Читать книгу: «Причины жить»

Посвящается Андреа

Published by arrangement with Canongate Books Ltd, 14 High Street, Edinburgh EH1 1TE and The Van Lear Agency LLC.

Copyright © 2015 by Matt Haig

© Дарья Ивановская, перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. Livebook Publishing LTD, 2026

* * *

«Поистине блистательный текст, обязательный к прочтению! Невозможно оторваться».

@Coops_Kay

«Прекрасно, жизнеутверждающе – ровно то, что мне было нужно».

@destinyischoice

«Жаль, что она мне не попалась в мои девятнадцать».

@katiedawson23

«Обучение и надежда – два в одном».

@mentalbattle

«“Причины жить” – не только трогательное и теплое, но и духоподъемное чтиво».

@PPhunt

«Мудрость, юмор, признание, искупление.

Иногда депрессия выглядит как падение в глубины бессловесности. Мэтт Хейг нашел слова. И сказал их за всех нас».

JOANNE HARRIS

«Трогательно, забавно, заставляет задуматься – и написано с душой».

S. J. WATSON

«Он вынес сложную и чувствительную тему из тьмы на свет».

MICHAEL PALIN

«Просто и блистательно».

BOOKMUNCH

«Очень мудро и тепло».

NATHAN FILER

Введение

С момента первого выхода этой книги мне чаще всего задают один вопрос: «Тяжело было ее писать?»

Ответ – нет.

Тут такой нюанс: любую книгу писать в принципе тяжело, писательство – та еще затея, даже если книга маленькая, вроде этой. Но я просто хочу сказать, что работа над данной книгой не оказалась сложнее прочих только из-за ее темы.

На самом деле, я был вполне готов, когда приступил к ней. К тому моменту я уже довольно далеко ушел от прежнего юноши, который не мог даже выйти из дома, не словив паническую атаку. Книга помогла мне исцелиться. В тишине отчаяния нашлись слова. Хлынули потоком. Я как будто посещал терапевтические сеансы, а в роли психотерапевта выступал невидимый читатель.

Идея была простая: написать такую книгу, которой у меня не оказалось, когда я в ней остро нуждался. Такую книгу, с которой люди будут чувствовать, что их понимают и они не одиноки. Такую книгу, которую создал не врач, психолог или некий ученый, а простой человек, переживший кое-что жесткое и теперь рассказывающий об этом насколько можно честно. Я писал и таким образом как бы предлагал искреннюю надежду. Я хотел сделать ее простой и понятной, потому что сам помнил, как тяжело бывает понимать книги, когда мозг горит огнем. Я нарочно выбирал самые простые и сильные слова.

Теперь-то я понимаю, насколько она далека от идеала. Главная проблема была в том, что я сам не до конца знал историю, которую записывал. Чего-то не хватало. Недостающий кусочек нашелся несколько лет назад, когда мне диагностировали СДВГ и аутизм. Я не всегда понимал причины своей депрессии – и сейчас не понимаю, – но мне хотя бы стало ясно, что выгорание было определяющим фактором.

В нынешнем переиздании я сделал на это некоторую поправку. Упомянул немного о нейроразнообразии, чуть-чуть поменял формулировки. Кое-где убрал неактуальные определения вроде «совершить самоубийство» и «депрессивный». Конечно, бессистемность изложения никуда не делась. Я хотел ее сохранить. Книга изначально писалась как поток сознания, отчасти потому, что я не рассчитывал на большое количество читателей. А отчасти – я только по мере написания стал понимать, что за книга у меня получается.

Я писал мемуары? Пособие по самопомощи? Или, как решили в одном книжном магазине, издание для раздела «Поэзия»? (Любой, кто возьмется это читать в надежде увидеть сборник стихов, будет крайне разочарован – правда, не так сильно, как человек, который заказал ее по интернету, потому что она была на первом месте в серии «Биографии фокусников».)

В общем, эта книга – помесь всего и сразу. Можно сказать, непроизвольный крик души. Письмо в прошлое – тому прежнему мне, который когда-то стоял на краю обрыва. Сейчас я понимаю, что на тот момент я таким образом пытался почувствовать себя менее одиноким. Я писал и как будто посылал эхолокационный сигнал в поисках таких же, как я, людей, ведущих свою собственную невидимую войну.

Сейчас мне сорок девять.

Единственная причина, по которой я сейчас об этом сообщаю, – это тот факт, что в двадцать четыре года я был уверен, будто не доживу до двадцати пяти. Будущее было исключительно гипотетическим. И эта книга появилась – и остается реальной – для всех, кто не верит в возможность собственного будущего. Или видит вещи под другим углом. Это – самая неидеальная из моих книг. И именно ею я горжусь сильнее, чем остальными.

Это книга, которая была задумана не как окончание разговора, а как его начало.

Это книга, которая должна была подчеркнуть для всех и каждого то, что жизнь буквально выжгла во мне: наш разум может нас обманывать. У жизни для нас припасено гораздо больше, чем видится из темницы личного отчаяния. Мы можем измениться. Мы можем найти ключи в темноте. И иногда именно через чужой опыт – даже если он совсем не совпадает с нашим – мы обретаем надежду.

Иногда самое трудное – это остаться. Но моя книга – напоминание, что оно того стоит. Жизнь – больше, чем депрессия. И каждый из вас – тоже.

Брайтон,

2025

Невозможная книга

Тринадцать лет назад я знал, что этого не случится.

Дело в том, что я собирался умереть.

Или свихнуться.

Я никоим образом не должен был дожить до нынешнего момента. Временами я даже сомневался, что протяну десять минут. И было совершенно невозможно поверить в саму мысль, что я буду в достаточной степени здоров и уравновешен, чтобы таким образом обо всем написать.

Один из главных симптомов депрессии – отсутствие надежды. И веры в будущее. Никакого света в конце тоннеля: тебе кажется, что этот тоннель, в котором ты находишься, запечатан с обоих концов. Если бы я только знал свое будущее, которое оказалось гораздо светлее, чем все, что я мог себе представить, то каменную кладку в конце моего тоннеля просто разорвало бы на части, и я бы увидел свет. Сам факт того, что эта книга существует, подтверждает вот что: депрессия лжет. Депрессия вселяет тебе в голову ошибочные мысли.

Но сама по себе депрессия – не ложь. Она реальнее, чем все, что случалось в моей жизни. И она, разумеется, невидима.

Другим кажется, что ничего вообще не происходит. Ты живешь, как будто у тебя голова в огне, но при этом никто из окружающих не видит пламя. И таким образом депрессия – поскольку она невидима и загадочна – стигматизируется. Стигматизация особенно жестоко влияет на людей в депрессии, поскольку стигма влияет на мышление, а депрессия – это как раз болезнь мышления.

В депрессии тебе кажется, что ты совсем один, и что никто не испытывает того, что испытываешь ты. Ты так боишься показаться сумасшедшим, что стараешься держать все в себе, боишься, что люди от тебя отстранятся, и потому замыкаешься и ни о чем не рассказываешь. И это плохо, потому что проговаривание помогает. Слово – произнесенное или записанное – связывает нас с миром, поэтому, если поговорить с кем-нибудь или записать свои переживания, станет легче поддерживать связь друг с другом и с самим собой.

Знаю, знаю – все мы люди. Скрытные создания. В отличие от других животных, мы носим одежду и производим потомство за закрытыми дверями. И нам стыдно, когда с нами что-то не так. Но мы это перерастем, и это получится только тогда, когда мы научимся говорить обо всем. А также писать обо всем и потом читать.

Вот во что я верю. Потому что отчасти через чтение и письмо я сам смог нащупать во тьме путь к спасению. Как только я осознал, что депрессия обманывала меня насчет будущего, я захотел написать книгу и поделиться своим опытом, посмотреть депрессии и тревоге в лицо и взять их за рога. В общем, у этой книги две цели. Уменьшить стигму и – можете считать это донкихотством – попытаться убедить людей, что из низины открывается не самый полный вид на местность. Я написал ее, потому что самые старые клише остаются самыми верными. Время действительно лечит. В конце тоннеля точно есть свет, даже если мы его пока не видим. Нет худа без добра, в темном царстве всегда найдется луч света – такое вот предложение «два по цене одного». А еще – слова иногда даруют свободу.

Маленькая заметка перед погружением

Каждый разум уникален.

Каждый ошибается своим собственным, уникальным образом.

Мой разум подвел меня чуточку иначе, чем других людей подводит их разум. Наш опыт часто похож на чужой, но полностью одинаковых историй не бывает. Ярлыки вроде «депрессия» (или «тревожность», или «паническое расстройство», или «ОКР»¹) весьма полезны, но только если мы понимаем, что разные люди переживают одни и те же явления по-разному.

Депрессия у всех протекает по-своему. Боль ощущается по-разному, имеет разную интенсивность, и реакция на нее тоже у всех различается. Вместе с тем, если бы книги были полезными, только если они точно описывают конкретный опыт, то каждому человеку стоило бы читать только то, что написал он сам.

Не бывает правильных или неправильных способов находиться в депрессии, переживать панические атаки или хотеть умереть. Все это просто происходит. Отчаяние в этом смысле похоже на йогу: это не соревнование. Но за несколько лет я понял, что книги людей, которые страдали, выжили и преодолели отчаяние, приносили мне утешение. Они давали мне надежду. Надеюсь, эта книга будет так же полезна.

Падение

Но иногда требуется больше храбрости, чтобы жить, нежели чтобы убить себя.

Альбер Камю, «Счастливая смерть»²

День, когда я умер

Я помню день, когда умер прежний я.

Все началось с мысли. Что-то шло не так. Это было начало. Я еще не понимал, в чем дело. А потом, секунду или две спустя, в голове у меня возникло какое-то странное ощущение. Какая-то биологическая активность в затылке, чуть повыше шеи. В мозжечке. Какая-то пульсация или интенсивное мельтешение, будто там бьется бабочка; и еще покалывание. Я еще не знал, какими неожиданными бывают физические проявления депрессии и тревоги. Я просто подумал, что умираю. А потом у меня заколотилось сердце. А потом и я сам заколотился. Я тонул, стремительно тонул, проваливаясь в новую, пугающе замкнутую, удушающую реальность. Прошло больше года, прежде чем я смог вернуться хотя бы к приблизительно полунормальному состоянию.

До этого момента я особо ничего не понимал о депрессии – знал только, что после моего рождения ею недолгое время страдала моя мать, и что прабабушка со стороны отца скончалась в результате самоубийства. Полагаю, у нас это семейная история, но именно над этой историей я особо не задумывался.

В общем, мне было двадцать четыре. Я за год до этого окончил магистратуру, и по итогам образовательного процесса у меня имелись только внушительные финансовые долги, полная голова мешанины из английской литературы и французской философии, множество недиагностированных проблем, череда упущенных должностей на разных окраинах Лондона, потому что ни на одной работе я не задерживался дольше месяца, и проблемы с выпивкой, которые мне не казались проблемами. Из положительного – я в это время жил и работал в Испании, в одном из самых тихих и живописных уголков Ибицы. У меня была девушка по имени Андреа и совсем не было денег, однако наши работодатели позволили нам обоим бесплатно жить на их вилле. Стоял сентябрь. Через две недели я должен был возвращаться в Лондон – и в реальность. Нужно было искать источник постоянного дохода вместо сезонных халтур за наличку. После шести лет студенческой жизни и летних подработок настало время взрослеть. Я изо всех сил тянул время, избегая взросления, и оно висело надо мной грозовой тучей. Теперь эта туча раскалывалась и проливалась на меня дождем.

Самая странная штука насчет сознания – это что у тебя в голове могут происходить самые жесткие вещи, но со стороны никто этого не видит. Весь мир сжимается. У тебя могут расшириться зрачки. Речь может стать бессвязной. Выступает пот. Но никто из гостей на той вилле не мог и представить, что я чувствовал, осознать весь тот ад, в котором я жил, и понять, отчего же смерть казалась мне такой невероятно привлекательной идеей.

Я три дня пролежал в постели. Не спал. Андреа регулярно приносила мне воду и фрукты, которые я едва мог есть.

Окно было все время открыто – ради свежего воздуха, но комната все равно оставалась душной и жаркой. Помню, как меня поразило, что я до сих пор жив. Я понимаю, что это звучит излишне патетично, но депрессия и паника нагоняют только патетические мысли. Короче, облегчение не наступало. Я хотел умереть. Нет. Это не совсем точно. Я не желал смерти – мне просто не хотелось жить. Смерть пугала меня. Смерть случается только с живыми. Но ведь бесконечное количество людей вообще никогда не жили. Я хотел быть одним из них. Такое вот старое, классическое желание: никогда не рождаться. Быть одним из трехсот миллионов сперматозоидов, у которых ничего не получилось.

(Какое же это счастье – быть нормальным! Мы все ходим по невидимым натянутым канатам, рискуя каждую секунду соскользнуть и лицом к лицу столкнуться с экзистенциальным ужасом, поджидающим своего часа в глубинах нашего разума.)

Обстановка в моей комнате была скромной. Кровать с однотонным белым покрывалом, белые стены. Возможно, там висела какая-то картина, но вряд ли. Ничего такого не помню. На тумбочке у кровати валялась книга. Я ее как-то открыл и сразу положил на место. Сосредоточиться совершенно не получалось. И все то, что я ощущал, невозможно было выразить словами, потому что это было за пределами слов. Я в буквальном смысле не мог ничего внятно описать. Боль была такой, что слова казались пустыми.

Я помню, как переживал за Фиби, младшую сестру. Она была в Австралии. Я беспокоился – а вдруг с ней, ближайшим ко мне в генетическом смысле человеком, произойдет нечто подобное. Мне хотелось поговорить с ней, но я не мог. Я помню, как мы вместе садились, ели лапшу быстрого приготовления и по кругу смотрели кино – «Бриолин», «Грязные танцы», «Изгои», «Клуб “Завтрак”». Еще в детстве, в нашем доме в Ноттингемшире, мы изобрели целую систему разговоров перед сном, перестукиваясь через стену между нашими комнатами. Теперь же я лежал и стучал в матрас, представляя, что она слышит меня на другом конце мира.

Тук. Тук. Тук.

У меня в голове не было терминов вроде «депрессия» или «паническое расстройство». В своей смешной наивности я всерьез думал, будто все, что я тогда переживал, было состоянием, которого никто другой никогда не испытывал. Это состояние было настолько чуждым мне лично, что оно казалось чуждым вообще всему нашему виду. Я был в таком ужасе, которого не знал никогда в жизни.

– Андреа, мне страшно.

– Все хорошо. Все будет хорошо. Все будет хорошо.

– Что со мной?

– Я не знаю, но все будет хорошо.

– Я вообще не понимаю, что со мной происходит.

А на третий день я вышел из комнаты, потом покинул виллу и отправился себя убивать.

Почему депрессия так трудна для понимания

Она невидима.

Она – не «печальное настроение».

Это неправильное название. Само слово «депрессия» наводит меня на мысль о спущенной шине, о чем-то дырявом и неподвижном. Может, так ощущается депрессия минус тревога, но вот депрессия, пронизанная страхом, не кажется чем-то плоским и статичным. (Поэтесса Мелисса Бродер однажды у себя в блоге написала так: «Какой идиот назвал это “депрессия”, а не “у меня в груди живут летучие мыши, и они занимают слишком много места. P. S. Я вижу тень”?») А в худшие дни ты отчаянно желаешь, чтобы случилось какое-нибудь другое горе, чтобы пришла физическая боль, потому что разум безграничен, и его страдания – когда они случаются – тоже становятся безграничными.

Быть счастливым при наличии депрессии – это как быть трезвым алкоголиком.

И очевидная причина у нее есть не всегда.

Иногда причины очень медленно раскрывают себя. Например, выгорание от постоянных попыток делать вид, что у меня нет СДВГ³ и аутизма, которые на тот момент еще не были диагностированы, – возможно, это оно спровоцировало депрессию, но я-то не догадывался.

Она бывает у разных людей – у людей с красивыми волосами, у людей, счастливых в браке, у людей, получивших повышение по службе, у людей, которые умеют танцевать чечетку, показывать карточные фокусы или лабать на гитаре, у людей без расширенных пор на лице, у людей, которые публикуют радостные статусы один за другим, – в общем, у тех, кто с виду вроде как совсем не имеет оснований считать себя несчастным.

Она загадочна даже для тех, кто от нее страдает, потому что в этой загадке – ее сила. Она обращается и видоизменяется.

Когда через все это проходишь, физически невозможно внятно артикулировать свое состояние. Когда тонешь, хочется только удержаться на поверхности, и совершенно нет сил объяснять, как ощущается утопление. А поскольку непосредственно в моменте все ощущается очень остро, запомнить это тоже непросто, потому что вся остальная жизнь кажется совершенно другой.

Прекрасный вид

Солнце палило нещадно.

Воздух пах соснами и морем.

Море было рядом, прямо под скалой. А скала заканчивалась обрывом всего через несколько шагов. Примерно двадцать. У меня был единственный план – сделать двадцать один шаг в ту сторону.

– Я хочу умереть.

У моих ног вертелась ящерица. Настоящая ящерица. Мне стало немного стыдно. Дело в том, что ящерицы себя не убивают. Ящерицы – выживальщики. Им отрываешь хвост – на его месте вырастает новый. Они не ноют. У них не бывает депрессии. Они просто как-то справляются, какой бы суровой и враждебной ни была среда. Больше всего на свете мне хотелось стать этой ящерицей.

Вилла осталась позади. Лучшее место из всех, где я когда-либо жил. Впереди же простирался прекраснейший из видов, который я когда-либо наблюдал. Сверкающее Средиземное море, похожее на бирюзовую скатерть, усыпанную крошечными бриллиантами, отороченную извилистой береговой линией с известняковыми скалами и почти белыми закрытыми пляжами. Она соответствовала любому из определений прекрасного. Я никогда в жизни не видел чего-то столь же красивого. Но даже эта ни с чем не сравнимая красота не избавила меня от желания себя убить.

Примерно за год с лишним до этого я писал магистерскую работу и много читал Мишеля Фуко. Особенно «Историю безумия в классическую эпоху». Там он выдвигает идею, что безумию стоит позволить оставаться безумием. Что пугливое и репрессивное сообщество называет любую инакость болезнью. Но у меня была именно болезнь. Не просто какие-то безумные мысли. Не легкая шизанутость. Не то состояние, когда читаешь Борхеса, или слушаешь Капитана Бифхарта, или куришь трубку, или ловишь глюки в виде гигантского батончика «Марс». Это была боль. У меня все было хорошо, а потом вдруг совершенно внезапно стало плохо. Я был не в порядке. Соответственно, я был болен. Не имело значения – это общество так решило или наука недоработала. Я просто не мог – был не в состоянии – терпеть эти ощущения еще хоть секунду. Я должен был покончить с собой.

Именно это я и собирался сделать. В то время как моя девушка в полном неведении сидела на вилле, думая, что я просто вышел подышать свежим воздухом.

Я шел, считал шаги, потом сбился со счета, мысли разлетелись.

– Не трясись, – сказал я себе. Или мне кажется, что сказал. – Не трясись.

Я дошел до края обрыва. Я мог прекратить свои мучения, сделав еще один шаг. До смешного просто: всего шаг против боли существования.

А теперь послушайте. Если вы думали, что человек с депрессией хочет чувствовать себя счастливым – вы ошибались. Ему совершенно наплевать на такую роскошь, как счастье. Он мечтает только об отсутствии боли. О том, чтобы мозг перестал пылать, чтобы мысли перестали вспыхивать и дымиться, как старые пожитки в пожаре. Он хочет быть нормальным. Или, поскольку нормальность невозможна, стать пустым. А я мог стать пустым только оборвав свою жизнь. Один минус один равно ноль. Но вообще-то это не было легко. Самое странное в депрессии – это то, что даже при наличии суицидальных мыслей страх смерти никуда не исчезает. Разница только в том, что стремительно усиливается лишь боль жизни. Так что, если вам сообщают, что кто-то убил себя, важно понимать, что этот человек боялся смерти ничуть не меньше. Он не делал никакого «выбора» в смысле морали. Морализаторство тут ведет только к непониманию.

Так вот, я постоял на месте. Сперва собирался с мужеством, чтобы умереть, потом собирался с мужеством, чтобы жить. Быть. Или не быть. Смерть была совсем рядом. Еще капля страха – и чаши весов качнулись бы. Наверное, в какой-то из вселенных я сделал шаг, но в этой – нет.

У меня были мама, папа, сестра и девушка. Целых четыре человека, которые меня любили. И в тот момент я безумно желал, чтобы у меня вообще никого не было. Ни души. Именно любовь удерживала меня. Они-то как раз не знали, каково мне, что творится у меня в голове. Может, если бы они минут на десять смогли пробраться в мой мозг, то сразу бы такие: «О, ну да, ну да, конечно. Прыгай, ага. Ты ни в коем случае не должен терпеть такую боль. Разбегись, прыгни, закрой глаза – просто сделай это, и все. В смысле, если бы ты реально горел, я бы тебя одеялом потушил, но твой огонь невидим. Тут ничего не поделаешь. Давай, прыгай. Или дай пистолет, и я тебя пристрелю. Эвтаназия».

Но оно же не так работает. При депрессии твоя боль невидима.

А еще, если честно, мне было страшно. Вдруг я не умру? Вдруг меня просто парализует, и я, обездвиженный, застряну в этом состоянии навсегда?

Мне кажется, жизнь всегда подбрасывает нам причины не умирать, если хорошо вслушаться. Эти причины могут исходить как из прошлого – например, от людей, которые нас вырастили, от друзей или возлюбленных, так и из будущего – из возможностей, которые мы отсекаем.

Так что я остался жить. Я повернул обратно к вилле, и в итоге меня просто вытошнило от пережитого стресса.

Разговоры сквозь время – часть первая

ПРОШЛЫЙ Я: Хочу умереть.

НЫНЕШНИЙ Я: Но ты не умрешь.

ПРОШЛЫЙ Я: Это ужасно.

НЫНЕШНИЙ Я: Нет. Это замечательно. Поверь.

ПРОШЛЫЙ Я: Я не справляюсь с болью.

НЫНЕШНИЙ Я: Знаю. Но придется справиться. И эта игра стоит свеч.

ПРОШЛЫЙ Я: Почему? Что, будущее настолько радужное?

НЫНЕШНИЙ Я: Нет. Разумеется, нет. Жизнь не бывает идеальной. Меня все равно временами накрывает депрессивное настроение. Но мне лучше. Боль уже не бывает настолько сильной. Я разобрался в себе. И я счастлив. Прямо сейчас я счастлив. Буря заканчивается. Верь мне.

ПРОШЛЫЙ Я: Не верю.

НЫНЕШНИЙ Я: Почему?

ПРОШЛЫЙ Я: Потому что ты – из будущего, а у меня нет будущего.

НЫНЕШНИЙ Я: Я же тебе только что объяснил…

Таблетки

Я несколько дней толком не ел. Я не замечал голода из-за всей той дряни, которая происходила с моим телом и разумом. Андреа велела мне поесть. Пошла к холодильнику и принесла пакетик готового гаспачо.

– Пей, – сказала она, открутила крышечку и подала мне суп.

Я глотнул. И в тот же миг, едва распробовав, я вдруг осознал, насколько проголодался, так что глотнул еще. Я выпил примерно половину пакетика, а потом выбежал на улицу, и меня снова вырвало. Полагаю, рвота после готового гаспачо «Дон Симон» не может считаться самым достоверным в мире признаком болезни, но Андреа не собиралась рисковать.

– О господи, – сказала она. – Поехали.

– Куда? – спросил я.

– В больницу.

– Меня там будут пичкать таблетками, – возразил я. – А я не могу глотать таблетки.

– Мэтт. Таблетки тебе нужны. Ты сейчас не в том положении, чтобы отказываться от таблеток. Мы едем, окей?

Я тут поставил вопросительный знак, но, вообще-то, не могу сказать, что это был именно вопрос. Не знаю, что я тогда ответил, но знаю, что в больницу мы поехали. И что мне выдали таблетки.

Доктор осмотрел мои руки. Они тряслись.

– Как долго длился ваш приступ паники?

– Да он и не прекращался. У меня сердце все еще выскакивает. И мне не по себе.

«Не по себе» не было даже приблизительным описанием. Хотя не припоминаю, чтобы я еще что-то объяснял. Речь вообще стоила мне огромных усилий.

– Это адреналин, вот и все. Что у вас с дыханием? Вы слишком интенсивно дышали?

– Нет. Просто что-то с сердцем. Я дышу как-то… не так… и мне везде нехорошо.

Он прислушался к моему сердцу. Прижал мне два пальца к груди. Потом перестал улыбаться.

– Вы принимаете наркотики?

– Нет!

– Раньше принимали?

– Было дело, пробовал. Но на этой неделе – нет. Я, правда, много пил.

– Vale, vale, vale⁴, – сказал доктор. – Вам нужен максимум диазепам⁵. Больше я вам ничего не могу предложить, – это звучало весьма внушительно – с учетом того, что реплика была от доктора из страны, где диазепам продается запросто, как парацетамол или ибупрофен. – Он вам поможет. Честное слово.

Я лежал и представлял, что таблетки работают. В какой-то момент паника будто бы уменьшилась до состояния просто сильной тревоги. Но этот миг условного расслабления вызвал новый приступ паники. И дальше – лавина. Все вдруг как будто резко отодвинулось от меня – как в сцене из «Челюстей», когда Броуди сидит на пляже и внезапно замечает акулу. Я лежал на диване, но меня в буквальном смысле куда-то уносило. Словно смывало дальше и дальше, прочь от реальности.

Убийца

В наши дни самоубийство – в том числе в Великобритании и Штатах – является наиболее частой причиной смерти: каждый сотый умерший покончил с собой.

Согласно данным Всемирной организации здравоохранения, суицид убивает чаще, чем рак желудка, цирроз печени, колоректальный рак, рак груди и болезнь Альцгеймера. А поскольку большинство тех, кто совершает суицид, страдает от депрессии, именно депрессия является самой смертоносной болезнью на планете. Она убивает больше людей, чем все виды насилия – войны, терроризм, домашнее насилие, разбойные нападения и перестрелки – вместе взятые.

Самое поразительное, что депрессия является настолько тяжелым недугом, что из-за нее люди убивают сами себя так, как не делают при других заболеваниях. И при этом многие до сих пор не считают, что депрессия – это настолько страшно. Если бы они так не думали, то не говорили бы всего того, что осмеливаются говорить.

Вещи, которые говорят людям с депрессией и не говорят людям с другими жизнеугрожающими состояниями:

– Да брось. Ну да, я знаю, что у тебя туберкулез, но могло бы быть и хуже. Никто же не умер.

– Да, я знаю, колоректальный рак – это тяжело, но попробуй поживи с человеком, который им болеет. Елки-палки. Кошмар.

– О, Альцгеймер? Ага, давай, расскажи мне. У меня он постоянно бывает.

– У всех временами случается проказа.

– А, менингит. Так ты просто возьми себя в руки.

– Да, да, у тебя нога горит, но неужели, если ты будешь постоянно о ней говорить, это тебе как-то поможет?

– Ладно. Ладно. Согласен. Да, у тебя не раскрылся парашют, и ты теперь падаешь со скоростью сто пятьдесят миль в час. Но есть же и плюсы. Ты вообще мог бы оказаться в Америке, а там вечно какие-то перестрелки.

Отрицательный эффект плацебо

Я был идиотом.

Я пошел окружной дорогой.

Мой путь к уверенному выживанию не был ни быстрым, ни легким, ни целесообразным. Что мне стоило бы сделать – это, разумеется, не позволять от меня отмахиваться. Я должен был настаивать. Я должен был подбирать подходящие лекарства. Я должен был начать терапию. Я должен был более вдумчиво разобраться, что же происходит в моей голове. Но я не стал. Долгое время даже не пытался.

Например, я только через двадцать лет – когда началась ковидная пандемия – начал общаться с психотерапевтом на регулярной основе, раз в неделю. Именно он помог мне протрезветь, когда я в очередной раз сорвался. Затем я выяснил – когда психотерапевт порекомендовал мне обратиться к психиатру, – что я не нейротипичен. Еще в школе считалось, что у меня есть некоторые «особые потребности» в определенных сферах, но только в сорок лет мне поставили диагнозы «аутизм» и «СДВГ» и я наконец понял, о каких особых потребностях шла речь. И мне оставалось только гадать, каким объемом депрессии и паники я обязан эмоциональному выгоранию из-за постоянных безуспешных попыток вписаться в окружающий мир.

В общем, когда психотерапевт был мне нужен, я к нему не обращался. Я звонил по телефонам доверия. Ходил к врачу. Как-то так. Если честно, терапию мне и не предлагали, да я и не мог бы ее себе позволить: ограниченный и привилегированный доступ к терапии – это катастрофическая проблема, выходящая далеко за пределы Великобритании. К тому же из-за своей агорафобии я вряд ли бы согласился даже на бесплатную (и на вообще любую) терапию. Каждый выход из дома выматывал меня, как будто я пробегал два марафона подряд. И я не преувеличиваю. Вот что, по-моему, людям особенно трудно понять. Когда ты болен, тяжело не только обратиться за помощью, но и добраться до нее. Есть финансовые, экономические, психологические, социальные барьеры, и все их нужно как-то преодолеть, как-то с ними разобраться.

Причем то же самое происходило и с лекарствами. Это сейчас я спокойно отношусь к препаратам. Нужно принять таблетку – например, от головной боли или СДВГ, – я иду и принимаю. А в те времена у меня была аллергия на саму перспективу принимать лекарства. Надо было бы изучить вопрос глубже, но после печального опыта с диазепамом я не стал этого делать. И если уж совсем начистоту – то я, оглядываясь назад, даже не вполне уверен в том опыте.

В книге «Обман в науке» Бен Голдакр указывает, что «эффекту плацебо подвержены все, в том числе и вы. Ваше тело обманывает ваш разум. Вам нельзя доверять»⁶. Это правда, причем она работает в обе стороны. В худшие из времен, когда депрессия и паническое расстройство одновременно были со мной ежедневно и круглосуточно, меня пугало все на свете. Я в буквальном смысле пугался собственной тени. Если я достаточно долго смотрел на что-нибудь – туфли, подушку, облако, – то в какой-то момент начинал видеть внутри этого объекта зло, отрицательную энергию, и живи я в более суеверную эпоху, то решил бы, что это Дьявол. Но больше всего я боялся, что препараты, или что угодно еще (алкоголь, нехватка сна, внезапная новость, массаж или слово «Ибица»), могут изменить состояние моего сознания.

Позднее, когда тревога чуть отступала, я регулярно начинал увлекаться алкоголем. Этой мягкой и теплой подушечкой между тобой и реальностью, на которой так уютно устраиваешься, что совсем забываешь о грядущем похмелье. После важных встреч я как-то вдруг оказывался в баре, пил там в одиночку весь вечер и едва успевал на последний поезд до дома. Но в 1999 году я был весьма далеко от возвращения к этому относительно приемлемому уровню ненормальности.

Ирония в том, что именно в упомянутый период мне сильнее всего было нужно, чтобы работа моего мозга наладилась, но при этом активно вмешиваться в эту работу мозга мне не хотелось. Не потому, что я не хотел улучшений, а потому, что я не особо верил в возможность улучшения – или в то, что оно вероятнее ухудшения. А ухудшение пугало. И поэтому я застрял в совершенно пессимистической убежденности насчет своего мозга, что любая таблетка может разве что ухудшить мое самочувствие. Так что я стараюсь искать что-то оптимистичное в своих записках. Потому что пессимизм не только однажды чуть не убил меня, но также был ошибочной позицией.

И да, мне кажется, проблема отчасти заключалась именно в отрицательном эффекте плацебо противотревожных препаратов. Я принимал диазепам и впадал в панику, а как только лекарство начинало давать даже малейший эффект, паника усиливалась. Даже если эффект был положительным. Так что дело было не в таблетках. Как минимум – у меня не было способа проверить, в таблетках ли. Потому что причина была во мне.

Под дождем без зонтика

В общем, антидепрессанты и противотревожные препараты в то время нагоняли на меня страх. На меня в целом все нагоняло страх. Причем оттого, что их названия – флуоксетин⁷, венлафаксин⁸, пропранолол⁹, зопиклон¹⁰ – напоминали имена киношных злодеев, было ничуть не легче.

Единственные таблетки, которые я принимал и от которых мне становилось немного лучше, были снотворным. Всего одна упаковка: мы купили ее еще в Испании, где все аптекари носят обнадеживающие белые халаты и разговаривают как настоящие врачи. Кажется, таблетки назывались дормидин¹¹. Заснуть они мне не помогали, но я хотя бы мог бодрствовать без всепоглощающего ужаса. Или хотя бы чуть отстранясь от этого ужаса.

Снотворное помогло мне хоть как-то собраться, чтобы уехать домой. Я помню наш последний день в Испании. Я сидел за столом и молчал, а Андреа объясняла ребятам, с которыми мы жили и работали, Энди и Доуну, что мы возвращаемся домой.

Они были приятными людьми. Нравились мне. С ними всегда было легко, хотя мне и казалось, что мы из разных миров. Они были богаче, старше, вечно зависали со знаменитостями. Видимо, там я просто чувствовал себя не в своей тарелке, особенно после целой зимы дрянных подработок в телемагазине после универа. Андреа же пользовалась у них уважением. Причем вполне заслуженно. У меня была пара-тройка полезных навыков, которые сгодились бы для работы, но самооценка к ним не относилась. К тому же я слишком много пил. А вот Андреа была полезной. Работала у них офис-менеджером. Именно поэтому Энди и Доун разрешили нам у них жить (правда, только в последнее лето – первый год мы снимали дешевую квартирку с тараканами в Сан-Антонио). Так что хоть нам и мало платили, но у нас имелось жилье. Причем гораздо лучше, чем любое, которое нам было по карману. Возможно, этот факт тоже подогрел мой комплекс неполноценности – что мы жили в таком месте, которое не могли себе позволить, и это была совершенно не моя заслуга.

Они устраивали крупнейшую серию мероприятий на Ибице – «Манумиссию» – которая начиналась как маленькая вечеринка в гей-квартале Манчестера несколько лет назад, а в итоге превратилась в нечто вроде средиземноморской «Студии 54»¹². К 1999 году она стала эпицентром клубной культуры, притягивающим клабберов со всей Европы. Место было стопроцентно инклюзивное: там, под одной крышей, собирались представители всех полов, классов, национальностей и сексуальных ориентаций. Простые работяги из маленьких городишек вроде моего тусовались вместе со старыми хиппи, дрэг-квин и модниками из Лондона и Парижа. Цирк единения, ныне вымерший, когда всем хотелось на танцпол, а не в VIP-зону. Возможно, все это было утопией для искусственно измененного состояния сознания, но ощущалась она как идеальный праздник. И при том что я был человеком скромным, привязанным к распорядку и рутине, меня втянуло в этот демонстративный эскапизм. Когда-то мне казалось, что я попал в рай. Теперь одна лишь мысль о потоках музыки и толпах тусовщиков казалась кошмаром.

Но Энди и Доун не хотели, чтобы Андреа уезжала:

– Почему вы не можете остаться? С Мэттом все будет в порядке. Выглядит он нормально.

– Не нормально, – отвечала Андреа. – Он болен.

Я не был – по крайней мере, по стандартам Ибицы – наркоманом. Я иногда мог покурить марихуаны или занюхать дорожку кокаина, а в юности пробовал экстази, грибы и амфетамин. Я всегда как будто хотел выйти за пределы своего сознания, занимаясь этим неосознанным самолечением, или же как-то заполнить дыру на месте самооценки, или компенсировать те свои состояния и отклонения, о которых сам не знал.

Я все-таки был в большей степени алкоголиком. Вечным студентом, который все время проводил в уличном киоске по продаже билетов, читал всякие легкие романы (подрабатывая продавцом билетов, я познакомился с одним фокусником из Ливерпуля по имени Карл, и он принес мне несколько романов Джона Гришэма в обмен на Маргарет Этвуд и Ницше) и подбухивал. Но я не принимал наркотиков и не пил ничего алкогольного в тот день, когда мне стало плохо. Я вообще до этого целый месяц не прикасался к наркотикам – правда, накануне я выпил, но немного. Всего бутылку вина. Но при этом я бы очень хотел не пить ничего крепче кофе, всю свою жизнь. Я жалел обо всех выпитых за последний месяц бутылках «Винья Сол» и стаканах водки с лимоном, обо всем, что вдохнул через нос, о каждой сунутой в рот таблетке МДМА, обо всем, что выкурил, о том, что нормально не завтракал и недостаточно спал.

– На больного он не похож.

У Доун на лице еще сверкали блестки после неизвестно где проведенной ночи. Эти блестки меня тревожили.

– Простите, – слабо выдавил я, сожалея, что моя болезнь не особо заметна.

Чувство вины прилетело ударом молота.

Я принял еще одну таблетку снотворного, потом дневную дозу диазепама, и мы поехали в аэропорт. Вечеринка закончилась – окончательно и бесповоротно. А с ней, как мне казалось, и моя жизнь.

Жизнь

За семь месяцев до того, как проглотить первую таблетку диазепама, я сидел в офисе одного рекрутингового агентства в центральном Лондоне.

– Как вы себе представляете дальнейшую жизнь? – спросила агент.

У нее было вытянутое и серьезное лицо, как у статуй с острова Пасхи.

– Не знаю.

– Видите ли вы себя в продажах?

– Возможно, – соврал я.

У меня было легкое похмелье. (Мы жили рядом с пабом. Три пинты светлого и один-два «черных русских» были моим ежевечерним стандартом.) Я очень смутно представлял себе дальнейшую жизнь, но работа в продажах в мои планы точно не входила.

– Если честно, ваше резюме дает о вас весьма туманное представление. На последнее назначенное вам собеседование вы не смогли явиться по причине болезни…

Я тогда надел костюм и галстук, но не смог даже зайти в рекламное агентство из-за сильнейшей тревоги и низкой самооценки, поскольку был уверен, что эта должность слишком хороша для меня – что у меня нет к ней способностей, что я выгляжу, разговариваю и веду себя совершенно неправильно, – хотя я любил рекламу, постоянно придумывал какие-то рекламные ролики. Сейчас я задним числом думаю: с учетом того, что от страха я даже был не в состоянии позвонить в дверь, как я мог не догадываться о своих ментальных проблемах?

– А ваша магистратура в равной степени как отталкивает, так и привлекает работодателей. Но сейчас апрель. Не сезон выпускных. Так что мы обязательно должны вам что-то подобрать.

И она была права.

Дружеский треп

Меня взяли продавать рекламные площади – если точнее, то продавать рекламные площади продавцам рекламных площадей – в «Пресс-газету» в Кройдоне. Моим начальником стал австралиец по имени Иэн, он же и разъяснил мне основы продаж.

– Ты знаешь, что такое ВИЗА?

– Банковская карта?

– Чего? Нет. ВИЗА. Внимание, Интерес, Запрос, Активность. Четыре этапа телефонного разговора. Сперва завоевываешь внимание собеседника, потом вызываешь интерес, потом помогаешь ему сформулировать запрос, а потом он предпринимает активные действия для его выполнения.

– Понял.

А потом он ни с того ни с сего заявил:

– У меня гигантский пенис.

– Что?

– Видишь? Твое внимание я уже привлек.

– То есть мне надо говорить про пенис.

– Нет же. Я для примера.

– Ясно, – ответил я и уставился в окно на тусклое серое кройдонское небо.

На самом деле, я так и не подружился с Иэном. Да, он звал меня «присоединиться к парням» в обед, а потом на пинту пива и партию в бильярд. Они все сально шутили, обсуждали футбол и унизительно отзывались о своих подружках. Отвратительно. И весь этот дружеский треп, и все это дерьмо. Мне лет с тринадцати не бывало так неловко в компании. План – у нас с Андреа – был такой: как-то так разобраться с нашими жизнями, чтобы не пришлось следующим летом снова ехать на Ибицу. Но однажды в обеденный перерыв я ощутил внутри такую тоску, будто мне на душу набежала туча. Я в буквальном смысле не смог бы вынести еще час звонков каким-то людям, которые не хотят, чтобы им звонили. Я ушел с работы. Просто встал и вышел. Я был неудачником. Я облажался. У меня не было никаких перспектив. Я скользил по наклонной, подставляясь болезни, которая уже поджидала меня в сумраке. Но я этого не осознавал. Или не принимал во внимание. Я просто думал о побеге.

Бесконечность

Человеческое тело больше, чем кажется.

Новейшие исследования в науке и технике подтверждают, что на самом деле физическое тело – это целая вселенная. Каждый человеческий организм состоит из примерно тридцати триллионов клеток. В каждой из этих клеток примерно такое же количество атомов. То есть – множество отдельных частиц.

Однако бо́льшую часть времени мы не ощущаем эту почти бесконечность своей физической структуры. Мы воспринимаем свою физическую сущность упрощенно, крупными деталями – ноги, руки, кисти, ступни, торс, голова. Плоть, кости.

Нечто похожее происходит и с нашим разумом. Чтобы справиться с самим существованием, он все упрощает. Сосредотачивается на одном явлении за раз. А депрессия – это как квантовая физика мыслей и чувств. Она раскрывает то, что обычно скрыто. Она препарирует и тебя, и то, что ты всегда знал. И оказывается, что мы не только состоим из материи вселенной, но также обладаем ее широтой и сложностью. Возможно, эволюционные психологи правы. Мы, люди, слишком развиты. Цена за то, чтобы стать первым видом, достаточно разумным для понимания космоса, может заключаться в способности также ощутить всю тьму этой безграничной вселенной.

Надежда, которая не сбылась

Мои родители встретили нас в аэропорту. Они стояли и ждали – усталые, счастливые и встревоженные одновременно. Мы обнялись. Поехали домой.

Мне стало лучше. Мне стало лучше. Я оставил своих демонов на Средиземноморье, и меня отпустило. Я все еще пребывал под действием снотворного и диазепама, но они мне больше не были нужны. Мне просто нужно было домой. Мне нужны были мама и папа. Да. Мне стало лучше. Меня еще немного потряхивало, но в целом стало лучше. Мне стало лучше.

– Мы так беспокоились, – сказала мама, и потом добавила еще восемьдесят семь вариаций на эту же тему.

Она обернулась с пассажирского сиденья, посмотрела на меня и улыбнулась, и эта улыбка вышла какая-то кривая, а в маминых глазах стояли слезы. И тут я все почувствовал. Это бремя матери. Бремя того, что я – неудавшийся сын. Бремя обращенной ко мне любви. Бремя того, что я всех разочаровал. Бремя того, что я – надежда, которая должным образом не сбылась.

Люди должны это понять. Когда говорят о самоубийстве, люди считают, что это эгоистично, потому что рядом всегда есть те, кто тебя любит. Но депрессия все извращает. Мне чертовски повезло, что у меня такие родители и партнерша. Я не представляю, как бы справился без них. Просто не представляю. У многих нет рядом таких людей. Они были не идеальны, не всегда скрывали раздражение, могли временами тупить, не были экспертами – но они были рядом. Даже при наличии финансовых проблем родители внятно дали понять, что мы можем какое-то время пожить под их крышей. У них самих хватало сложностей – и рабочих, и обычных бытовых, это было никак не скрыть, но они были рядом. И теперь, пусть даже задним числом, я безгранично им за это благодарен.

Однако депрессия может перевернуть вверх дном даже это, потому что она вообще все переворачивает вверх дном. И даже благо она превращает в отраву. Например, ты можешь решить, что ты всех обременяешь. Что ты всех бесишь. Что ты тянешь людей на дно. Что им и всему миру без тебя будет лучше. То есть даже любовь может стать проклятием в свете безжалостных прожекторов отчаяния.

Но.

Именно в тот момент мне было лучше. Я пребывал в некотором раздрае, но это и понятно. Притом – существенно лучше. На меня еще можно было надеяться. Я мог бы дожить до девяноста семи лет. Мог бы стать юристом, или нейрохирургом, или альпинистом, или даже директором театра. У меня все было впереди. Еще не вечер. Еще не вечер.

А за окном стояла ночь. И дорожный указатель: «Ньюарк, 24». В Ньюарке я вырос, туда же и возвращался. В маленький городок с населением сорок тысяч человек. Из этого места я всегда хотел выбраться, а теперь возвращался именно туда. Но это меня устраивало. Я вспоминал детство. Думал о плохих и хороших днях в школе, о своей вечной битве за самооценку. 24. Мне было двадцать четыре. Дорожный указатель казался мне знаком судьбы. «Ньюарк, 24». Мы знали, что так и будет. Только моего имени не хватало.

Я помню, как мы ужинали за кухонным столом, и я говорил мало – ровно столько, чтобы показать, что я в порядке, что не сошел с ума и не впал в депрессию. Я был в порядке. Я не сошел с ума и не впал в депрессию.

Кажется, мы ели пирог с рыбой. Кажется, его специально для меня приготовили. Такое уютное блюдо. Мне было хорошо. Я сидел за столом и ел пирог с рыбой. Была половина одиннадцатого. Я спустился вниз, в туалет, включил свет, потянув за шнурок. Санузел, помнится, был в темно-розоватых тонах. Я пописал, я смыл, и я заметил, что у меня в голове что-то происходит. Словно набежало облако, словно сменилось физиологическое освещение.

Мне стало лучше. Мне стало лучше. Но стоит же подпустить хоть крупицу сомнений. Это как капля чернил – она падает в стакан с чистой водой, и вода тут же темнеет. И спустя миг после того, как я заметил, что со мной не все в порядке, пришло осознание, что я все еще очень сильно болен.