становилось. Сам он в тех снах ходил в тончайших одеждах, золотом расшитых. Словом, сон – наслаждение одно. Уж более думы и заботы его не тяготили.

Как проснулся утром, сразу за дела за хлопоты о сохранении и процветании княжества. И так весь день с утра до вечера. А хлопоты те – в радость, потому что жизнь всего княжества – самое сердце его жизни. А жители дороги ему, точно дети родимые. Но к вечеру опять знахарка Чёрного Татя, подарок вражеский, подступает с чашей. А в ней Зыбь-трава плещется да булькает, словно голос назойливый: «Пей, князь, пей! Хорошо выспишься – хорошо работать на благо княжества будешь. Спать будешь – силы копить будешь! Пей, пей, князь!»

И князь, вспомнив, как славно выспался в прошлый раз после выпитой чаши Зыбь-травы, выпил снова. Кое-как доделал намеченные на вечер дела и поскорее отправился спать. Как заснул – вольной птичкой полетел в чудесные сновидения. Увидел во сне княжество своё. Словно стало оно садом райским беззаботным. Счастья река разливанная. Девицы пригожие песни распевают, вместе с ним птицами вольными среди звёзд летают. А звёзды светят так ярко, что и солнца в том княжестве не надобно. И стоит едва помыслить о чём-то, пожелать что-нибудь – всё тотчас же на его глазах исполняется. И народ благодарит его. Возвеличивает до небес.

Но и этот сон окончился. Настало утро нового дня. Пора князю вернуться к делам своим. И увидел он, что дела-то в княжестве – одни хлопоты да заботы. Войско в полной боевой готовности держать надо. Всегда к нападению или к другой какой-нибудь беде готовым быть нужно. А без его указов оно что без головы.

«Да! То ли дело во сне, что снится после того, как пригубишь зелье Зыбь-травы. Сплошные праздники, победы, веселье – словно одним только счастьем и дышишь!» – подумал князь. И нехотя сел на коня. Осмотрел, всё ли в порядке в княжестве, в строгости ли закон соблюдён. Нет ли обиженных. Но какие бы дела ни делал – всё через силу. И всё-то вспоминается: экое облегчение, едва выпьешь зелья чародейского, едва пригубишь Зыбь-травы. Уж так ему хорошо в тех снах было, что на эту самую явь глаза не глядят. И всё-то ему стало вокруг скучным казаться. А тут ещё и новая напасть: стало всё тело болеть и ломить. Всё до кости боль пронзала, точно враг невидимый жгутами немилосердно скручивает. Не выдержал и вслух застонал.

Откуда ни возьмись опять возникла старуха-знахарка с чашей в руках. И своим скрипучим голосом опять стала уговаривать князя:

– Только пригубить бы, князь! Боль как пыль сдует! Зыбь-трава всё лечит!

Но осерчал князь на старую знахарку за то, что отвлекает его во время забот о княжестве. И замахнулся на неё, прикрикнув:

– Сгинь с глаз моих долой, карга проклятая! Не до снов мне твоих чародейских! Мне о княжестве радеть нужно!

Да только сам руку и отдёрнул. Потому что чёрным вихрем старуха закружилась на месте. И вдруг стая чёрных ворон налетела и каркающей тучей укрыла старуху от княжеского гнева. Но через мгновение растворилась воронья стая. И на том месте, где знахарка Чёрного Татя только что стояла, теперь расчудесная красавица со смоляной косой до пят возникла. Та самая, из тех снов. И ту же самую чашу в руках держит и приветливо чёрными крыльями своими за спиной чуть колышет. Улыбается ему и сладко шепчет:

– Что же, князь, забыл меня? Не доверяешь? Испей! И боль ран своих услади! И дальше дела свои твори. Кто ж тебе мешает? Ты вольный человек, что хочешь, то и делаешь!

Как заворожённый, князь руку опустил покорно, а другую протянул и принял чашу из её прекрасных молодых рук. Вздохнул, что греха таить, не по силам ему было боль терпеть. И выпил князь зелье проклятое. Пока пил, запрокинув голову, исчезла и молодая чернокрылая чаровница, и чаша растаяла. Удивился князь, но почувствовал, что боль и вправду улетучилась. Отправился дальше княжество объезжать! Да только что-то не ладились дела в этот день. Всё раздражало его. Уж не казалось ему родимое княжество таким прекрасным, как раньше. Таким любимым и самым главным в его жизни делом.

Народ, что слушал его с почтением, казался ему нерасторопным, скучным, не стоящим его усердия и заботы. Да и в сон его потянуло. Отправился среди бела дня в опочивальню, да не дошёл. И, точно пьяный, упал у порога. Такого позора с князем в жизни не случалось. А ему всё равно стало: и что слуги о нём подумают, оттаскивая его к постели, и что дела все заброшены. Нет! Не болит более его душа за родимое княжество. Точно беглец с поля боя, скрылся князь от забот в своих снах. Всем-то он там доволен и счастлив.

Опять во сне у ворот того княжества оказался. Звезда к ногам его с неба упала и в ту прекрасную чернокрылую девицу обратилась. Она не то в полуполёте, не то в полуплясе кружила перед ним, завораживая своей красотой. Дивным узорочьем сплетались плавные движения её рук и чёрных крыльев за спиной. Словно невзначай коснулась чернокрылая красавица точь-в-точь таких же, как и защищающие и его княжество, ворот. Тоже с виду неприступных. И они распахнулись, как крылья бабочки, – легко, без лязга чугунных засовов, без скрипа. И девица чудным кружением своих чародейских плясок увлекла за собой князя внутрь того княжества-сна.

И увидел он это княжество в ярком сверкании звёзд. Таком, что и луна, и солнце в том небе лишними будут. Некоторые звёзды падали с неба время от времени, обращаясь в прекрасных девиц. И они тоже парили в плясках и пели дивно. За спиной у каждой крылья чёрные – чёрнее ночи по ветру полощутся, посвёркивая перьями. Ни красавиц, ни плясок таких он наяву никогда не видывал. Скинула с головы покрывало та первая, самая дивная из всех девиц, и оно, не касаясь земли, подплыло к князю, увеличиваясь на глазах. В летящий по воздуху ковёр превратилось её покрывало. Присела красавица на этот ковёр, а он и не прогнулся даже, так и висит в воздухе. И сказала она князю:

– Садись, князь, рядом. Владения твои осматривать будем. Наяву-то всё сам да сам. А здесь мы как вольные птицы летать будем!

Четыре других чернокрылых девицы взяли ковёр за четыре угла и, взмахнув крыльями, поднялись в воздух. Если б не их красота неземная, руки, как присмотрелся князь, и не руки вовсе, а птичьи лапы чёрно-сизые, как и их крылья, – ну чисто вороньи! Но не стал князь об этом размышлять. Лень ему стало думать-рассуждать. Летая среди звёзд, удивлялся князь, как богата его земля. Были видны и терема, и сады, и луга, и поля, и леса меж ними. Но одновременно видны были и клады потаённые, закопанные в ту землю. Светились они тихим ясным светом из-под толщи земли. Удивлялся князь, видя всё это. А между тем летели они всё выше и выше. И, глядя сверху на княжество, изумился князь, что других земель и княжеств не видно. Будто одно его княжество на всей земле осталось. И спросил он у девицы:

– А где шатры стана врага моего, Чёрного Татя? Того, что на востоке с моим княжеством соседствовать вздумал и всё войной моему княжеству грозил? Почему его не видно?

А она запела в ответ голосом завораживающим, звенящим, точно звёздная ночная тишь:

– Нет больше на земле твоих врагов. Исчез Чёрный Тать! Только одно по всей земле-матушке твоё великое и всесильное княжество простирается. Одна печаль: что ты это своё княжество ради того, разорённого наяву, покидаешь. Сироты мы без тебя! Останься здесь с нами, князь наш светлый! Зачем тебе в ту тяжкую явь возвращаться? Здесь ты соколом летаешь, а там от боли мучаешься. То княжество войнами, как тело твое ранами, истерзано. А здесь – жизнь без печали.

С этими словами чернокрылая девица протянула руку и схватила на лету сверкающую, падающую с неба звезду и протянула её князю. Свет её был так ярок, что сначала ослепил князя. А вскоре и вовсе глаза его болеть стали. Князь зажмурился. Всё для него погрузилось во тьму. Но вдруг тьма эта стала плотным сгустком и превратилась в старую знахарку, которую Чёрный Тать к князю прислал. Она стояла в потёмках его опочивальни. Глаза её горели, словно две зажжённые свечи. В руках она держала всё ту же чашу с зельем Зыбь-травы. Она смеялась каркающим голосом. Князь понял, что проснулся. И так ему захотелось тот сон досмотреть и сказать красавице, что согласен он княжить в том княжестве и никогда больше не возвращаться сюда, в явь! Что не хочет больше князь защищать своё княжество, здесь на земле, как прежде. Он протянул руки к чаше Зыбь-травы, которую цепко держала в своих птичьих лапах старуха-знахарка. Но она прямо по воздуху отодвигалась от него, ни разу не повернулась. А летела, насмешливо глядя в глаза князя:

– Хочешь вернуться? Ха-ха! Хочешь птицей вольной летать? Ха-ха! Кар-кар! Там княжить хочешь? Своё княжество бросить? Кар-кар! Ха-ха!

– Да! Да! – шептал ей князь, протягивая руки к чаше.

Была глубокая ночь. И князь увидел, что, протягивая руки к чаше с зельем Зыбь-травы, он упорно шёл за нею, словно на поводке. И не заметил князь, как он вышел из спальни, стремясь приблизиться к желанной чаше. Охранники попытались преградить ему путь, но он отругал их, потребовал, чтобы они не мешали ему. Не посмели они ослушаться своего князя, хоть и встревожились не на шутку. А возражать ему боязно было. Он-то совсем как безумный стал.

Так, босой, с протянутыми руками, князь спустился с крыльца своего терема вниз. Вот уж и сад, что буйно рос вокруг его терема, остался позади. А подлая старуха только каркает и каркает, смеясь над князем. И словно летит прочь от княжеского терема, не оборачиваясь и не касаясь земли. Задом наперёд. А чашу всё держит на вытянутых руках и дразнит князя:

– Вот она, чаша с Зыбь-травой! Куда хочешь, вмиг доставит. Да только не знал ты, глупый князь, что раз от раза зелье моё дороже! – каркала старуха.

Князь бежал за нею, а догнать не мог! А она всё хохотала. И чёрные перья прорастали по её протянутым рукам, цепко держащим чашу. И руки её стали терять прежние очертания, превращаясь в вороньи крылья. Длинный горбатый нос стал удлиняться ещё больше, превращаясь в серый вороний клюв. Лицо тоже стало обрастать перьями. Вскоре вся голова её стала вороньей. Круглые вороньи глаза мигали и сверкали красным огнём. Но и это не пугало князя. Тем более что силы его покидали и тело болело жестоко. Наоборот. Он же помнил, что лишь это зелье облегчает его страдания как никакое другое лекарство.

– Так какая же твоя цена за проклятое зелье? Почём Зыбь-трава? – прохрипел князь.

– Отвори ворота своего княжества! Дай приказ своим стражникам отворять! Впусти моё войско, – ответила она, пряча чашу с зельем в своих вороньих крыльях.

– Да что ты выдумала, проклятая! Чтоб я княжество родимое предал?! Чтоб я виновным стал в его гибели? Чтоб я рабом на погибель свою стал у Чёрного Татя? – возроптал князь.

– Да ты уже раб! Раб зелья! Раб Зыбь-травы! – мерзко хохотала старуха, стоя спиной к воротам, ещё защищающим княжество.

Тут только увидел князь, что она становится едва видимой, прозрачной. К князю подбежали охранники. Стали уговаривать уйти от греха подальше. Вернуться в княжеский терем. И он было на мгновение очнулся, и старуха исчезла вместе с чашей… Но тут же увидел, что огромные высоченные ворота прозрачными становятся. И видит он, что там, за запертыми воротами стоит та красавица и тянет, тянет к нему руки-крылья с чашей Зыбь-травы. Он бросился из последних сил к ней, но больно ударился о круглое бревно мощных ворот. Он застонал от горечи и боли.

И вдруг сорвал чугунный засов, защищавший въезд в княжество, желая выпить проклятое зелье Зыбь-травы, чтобы улететь от всех бед и трудностей в наваждение снов о счастливом княжестве. Увидеть ту неземную красоту, летать среди звёзд с той красавицей.

Но как только он поднял засов, защищавший княжество, увидел, что за стенами притаилось несметное чернокрылое полчище Чёрного Татя. Но самого их вожака среди них не было видно. Чёрные с красным попоны красовались на конях его войска. Всадники хищно щёлкали вороньими клювами. И лишь зловеще прекрасный чернокрылый, самый мощный скакун стоял впереди без всадника. Он бил копытом, ржал, вставал на дыбы. Пока вдруг девица не подбросила чашу высоко-высоко вверх. Чаша, взлетев, перевернулась. И заключённое в ней зелье полилось сверкающей струёй вниз. Но в мгновенье ока эта струя превратилась в острое копьё, которое девица, смеясь, ловко подхватила на лету.

Князь смотрел на все эти превращения, не понимая – сон это или явь:

– И отчего во главе этого вражеского войска чернокрылый конь? И где сам Чёрный Тать притаился? И зачем девице копьё?

В это мгновенье она обратилась в ворону. Птица вскочила на чернокрылого коня. Каркнула так оглушительно, что князь невольно вздрогнул и зажмурился. А когда он открыл глаза, он увидел, что на коне восседает сам Чёрный Тать. Он с карканьем поднял копьё, и всё его войско лавиной ворвалось в раскрытые настежь князем ворота княжества. С дикими воплями, размахивая саблями, они сокрушали всё вокруг. Летящий впереди этого войска-стаи Чёрный Тать широко распростёр свои крылья. И они превратились в бесконечный чёрный плащ, похожий на далеко простирающийся плотный чёрный дым, который укрыл всё его войско как завеса. Княжеские лучники выпустили против врагов множество стрел. Но все стрелы вонзались в затмевающие небо, простёртые над всем войском те дымные крылья – плащ Чёрного Татя. И застревали в нём, как в щите. И неуязвимые враги мчались вперёд, захватывая княжество. Князь, отброшенный в сторону, увидел, как слетели с плеч головы верных его стражников. Горькие слёзы вины и сожаления катились по его щекам. Он осознал, что уж не в силах возглавить своё войско. А княжество без сильного князя – что тело без головы.

Воплями ужаса и страданий наполнилось его княжество. Кровожадные враги убивали мирно спящих в своих домах людей. А князь был бессилен защитить их.

Чёрная туча воронья закружила вокруг него. Стали клевать и его. И в карканье их он ясно различал горькие слова:

– Теперь ты понял, глупый князь, какова цена моего зелья Зыбь-травы? Ха-ха!

– Да! Я теперь всё понял… – сокрушаясь, простонал в ответ князь.

И тотчас стая ворон сгрудилась так плотно, что сжалась в одну ворону. И эта ворона знакомым голосом старухи-знахарки проговорила:

– Ты предал саму жизнь! Ты променял явь на сновидения. Ты недостоин жизни! – и стала жестоко клевать князя в голову. Корчась от боли, отмахиваясь от вороны руками, князь выкрикнул:

– Не смей! Я князь! Я жив! Я сделал столько добра на земле до того, как пригубил твое злое зелье, твою Зыбь-траву. Я не падаль, что ты клюёшь меня?

Но она не останавливалась, приговаривая:

– Каждый, кто пригубит моего зелья, кто хоть раз попробует мою Зыбь-траву, – уже падаль. И никакие былые заслуги не в счёт!

Так в ужасных мучениях погиб князь, а вместе с ним и по его вине всё княжество.

Войну Князь воевал – врагов одолевал! Стрелы Князю кланялись, все мечи ломались!

Бежали враги! Князя все боялись!

Зыбь-траву пригубил, сон наяву его погубил!

Ой, Князь, остановись!

Светлый Князь, оглянись!

Скачет Князь в облаках верхом,

Кажется ему, что правит он конём!

Но это не конь, а ворон злой!

В пропасть бездонную тянет за собой!

Зыбь-трава дурманная сны даёт обманные!

Точно капканы: на волю не пускают!

Ой, Князь, остановись!

Светлый князь, оглянись!

Чудо-нитка

Пошёл дед грядку полоть. И весь день старательно полол. Вдруг блеснуло что-то под руками. Пригляделся дед – иголка. И не ржавая, да ещё с ниткой. Голубой. Поднял дед находку. Странной с самого начала нитка ему показалась. То голубая, а то вдруг как бы с золотым отливом… То радугой засверкает, то… Да! Что перечислять!

Недолго думая дед решил подметку подшить. Пока полол, видит, что отрываться она стала. Присел на кочку, сапог стянул. Стал подметку пришивать.

Только ткнул иголкой, а она, будто зверёк юркий, сама забегала. И быстро, прямо на глазах, сама подшила подмётку, где нужно было.

И ладно так, стежок к стежку. Стянул тогда дед другой сапог. В кои веки чудеса привелось видеть. Так проверить нужно, не померещилось ли! Нет! Не померещилось! Только поднес иголку с голубой ниткой к другой подметке – опять: юрк, юрк – иголка все сама зашила!

И совсем чудно, что нитки этой самой голубой нисколько не убавилось. Вот чудеса! Но и это ещё не все! Сапоги, смешно сказать, – молодеть стали. Трещинки как ранки затянуло. Кожа чистенькая, новенькая, блестящая стала. Сделал шаг – скрипнули сапоги, новёхонькими стали. Точь-в-точь как тогда, когда купил он эти самые сапоги к свадьбе его с Акулиной Ивановной, лет пятьдесят тому назад.

Подхватил дед грабли и побежал в избу. Жене своей, Акулине Ивановне, обнову показать и находкой похвалиться – чудодейственной иголкой с голубой ниткой.

Вбежал дед на крыльцо.

Акулина Ивановна только взглянула – и вся в лице изменилась.

Только охи и ахи вымолвить может. Приятно деду, что такой переполох чудодейственный произвела его обнова, да только видит он, что не в сапогах причина удивления. Оглянулся – и сам обомлел весь. Та тропинка, по которой он к родному крыльцу бежал, да и само крыльцо, – всё густо-густо цветами поросло. Прямо по следу его стелются.

И такой нездешней, редкой красоты. Ох! Что говорить, чудо и есть чудо!

Стянул дед сапоги. Чудесам тоже передышка нужна. Стал рассказывать, как всё это приключилось. Акулина Ивановна как только выслушала – так иголку с ниткой себе взяла и скорее в сундук спрятала. Да сама на сундук присела подумать об этих чудесах.

«Для порядка, значит!» – решил дед, что ему теперь радости от этой неожиданной потехи до конца дней хватит, и потому спорить не стал.

Но не пришлось Акулине Ивановне долго на сундуке рассиживаться. Сначала словно шевелиться внутри сундука стало. Потом сундук словно колотить изнутри стало. Да так, что он аж подпрыгивал. А потом и вовсе сама собой крышка сундука приподнялась. Акулину Ивановну в сторону отбросило! И повалило из сундука видимо-невидимо нарядов расчудесных.

А в сундуке том, да чего уж там, ни парчи, ни атласов заморских никогда не бывало. Да и чего бы им в деревенском сундуке оказаться? Лежали там старые лоскуты. Всякое, что когда-то носилось, штопалось да латалось, подшивалось, а потом на заплатки хранилось.

Видит Акулина Ивановна: вместо тряпья линялого – обновы! Сплошные обновы! С выцветшим узором кофта – вся как новенькая. Точь-в-точь как в тот день, когда впервые вышла она со звонкой песней в этой кофте хороводы водить! Такие же превращения с каждой тряпицей твориться стали. Изумлению её конца нет.

Но и покоя тоже не стало у Акулины Ивановны. День-деньской занята тем, что наряды времён своего девичества молодит. От зеркала не отходит уж который день. Только что-то сама всё грустнее и грустнее становится. Не радует её ни то, что перелатанная юбка новёхонькой стала, ни платки да шали, что засверкали яркими узорами.

А потому не радует, что каждой тряпице эта чудо-иголка с голубой ниткой молодость возвращает, а на себя сколько ни смотрит она в зеркало – ни единой морщинки не убавляется. Бывало, нарядится, а в этаких нарядах в родной деревне и пойти-то некуда. Пошла было в хоровод, где молодые поют, пляшут, веселятся, так вместо восхищения молодые соседки частушку обидную спели: «Как дед бабку завернул в тряпки, поливал её водой, чтобы стала молодой!»

Были косы смоляные, да стали седые. Сколько ни рядись, а в хороводы не пойдёшь. Былой молодостью не покрасуешься. И что ж, дело, казалось бы, житейское. Ан нет! Заупрямилась Акулина Ивановна. Выдернула из иголки голубую нитку и вплела вместо ленты голубую нитку в косу, и…

И седина её расцвела, зазеленела, словно сад прекрасный. А под ним старушка. Все та же Акулина Ивановна, растерянная, испуганная от таких превращений. Но присмотрелась, видит – красота одна, да и только.

И пошла Акулина Ивановна в хоровод, красоту чудесную показать. Но до соседней улицы не дошла.

На запах цветов налетело ос, пчёл, мух назойливых видимо-невидимо. Некоторые цветы распускались пышным цветом и отцветали на глазах, изумляя всех вокруг появляющимися спелыми ягодами. Налетели птицы те ягоды клевать, словно Акулина Ивановна им вовсе не помеха. Ох! Птицы ягоды клюют, осы и пчёлы жужжат, над цветами вьются!

Акулина Ивановна, понятное дело, руками размахивает, от себя отгоняет. А с пчёлами осторожно нужно, не сердить их. Они жужжат ещё громче, ещё злее. Акулина Ивановна от страха кричит что есть мочи. Вьются вокруг – видимо, ягоды в этих чудо-зарослях на её голове особенно сладкие.

Уж пчёлы её и жалить стали и гонять. А она от них бежать. Хотела красоту свою новую соседям показать, а вышел один срам.

Услыхал дед, как кричит на всю деревню и плачет неразумная его Акулина Ивановна. Побежал выручать её. Увидал дед, в каком плачевном виде дорогая его Акулина Ивановна, – скорее пчёл да ос из избы гнать, окна, двери закрывать. Строго-настрого приказал ей дома сидеть. Иголкой с ниткой больше не баловаться.

Хотела Акулина Ивановна отдать ему иголку да голубую нитку… А ведь осталась одна иголка. В тех зарослях, что выросли на её непокорной голове, не отыскать ту самую голубую нитку. И сколько ни вдевала она разные другие нитки – только простой стежок или обычная штопка получается.

Сиднем сидела Акулина Ивановна в избе до глубокой осени. Цветы и травы на её голове, иначе говоря, весь её диковинный сад увядать стал.

И к первому снегу увядшей листвой начал опадать. А в Рождество, в самый праздник, как зазвучали по деревне колядки, так и вовсе опал. Расчесала и уложила Акулина Ивановна седые косы, как прежде – в пучок. Стол праздничный накрыла. Пора праздник встречать!

Одно только из тех чудес в нашей деревне и осталось. Цветы самые красивые у нас растут по тем тропинкам, где дед ходит. Ведь той самой голубой ниткой подметки-то подшиты, и сносу им нет. Ходит дед по земле по хозяйству то туда, то сюда. И каждый шаг, и каждый оставленный след цветочком цветёт. И летом, и зимой. Под снегами, под метелями. Цветут цветы в нашей деревне. Кое-кто любит поворчать: «И к чему вся эта красота?!»

А с первого взгляда – вроде бы и ни к чему, но это как посмотреть.

С красотой на душе светлее!

И песни поются! А с песней и живется и работается веселей!

И всё-то словно на лад идёт! Чего и вам желаем!