Читать книгу: «Книга Сердца»

Посвящается тем, кто забыл, как плакать. И тем, кто боится начать чувствовать

снова.

ПРОЛОГ: ЧИТАТЕЛЬ

Три дня до тридцати.

Матвей сидит на краю ванны и смотрит в зеркало. Тело дышит — вдох, выдох.

Сердце толкает кровь. Руки, ноги, лицо — всё на месте.

Механизм работает. Искры нет.

Дорогой костюм. Часы за полмиллиона. Телефон, разрывающийся от сообщений

людей, которым от него что-то нужно. Отражение — высокий парень с острыми

скулами и глазами цвета балтийского льда.

Матвей наклоняется к зеркалу и вглядывается в собственные глаза. Глаза —

зеркало души. Два куска льда. Серо-голубые, прозрачные.

Отражение подмигивает.

Не Матвей. Отражение. Медленно, нагло, с чужим, насмешливым прищуром.

Дыхание перехватывает. Лёгкие отказываются работать. Сердце пропускает удар,

потом бьётся в горле — часто, мелко.

Матвей отшатывается. Спина встречает дверной косяк. Боль — тупая, в лопатку.

Настоящая.

Он замирает, прижавшись к дереву, и смотрит, как отражение стоит и улыбается.

Спокойно. Ждёт.

Губы шепчут сами собой:

— Показалось.

Матвей выходит из ванной, захлопывает дверь и прислоняется к ней лбом. Кожа

на лбу — лёд, хотя батареи работают на полную.

Руки трясутся. Матвей сжимает их в кулаки. Ногти впиваются в ладони — боль

отрезвляет на секунду.

Голос звучит глухо, как из бочки:

— Просто глюки. Недосып, виски, порошок вчерашний. Надо поспать.

Таблетка от головной боли. Вода из-под крана обжигает горло холодом. Матвей

ложится на кровать и смотрит в потолок. Сердце колотится, но уже реже. Тело

расслабляется, тяжелеет.

В тот момент, когда сознание начинает затуманиваться, из коридора доносится

звук.

Скреб-скреб.

Медленно. Ритмично.

Тело уже не слушается. Оно проваливается в сон, а Матвей — та маленькая

искра, что ещё теплится внутри — слышит, как скрежет приближается к двери

спальни.

Темнота.

Просыпается Матвей в аду.

Ад не огненный. Ледяной. Построенный по чертежам его собственной жизни.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ЛЁД

Глава 1. Последний день перед жизнью

Матвей стоит на крыше небоскрёба и смотрит вниз.

Ветер. Пустота под ногами. Тридцать этажей. Если вытянуть руку, пустой бокал

из-под виски падает за четыре секунды. В машину не попадёшь — далеко. Просто

разобьётся о гранит. Уберут через час.

В бокале плещется янтарная жидкость. Матвей не пьёт. Просто держит, чтобы

руки не мёрзли.

В кармане вибрирует телефон.

Папа: Приезжай завтра. Поговорить надо.

Три слова. Без «привет», без «как дела», без «сынок». Просто «приезжай».

Матвей смотрит на эти слова. Чувствует… ничего.

Где-то глубоко, под толщей льда, должно было что-то шевельнуться — страх,

обида, злость, тревога. Лёд слишком толст. Матвей разучился чувствовать

десять лет назад, когда мама умерла, а отец сказал на похоронах: «Мужчины

не плачут. Крепись».

Он крепился. Так крепился, что забыл, как это — не крепиться.

Палец зависает над экраном. Вместо ответа Матвей поднимает бокал, смотрит

сквозь виски на огни Москвы и выливает содержимое вниз. Золотая струя

растворяется в темноте.

— Чокнулись, — говорит он ветру.

Ветер не отвечает.

Внизу, на парковке, ждёт Игорь. Стоит, прислонившись к капоту Maybach,

курит, пуская дым в потолок. Увидев Матвея, не шевелится, только бросает

взгляд на пустой бокал в его руке.

— Поздно гуляете, Матвей Андреевич.

— Я плачу тебе, чтобы ты ждал, а не комментировал, Игорь.

— Я плачу за то, чтобы вы дожили до утра. — Он тушит сигарету о подошву

ботинка и открывает дверь. — Прыгать не пробовали?

Матвей усмехается. Игорь — единственный человек, который позволяет себе

такие разговоры. Наверное, потому что ему плевать. Он работает на отца, не

на Матвея, и увольнение ему не грозит.

— В «Sage», — говорит Матвей, забираясь на заднее сиденье. — Там сегодня

Шумский собирает компанию.

— Вы же ненавидите Шумского.

— А ты ненавидишь меня. И что? Работаем же вместе.

Игорь ничего не отвечает, только захлопывает дверцу. Машина бесшумно

выскальзывает из паркинга в ночной город.

Матвей смотрит в окно на проплывающие мимо огни. Завтра он поедет к отцу.

В больницу. Где отец лежит уже месяц и медленно угасает от того, что врачи

называют «возрастным истощением», а на самом деле — от желания умереть

после смерти мамы. Мама умерла десять лет назад. Отец всё тянет. Из принципа.

Из упрямства. Из чувства долга. Как и учил Матвея.

В ресторане пахнет деньгами, духами и фальшью. Этот запах Матвей научился

распознавать за версту — смесь дорогого парфюма, приторных улыбок, абсолютной

звенящей пустоты. От него всегда начинает побаливать голова — тупая, ноющая

боль в висках, как напоминание: ты здесь чужой.

ВИП-зона «Sage» — концентрат этого запаха.

Шумский развалился в центре дивана и травит байки про очередной остров. Вокруг

вьются девицы с одинаковыми губами и парни с одинаковыми часами. Увидев

Матвея, он оживляется:

— О, Князев! А мы тут обсуждаем, как хорошо быть белым и пушистым, когда у

тебя есть бабло! Садись, выпей с нами!

Матвей садится. Выпивать не начинает. Смотрит, как они танцуют на краю

пропасти, не замечая её.

Кира. Длинные ноги, длинные волосы, короткая память. Подсаживается. Они пару

раз переспали полгода назад, и с тех пор она считает, что имеет на Матвея

какие-то права.

— Матвей, ты скучный сегодня. — Она кладёт руку ему на колено. Тепло ладони

проходит через ткань брюк. Внутри ничего не отзывается. — Поехали ко мне? У

меня есть такой кокс, что улетим на Марс.

— На Марсе холодно, — отвечает Матвей. Голос ровный, без интонаций.

Она смеётся — громко, фальшиво.

Матвей переводит взгляд и встречается глазами с официанткой, которая убирает

посуду с соседнего стола. Женщина лет тридцати пяти. Уставшая. Красивая той

тихой красотой, которую не купишь в салоне. Тёмные волосы собраны в пучок.

Под глазами тени. Когда их взгляды пересекаются, Матвей ощущает странный

толчок в груди. Что-то дёргается под рёбрами.

Она смотрит секунду. В этом взгляде нет ни заискивания, ни желания понравиться.

Только вопрос. От этого вопроса у Матвея вдруг пересыхает во рту.

Появляется Даня.

Матвей узнаёт его сразу. Старый свитер с катышками, джинсы, стоптанные

кроссовки. Охрана долго не пускала — видно по лицу: красный, взбудораженный,

злой.

— Матвей! — Даня подходит к столу, не обращая внимания на удивлённые взгляды.

Идёт размашисто, прямо. Глаза горят злостью и болью. — Я звонил тебе. Трубку

не берёшь.

Он протягивает листок бумаги. Детский рисунок — человечек, держащий за руку

большого медведя. Подпись корявыми буквами: «Дяде Матвею, чтобы он не

грустил».

— Вера просила передать. — Голос у Дани дрожит. — Она сказала, ты ей снился.

Что ты плачешь во сне.

По залу прокатывается смешок. Шумский не удерживается:

— О, Князев, это твой кореш из гаража? Рисунoчек принёс? В рамку повесишь?

Кто-то смеётся громче. Кира хихикает в кулак.

Острая вспышка в затылке. Матвей смотрит на рисунок: человечек, медведь,

корявые буквы. Простота, от которой защипало в носу.

Он сжимает бумагу в кулаке. Края впиваются в ладонь. Боль — острая, живая.

— Спасибо. — Голос ровный, чужой. — Передай Вере, что повешу в сортире. Как

раз бумага кончилась.

Даня белеет — секунда, и пепел. Губы в линию. В его глазах ломается что-то

важное. Матвей видит это каждой клеткой.

— Ты чего? — спрашивает Даня тихо.

Матвей продолжает.

— Того. Сколько можно таскаться со своим нищенством? Я тебе деньги давал?

Давал. Машину купил? Купил. Чего тебе ещё? Ходишь тут, позоришь. Иди, чини

тазы свои.

Тишина.

Абсолютная.

Даня смотрит. В его глазах нет злости. Только боль. Такая, от которой люди

перестают быть людьми и превращаются в тени.

Он молча разворачивается и идёт к выходу. Матвей смотрит в спину: напряжённые

плечи, сжатые кулаки. Походка против сильного ветра. С каждым шагом Дани

внутри обрывается тонкая ниточка.

Рисунок остаётся в руке. Матвей разжимает пальцы — на ладони красные полосы

от ногтей. Бумага мятая, тёплая, живая. Он суёт её в карман.

— Ну ты жёстко, Князев, — восхищается Шумский. — Так друга детства…

— Заткнись, — говорит Матвей.

Выпивает виски залпом. Встаёт и идёт к выходу. Кира что-то кричит вслед —

он не оборачивается.

В машине Игорь молча везёт домой. Матвей смотрит в окно. Немеют пальцы.

Сначала кончики, потом вся кисть.

— Включи печку, — просит он.

— Включена, Матвей Андреевич. На полную.

Из дефлекторов валит горячий воздух. Руки всё равно мёрзнут. Матвей прячет

их под мышки, сжимается в комок. Зубы выбивают дробь.

— Вам плохо? — спрашивает Игорь, глянув в зеркало заднего вида.

— Нормально.

Дома Матвей бросает скомканный рисунок на пол и ложится на кровать, не

раздеваясь. Тело тяжёлое, налитое свинцом.

Заснуть сразу не удаётся. Потолок белый, чистый, без единой трещинки.

Телефон звонит. Женя, помощник.

— Матвей Андреевич, звонили из клиники. Ваш батюшка… Андрей Ильич… снова