Читать книгу: «Сага о Викторе Третьякевиче»

Комиссару «Молодой гвардии» посвящается

От автора

Справедливость есть.

22 сентября 2022 года президент России Владимир Владимирович Путин подписал указ о награждении комиссара «Молодой гвардии» Виктора Третьякевича Звездой Героя России посмертно.

Это радость со слезами на глазах и Победа в битве, которую начали оставшиеся в живых товарищи Виктора по подполью Василий Левашов, Георгий Арутюнянц, Радий Юркин. И вели долгие годы. Их эстафету приняли многие достойные люди: историки, писатели, журналисты и просто благодарные потомки. И потребовалось без малого 80 лет, чтобы достичь Победы правды над ложью, справедливости – над подлостью и предательством.

«Виктор Третьякевич. Дважды преданный, дважды убитый». Так назвала я свой написанный в 2019 году очерк об оклеветанном герое, о чьей судьбе, не только прижизненной, но и посмертной, невозможно говорить равнодушно. Сброшенный в шурф шахты 15 января 1943 года после двух недель зверских пыток; подло оклеветанный пособниками фашистов; обвинённый в предательстве; 16 лет пролежавший безымянным в братской могиле молодогвардейцев в Краснодоне; реабилитированный в 1959 году после признаний представших перед судом палачей, краснодонских полицаев; в 1960-м награжденный орденом Отечественной войны 1-й степени.

Но и после реабилитации и награждения настоящая история подпольной организации «Молодая гвардия» и имя её комиссара оставались под спудом.

Краснодонцы (родители, друзья, учителя погибших молодогвардейцев), как могли, боролись за правду, но это была неравная битва. Долгие годы в Краснодонском музее «Молодой гвардии» имя Виктора Третьякевича старались лишний раз не упоминать. Я была в Краснодонском музее трижды: в 2020-м, 2021-м и в 2022 году, в августе. Леденящий заговор молчания по отношению к настоящему комиссару «Молодой гвардии» ощущался до самого последнего времени.

Когда я начинала писать свою «Сагу о Викторе Третьякевиче», то не смела и мечтать о том, что закончу её к тому времени, когда подвиг героя моей книги будет наконец признан окончательно и бесповоротно, так, как он того заслуживает. Я просто не могла не воздать Виктору должное, написав о нём честную книгу. Я чувствовала неодолимую потребность сделать эту работу для возвращения его светлого образа в память людей.

Однако именно сейчас судьба и подвиг Виктора Третьякевича, этнического белоруса, рождённого на русской земле и отдавшего жизнь в борьбе с фашизмом на земле украинской, несут в себе особенно актуальное послание. Оно важно для нас, живых. Как и высокая награда, которой мы, живые, наконец почтили его подвиг. Ради нашей совести. Ради будущего нашей Родины. Ради мира на Донбассе. Ради Нашей Победы.

Благодарю всех, чьи воспоминания помогли мне создать мою «Сагу о Викторе» с достаточно высокой степенью достоверности. Хотя подавляющего большинства этих людей уже нет в живых, их воспоминания сохранились в архивах вместе с историческими документами. С любовью и признательностью я хочу назвать их поименно:

Августа Сафонова и Анна Борцова – одноклассницы Виктора;

Анна Ивановна Киреева, Анна Алексеевна Буткевич, Анна Колотович – краснодонские школьные учительницы;

Михаил Сергеевич Ермаков – учитель математики в десятом классе ворошиловградской школы, смело давший Виктору самую положительную характеристику ещё в конце 1940-х годов;

Антонина Титова – подруга молодогвардейца Анатолия Ковалёва;

Василий Левашов, автор книги «Брат мой – друг мой», Георгий Арутюнянц, автор книги «Выросли мы из пламени» – члены штаба организации «Молодая гвардия»; молодогвардейцы Радий Юркин, Анатолий Лопухов;

Иван Иванович Левашов, Мария Андреевна Борц – родители молодогвардейцев, сидевшие в застенках краснодонской полиции одновременно с Виктором;

Владимир Шевченко – сидел в застенках краснодонской полиции одновременно с Виктором;

Александра Васильевна Тюленина – мать молодогвардейца Сергея Тюленина, Надежда Тюленина – сестра Сергея Тюленина, член «Молодой гвардии»;

Ефросинья Мироновна Шевцова – мать члена «Молодой гвардии» Любови Шевцовой;

Анна Иосифовна, Иосиф Казимирович (Кузьмич) Третьякевичи – родители Виктора;

Михаил Иосифович, Владимир Иосифович Третьякевичи – братья Виктора;

Мария Васильевна Третьякевич – жена Михаила Третьякевича;

Елена Михайловна Самарина-Третьякевич – дочь Михаила Третьякевича, опубликовала дневники своего отца «Семь тетрадей», где содержатся воспоминания о деятельности партизанского отряда Яковенко, написала свою книгу воспоминаний;

Ким Костенко – журналист, написавший первую статью о Викторе Третьякевиче после его реабилитации, автор книги «Это было в Краснодоне»;

Владимир Подов – историк, краевед, автор книги «Загадки и тайны Молодой гвардии».

Без этих людей образ героя, чьё лицо так старательно стирали, не сложился бы из множества штрихов. А теперь он ожил и останется с нами навсегда.

Вечная им память и благословение от имени живущих.

Р. S. Благодарю сотрудников Государственной архивной службы ЛНР, создателей сайта «Молодая гвардия», а также всех историков и сотрудников архивов, работавших над сборником документов и материалов «Молодая гвардия (г. Краснодон) – художественный образ и историческая реальность» / Гос. арх. служба РФ, Ин-т Рос. истории РАН, Рос. гос. арх. соц. – полит. истории, Рос. гос. арх. новейшей истории. М.: Вече, 2003.

Вместо пролога
Жертва матери

Легенда о мече и кургане

Жил когда-то в степи один древний народ. Храбро защищал он землю своих предков от набегов чужаков, дружно отбивал все их нападения. Был тот народ славен, пока хранил он память о той, кому обязан был своим рождением, передавая предание о ней от родителей к детям.

Предание гласило, что когда-то обитало на этих землях множество кочевых племён. Они враждовали между собой из-за пастбищ для своих табунов, пока дочь погибшего вождя самого многочисленного племени не объединила их всех в битве против общего врага, могучего и грозного покорителя Великой Степи. Под её началом они на голову разбили войско царя-завоевателя и воздали ей честь как своей владычице. И все племена, участвовавшие в битве под её началом, назвали её своей Матерью и стали считать друг друга братьями. Их дети уже называли себя единым народом и вместе защищали свои общие земли.

Когда их Мать и Владычица почила, они похоронили её с великими почестями и священными церемониями в высоком Кургане и вместе с нею погребли её меч. Над этим победоносным мечом пропели они заклинания и заключили договор с духом места: пока меч покоится в земле вместе со своей хозяйкой, все вольные племена степи, признавшие её Матерью, остаются хозяевами своих пастбищ, защищённые от распрей и раздоров, и пастбища их достаточны для их табунов, тучны и изобильны, и кони их быстры и легки, как степной ветер, а кобылицы их всегда приносят в достатке сильное и здоровое потомство. И благословение пребудет с потомками народа Степной Владычицы до конца времен, если только покой её не будет потревожен, а священного меча не коснутся жадные руки нечестивца.

Великое зло похоронено в земле вместе с волшебным клинком в руках погребённой в Кургане Матери, защищающей живых от чёрных демонов раздора. Но демоны выйдут из-под земли и причинят страшные беды, если заповедный клинок вновь увидит свет солнца.

Семь поколений народов Степной Владычицы свято хранили завет братства и мира и передавали предание своим детям. Но вот однажды повздорили два кровных брата из-за белой кобылицы, прекраснее которой ещё не рождалось под звёздами, и брат не желал уступить брату. И назначили они поединок, чтобы в честном бою выяснить, кто из них сильнее, а значит, более достоин награды, которой оба так жаждали.

И вот в ночь перед поединком снится младшему брату Курган, и слышит он во сне голос: «Без меча, что зарыт в земле, не видать тебе победы!» И юноша, одержимый злым духом, встал, и взял кирку, и пошёл к Кургану, и, не помня себя, начал копать. А злой дух всё нашептывал ему лукавые слова: мол, лжёт предание о погребенном в Кургане мече, дабы отпугнуть робких и легковерных, правда же в том, что тому, кто завладеет волшебным клинком, и послужит его несокрушимая сила.

И так уверовал дерзкий юноша в эти мысли, что потерял всякий страх. Но сама земля воспротивилась его дерзости, и чем глубже его кирка вгрызалась в тело Кургана, тем сильнее отдавался каждый удар дрожью земных недр, пока недра не разгневались всерьёз.

И тут разразилось страшное землетрясение. И обезумевшие от страха лошади разбежались по степи, и белая кобылица, из-за которой вышел спор, умчалась в неведомые края, и никто её больше не видел. А младший из братьев испугался гнева земли и кары своих сородичей и пустился в бега. Уйдя от людского наказания за святотатство, он сгинул где-то в степи без следа. Как ни искали сородичи, не нашли его останков, видно, ставших добычей воронов да волков.

С тех самых пор, как безумец покусился на погребённый в Кургане меч, начали теснить тот народ пришлые кочевники. И вскоре пришло их несметное войско, и разбило народ потомков Владычицы, и рассеяло по степи его остатки, прогнав далеко от священного Кургана. Много поколений сменилось, прежде чем потомки великого народа смогли вернуться на земли своих предков. И когда они со своими табунами снова подступились к месту, где покоилась их древняя Мать, они уже почти забыли своё предание.

Кто лежит в том Кургане, их память не сохранила. Лишь молва о волшебном мече передавалась по степи из уст в уста с восторгом и ужасом. Громко говорили о суровой каре и неведомых бедах, ожидающих того, кто покусится на священный меч, а шёпотом прибавляли о могуществе, которое откроется человеку, что сумеет совладать с силой этого волшебного оружия.

Один юноша, наслушавшись отголосков предания о мече, стал задумываться, какова доля истины в том, что рассказывают люди. Он размышлял об этом так упорно, что ему даже начали сниться сны о Кургане и погребенной в нём силе. А мать юноши была прозорливой женщиной, и сын решил открыть ей своё сердце и просить совета.

Услышав о его безумном намерении, мать ужаснулась и стала заклинать его не совершать такого святотатства, за которое душа его будет проклята.

Юноша поначалу внял словам матери и задумался над ними. Но слишком уже завладела его несчастной душой жажда величия и славы. Ни людское возмездие, ни кара свыше не могли остановить его. В мечтах своих он уже сделался великим воином-освободителем и вождём своих соплеменников. Вот почему он пренебрёг мудрым советом своей матери, о котором сам же и просил.

И снова в Курган Матери Владычицы вонзилась кирка, и снова покой священных заповедных недр был потревожен. И как уже было когда-то, грозно и гневно содрогнулась земля, возмущенная такой дерзостью. Тогда ужас охватил неразумного юношу. Он понял, что пробудил спящую под землёй силу, совладать с которой не властен, и ему не избежать возмездия.

В страхе бросил он кирку и оглянулся вокруг, ожидая увидеть разгневанных сородичей, уже готовых схватить его. Но увидел разоритель Кургана только свою мать. Она знала, что сын не послушает её совета, и пошла за ним следом, чтобы прийти на помощь.

Мать привела ему своего коня и велела мчаться без оглядки, а сама села на коня своего сына и стала ждать. Подземные толчки сделались немного тише, но не прекратились совсем, пока она дожидалась на вершине Кургана появления всадников, чтобы увести их за собой в сторону, противоположную той, в которую умчался её сын. Когда погоня настигла её, земля вовсе перестала вздрагивать и трястись. У пленивших её не осталось сомнений в том, что в их руках – виновница святотатства, прогневившая землю.

Они поставили на вершине Кургана столб и привязали к нему эту женщину. Она стояла в ожидании своей смерти, а все проезжающие мимо всадники приближались и наносили удар плетью по её лицу. Так медленно и мучительно умирала мать осквернителя Кургана, искупая дерзость своего сына. Три дня длилась лютая казнь. Слепая, с лицом, превратившимся в сплошную кровоточащую рану, под палящими лучами жгучего степного солнца, она взывала в своём сердце к недрам земли и молила погребённую в них силу о прощении для своего сына.

И в конце третьего дня погребённая в Кургане Мать Владычица ответила ей.

«Я и ты одно, – услышала женщина. – Жертва и подвиг твой будут забыты, как забыл Меня Мой народ. Проклятие неблагодарных детей – в их собственной неблагодарности. Но нет во Вселенной силы большей, чем любовь Матери и Её благословение».

Так душа женщины обрела мир, соединившись с душой Матери Владычицы, и вознеслась в Её Небесные шатры.

А сын, спасённый жертвой Матери и защищённый Её благословением, с тех пор так и блуждает по земле. Душа его ищет путь к самой себе и свободна в своём поиске, но порой её свобода кажется ей проклятием, и она не знает почему. Душа Матери не торопит душу сына. В своём небесном шатре Она готова ждать хоть целую вечность.

А Меч Степной Владычицы и поныне спит в недрах земли.

Часть I

Шеф гестапо

– Кде есть твой брат?

Резкий голос шефа гестапо похож на лязг железа, взгляд его бесцветных ледяных глаз давит, силясь пробуравить насквозь, проникнуть прямо в мозг, а костистое лицо наводит на мысль о том, что это вовсе не человек, а машина для убийства. Вернее, главная пружина машины, приводящая в движение весь механизм: вот двое гестаповских палачей в серых френчах, засучив рукава, замерли в ожидании приказа своего начальника. Дверца топки жарко натопленной печи отворена, и на красных углях нагреваются большие железные клещи с заостренными концами. При виде их на висках у Виктора выступили крупные капли пота и судорога пробежала по спине, в который раз перепаханной нагайками и едва начавшей затягиваться струпьями после вчерашнего допроса. Вчера нагайка прошлась по свежим ожогам от раскалённого железа, и он чувствовал боль не переставая, даже сквозь сон, а сейчас почувствовал ненависть к себе за то, что не сумел сдержать трепета своей плоти, конечно же, не укрывшегося от глаз врага.

– Кде есть твой старший брат? Кавари! – снова раздался над его головой лязгающий голос, коверкая русские слова. Виктор нарочно задержал взгляд на раскалённых докрасна клещах в топке печи и только потом поднял яростно горящий уцелевший глаз на шефа гестапо, давая понять, что готов к последствиям своего ответа.

– Не знаю! – громко и твёрдо произнёс он, говоря чистую правду.

Щёки его как будто вновь обдало жаром. Но здесь и в самом деле было слишком натоплено, особенно после холодной камеры, где он лежал на каменном полу в изорванной, мокрой от крови рубахе. Немудрено, что его бросает то в холод, то в жар, и в нервной дрожи его нет ничего удивительного. Так сказал он себе, понимая одно: главное сейчас – выдержать до конца.

– Твой брат есть секретарь подпольный комитет. Ты знать его явки в Ворошиловград! И ты сказать… рано или поздно. Кавари сейчас! Мы всё равно найти твой брат!

«Значит, Миша точно жив!» – ослепительно ярко вспыхнуло в сознании Виктора, и от этой радости у него на миг перехватило дыхание, ведь так терзала его тревога за брата, и страшные, но ложные предчувствия Мишиной гибели. А сейчас предчувствие сжимало лишь его тело, и напряжение было велико. «Должен выдержать!» – скомандовал он себе, внутренне собираясь в один пульсирующий сгусток. Если занырнуть в себя поглубже, словно в реку, и залечь на самое дно, то в какой-то миг становится уже не важно, дымится ли твоя плоть, издавая запах палёного мяса и исходя криком, жалят ли змеями плети твоё лицо, норовя выесть глаза, – ничего уже не жаль.

– Я не знаю никаких явок, – произнёс он раздельно и ровно, выставляя навстречу сверлящему взгляду костлявой нежити добела раскалённый щит своей ярости.

По знаку своего начальника гестаповцы сорвали с него одежду. Он опомниться не успел, как оказался заломлен навзничь на каком-то странном приспособлении, с вытянутыми вниз руками и ногами. Ему вдруг вспомнилась когда-то виденная средневековая гравюра, иллюстрация в исторической книге, где изображалась казнь через четвертование, – похоже было, что с ним собираются сделать нечто подобное. Какие-то острые углы врезались ему в иссечённые лопатки и поясницу, когда руки и ноги оказались заломлены до мучительной боли и намертво прикручены ремнями. Запрокинутая голова его свисала к полу. Весь мир перевернулся. Это было похоже на сон. Что-то подобное уже было когда-то, но не с ним, а с кем-то другим. Лязгающий голос снова потребовал на ломаном русском языке назвать адреса явок в Ворошиловграде.

Виктор молча закрыл глаз. Он ненавидел этот голос так же люто, как ненавидел в эту минуту своё беспомощное голое тело, распятое в неестественной позе, оцепеневшее в животном ужасе, – оно было для него сейчас таким же врагом, как и фашистские палачи, чью сторону принимало, выдавая его своей дрожью, подавлять которую с каждой секундой становилось всё труднее. Долговязый гестаповский офицер с костяным лицом, варварски коверкая слова, ещё тянул из него жилы, и собственная кровь барабанила в виски о том же: «Останови! Не дай им это сделать!» И только на той заповедной глубине, откуда поднималась ясная, ровная, спокойная радость за брата, звучало бодрое: «Врёшь! Не возьмёшь! Не видать тебе ворошиловградских явок как своих ушей».

Он сцепил зубы, встречая дикую, всепроникающую боль, ворвавшуюся как будто во всё тело сразу, круша кости и суставы. Челюсти и горло в тот же миг свело судорогой, сдавило грудь – это боль навалилась неподъёмной глыбой, под её тяжестью не прорваться ни крику, ни стону, и каждый глоток воздуха даётся с хрипом и свистом, отчаянным усилием, будто лёгкие превратились в кузнечные меха, а сам воздух подобен огню. Гестаповский офицер с костяным лицом склоняется к нему, обдавая смрадным дыханием, но перевёрнутый мир уже исчезает под раскалённой лавой. Красная боль выходит из берегов, и где-то на дне её судорожно хрипит голое беспомощное тело, перевёрнутое и распятое вниз головой, с заломленными руками и ногами. Оно так далеко внизу, уже чужое, незнакомое. Пусть делают с ним что хотят. Всё равно ему, этому Кощею с костяным лицом, никогда не добраться до брата Миши. Только нечисть может выдать врагу родного брата, вот она и судит по себе.

«А ты, Миша, обо мне не волнуйся, – обратился он к брату на той самой глубине, где одно это имя наполняло его радостью и силой. – У меня всё в порядке. Ты же знаешь…»

Старший брат

– Миша! Миша приехал!

Мать услышала звонкий радостный крик маленького Вити за окном, ахнула, всплеснула руками, выбежала во двор, подхватила потного, разгоряченного от бега Витю на руки, а с улицы уже раздались стук копыт и скрип колёс подъехавшей подводы.

– Вот мы и дома, Маруся, – послышался ласковый Мишин голос.

– Мишенька! – воскликнула мать, опуская Витю на землю, и, задыхаясь от счастья, поспешила навстречу своему первенцу.

Вслед за ней из хаты выбежали Маруся и Володя. Через миг крепкий плечистый Михаил оказался в полной власти матери, сухонькой невысокой женщины в белом платочке, со всей сыновней нежностью отвечая на ее объятия и поцелуи, которыми она покрыла его щеки.

– Мишенька, родненький! – повторяла мать, будто не веря своим глазам. – Возмужал-то как! Тебя и не узнать!

– А вот Витя признал сразу! – похвастался Михаил, мягко отстраняясь от матери и наклоняясь к младшему братишке. – Первый меня признал, еще у дороги, и пустился бегом вперед подводы тебя предупредить. Вот он каков молодец!

Поприветствовав куда более сдержанно сестру и среднего брата, Михаил не мог удержаться, чтобы не прижать Витю к груди и не расцеловать в щеки, и тут вдруг собрался и выпалил одним духом:

– А это вот и есть Маруся, моя жена! А это, Марусенька, мама моя, Анна Иосифовна…

Тут уж Анна Иосифовна не дала слегка смутившейся Марусе времени еще больше растеряться.

– Марусенька! – тепло улыбнулась она девушке. – А у меня вот дочка тоже Маруся. Миша тебе про сестру свою не рассказывал? Да и вы с ним гляди, как друг дружке под стать, будто родные! Ну, чего ж это мы встали? Идемте в хату.

С этими словами Анна Иосифовна мягко обхватила Марусю за плечи. Так они и вошли в дом, а вслед за ними Михаил с Витей на руках и средний брат с сестрой.

Маруся и вправду годилась Михаилу хоть в сестры, хоть в жены: чернобровая, пригожая лицом, приветливая, гибкая, статная. Доброта и тепло светились во взгляде, которым она отвечала Анне Иосифовне, и у той сердце таяло, будто сахарное. А как хорошо глядели они друг на друга, эти молодые! Матери невольно вспоминалась собственная молодость. Рано было радоваться, но чуяло ее сердце, что Миша пошел в отца и от него унаследовал дар любить, и подругу в том степном шахтёрском краю и вправду встретил себе под стать – с такой не страшны никакие беды. Трудно жить на свете, когда ты один как перст и не с кем разделить бремя жизни, а если есть у тебя родная душа, даже пуля на войне щадит такого человека.

Маленький Витя не помнил себя от радости с той самой минуты, когда услышал знакомый Мишин голос, увидел его улыбающееся лицо. Сколько раз Витя видел его во сне с тех пор, как Миша уехал, и всякий раз, проснувшись и поняв, что это был лишь сон, повторял сам себе: «Ничего, он скоро приедет! Скоро-скоро!» Витя знал, что Миша обещал это матери в письме, и ждал старшего брата каждый день, и каждый вечер утешал себя, рассказывая про Михаила всё новые истории, из которых становилось ясно, почему он до сих пор всё ещё не перешагнул родного порога. И теперь, когда долгожданное счастье настало, Витя не мог не наслаждаться им во всей полноте. Он ни на шаг не отходил от Михаила, а когда домой вернулся отец и все уселись за стол, – и подавно. И Михаил то и дело осыпал его ласками и ничего не мог с собой поделать.

Наблюдать, какими глазами глядит малыш на старшего брата, и вправду было умилительно. На месте Михаила, который и сам соскучился по Вите, не устоял бы, наверное, никто. И Маруся откровенно любовалась своим молодым мужем, а его маленький братишка полюбился ей с первого взгляда. Он был всеобщим любимцем в этой дружной семье, вызывая добрую улыбку на лицах родителей одним своим видом.

Отец семейства Иосиф Кузьмич в другое время, может, и расспросил бы молодую сноху, впервые перешагнувшую порог его дома, чьих она будет, но предпочел, как и мать, не смущать её. Примечая её обращённый на Михаила взор, не менее влюблённый, чем у маленького Вити, он уже принимал её и в свой дом, и в своё сердце.

Витя показал старшему брату свою маленькую деревянную лошадку и признался, что ездит на ней работать в колхоз. Это было такое серьёзное и честное признание, что Михаил нашёл в себе силы подавить улыбку и похвалить его именно тем тоном, каким старшему товарищу и следует хвалить младшего за сознательность. Обмануть Витю с его врождённым абсолютным слухом было невозможно, и Михаил действительно чувствовал к нему благодарность за его ещё детскую, но такую глубокую и настоящую готовность идти следом, по его стопам. Ни Маня, ни Володя никогда не смотрели ему так преданно в самую душу. И это, конечно, ко многому обязывало.

Витя засыпал таким счастливым, каким давно уже себя не помнил. Он закрыл глаза и прошептал: «Спасибо!» – обращаясь к своим волшебным товарищам, которые, по своему обыкновению, уже ожидали его по ту сторону сна. Это они исполняли его заветные желания и показывали ему во сне любые места, куда бы он ни захотел попасть.

Маленькие лесные человечки обитали в Глинном лесу за селом, Витя не раз встречал их там наяву. После того как это случилось с ним в первый раз средь бела дня, они явились ему во сне той же ночью. Во сне они больше походили на людей, потому что не прятались, сливаясь со стволами и корнями деревьев, что удавалось им мастерски. Чем чаще Витя видел их во сне, тем лучше распознавал наяву, несмотря на их всё более тщательную маскировку. Когда в лесу рядом оказывался средний брат Володя, маленькие человечки делали Вите тайные знаки, чтобы он ни в коем случае не выдавал их присутствия. А во сне они вели себя совсем иначе и вовсе не прятались от Володи, а наоборот, показывались ему так же открыто. Вите приходилось быть настороже, чтобы не запутаться, где сон, а где явь, и не нарушить поставленного условия. Наяву его как будто проверяли, насколько он заслуживает доверия, зато во сне отвечали на любые вопросы и исполняли желания, даром что, просыпаясь, Витя сразу всё забывал. Но, стоило ему склонить голову на подушку, его волшебные товарищи были тут как тут и ночные приключения продолжались.

Вот и теперь, едва сомкнув ресницы, Витя тотчас оказался за селом, среди высоких деревьев. Брат Миша шёл за ним длинной тёмной тенью. Витя почему-то знал, что назад оглядываться нельзя, этим он может навредить брату. В лесу повсюду, из каждого ствола и корня, выглядывали маленькие древесные человечки, серо-зелёные, буро-коричневые, цвета коры и земли, беззвучно шевелили губами, заговорщически кивали, и он отвечал им так же незаметно. Почти сразу они стали делать предупреждающие знаки, чтобы Витя не шёл в гущу леса, и давали понять, что его брату там грозит опасность. Они показывали, где свернуть, чтобы избежать этой опасности, и Витя внимательно следил за их жестами, стараясь не пропустить ни одного. Но опасность была повсюду, он чувствовал её и впереди, и за спиной, и под ногами. Земля словно гневалась на Мишу, и чьи-то чёрные руки тянулись из-под полуистлевших листьев. Лесные человечки показывали, что лучше уводить незваного гостя подобру-поздорову, ибо они ему не защитники. По спине у Вити побежали мурашки. Он обернулся и обмер. Глубокая чёрная яма разверзалась между ним и братом, всё более расширяясь и углубляясь, и со дна её к Мишиным ногам стремительно тянулись чёрные, будто обугленные, руки. Не медля ни мгновения, Витя прыгнул к брату через яму, но страшные чёрные руки схватили его на лету и потащили в подземные недра, а там, под землёй, – только запах угля и непроницаемо чёрная тьма. Витя ударился об неё как о каменную глыбу и проснулся.

«Как хорошо, что это был только сон!» – была первая Витина мысль, в подтверждение которой он увидел брата Мишу, живого и невредимого, входящего в хату со двора со словами, обращёнными к молодой жене:

– Повезло нам с тобой, Маруся. Дед Яков вечером как раз собирается…

– Тише! – одёрнула его та, заметив, что Витя открыл глаза, и не желая, чтобы новость о столь скором отъезде старшего брата вызвала у младшего безудержные слезы. И Витя спросонья не понял смысла недосказанных Мишиных слов.

Идею отправиться в Глинный лес высказал за завтраком брат Володя.

– А пойдёмте вместе в балку за орехами! – предложил он. – Сейчас их там полным-полно должно быть.

Мишина молодая жена Маруся обрадовалась как девчонка. Анна Иосифовна вручила ей грибное лукошко и в шутку наказала не возвращаться, пока оно не наполнится до краёв. Впрочем, лукошко было невелико. Володя взял себе кузовок побольше, а Миша согласился собирать орехи в одну корзинку с Витей.

Когда вышли за село, на траве ещё лежала роса, было приятно свежо. Витя бежал впереди Миши, которого время от времени обгонял Володя, потому что Мишина молодая жена Маруся не хотела спешить, ей любопытно было всё разглядывать по дороге. Сестра Маруся осталась дома помогать матери по хозяйству. Она одна не рвалась в это утро в лес за орехами, будто сомневалась в урожае.

Витя привык бегать в балку, примечая всё у себя на пути так же хорошо, как если бы шёл, оглядываясь и замирая на каждом шагу. Маленькие лесные человечки вели себя так, будто Витя из друга превратился для них в самого опасного врага: как только он замечал их, они бежали от него без оглядки; когда его цепкий ищущий взгляд падал на кого-нибудь из них, в следующий миг тот настолько сливался с корой дерева или с покрытой сухими бурыми листьями землёй, что растворялся в них, становясь неразличимым даже для зорких Витиных глаз. «Почему вы исчезаете?» – спрашивал Витя незаметными знаками, но ему не отвечали. Он спросил вслух, но, конечно же, осторожно, тихонечко, так, чтобы никто из его спутников не услышал и не заметил. И снова в ответ лишь молчание.

– Вы показываете мне, как исчезать? – И неудачная шутка превратилась в страшную догадку, потому что на его глазах старые сухие деревья и сама земля поглощали его маленьких лесных друзей, будто в наказание за что-то.

– Ты исчезнешь, – отчётливо прошелестел до сих пор молчавший ветер ветвями старого вяза, и Витины волосы зашевелились, точь-в-точь как древесная листва.

– Боишься? – прошептал ветер теперь уже сухими листьями на земле, ворохнув их резким порывом, и Витя почувствовал угрозу, но не себе, а брату Мише. Будто Миша, уехав жить на Донбасс, стал в этом лесу чужаком. Или этот ветер ревнует его к другому ветру, который дует в тех степях?

– За брата лежать тебе в земле без имени…

Слова сложились из шелеста опавших прошлогодних листьев и рассыпались в прах, будто и не было. «Померещилось», – как сказала бы мама. Когда Витя был совсем маленький, он иногда пугался, видя в темноте людей и зверей, которых не видел больше никто, и мать успокаивала его этим словом. «Да, наверное, померещилось», – согласился он с этой мыслью, и ветер смолк. И маленьких лесных человечков вдруг не стало. Они больше не разбегались врассыпную и не прятались в коре и корнях старых вязов. Их не стало вовсе. Была кора, ветви, стволы, корни, земля, листья на ветвях и листья на земле, но маленькие, живые, настоящие, озорные, проворные лесные человечки исчезли, словно провалились в другой мир, куда Витю уже не впустят, даже если он придёт один. Но приходить ему теперь и нельзя, он это знал.

Как будто вдруг сразу, в один миг, наступила осень, прохладная и печальная.

– Представляешь, мама, кто-то обобрал в лесу все орехи подчистую! – услышала Анна Иосифовна от Володи, когда вся честная компания вернулась домой ни с чем. Миша с молодой женой, однако, не казались разочарованными, ведь для них орехи послужили лишь поводом для приятной прогулки. А вот на Вите не было лица. Мать попыталась утешить его ласковым словом, но он будто не слышал её голоса, на которой обычно откликался с неизменной чуткостью. Впрочем, она уже заметила за младшим сыном эту склонность уходить в себя в минуты печальной задумчивости так глубоко, что мир вокруг исчезал для него, как не бывало. В такие минуты он казался намного старше своих лет, и от его молчания веяло чем-то большим, чем горечь разочарований, неизбежных как для ребёнка, так и для взрослого человека. Вот и теперь мать почувствовала, что печаль эта не об орехах, собранных в балке кем-то из более расторопных соседей, но расспрашивать о ней бессмысленно, потому что и словами высказать её нельзя.

Зато вечером, когда пришло время расставания, Витя расплакался, обнимая Мишу за шею, и ни за что не хотел отпускать. Напрасно старший брат обещал ему, что скоро они снова увидятся, – Витя вцепился в него и рыдал, роняя ему на грудь горячие слёзы. Тогда Миша снял с руки часы, отстегнул от них кожаный ремешок и вложил его в Витину ладошку. Витя сразу перестал плакать. Он вытер слёзы рукавом и, осторожно трогая пальцами гладкую кожу ремешка, согласился отпустить брата.

– Ладно, – сказал он, всхлипывая в последний раз, – поезжай. Ведь мы потом всё равно к тебе приедем.

Залогом тому служила вот эта мягкая коричневая кожа ремешка от Мишиных часов. Решив так, Витя уже не сомневался. Ведь это была частичка самого Миши, и он оставлял её здесь. А значит, с ним не случится ничего страшного.

Михаил потом долго помнил Витины слова. Он вспоминал их внезапно в самые трудные минуты. И когда однажды его завалило в шахте и смерть уже дышала ему в затылок и трогала за плечо, в кромешной темноте он слышал тихое размеренное тиканье часов в такт стуку своего собственного сердца, и самая первая мысль, пришедшая ему на ум, была не о молодой жене и не о матери, которым он причинит такое великое горе, если навсегда останется здесь, замурованным под землей, – ему пришли на память Витины горькие слёзы при последнем расставании и тотчас следом его слова, такие твёрдые и уверенные, что ответом им могло быть лишь столь же твёрдое обещание, выполнить которое следовало во что бы то ни стало. Михаил поймал себя на мысли, что страх нарушить это обещание сильнее страха самой смерти. Нет, он не мог умереть здесь, в черноте земной утробы, когда где-то там, наверху, на поверхности земли, ясные Витины глаза с надеждой вглядываются в даль дороги, по которой когда-то проехала телега, что увезла любимого старшего брата на далёкий Донбасс.

Много долгих трудных часов прошло, прежде чем товарищи откопали завал и вызволили Михаила. Часы без ремешка в нагрудном кармане его рабочей робы тихонько тикали возле сердца, отмеряя каждую секунду. И он вернулся на поверхность земли целым и невредимым.

Вите было уже почти восемь лет, когда вся семья перебралась к Михаилу на Донбасс. Там, среди необозримых просторов и степных ветров, Глинный лес с его волшебными обитателями стал быстро забываться и лишь изредка вкрадывался в Витины сны. А наяву всё было другое: школа и новые друзья, ребята и девчата, и почти все приехали сюда с родителями из разных мест. Здесь, в самом сердце степи, из глубин земли добывали уголь, и вокруг шахт строилась новая жизнь, какой ещё не было никогда и нигде прежде. Такая жизнь, о которой люди прошлого могли только лишь мечтать. Чтобы её построить, нужно было много учиться…

Самая страшная боль

– Кавари!

Шеф гестапо склоняется над ним, распятым навзничь, на спине, с заломленными вниз руками и ногами. Тело Виктора всё ещё затоплено болью, словно лодка с пробитым дном – водой. Ему кажется, что его ноги выломаны, суставы вырваны из суставных сумок и он больше не сможет ходить. Но это уже не важно. Важно только то, что он выдержал. Хотя в какой-то миг Виктор и рухнул в беспамятство, но похожий на Кощея фашист, как бы хитро ни ставил вопросы, не сумел вытащить из него ни единого слова, пока разум был затуманен этой тяжёлой, непроницаемой болью.

Первое, что ощутил Виктор, это зловоние, исходящее от фашиста; зловоние, которому он не находил сравнения. И металлический голос, как заевшая пластинка, повторил всё те же слова:

– Кде есть твой брат? Кавари!

Долговязый шеф гестапо продолжает требовать от Виктора адреса и пароли ворошиловградских явок, где мог скрываться секретарь подпольного горкома партии Михаил Третьякевич. Виктора коробит от того, как грубо коверкает фашист русские слова. Этот Кощей хочет быть вкрадчивым, а сам не говорит, а лает.

У Виктора нет ни малейшего желания ему отвечать. Чтобы говорить с фашистской нечистью, нужно преодолевать своё отвращение, а это отнимает у него силы, которые ему так необходимы. Ведь сейчас придётся снова терпеть боль, с которой может сравниться только прикосновение раскалённого железа. А сил, кажется, больше нет. Совсем. Виктор закрывает уцелевший глаз, чтобы не видеть эту нечисть.

Да, фашисты – не люди! Люди не стали бы бомбить эшелоны с ранеными, давить танками подводы с голодными детьми! И того, что творят сейчас с ним, люди тоже творить не могут.

Ненависть придавала ему стойкости. Нет, они не сломают его, что бы ни делали с ним, как бы ни трепетало его истерзанное тело. А Миша останется на свободе и ещё поборется с ними!

Виктор замер, ожидая, что сейчас новая лавина боли обрушится на него, пронзив насквозь и нервы, и хрящи, и кости. Но Кощей как будто прочёл его мысли, и по приказу своего начальника двое гестаповцев отстегнули руки и ноги Виктора от чудовищного орудия, подняли его и положили на пол. Боль в суставах не утихла, но теперь уже не была такой острой, и Виктор хотя бы мог спокойно, без спазмов, дышать. Шеф гестапо помедлил, дав ему время немного прийти в себя, и вдруг уставился на него немигающими глазами злобной рептилии.

– Ты молчать, потому что хотеть быть герой! – заговорил он, понижая голос до зловещего шёпота. – Нет! Ты не быть герой! Даже если ты молчать, ты быть предатель. Мы сделать так, чтобы коммунисты верить нашим людям, что ты всё рассказать про своё подполье. И твой брат стать брат предателя. Коммунисты расстрелять твой брат коммунист. Ты сам погубить твой брат! И никто не узнать, что ты молчать.

Виктору кажется, что зрачки в глазах фашиста свернулись в узкие чёрные щёлки. Будто могильной тьмой вдруг повеяло от них. Он действительно не человек. И он сделает так, как говорит. Виктор видит это в его глазах.

Вот она, самая страшная боль, свыше сил человеческих! «Мама!» – кричат беззвучным шёпотом его пересохшие губы.

– Ты сам всех погубить: твой мать, твой отец, твой брат коммунист! Их всех расстрелять коммунисты! – говорит шеф гестапо, кривя в усмешке тонкогубый рот. – Ну? Теперь ты каварить?

Виктор порывается встать на ноги, но колени пронзает острая боль, снова пригвождая его к каменному полу. Голова кружится. Ему кажется, будто он замер над обрывом или над бездонным чёрным колодцем, и малейшее дуновение ветра может сорвать его вниз.

– Не буду, тварь фашистская! – отвечает он с внезапной силой. – Не буду! А наши придут – во всём разберутся. Так и знай!

И тогда его опять поднимают, кладут на «станок», заламывают и пристёгивают руки и ноги.

«Умереть! – думает Виктор. – Умереть немедленно, сейчас!»

Но он знает: искусство гестаповских палачей в том и состоит, чтобы всякий раз останавливать адское орудие на миг раньше, чем ему это удастся…

Сон о буре

Высокие раскидистые деревья закрывали всё небо своими кронами, такими большими, что сквозь них не пробиться яркому дневному свету, здесь царили сквозные тени и полумрак. И это место будто бы похоже на другое, хорошо знакомое: там, в балке между двух поросших лесом холмов, в непроницаемо густой тени живых деревьев-великанов громоздятся друг на друга мёртвые стволы осин и вязов, сухие, с призывно растопыренными голыми ветвями, подобные обглоданным скелетам исполинских рыб. Как тихо! Куда подевались все птицы? Здесь им было бы раздолье, но ни одной не слышно. И всё вокруг застыло в безмолвии, словно нарисованное.

Что же это за странное место такое – там, где стволы и ветки давно упавших друг на друга деревьев образуют нечто вроде шалаша? Ноги сами тянут туда, что-то манит под эти своды из торчащих ветвей, чем дальше, тем больше напоминающих то ли лестницу, то ли лабиринт, и есть в них что-то зловещее, будто это и вправду кости какого-то неведомого зверя. Земля там влажная и пахнет как-то особенно. Всему виной этот запах – он и сладкий, и терпкий; волнующе свежий – ему нельзя сопротивляться, как не мог устоять перед ним и тот древний зверь, когда-то съеденный земной утробой.

От земли по ногам ползёт холод. Далёкий, едва уловимый гул доносится из недр, поднимается и нарастает. Земля начинает дрожать под ногами словно в лихорадке; земля гудит глухо и протяжно. Поднимается ветер, и тоже из-под земли. Он дует снизу вверх, словно хочет вырвать деревья с корнями, поднять и унести неведомо куда. Деревья насмерть напуганы. Они начинают стонать так же, как земная утроба. И боль, и ропот возмущения слышатся в этом стоне. А ветер со злобной яростью раскачивает их из стороны в сторону, гнёт к земле и силится сломать. Скрипят тугие крепкие стволы, трещат и падают сбитые ветки.

И в сумраке ревущей бури – никого. Одни деревья воют голодными волками, и листья, желтые, как старческая кожа, кружатся, кружатся над головой и жужжат так настырно, будто жирные навозные мухи. Сколько ни маши руками, их не отогнать. От их наглого жужжания гудит воздух, оно перекрывает и яростный рёв бури, и протяжные стоны терзаемых ветром деревьев, оно будто нарочно дразнит, всё более походя на какое-то невнятное бормотание. Смутный смысл слов издевательски ускользает, вызывая слепую злость против невидимой враждебной воли, что скрывается за ними. Листья, насмехаясь, уворачиваются, не даваясь в руки и продолжая сплетничать на своем мерзком жужжащем языке, разлетаются и злорадствуют, будто бы сама буря уже не властна заставить их замолчать. И тут порыв бешеного ветра уносит их все, одним махом оборвав те, что ещё остались на деревьях, а вслед за ним вдруг повисает прежняя мёртвая тишина.

Он почувствовал, как что-то холодное и липкое опустилось сзади ему на шею. Он ухватил рукой большой мокрый лист, но тот приклеился так крепко, что не оторвать. Холод от склизкой мерзости мгновенно проник в спину, разлился по всему телу вместе с жутью, и тело отяжелело, стало как чужое. Такое чувство, что земля под ногами сейчас разверзнется и поглотит его в один миг, если только не освободиться от этой мертвечины. Вот уже и земля стала такой же мокрой и липкой, а лист всё не отлипает, не отрывается, а только давит на шею, давит, будто по чьей-то злой воле, той же, что движет бурей, ломающей деревья. Или пока лишь силится сломать?..

Он с яростью рванул за отстающий край листа, уже не щадя собственной кожи, и…

– Вставай, сынок, пора! – позвал откуда-то сверху, высоко над кронами деревьев, знакомый голос, и в следующий миг всё исчезло.

– Просыпайся, – повторил голос матери мягко, но настойчиво.

Он почувствовал, как её холодная рука ласково скользит по его шее, и открыл глаза. Увидев над собой родное доброе лицо, он улыбнулся, повернулся на спину и поймал её руку. Материнская ладонь мигом согрелась от его тепла, и остатки сна слетели с него, словно шелуха с луковицы.

– Подымайся уже, Вить, а то в школу опоздаешь, – сказала мать, пряча улыбку, но всё же по-прежнему ласково.

– Встаю! – заверил он её и, усевшись на кровати, принялся одеваться.

Свет утреннего солнца проникал в хату, и от этого на сердце было радостно, как бывало всегда, когда после осеннего ненастья возвращалась ясная погода.

Про древних людей

– Ну что, правильно? – с опаской спросил Володя, нетерпеливо вертя в руках карандаш. Ему не нравилось оставаться в классе после уроков и уже хотелось поскорее покончить с этой злосчастной задачей.

– Теперь правильно, – удовлетворенно кивнул Виктор, возвращая ему тетрадь.

– Ты так здорово объясняешь, что всё понятно! – сказал Володя. – Честно, Вить. Аннушка будет довольна!

Виктор поднял на него озорные голубые глаза. Эта шуточная лесть его развеселила.

– Хорошо, если так, – не заставил он себя упрашивать, и уже через минуту оба очутились на улице.

Теплый ветер дул со степи, обдавая лица ребят летучей пылью, так что приходилось щурить глаза. Бывает, это длится по нескольку дней, и тогда в городке царит дух степи, пахнет солнцем и горькими травами, особенно весной, когда они ещё свежи и полны соков. Поток воздуха бывает таким равномерным и сильным, что если повернуться к нему спиной и падать назад, он может держать тебя сколько угодно.

Не сговариваясь, ребята повернулись и на миг легли на поток ветра, и он тотчас же растрепал им волосы. К тому же ветер несёт из степи не одни лишь запахи, но и вопросы для пытливых ребячьих умов.

– Вить, а ты знаешь, что здесь было раньше? – спросил вдруг Володя.

– Когда «раньше»?

– Ну, давно. До рудников, и до казаков тоже. Вон сколько в степи курганов. Говорят, их насыпали люди. Вот бы узнать, кто они были!

– Они были кочевники. Гоняли табуны коней по степи, – уверенно ответил Виктор. – И они хоронили в этих курганах своих умерших.

– Я тоже слышал такое, – признался Володя. – Но не читал. А ты откуда про это знаешь?

– Это по истории Древнего мира. Люди жили тут еще три тысячи лет назад. Даже, может быть, вот прямо тут, где теперь наше Сорокино¹.

– Да ну? – простодушно удивился Володя, уставившись на товарища округлившимися глазами, но в его душу тотчас же закралось сомнение. – А почему в учебнике про это ничего не написано?

– Написано. Только не в школьном. Я читал про это в учебнике сестры Маруси. Это учебник для учителей.

Глаза у Виктора синие-синие, и взгляд такой прямой и ясный, что нельзя ему не верить.

– И у нас на Шанхае тоже жили? – задался Володя новым вопросом.

– Я думаю, да. Если тут был хоть один родник или ключ, то жили наверняка, – рассудительно, по своему обыкновению, ответил Виктор.

– Хотел бы я увидеть, как они тут жили! – с живостью воскликнул Володя.

– Сначала, совсем в древности, думаю, очень даже неплохо, – улыбнулся Виктор. – Ведь тогда ещё у них всё было общее и они считали себя одной семьёй. Это и называется первобытно-общинным строем. Все, что у них было, люди делили поровну.

– А я думал, тогда всё было по справедливости, – протянул вдруг Володя разочарованно. – Говорили ведь, будто у первобытных людей был коммунизм.

– Так это он и был! – ответил Виктор убеждённо.

– При коммунизме всё должно быть справедливо, – возразил Володя с не меньшей убежденностью. – А когда всё поровну, это разве справедливо? Один работал, другой делал вид, что работает, а сам дурака валял, за чужими спинами прятался, ну, тех, которые по-честному работали. И что, всем за это одинаково причиталось? Это разве справедливо?

– Первобытные люди друг за друга не прятались, – спокойно и серьёзно отозвался Виктор. – Почему я так думаю? А ты представь, как бы они тогда выжили во враждебном мире! А им надо было выжить всем вместе, по отдельности каждый бы погиб. Вот почему они не прятались, а держались друг за друга и стояли горой.

– Будто ты там был, что знаешь!

– А тут и знать нечего, – мягко улыбнулся Виктор. – Ведь пока у людей не было ничего лишнего, самым важным оставалось позаботиться о каждом, чтобы никто не остался голодным.

– Ну да, понятно. Это как у нас в классе: главное, чтобы успеваемость была хорошая, и для этого надо всех «подтянуть». Один выучил, другой списал, и оба сдали на «отлично». Если только тот, другой, не попался. Ну а если попался, то ты, Вить, будешь сидеть с ним до ночи за этими задачками, даже зная, что ему как в одно ухо влетело, так в другое вылетело. Я не про себя, ты не подумай. Ты вправду очень понятно объясняешь. Но люди – они такие, какие есть, а не какие должны быть. И были такими всегда. Даже в первобытном мире. Я так думаю.

Виктор посмотрел на товарища с благодарностью: ведь откровенность – это самое ценное в дружбе.

– А я, Володь, думаю всё-таки, что люди очень сильно изменились именно после того, как у них появилось лишнее, и одни стали присваивать себе плоды труда других, – ответил он, сдержанно улыбаясь.

Эта необычная манера так мягко и по-доброму улыбаться товарищу в споре, одновременно возражая ему со всей своей убеждённостью и воодушевлением, всегда отличала Виктора среди ребят.

– Ты подумай, Володь, ведь люди в древности нарочно устраивали праздники, чтобы не оставлять лишних запасов, – продолжал Виктор. – Может быть, ты скажешь, что тогда они просто не умели хранить свои запасы долго, но это лишь одна сторона дела. Ведь если нет лишнего, то отнять у человека необходимое – значит лишить его жизни. Люди тогда держались вместе, чтобы выжить, делясь друг с другом необходимым и помогая в беде. А когда у них стало появляться много лишнего, кто-то в конце концов захотел его присвоить.

– Ну, это верно, – согласился Володя. – А если у кого-то одного густо, то у другого, как пить дать, будет пусто.

– И тогда люди начали мериться между собой, у кого больше, – уверенно подхватил Виктор. – А у кого больше, тот будто бы лучше. Вот тогда-то люди и стали другими. Не такими, какими были вначале.

– Выходит, не на пользу пошли людям сытость и довольство, так, что ли? – озадачился Володя. – Это как батя мой, помню, говорил кое про кого из соседей наших: в Гражданскую, мол, орлами за советскую власть бились, а как сытое время настало, мигом скурвились!

– А когда мой отец на селе был председателем комбеда, – встрепенулся Виктор, – люди в хлеб лебеду мешали, и мама так хлеб пекла, да ещё с картофелем. Потому что не хватало зерна. Почти в каждой хате не хватало. А была сволочь, которая нарочно зерно гноила, лишь бы людям не досталось. Мы все для этой сволочи голытьба, что беднота на селе, что рабочие в городе – ей не ровня. Она нас и за людей не считает. По её подлой логике: кто голоден, тот сам и виноват, значит, умом не вышел или руки не из того места растут. А тут советская власть голодных хочет накормить за счёт сытых. И всю эту сволочь обида берёт, ведь несправедливо это, если с её-то колокольни судить! А вот если бы родная мать ребятишек кормила по такой справедливости: кому меньше повезло – тот и дальше гуляй с пустым животом?! Понимаешь?..

Голос Виктора на этих словах прозвенел как-то особенно проникновенно, а в глазах всколыхнулась синяя бездна.

– Вот чёрт! – воскликнул обезоруженный Володя. – Ловко ты можешь! Не хуже, чем ту задачку по математике. Как тут не понять? Сдаюсь! Но вот знаешь, Витя, всё же про древних людей ты так меня и не убедил, что все они сплошь были такие уж сознательные. Про мать и ребятишек это ты очень верно заметил. И у тех древних при первобытном коммунизме была такая мать в каждой их общине. Ну, мать, или вождь, или как там ещё, не важно! Кто-то, кто следил, чтобы всем всего хватало и никого не обижали, кто отвечал за это и кому все доверяли, кого все слушались и, наверное, любили. Ну, любили, может, и не все, но большинство. Без такого человека не могла обойтись ни одна община. Потому что первобытные люди были бы как дикие бабуины в стаде, если бы кто-нибудь не показывал им пример! – убеждённо заключил Володя и, прикрыв глаза ладонью от яркого солнца, в упор посмотрел на товарища.

– Конечно, это так и было, – примирительно ответил Виктор, но тотчас же прибавил: – Одно другому не мешает. Ведь первобытные люди слушались своих матерей и старейшин по доброй воле, то есть были очень даже сознательные. Иначе они не брали бы пример с тех, кто за них отвечает, а просто были бы именно как бабуины в стаде.

И Володе не захотелось больше спорить. Он молча подставил загорелое лицо степному ветру и жаркому дневному солнцу, и ему подумалось, что Витя не был бы самим собой, если бы не взялся защищать первобытных людей и их сознательность.

Тотчас же припомнился Володе случай, когда ребята в классе вели себя и впрямь не лучше стада бабуинов. Это было в тот день, когда появился Раличкин. Он ведь уморил тогда всех своим потешным говором, этот Федька! Вроде бы и по-русски, но не понять его смешных словечек, и как откроет рот – так класс и ложится впокатку. «Йон сташшыл мою костерку!» И вид у бедняги такой забавный, такой бестолковый, такой насуплено серьёзный, что грех его не подначивать. Кто только не шпынял бедолагу! Анна Ивановна насилу класс угомонила. Из всех хлопцев один Витя не смеялся. А на перемене он сразу подошёл к разобиженному Федьке, которому было совершенно невдомёк, отчего это все над ним издеваются. Утешая новенького, Витя заверил его так же искренне, как теперь вступился за древних людей, Володя слышал собственными ушами: «Да ты не обижайся! Наши ребята очень хорошие, скоро сам узнаешь. А пока садись вместе со мной. Ручаюсь, никто тебя больше не тронет!» Вот тогда-то он и попросил Володю пересесть к Васе Левашову. С тех самых пор Володя уже не сидел с Витей за одной партой. Зато Раличкина никто больше не дразнил, даже если у него порой вылетали его забавные диалектные словечки. Дразнить его ребятам стало стыдно. Федька оказался славным малым, да ведь он и не виноват в том, что в его родных краях у людей такой странный говор! А в своего спасителя Раличкин прямо-таки влюбился и принялся во всём ему подражать. Даже волосы назад зачёсывать начал, а они у него не то что у Вити – мягкие да послушные – с его цыганскими кудрями поди совладай! Витя же будто бы и не замечал Федькиных стараний, но держался с ним так хорошо, так просто, что уже никто из ребят в классе ни разу не отпустил на счёт Федьки ни одной шутки, что само по себе удивительно при таком избытке острых языков.

«А ведь, действительно, какие у нас хорошие ребята! – подумал вдруг Володя с гордостью, и в груди у него разлилось приятное тепло. – Милый Федька! И тебе тоже пришлось с этим согласиться!»

Сон о кургане

Земля в степи сухая и горячая, и ветер носит над нею горькую летучую пыль. Ковыль и полынь волнуются. Они словно жёсткая шерсть, что защищает живое земное тело от палящего солнца. Лишь пологое, едва заметное возвышение осталось от когда-то высокого древнего кургана, как и от других таких же по всей степи, чьё тело, нигде не ровное как стол, со всеми его буграми и впадинами тем отчетливей напоминает гигантского спящего зверя. Оглушительно стрекочут кузнечики.

– Он очень древний, поэтому такой низкий, – говорит Володя. – Это время его срыло, а не люди. Когда-то здесь схоронили славного воина, который погиб, защищая эту землю.

Ребята поднимаются по склону, хотя он такой пологий, что и подъёмом это назвать странно. Но вот оно, гладкое земное темя. И стоять на нём, попирая ногами, тоже неизъяснимо странно: оно немного поднимает тебя над округой, отсюда видно ещё больше степного простора, а ветер здесь сильнее и как будто злее, и по ногам идёт от земли неприятный холодок.

– Я слышал, там внутри пусто, – говорит Володя.

– Кто говорит?

– Да мало ли! – Володя машет рукой. – Болтают бабки старые. А ведь туда никто ни лазил…

– Лазил, – говорит Виктор негромко, и слово, сорвавшееся с его губ, звучит твёрдо и падает тяжело, как камень.

Испуганно поворачивается к нему Володя.

– Все эти курганы разорены давным-давно, – продолжает Виктор медленно, словно вспоминая что-то лишь слегка подзабытое. – Воинов хоронили вместе с оружием, а оно у них было сплошь изукрашено драгоценными камнями, поэтому не разграбленных курганов в степи почти нет. И если люди знают об этом месте, значит, кто-то из них туда непременно когда-нибудь лазил.

– Конечно, лазил, – соглашается Володя. – Да, может быть, ещё и не раз. Вот люди об этом и помнят до сих пор. То-то он такой низкий, что всё здесь копано-перекопано. И выходит тогда, что это вовсе даже и не время его срыло, а люди. И внутри там только яма. Пустота…

При этих словах Виктор почувствовал, как содрогнулась под его ногами земля. Пуще прежнего повеяло оттуда холодом, и призрачный, едва уловимый смрадный дух долетел до него из сырых подземных глубин.

Неизъяснимый ужас объял его с ног до головы, схватил за горло, и было в этом ужасе что-то нездешнее, невероятное, такое, что Виктор вдруг понял: это сон! И облегчение пришло в тот же миг, рассеяв тяжёлые сонные чары. Виктор открыл глаза. В хате было темно. Верно, до рассвета ещё далеко…

В камере с Иваном Ивановичем

Виктор очнулся на полу камеры и обрадовался передышке. Сегодняшний утренний допрос показался ему бесконечно длинным. То, что его раны продолжали гореть не переставая, уже стало привычной частью жизни. Сейчас счастьем было то, что его оставили в покое и, надеялся он, не тронут хотя бы до вечера.

Он с усилием повернул голову и увидел единственным уцелевшим глазом, заплывшим и превратившимся в узкую щёлочку, Ивана Ивановича, отца Васи Левашова. Хотя в камере было темновато, Виктор узнал его сразу по характерной линии носа, который Вася явно от него унаследовал.

Виктор не раз бывал у Василия дома и хорошо знал его отца. Присутствие Ивана Ивановича здесь означало, что Вася на свободе, потому полицаи и взяли отца в заложники. Эта новость вселяла в сердце бодрость. Виктор живо припомнил, что, по имеющейся у него информации, Ивана Туркенича здесь, в застенках, нет, а значит, он тоже на свободе. Хотелось верить, что Иван и Василий покинули Краснодон и им сейчас ничто не угрожает. Однако разговаривать с Иваном Ивановичем на такие темы было рискованно. Виктор сразу подумал о том, что к нему в камеру могли нарочно посадить отца его друга, чтобы подслушивать их разговоры. Ну что же, пусть!

– Добрый день, Иван Иванович! – произнёс Виктор, стараясь придать голосу бодрые нотки, хотя сам голос прозвучал глухо и довольно тихо: сказывалась слабость, ведь он потерял много крови.

Но Иван Иванович голос его узнал сразу.

– Витя! – воскликнул он взволнованно. – Третьякевич? Неужели это ты? Что они с тобой сделали!

Кажется, у старика дрогнули губы.

– Ничего, – легко отозвался Виктор. – А чего ещё от них ждать? Вот и вас за решётку бросили. Да только это ненадолго. Скоро, скоро их отсюда погонят! Слышали ночью канонаду? Наши уже близко. Может, ещё живыми отсюда выйдем. Мы все.

И когда он произносил эти слова, надежда вдруг переполнила его сердце. Он почувствовал её ещё ночью, под звуки боя, который, как ему показалось, идёт где-то уже совсем близко. И он представил, как это произойдёт: прямо среди ночи вдруг явится какой-нибудь хлопец с автоматом, в солдатской шинели, боец нашей армии, откроет двери всех камер, и ребята и девчата выйдут из них, и уже завтра всё пережитое здесь покажется им кошмарным сном. Виктор представил, как он обнимет плачущую мать. Первым делом он попросит у неё прощения за то, что не простился, когда уходил. Ведь он мог уже никогда не вернуться…

Он представил себе эту сцену так отчётливо, что ощутил её как наяву. Как будто глаза матери смотрели сейчас на него, и столько сострадания было в этом взгляде, что ответное сострадание к ней комом встало у него в горле. Бедная мама! Она сейчас не сможет не только ответить на его объятия, но даже прикоснуться к нему: ведь где его ни тронь, везде больно, и смотреть на него спокойно не может даже Иван Иванович, а о ней что и говорить! И всё же лучше матери увидеть его таким, чем не увидеть вовсе!

Виктору вдруг показалось, что до него и сейчас доносится канонада, как ночью, только тише. Должно быть, наши немного отступили, но Виктор верил: очень скоро они снова перейдут в наступление. Непременно перейдут!

– Вы слышите? – обратился он к Ивану Ивановичу с радостным волнением, подаваясь в его сторону всем телом.

– Похоже на орудийную стрельбу, только пока далековато от нас, – подтвердил тот его догадку и вдруг прибавил так тихо, что Виктору пришлось напрячь слух, чтобы разобрать: – Ты, Витюша, молодец! И твои ребята это знают, помни! Что бы им про тебя ни говорили.

– В ребятах я ни на миг не сомневаюсь! – отозвался Виктор горячим шёпотом. А сам почувствовал укол в сердце: «Значит, снова врут им эти подлые мрази, будто я – предатель! И недаром меня из общей камеры сюда перевели!»

Виктор внимательно посмотрел на Ивана Ивановича, пытаясь понять: старается ли тот его утешить или говорит, как видит и как думает.

Похоже, что и вправду всё так, как он говорит. Виктор чувствует. И даже если было бы иначе, это ничего бы не изменило. Тогда бы ребята выстояли вопреки ему, так же, как сейчас они выстоят с ним вместе. Иного не дано. Слишком много силы вложено в это намерение, и оно одно на всех.

Однако каким великим чудом было бы выйти отсюда живыми всем вместе! Мысль Виктора снова вернулась к этой отправной точке.

Он вдруг вспомнил волшебных лесных человечков из своего детства. Сколько лет они оставались запрятанными в самых заповедных глубинах его памяти, а тут всплыли целые и невредимые! Стоило ему представить их, как они мгновенно оживали. Он видел их с закрытыми глазами и отчётливо вспоминал все случаи, когда они исполняли его желания. В основном это были волшебные путешествия во снах. Например, он побывал в Сорокино во сне раньше, чем наяву приехал сюда с родителями жить. А накануне Мишиного с Марусей приезда в Ясенки, когда они вместе с Володей вчетвером ходили в балку за орехами, Виктор загадал своим волшебным друзьям желание увидеть старшего брата, и оно исполнилось на другой же день. Правда, его человечки за что-то обиделись или рассердились на Михаила и после этого случая больше уже не показывались Виктору. Теперь у него было такое странное ощущение, что они снова с ним вместе с непостижимой детской властью желать и свято верить в исполнение своего желания, каким бы невероятным оно ни казалось.

Если сейчас, как в детстве, загадать желание, оно непременно исполнится. Нужно просто закрыть глаза и представить, как открываются двери тюрьмы и как все ребята и девчата выходят на волю, представить каждого в отдельности и всех вместе. Представить без малейшей тени сомнения, и тогда всё сбудется. А потом ещё представить себя выходящим на свободу, каждый свой шаг, каждый вдох и выдох, до тех пор, пока эти страшные застенки не останутся позади. Тогда впереди откроется весь простор будущей жизни, и прежде всего – радость Победы. Он услышит по радио о победе под Сталинградом, они все доживут до этого дня и будут её праздновать. Ведь каждый из них внёс в победу свою посильную лепту: и тем, что боролся с врагом, пока был на свободе, и тем, что выстоял здесь, в застенках.

С любовью и гордостью думает Виктор о ребятах. И о нашей армии, которая уже так близко. Две эти мысли сливаются в одну, и из неё рождается и оживает сон.

Связной

Звуки орудийной стрельбы звучат всё громче и ближе, и Виктору кажется, что он слышит их наяву сквозь сон. А за стеной камеры в коридоре слышны испуганные крики и удаляющийся топот ног. Полицаи в панике бегут прочь. Кто-то кричит: «Наши в городе!» – и из всех камер отвечают: «Ура!!!» Наконец открывается дверь и ослепительно яркий свет заполняет всё вокруг. Виктор не сразу осознаёт, что летит и Земля очень далеко внизу. Дальше, чем Солнце. Но почему-то не жарко. «Твоё тело уже сгорело», – успокаивающе сообщает ему голос, похожий на его собственный, и он испытывает громадное облегчение – ведь теперь ему больше не о чем беспокоиться. Виктор не помнит, как это случилось, зато помнит из путешествий во снах своего детства, отправляться в которые ему помогали его маленькие волшебные друзья, что достаточно задать вопрос о событии, чтобы очутиться там, где оно совершилось. Так он мгновенно спускается вниз, и Земля из голубого шара, сияющего в черноте космоса, становится необъятной громадой, и вот под ним расстилается степь. А вот и курган, на котором стоит Сорокино-Краснодон. Из глубины кургана сквозь толщу живой почвы и чёрной угольной пыли светятся очертания гигантской фигуры Воительницы, и тонкая ниточка света соединяет её вечно живое материнское сердце с земной поверхностью. «Помоги!» – слышит Виктор голос из-под земли, и в тот же миг переносится далеко-далеко, в другую степь, к другому кургану, туда, где течёт могучая Волга. За этот курган уже пятый месяц идёт битва. Виктор видит, что в нём тоже как будто лежит и светится сквозь землю, подобно проглоченному могилой солнцу, Воительница, Мать-Защитница, и сердце её так же протягивает нить света к поверхности Земли, но как она тонка! «Помоги! – снова слышит Виктор. – Дети мои меня забыли. Помоги им услышать моё сердце, и я дам им Победу». И Виктор понимает, что от него нужно. «Я никуда не ухожу, – отвечает он. – Я здесь. Я твой связной. И я на связи. Я готов. Мы все готовы».

Виктор видит синее небо, а в нём – огромные светящиеся, как солнца, фигуры. Их много. И это его ребята и девчата. Он вдруг узнаёт среди них и Серёжу Тюленина, и Мишу Григорьева, и Анечку Сопову… Смутно шевелится в нём вопрос: «Как же так? Ведь они всё ещё на свободе!» Но это сомнение – лишь ложный, поверхностный голос. Виктор знает, что все они – одно целое. Неделимое.

Последняя, кого он видит, это мама. Его мама лежит на земле и взывает к Той, что зарыта глубоко под землёй. Мама спрашивает о нём и не слышит ответа из-за своей боли, которая слишком велика. Дует сильный ветер. Она обнимает землю и зовёт. Виктор отвечает ей из-под земли и знает, что она обязательно его услышит. Рано или поздно. Его слова любви и благодарности в конце концов дойдут до её сердца. Пусть даже из-под всей толщи земли, под которой он погребён.

Лелечка

– «Мы не рабы. Не бары мы», – ещё по складам, но уже с выражением читал Витя, положив букварь на одеяло возле маленькой Лелечки. Оторвав взгляд от страницы, он смотрел в широко раскрытые, чистые, как воды глубокого озера, младенческие глаза и не сомневался в том, что Лелечка понимает каждое прочитанное им слово. Маруся, в первый раз оставляя с ним грудную дочурку, пояснила, что Витя приходится Леле дядей, и с тех пор он чувствовал себя взрослым, в полной мере ответственным за дочь любимого брата Миши. По крайней мере, он твёрдо решил постараться сделать всё, чтобы, когда Лелечка подрастет, она не пожалела о том, что у неё есть дядя. Это слово звучало так солидно, что Витя чувствовал удовольствие, произнося его даже мысленно.

Марусю и умиляла, и радовала Витина готовность нянчиться с малышкой. Когда он прибегал из школы и рассказывал новости, Лелечка поворачивала к нему голову и внимательно слушала. Так же внимательно слушала она и чтение букваря, и другие уроки, которые Витя нарочно готовил вслух. И если розовое Лелечкино личико морщилось, а из глаз готовы были брызнуть слёзы, её юному дяде удавалось убедить её не капризничать порой даже лучше, чем родной матери. Витя умел коснуться мягко, взглянуть ласково, а говорил так вкрадчиво и серьёзно, что Лелечка протягивала к нему ручки и блаженно улыбалась. А Витя, увлёкшись, мог рассказывать маленькой племяннице целые истории: и про себя, и про неё саму, как она подрастёт и пойдёт в школу, где будет у неё много друзей и подруг, и всем им она, Лелечка, будет служить примером.

Раз Маруся, войдя со двора, увидела, как Витя, укачивая Лелечку, носит её на руках по хате, прижимая к груди, и нахваливает самыми добрыми словами, какие только приходят ему на ум.

– И даже маленькие птички не будут тебя бояться, а станут брать хлебные крошки из твоих ладошек своими клювиками, когда ты пойдёшь кормить их, – услышала изумленная Маруся. – Они умеют кушать осторожно и не сделают тебе больно, потому что будут любить тебя.

Заметив Марусю, Витя как будто слегка смутился. Маруся, в свою очередь желая скрыть неловкость, лишь выдала себя ещё больше.

– Ох, как ты её балуешь, нашу Лелечку! – притворно всплеснула она руками с тихим смехом.

– Это я её воспитываю, – возразил Витя шёпотом. – Ведь если говорить человеку, пока он маленький, что он хороший, он непременно вырастет хорошим.

– Гляди ж ты! – искренне восхитилась Маруся, осторожно принимая из Витиных рук почти уснувшую Лелечку. – Надо думать, твоя мама день за днем только и твердила тебе, какой ты умница. Или ты сам такой уродился?

Ей нравилось, когда Витя вдруг опускал свои ясные голубые глаза. Но если с чем и уродился этот обаятельный смышлёный хлопец, то с выдержкой, какой позавидовал бы и взрослый. Ему ничего не стоило в один миг овладеть собой, преодолев стеснительность. И вот он уже поднял на неё взгляд, прямой, открытый, приветливый:

– Не знаю, тётя Маруся. Мама мне всё сказки рассказывала. Мне особенно нравилось про доброго мишку, который зверей в лесу защищает и кормит. Ну я пойду? А то меня ребята ждут…

– Иди, – кивнула Маруся, а когда Витя уже выскользнул во двор, пробормотала себе под нос: – Ну какая же я тебе тётя?!

В словах этих прорвалась внезапная досада, и Маруся вдруг ясно осознала, как бы ей хотелось звать Витю своим сыном или братом. Он был для неё такой же родной, как маленькая Лелечка и как любимый Миша одновременно. Такой родной, что даже страшно. Она не могла объяснить себе этот страх, пронзивший её до костей, заставив содрогнуться всем телом. Но Лелечка сонно зашевелилась у неё на руках, и Маруся ощутила на своих щеках её тёплое дыхание.

Балалайка

– Витя, это тебе! – торжественно произнёс Миша, протягивая младшему брату заветный подарок.

Балалайка, совсем новенькая, ещё пахла лаком, которым был покрыт её узкий темный гриф.

– Ух ты! – восторженно воскликнул Витя, беря в руки долгожданное сокровище и прижимая к себе. – Спасибо!

– Я ведь обещал, что будет у тебя балалайка! – широко улыбнулся Михаил, радуясь его счастью.

Витя осторожно тронул струны.

– Дай-ка мне пока, а ты бери мандолину, состроимся! – предложил старший брат.

– Всё ему: и мандолина, и балалайка! – не преминул подать недовольный голос средний брат Володя.

– Вот уж не тебе бы жаловаться! – отозвалась мать. – Будто тебе кто играть не даёт! Да только пока Витя за мандолину не возьмётся, тебе она без надобности. А гитара вон у тебя на что?

– Если хочешь, Володя, мы будем играть по очереди, – предложил Витя примирительно.

– Да ладно, – тотчас смягчился средний брат. – Нужна мне больно ваша балалайка! Я и вправду лучше на гитаре…

– Вот и я надеюсь, что вы уж как-нибудь поделитесь, драться не станете! – подхватила мать. – У нас дома теперь целый ансамбль, так ведь?

И все трое сыновей дружно заулыбались. Что и говорить, Володе, конечно, иногда бывало обидно, но всё-таки он и сам любил младшего брата. С Витей было просто невозможно поссориться всерьёз, и как его ни баловали, характер у него ничуть не портился.

Всего несколько Мишиных уроков – и вот уже Витя самостоятельно наигрывал по вечерам на балалайке первые простенькие мелодии, а Володя порой присоединялся к нему на гитаре. Мать с отцом любили, когда в хате звучала музыка. Прежде эту радость доставлял им Миша, но теперь за дело взялись младшие сыновья, и особенно Витя. Он был самый музыкальный из всех. Балалайка давалась ему так же легко, как мандолина, которую он на время забросил, осваивая новый инструмент.

Чем дальше, тем быстрее подбирая на слух знакомые мелодии, Витя сам не заметил, как легко пережил Мишин отъезд. Прежде разлука со старшим братом, Марусей и Лелечкой далась бы ему куда трудней. Но за струнными переборами на душе было светло, и казалось совершенно очевидным, что у Миши всё складывается как нельзя лучше. Только теперь Витя осознал по-настоящему, какое это счастье, что старший брат больше уже не работает в шахте, зато сгодился для более безопасной, хотя и не менее важной и ответственной работы. Нет, конечно, шахтерский труд очень важен, мысленно говорил себе Витя, но думать всякий раз, когда твой брат на смене, вернётся ли он домой, – это так трудно!

Отчего-то Витя боялся за Мишу так же сильно, как и гордился им. Мать как-то сказала, что кому-кому, а только не Мише работать в забое под землей. Сказала она это то ли к слову, то ли по каким-то суеверным соображениям или материнским предчувствиям, но в Витиной душе глубоко отозвались её слова и засели там прочно. Однако вскоре оказалось, что сама партия в данном вопросе совершенно согласна с матерью, потому что для Миши как для коммуниста живо отыскалось ответственное партийное задание. Выяснилось, что его честность и умение организовывать работу людей – именно то, что нужно от него партии. А теперь Миша уезжал для этой работы в Ворошиловград, где был ещё нужнее. Там у него будет где жить вместе с Марусей и маленькой Лелечкой.

– И то верно: тесно тут всем вместе в одной хате! – вслух утешала сама себя мать, накрывая на стол. – Хоть, конечно, в тесноте, да не в обиде, да и в прежние времена не в такой тесноте ютиться приходилось, а теперь всё по-новому и сама жизнь другая. Вон дочку Марусю учиться на учительницу отослали, уж сама скоро учить ребят будет. Так и ты теперь уезжаешь! Было у меня в хате две Маруси, а ни одной не остаётся…

– Да мы же на лето приезжать к вам будем! – отозвалась помогавшая ей расставлять на столе посуду виновница этой жалобы, едва удерживаясь, чтобы не назвать свекровь мамой. – И вы к нам заглядывайте в город, всегда будем рады. Володя пусть заезжает, да и Витя тоже. Он ведь уже самостоятельный. Ума не приложу, как я Лелечку укачивать буду без его балалайки!

– Ну, что самостоятельный, это верно, – заулыбалась мать, взглянув на младшего сына. – У него и тут своих дел довольно, если ты заметила, чтобы выезжать так далеко с концертами. Хотя, глядишь, всё ещё впереди. А пока все в хате… Поиграй нам, Витюшенька, чтобы Лелечке слаще засыпалось!

Витя с готовностью взялся за струны.

– Что сыграть? – спросил он, оглядываясь на мать.

– Сыграй «Амурские волны», – подал голос отец, перемешивая в печке угли кочергой.

Мать одобрительно кивнула. Витя, присев у края стола, склонился над узким грифом. Звуки вальса полились плавно и задумчиво, волна за волной, заполняя пространство, становясь всё глубже, захватывая и унося. В этой музыке жило и дышало море, и Витя, никогда в жизни моря не видевший, знакомый с ним лишь со слов отца, всякий раз, начиная наигрывать зыбкие созвучия, словно входил в воду, не в такую, как в реке, а в глубокую, прозрачную, качающуюся, без конца и без края, и плыть в ней можно тоже бесконечно: она качает и несёт, несёт…

– Вот это ты, Витька, даёшь! – воскликнул Володя, не успела отзвучать последняя нота. – «Амурские волны» – на балалайке! И ведь изобразил!

– А чем тебе плоха балалайка? – строго глянул Иосиф Кузьмич на среднего сына.

– Ничем, папа, – заверил отца Володя. – Но «Амурские волны» лучше на мандолине. Не балалаечная это музыка.

– Ишь ты, «не балалаечная»! – передразнил его отец.

– Конечно, не балалаечная. Это только Витька может. У него всё звучит, за что ни возьмётся. Да ещё, небось, прямо сейчас, на ходу, и подобрал…

– Нет, не на ходу, – скромно возразил Витя. – Я же вчера вечером их уже играл. А хочешь, давай ещё раз вместе сыграем: ты на гитаре, а я на мандолине, – предложил он вдруг.

– А я вам на балалайке подыграю, тихонечко, если ты не против, – в тон младшему брату обратился Михаил к среднему.

– Вот это дело! Давайте, уважьте стариков! – одобрил Иосиф Кузьмич. – Хотела же мать ансамбль, пока Миша не уехал! Бери, Володька, гитару, не капризничай!

Володя и не думал капризничать. Настроение у него было на редкость миролюбивое, как раз такое, в каком ему ничего не стоило сыграться с обоими братьями. «Всегда бы так! – подумала мать, глядя, как сыновья усаживаются рядком в полном единодушии. – Да, верно, не бывает на этом свете так, чтобы всегда всё хорошо. Миша уезжает, и когда ещё доведётся, как теперь, собраться всем вместе? А Володя без Миши становится колючий. Это возраст у него сейчас такой трудный. Иной раз глядишь на них – и кажется: это Витя, а не Володя, старше четырьмя годами. И ещё кажется, что и самому Володе тоже это видно, оттого он и ершится ещё пуще. А и впрямь родиться бы ему самым младшим! Витя бы и его нянчил, как Лелечку».

Допоздна в этот вечер звучала в хате музыка. Маленькая Лелечка уже сладко спала, а Маруся тихо улыбалась счастью Мишиных родителей, и ей было немного грустно уезжать из Сорокино. Здесь она чувствовала себя дома, а там, в городе, им с Мишей ещё только предстояло создать дом – место, где всегда ждут и любят.

После Мишиного отъезда Витя день грустил и не брался за балалайку. А на другой день, возвращаясь с базара в час, когда младший сын обычно приходил из школы, мать ещё с улицы услышала струнный перебор. Отворив дверь в хату, она увидела на лавке рядом со склонившимся над балалайкой Витей знакомого хлопчика его лет, из здешних, шанхайских, только имени припомнить не могла.

– Доброго дня, – вежливо поздоровался хлопчик, подняв на Анну Иосифовну живые карие глаза.

– Здравствуй, – кивнула она приветливо.

– Мама, это Вася из нашего класса, – поспешил Витя представить ей товарища. – Он тоже хочет научиться на балалайке. Мы тебе не помешаем?

– Отчего же? Играйте, – разрешила мать.

В самом деле, не выгонять же ребят во двор! Да и на улице прохладно. Анна Иосифовна не преминула заметить себе, что любая мать позавидовала бы ей, особенно тут, на Шанхае, где самые отчаянные хлопцы всегда найдут себе компанию, и тогда пиши пропало. А Витя, хоть на вид по нему так сразу и не скажешь, особенно в сравнении с Володей, далеко не робкого десятка. Анна Иосифовна помнила, как, не успели они тут поселиться, в один из первых же вечеров, хватившись младшего сына, услышала от соседки Матрёны: «Слышь, а то не твой ли на речку с нашими утёк?» Мать заволновалась, бросилась к Каменке. На её счастье, ребята уже возвращались назад, и она встретила Витю, мокрого, но довольного, в окружении новых приятелей, большинство из которых были его старше, но держались с ним на равных. Анна Иосифовна растила уже третьего сына и сразу догадалась: чтобы заработать такой авторитет у соседей, едва приехав на место, надо очень постараться. Даже представить было страшно, что могло за этим скрываться. Однако Витя честно повинился в ответ на её сердитые вопросы ещё прежде, чем они подошли к своей хате: «Я, мама, в речку с обрыва нырял!» «Да как же руки-ноги у тебя целы?!» – ахнула мать. «А я вниз головой», – признался Витя. «Ещё лучше!» «Да там глубоко, до дна не достать!» – вконец осчастливил он её своей честностью. «Божечки! И как же это ты не утонул!» – взмолилась Анна Иосифовна. Витя мягко тронул её за руку. «Мам, да я плавать умею», – сказал он тихо и гордо. «С каких же это пор?» «С субботы, – ответил Витя без запинки. – Мне Женька с Гришкой показали, и у меня сразу стало получаться. Ну, почти сразу. Да, мама, это было в субботу!» Опешив от всех этих новостей, мать укоризненно посмотрела на сына и покачала головой: «Эх, взять бы хорошую хворостину и устроить тебе „субботу“!» А он в ответ взглянул на неё так прямо и серьёзно: «Как хочешь, – и прибавил с силой: – Я не боюсь». Потом помолчал и договорил совсем тихо: «А в первый раз было страшно. Когда с обрыва вниз головой. Очень даже страшно. Вон Гришке уже одиннадцать, а он до сих пор не может. А я – с первого раза. Ты знаешь, мама, мне кажется, я теперь ничего не боюсь». И мать оценила эту откровенность, простив за неё сыну все его подвиги и сохранив их в тайне. Однако с того вечера мысль о прыжках с высокого обрывистого берега Каменки беспокоила её всякий раз, когда соседские сорванцы забегали за Витей после школы и он исчезал вместе с ними.

Поэтому Мишина мандолина, а вслед за ней и балалайка стали настоящим спасением, а там и холодное время года подоспело. Теперь же, когда зима снова осталась позади, видеть, что Витя нашёл с шанхайскими хлопцами общий интерес и повод проявить свою доблесть без риска сломать себе шею, было особенно отрадно.

Всё это Анна Иосифовна мысленно проговаривала про себя, пока Вася упражнялся на балалайке, а Витя с неизменным терпением всякий раз повторял одно и то же. Повторить вслед за Витей всю музыкальную фразу у Васи пока не получалось, и слушать его бесконечные попытки со всеми спотыканиями было сомнительным удовольствием. Когда Миша учил Витю, матери не хотелось бежать из хаты – младший сын схватывал всё на лету. Да и Володя был очень способный. Пришло время осознать одарённость своих сыновей в сравнении с другими. Но ведь этот Вася не виноват в том, что у него не было такого старшего брата, как Миша. Однако он тоже хочет научиться играть, а значит, научится! «Вот и будет ансамбль!» – напомнила себе мать своё желание, повернувшееся после Мишиного отъезда столь неожиданной стороной.

Но в тот первый вечер она всё же не выдержала и сбежала-таки из хаты к соседке.

Паровоз

Это было уже в новой школе, только что отстроенной для местных ребятишек вместо старой, где им становилось тесно. Место, с одной стороны, удобное: сюда одинаково легко добежать детворе почти с любого конца бурно растущего шахтёрского поселка, куда не переставали съезжаться всё новые семьи. Только вот стояла школа между Банковской улицей и железной дорогой, по которой несколько раз в день ходил паровоз: то с крепежом на шахту, то с шахты с углем.

Ребята постарше не обращали на паровоз внимания, насколько это возможно с учётом того, что кроме свиста и грохота он приносил ещё одну неприятность: если была перемена, с его появлением дежурный учитель немедленно давал звонок на урок. Для взрослых звук приближающегося паровоза служил сигналом тревоги, потому что интерес к нему малышни оставался неистребим: каждому первоклашке непременно нужно наиграться вволю, подкладывая на рельсы под паровозные колеса то пятак, то гвоздик, то ещё какую-нибудь штуковину и сравнивая результат. Лишь после многократных экспериментов интерес этот сходил на нет. Бороться с ним было бесполезно: магнетическая сила паровоза побеждала и доводы разума, и страх наказания. Чумазая ребятня то поодиночке, а то и целыми стайками собиралась вблизи полотна, выжидая желанную минуту. Взрослые привыкли видеть эту картину. Озорникам драли уши и втолковывали мысль об опасности игр на железной дороге, а назавтра те снова прятались вблизи насыпи, разве что более старательно избегая попадаться на глаза взрослым, что придавало игре ещё больший азарт.

Следующим по расписанию уроком должна была быть, кажется, математика. По крайней мере, все Витины мысли вращались вокруг задачи из домашнего задания, в правильности решения которой он сомневался. Вчера она далась ему довольно легко, но сегодня утром по дороге в школу ему вдруг подумалось, что в простоте той задачки скрыт подвох. Но в классе это сомнение его покинуло, да и первым уроком была украинская литература, звучал полноводной рекой напевный шевченковский вирш, потрясая до глубины и ум, и душу. Однако на перемене Витя вспомнил про задачку. Правда, только под самый конец, не враз очнувшись от чародейских строф «Кобзаря». Лишь вспомнил, не успев толком обдумать, – прозвенел звонок на второй урок. Русский язык. Писали диктант. И Володька то и дело заглядывал ему через плечо. Списывал. Да не жалко, но – смысл? Надо будет с ним поговорить начистоту. И разобрать подробнее эти наречия, раз он не понимает. Витя снова вспомнил про задачу по математике на второй перемене, уже на улице. Нет чтобы чуток пораньше, в классе, где оставил на парте тетрадки и учебники, – перечитал бы ещё раз внимательно условие! Припомнил, как мог: вроде всё сходится, получается, как вчера, всё правильно решил, но…

Бывает так, будто кто невидимый теребит тебя за плечо, подсказать что-то хочет, да ты его расслышать толком не можешь. И не понимаешь, дело ли он сказать пытается или, наоборот, сбивает, путает тебя. Странное, очень странное чувство: чем дальше, тем больше похоже, что как занозу тянешь, а подцепить нечем, и уже больно становится. Тут оглушительно зазвонил колокольчик, служивший звонком на урок. «Как, уже?» – мелькнуло удивление, а ноги сами понесли его к школьному крыльцу, на котором стояла Анна Ивановна, так решительно и энергично звоня в колокольчик.

Он уже взбегал вверх по лестнице высокого крыльца с толпой ребят и девчат, а странное чувство вдруг натянулось струной, нестерпимо, до отказа. Будто кто-то отчётливо и громко выкрикнул его имя. Он обернулся. И замер. Но всего на миг, потому что паровоз нёсся на всех парах, пыхтя и свистя, а какой-то несмышлёныш там, на насыпи, вместо того чтобы тикать, пока есть время, так и прилип к рельсам. А времени не было – расстояние между мальцом и паровозом стремительно сокращалось. И Витя сорвался, не чуя под собой ног. Будто ураганом его туда швырнуло. Только вслед ему несколько голосов выдохнули:

– Витька! Третьякевич!

Их обоих обдало горячим паровозным паром, когда он сдёрнул мальца с насыпи за ноги и, накрыв собой, обхватил руками, собравшись в клубок. Они вместе покатились с откоса, а над ними, надрывно свистя и гудя, прогрохотал паровоз.

Взволнованные ребята, обгоняя друг друга, бросились на помощь.

– Витя! Ты цел?

Витя уже поднялся на ноги. Он сплёвывал скрипящий на зубах песок, машинально отряхивая пиджак и брюки. Малец лет шести возле него, белобрысый, весь перепачканный землёй и угольной пылью, крепко сжимал что-то в правом кулачке. А у Вити лицо было белее мела. Он смотрел остановившимся взглядом, ничего не видя и не слыша, когда ребята трогали его, ощупывали, задавали вопросы. Его тёмно-голубые глаза в первые минуты были совершенно чёрными. Он шёл в толпе ребят, механически переставляя ноги. Было видно, что он все ещё не здесь, а там, на полотне.

История с паровозом, конечно, так просто не закончилась. Не прошло и пары дней, как о ней заговорило всё Сорокино.

– Что ж ты, Витенька, ничего нам не рассказываешь? – ласково упрекнула Анна Иосифовна младшего сына. – От соседских хлопцев вон только узнали, что ты у нас, оказывается, герой. Разве ж это дело?

За материнским упрёком крылось беспокойство. Видела же мать, что носит он что-то в себе эти дни, такой молчаливый и задумчивый. Опасалась беды какой, а тут вдруг говорят: подвиг. И кто говорит? Чужие люди. А сам-то всё молчит.

Есть такие вещи, которые непросто проговорить словами. Только ведь с героев спрос особый…

– Ты, мама, меня прости. Но как сказать, если сам ещё не понял? – грустно и смущённо улыбнулся Витя. – Я, конечно, согласен: если ты другого спас, тебя хвалят и героем называют, чтобы все пример с тебя брали. Это правильно. Но вот скажи, разве любой другой не поступил бы так же на моём месте? Я всего лишь обернулся. Никто не обернулся, я один. Меня будто позвал кто-то. А не то переехало бы хлопчика паровозом. Если бы ты это видела! Они спрашивают, ребята: а вдруг бы, мол, и тебя с ним вместе накрыло, ну, если б мигом позже, а ещё: как, мол, ты решился и о чём думал. Будто там было время решаться и думать! Да я сам не знаю, как успел. Так получилось. А теперь все, как нарочно, смотрят на меня так, чтобы я гордился. Ну, я, конечно, молодец, я и сам знаю, но уже подумал: а хорошо бы было, если бы никто меня с тем хлопчиком не видел, кроме машиниста паровоза!

Вот тогда впервые увидело сердце матери это неприступное одиночество сына и болезненно сжалось.

– Да ты не бери в голову, мама! – тотчас же прибавил Витя с нежностью. – Это я так, сам с собой бодаюсь. А то гляди, ещё и вправду зазнаюсь, никому тогда не поздоровится!

И он весело рассмеялся.

Но мать теперь смотрела на него новыми глазами. Она-то считала его ребёнком, и он был ребёнком с нею. А сам такой зоркий, такой чуткий. И уже такой взрослый. Он смотрит на мир из глубины себя и никого не впустит в эту глубину. А оттуда ему всё так хорошо видно, что ничего не стоит разобраться в любой мелочи. Вот почему так часто приходят к нему ребята, и каждый – со своими трудностями. А она всё удивлялась неиссякаемому изобилию Витиных друзей!

Анна Иосифовна давно уже приглядывалась к каждому, пытаясь понять суть этой дружбы. Вот приходит Витя из школы вместе с Васей. У Васи с Витей уже получается отличный дуэт. Они играют, а иногда вместе готовят уроки. Кроме Васи иногда приходит Серёжа. У него плохо идёт математика, Витя ему помогает, объясняет задачи, иногда так долго и терпеливо, что просто диву даёшься. Приходит потом ещё Володя. С Володей Витя даже как-то читал стихи, но больше они спорят о книжках. А ещё Юра приходит, и с ним бывают у Вити очень разные разговоры, даже не всегда поймёшь, к чему они ведут.

Как-то вечером мать столкнулась в сумерках на пороге хаты с незнакомым хлопцем немного постарше Вити. Тот, впрочем, вежливо с ней раскланялся.

– Вить, а этот вроде не из шанхайских? – уточнила она по поводу недавнего гостя.

– Из центра.

– Из вашей школы?

– Да. И у нас в школе теперь будет стенгазета. А это Коля, Николай. Знаешь, как он здорово рисует!

Витины глаза вспыхнули ярким огнеём, как бывало всегда, когда он расхваливал матери очередного приятеля и его таланты. Он весь светился гордостью как за Николая, так и за предстоящее общее дело, которое с ним задумал. Мать слушала и улыбалась. Сейчас Витя казался ей таким же дитём, как тогда, когда он бегал с братом Володей в Глинный лес за орехами. Была в его натуре эта детская лёгкость и подвижность, как в пламени свечи. И уже позже, выждав, как ей казалось, подходящую минуту, чтобы не задеть ненароком его глубокую неведомую душу, мать всё же попыталась завести разговор о том, что так её томило.

– Витенька, давно хочу тебя спросить. Вот заходит к тебе много ребят, и все такие разные. С Васей, например, у тебя музыка, а с Серёжей вы задачки решаете. И они – твои друзья?

– Конечно, мама! – ответил Витя с тем самым огоньком в глазах и с той же самой, так хорошо знакомой матери, гордостью.

– Все те ребята, что к тебе приходят? – уточнила на всякий случай Анна Иосифовна.

– Да, они мои друзья, – подтвердил Витя.

– Тогда скажи мне, пожалуйста, кто твой самый лучший друг, – попросила мать доверительно. – Самый любимый и самый верный. Только скажи правду.

Витя не потупился под её проникновенным взглядом, как она опасалась, а посмотрел на неё спокойно, прямо и ясно.

– Ты, мама, – тихо ответил он.

Пианино

От Сорокино до Ворошиловграда не такой уж далёкий путь, даже пешком дойти можно, а если ехать, то и вовсе рукой подать. А Витя рос самостоятельным, и видеть любимого брата Мишу только летом, когда тот приезжал с Марусей и Лелечкой в Сорокино к родителям, ему было мало. Пользуясь Марусиным приглашением, он стал иногда приезжать в Ворошиловград. Правда, ночевать почти никогда не оставался, спешил назад к матери. Хороши были для этих поездок погожие весенние деньки с их длинными вечерами, когда уже и снег растаял, и грязь высохла, и ещё не жарко, и можно добраться до дому засветло.

Маруся, в первое же лето приехав из Ворошиловграда в Сорокино, употребила всё своё влияние, такт и обаяние, убеждая Анну Иосифовну, что дорога эта вполне по силам если не любому школьнику, то уж такому, как Витя, вне всякого сомнения, за что Витя был ей очень благодарен.

– Видно, лучшей няньки для Лелечки так и не сыскалось, – с притворным недовольством проворчала мать, припоминая Марусе её прежнюю шутку. – И как это малая и впрямь засыпает там у вас без Витиной балалайки!

Подросшая Лелечка, уже научившаяся и ходить, и разговаривать, правда, пока что на своём, особом, малопонятном взрослым языке, тем временем сидела на лавке возле Вити и заворожённо слушала, как он наигрывает одну за другой любимые песенные мелодии. Она внимательно наблюдала за движениями его пальцев, забыв обо всём на свете и как будто подтверждая слова Анны Иосифовны. Витина поглощённость музыкой явно передавалась Лелечке, а процесс извлечения звуков из струн сильно волновал её. И Маруся промолчала о том, что – она знала – влекло Витю в Ворошиловград едва ли не так же сильно, как желание повидать Мишу и Лелечку. Ведь тогда ещё это была Витина тайна, которой он не делился даже с матерью.

Каким бы задним чутьем Маруся это не почувствовала, она не выдала его Анне Иосифовне. За всё лето, как бы ни заходил разговор о Ворошиловграде и как бы ни поворачивался, Витина тайна оставалась не нарушенной. И уже осенью, когда старший брат с семьёй уехал, Витя, собираясь навестить его и отвечая на удивлённые вопросы матери, которая не могла взять в толк, отчего это так скоро соскучился он по недавним гостям, признался сам:

– Ты знаешь, мама, у них дома пианино! И Маруся мне играть на нём разрешает, сколько я хочу.

Блеск его глаз сказал матери больше, чем слова. Пианино! Да, это серьёзный аргумент. Мать поняла сразу и потому сдалась:

– Ну, если пианино, тогда конечно.

– Если бы ты слышала, какие у него басы! – вздохнул Витя восхищённо, словно слыша чарующие звуки, что так влекли его.

– Ты хочешь играть на пианино? – сочувственно спросила мать.

– Пианино не балалайка, – ещё глубже вздохнул Витя. – На нём надо учиться серьёзно. Я бы очень хотел! Но где тут возьмёшь пианино? Да и учителя стоящего нет. Может быть, потом, когда я вырасту… Так Маруся говорит. Она всё повторяет мне, что я очень способный и могу поступить хоть в консерваторию, если захочу.

– А ты? – спросила мать, скрывая волнение.

– А я, может, и хотел бы. Пока не знаю, – уклончиво ответил Витя.

Ему уже слишком дорого было Сорокино и ребята, с которыми он здесь сдружился, чтобы всерьёз думать об учёбе где-то в другом месте. Это было то сокровенное, в чём он пока не решался признаться ни матери, ни даже самому себе. Однако мечта играть на пианино таилась в не менее заповедных глубинах его души.

Чёрное лакированное пианино, доставшееся Мише и Марусе от прежних жильцов их ворошиловградской квартиры, притягивало Витю как магнит.

– Я так и знала, что ты приедешь, Витюша! – радостно воскликнула Маруся, открывая дверь. – Проходи скорее. У меня как раз обед готов.

Маруся всегда первым делом отправляла его мыть руки, усаживала за стол и потчевала, а потом уже расспрашивала о делах в Сорокино, особенно о тех, что привели его в Ворошиловград. Она интересовалась Витиной жизнью не менее искренне, чем Миша.

– Я в городской библиотеке тут у вас был, в музыкальном отделе, – рассказывал Витя. – Мне ноты надо было раздобыть. Вот эти, – он вытащил из стопки бумаг, которые принёс за пазухой, красный нотный альбом. – «Песни Великого Октября»! Я его ребятам привезти обещал. Мы будем вместе песни отсюда разучивать. Я, Вася и Володя. Самую первую – вот эту, – он распахнул перед Марусей разворот, заложенный закладкой. – «Замучен тяжелой неволей».

– Ты хочешь её выучить первой потому, что это любимая песня Ленина? – спросила Маруся, припоминая, как Миша рассказывал младшему брату о музыкальных пристрастиях Ильича.

– Не только. Хотя и поэтому тоже. Но мне она сама по себе нравится. Можно, я её на пианино попробую?

– Конечно, – улыбнулась Маруся.

Наступила самая долгожданная минута. Витя уселся на круглый вращающийся табурет и поднял чёрную лакированную крышку. И Маруся ушам своим не поверила, когда он стал наигрывать мелодию песни, пусть слегка замедленно, но ни разу не запнувшись. Она-то думала, что после лета он вовсе забудет, как подступиться к инструменту, и ему придётся начинать всё сначала!

Но Вите не польстило её восхищение.

– Я же одной рукой, – заметил он смущённо. – Хочу попробовать теперь обе партии, как она поётся на два голоса.

Он сомневался в своей способности справиться с поставленной задачей и предпочёл бы, чтобы Марусино внимание обратилось теперь по другому адресу. Однако маленькая Лелечка спала крепко. Ни Витин приход, ни его музицирование не потревожили её сна. И Маруся, заняв руки шитьём, продолжала вслушиваться в гулкие звуки, извлекаемые им при помощи гладких блестящих клавиш. Голос этого инструмента, глубокий, сильный, яркий, был Марусе по сердцу, и ещё более по сердцу была Витина игра.

Правда, в этой песне, которую нынче разучивал Витя, была тяжесть, как в медленной и тёмной осенней реке, по которой плывут облетевшие золотые и красные листья, а небо над нею хмурится, низкое, налитое свинцовыми тучами и готовое пролиться. Ведь пелось в песне о тяжелой жизни и безвременной смерти героя, о скорби и возмездии, и звучала она как зов то ли из недр земли, то ли из-под толщи вод, зов, предназначенный разбудить спящего или даже оживить мёртвого. И была в ней суровая и величественная красота и сила.

Оркестр

В Витином лице не осталось ничего детского, а в глазах его зияла синяя бездна, когда он заворожённо застыл над клавишами, вслушиваясь в последние грозно рокочущие ноты и следом за ними – в тишину, властно заполнившую комнату.

– Эх, жалко, что я мало умею на нём, – произнес он наконец тихо и сокрушённо. – Оно одно как целый оркестр!

Он любовно и печально ласкал взором гладкие блестящие клавиши.

– Оркестр у тебя, считай, и так уже есть в твоём Сорокино, – решила утешить его Маруся. – Там же у тебя и Вася, и Володя! И ещё какой-то Серёжа, ты говорил, хочет с вами…

– Ну, это будет только квартет, – скромно протянул Витя. – Ансамбль, как мама говорит.

– Квартет – отличное начало. Всё в твоих руках! – уверенно заявила Маруся. – Если ты только захочешь…

– Это если столько ребят наберётся, – на всякий случай заметил Витя.

Однако в глубине души он уже знал, что оговорка эта не имеет смысла, ведь за ребятами дело не станет!

Так идею создать струнный оркестр Вите впервые подала Маруся. Тогда он ещё не чувствовал себя готовым к выполнению такой задачи, но это был лишь вопрос времени. И когда они втроём сели разучивать «Замучен тяжёлой неволей», Вася на балалайке, Володя на гитаре, а сам Витя на мандолине, он поделился с товарищами мыслью, которую пробудила в нём эта песня:

– Я думаю, ребята, что не случайно мы все родились в год смерти Ильича. Мы должны продолжить его дело. Как поётся в этой песне, которую он так любил. Хоть мы и не мстить пришли, а создавать новую жизнь, но для тех, кто держится за всё старое и отжившее, плоды нашего труда – самая страшная месть!

Огонь в Витиных глазах горел заразительно.

– И даже вот эта музыка! – подхватил Вася воодушевленно. – Для врагов советской власти она хуже ножа и пули, а для наших людей – источник силы. Её слушаешь – и любой страх отступает!

– И я тоже об этом думаю всякий раз, когда её играю! – с жаром признался Володя. – А ещё о том, как люди с этой песней на смерть шли, и до революции, и в Гражданскую. Какая же сила в этой музыке заложена, что страх смерти побеждает!

– Это вера в правоту нашего общего дела, – улыбнулся Витя. – Раньше люди не смели замахнуться на то, чтобы строить мир по-новому и самим выбирать свою судьбу. А теперь мы знаем, что есть в человеке такая сила, которая сильнее самой смерти: один погибнет – десяток становится ему на смену. И песни – им в помощь! Не только такие, как эта, но и другие. Когда человек в будущее с радостью смотрит, у него во всякой песне и сила, и красота звучит. Даже в той, которая в неволе рождалась. И песен таких море, играй – не переиграешь.

– Верно! – поддержал Вася. – А давайте будем играть народную музыку. И ребят побольше наберём.

– Струнный ансамбль! – восторженно воскликнул Володя. – Вить, ты только свистни – к тебе сразу полкласса прибежит. Да чего там – полшколы!

– Тогда уж пусть оркестр, – тихо поправил Витя, улыбаясь. – Ансамбль у нас с вами и так уже есть. А будет струнный оркестр народной музыки.

Произнеся эти слова, он вдруг почувствовал себя счастливым от одного их звука. Так вот о чём мечтал он втайне от самого себя!

Оказалось, о том же мечтали и многие ребята в школе. Стоило объявить набор в оркестр, как Володины слова исполнились буквально: желающих оказалось более чем достаточно, дело упиралось только в наличие музыкальных инструментов, на поиски которых живо бросились ребята и девчата. Старые дедовские балалайки, прежде пылившиеся без дела, снова оказались в почёте.

Оркестр стал собираться на репетиции в одном из классов после уроков, и в первые две недели к нему присоединялись всё новые и новые участники.

Про «Камаринскую»

Охваченный радостной лихорадкой, Витя возвращался домой намного позже, чем прежде, готовил уроки, но, несмотря на усталость, засыпал не раньше полуночи. Мать видела огонь в его глазах и беспокоилась, что он не высыпается. О чём он думает, ворочаясь с боку на бок в темноте?

Было воскресенье, когда в хату снова пожаловал Вася, а вслед за ним и Володя – впервые за много дней. На этот раз струны звенели недолго, но зато по-настоящему слаженно и так задорно, словно звали пуститься в пляс. Заслышав ещё со двора звуки «Камаринской», мать подивилась, сколько удали и озорства звенело в этой мелодии. А ей-то казалось, что она знает и вкус своего младшего сына, и его истинный характер!

Однако не она одна до сих пор обманывалась его невозмутимой, вдумчивой серьёзностью.

– Витька! Ты гений! – восторженно воскликнул потрясённый Володя. – Нет слов, как хорошо! Кто бы мог подумать! Ну правда!

– Да я и сам не знал, что она так хорошо пойдёт, – признался Витя слегка смущённо. – Теперь и я её люблю. Но главное, что ребята хотят её играть. Мы всегда будем играть ту музыку, за которую проголосовало большинство членов нашего оркестра.

– Ну, вот тут ты не прав! – решительно возразил Вася. – То есть в случае с «Камаринской» прав, конечно, – поспешил пояснить он, – потому что звучит и вправду здорово, и играть её одно удовольствие, зря я возражал, беру свои слова назад. А главное, Витя, это прямо твоё, от тебя будто искры летят! Когда ты так играешь, любой подыграть сумеет, даже кому слон на ухо наступил. Сам ведь слышал, даже у Гришки сразу получаться стало! Поэтому, я считаю, ты у нас руководитель оркестра – тебе и выбирать, какой музыке ты нас учить будешь. Кто хочет научиться, пусть учит то, что тебе нравится, и доверяет твоему вкусу. А так что же это получается? Любимую песню Ленина мы на потом отложили, потому что у всех одно веселье на уме, а ты нам потакаешь!

– Что же ты при ребятах вчера молчал? – упрекнул его Витя. – Предложил бы при всех, и пусть бы все проголосовали. Если большинство считает так же, как ты, мне придётся согласиться. А ты, Володь, что думаешь?

– Я, Вить, тебя поддерживаю: нам теперь обсуждать дела оркестра за спиной у остальных ребят не годится! – горячо заверил товарища Володя. – Это раньше можно было всё решать втроём, пока нас было трое. Но пока мы втроём собирались, даже мысли у меня такой не было, чтобы самому музыку выбирать, а не ту, которую ты, Витя, знаешь и показать можешь. Я тоже думаю, что тебе виднее и вкус у тебя очень хороший. И верно Вася говорит: лучше для всех, когда ты играешь музыку, которая тебе нравится, – так ты скорее других научишь её играть. Ведь с этой «Камаринской» случайно вышло так, что ты её раньше играть не пробовал, а она тебе понравилась…

– Нет, Володя, вовсе не случайно! – взволнованно, с несвойственным ему пылом возразил вдруг Витя. – Поверь мне, я справлюсь! А иначе не стоило за это дело и браться! Какой был бы из меня руководитель оркестра, если бы я только лишь учил других играть то, что люблю и играю сам? Нет, пусть и ребята тоже меня учат своей любимой музыке! Это вы с Васей, так же как я, уже готовы играть всё что угодно, лишь бы играть вместе. А может быть, кто-то из ребят пришёл к нам в оркестр с надеждой выучиться играть одну-единственную свою любимую песню, чтобы поделиться ею с нами, своими товарищами! Ты вот говорил, Володя, к нам в оркестр полшколы прибежит! А представлял ли ты себе, сколько из этих ребят будет здешних, шанхайских? И для вот этого Гришки, что, может, другой музыки и не слышал, кроме «Камаринской», да разве ещё «Яблочка», наш оркестр – как окно в его собственную душу. А ты видишь, Володя, как он, этот Гришка, старается? Ведь музыкой можно сказать всё, чего не выразить словами, и сказать всем вместе, не споря, но сливая свои надежды и мечты в одну большую, общую цель. А ведь мы для того оркестр наш и задумали. Разве не так?

– Умеешь же ты разложить так, что не поспоришь, – нехотя согласился Володя, глубоко вздохнув. Ему, как и Васе, было немного обидно отложить пока любимую песню Ленина. К тому же они, как близкие друзья, знали, скольким красивым мелодиям может ещё научить ребят Витя.

– А за любимую песню Ленина вы не переживайте, – угадав мысли обоих своих товарищей, успокоил их Витя. – Дайте ребятам время подрасти. Пусть играть толком научатся, а потом я сам поставлю на голосование. Или вы сомневаетесь, что проголосуют? Если ко дню рождения Ильича?..

– Как ты это здорово придумал! – оценил Вася. – Сдаюсь. Ко дню рождения Ильича можно хоть концерт революционной песни. Пусть только попробуют не проголосовать! Хоть у нас и оркестр народной музыки.

– Вот и я уверен, что ребята нас поддержат, – ответил Витя. – Ведь революционные песни такие красивые! И они тоже – народная музыка, а не только «Камаринская». Просто не все пока это понимают.

– Точно! – согласился Володя. – Значит, постараемся донести до тех, кто ещё не понял. И концерт революционной песни мы обязательно подготовим. Потому что музыка лучше всяких слов, это ты прямо в точку, Витя. И хоть старая жизнь против новой всё ещё сопротивляется, нет у неё ни той силы, ни того задора, ни песен таких, как у нас!

И снова Витя почувствовал благодарность к друзьям за их искренность. Как хорошо сказал Володя, и как сильно обязывали его слова! Витя думал о них полночи – так глубоко отозвались они в его сердце, созвучные его собственным сокровенным думам.

Вот подняли люди головы, замахнулись на всё отжившее, одряхлевшее, уродливое в жизни, что мешает человеку раскрыть свои способности во всём их могуществе, во всей красоте. А оно, это старое, гнилое, хлюпает вокруг, как липкая болотная жижа, засасывает, тянет вниз, да и внутри самих людей его ещё полным-полно. Далеко ходить не надо: взять хоть того же Володю. Он всё отлично понимает и верит в то, что говорит, но при этом ему до сих пор ничего не стоит списывать у Вити во время контрольной. А сам Витя сколько раз тянул с разговором, откладывал, обманывая себя надеждой, что у Володьки проснётся совесть, и успокаивал свою собственную заметками в стенгазете с призывами к добросовестной учёбе!

Одну такую заметку даже послал в городскую газету, где её и опубликовали. Какую гордость со сладким привкусом смущения испытал он, когда Анна Ивановна рассказала классу об этой его заметке, и как польстил ему тогда восхищённый взгляд того же Володьки! Он был теперь юнкором, почти журналистом, и от этой мысли у него едва не кружилась голова. Вот тогда-то Ким Иванцов и шепнул своему соседу по парте: «Это потому его напечатали, что у него брат партийный работник в Ворошиловграде». Витя отчётливо расслышал эти слова. Они прозвучали как пощёчина. Если бы Ким только знал, какую бурю поднял в Витиной душе! Но за это ему, конечно же, стоило сказать спасибо, потому что без него Витя ещё долго мог бы играть в прятки с этим самым ветхим человеком в себе, который очень даже не против того, чтобы его всем ставили в пример и оказывали почести и которого подозрение Кима смертельно оскорбило. Случай с паровозом впервые пробудил его в Вите, но то было лишь первое знакомство. Теперь, едва ли не с каждым днём узнавая эту потаённую часть себя всё лучше, Витя изо всех сил старался быть с собой как можно честнее.

Он всегда гордился старшим братом, но как больно задела его сама мысль, что что-то в этой жизни может достаться ему за заслуги брата, а не за свои собственные! Однако тут нет противоречия: ведь Миша служил для него примером как брат и как коммунист, и самому ему только предстояло заслужить такое доверие и уважение. И, если подумать ещё, то ничуть не стыдно гордиться тем, что сделал хорошо, и радоваться, когда твои заслуги признают другие.

Правда, в случае с паровозом у Вити не было такой уверенности, как в случае с заметкой: заметку он написал сам, просто выразив свои мысли, а на помощь мальчугану его будто швырнули чьи-то невидимые руки, и он никак не мог избавиться от этого отчётливого, хотя и необъяснимого ощущения. Эта сила, казалось, исходила прямо из земли. Что-то похожее уже было с ним когда-то. Наверное, во сне.

Ломать над этим голову бесполезно, понимал он. А вот с Володей насчёт списывания поговорить давно пора. Да так, чтобы тот понял по-настоящему и чтобы не перегнуть палку. Может, потому он, Витя, и тянул, что опасался навредить, зная по себе, как губительно чувство вины, когда оно вдруг приходит на смену благодушию и легкомыслию.

Утомлённый этими раздумьями, Витя опять заснул за полночь. А на другой день нужный разговор с Володей произошёл сам собой, на удивление просто и естественно. Так, как падает наконец с ветки созревший плод.

В этот вечер репетировали дольше обычного, и потом ещё минут двадцать Витя занимался на мандолине с Серёжей, пока Володя ждал на улице возле школы. Вася сразу после репетиции отправился на речку. Но вот наконец и Витя с Серёжей сбежали со школьного крыльца.

– Ну, спасибо! Бывай. А мне ещё в посёлок сбегать надо, – попрощался с Витей Серёжа и умчался, похоже, даже не заметив Володю.

– Ух ты, чёрт вихрастый! Гляди, какой занятой! – усмехнулся Володя ему вслед. Серёжа был уже далеко и не мог услышать эти слова.

– А ты, Володька, это зря, – не преминул отозваться Витя. – Серёга молодчина!

– Чего это он молодчина? Что-то я не заметил! – не согласился Володя. – Особенно сегодня. Гляди, тебе ещё придётся с ним повозиться!

Витя посмотрел на товарища пристально и испытующе.

– Будто ты не понимаешь, чего ему это стоит! – произнёс он с силой. – И вовсе не потому, что Серёга не способный. У него ведь даже инструмента своего ещё нет. Не знаю, как бы я учился на его месте. Ты же знаешь, Володь, – прибавил Витя уже мягче. – Вот и подумай сам.

Конечно, Володя всё прекрасно знал и понимал, что товарищ своим примером предлагает ему поставить себя на Серёжино место, когда даже мандолину в дом просто так не принести – ее ещё и спрятать надо, чтобы отцу на глаза не попалась. Да, Володя слышал о том, что из всех детей в семье одному Серёжке доставалось от отца за десятерых. Вот ведь бывает же такое, когда самый младший оказывается самым смелым и не может стерпеть несправедливость даже в ущерб собственной шкуре! Когда Серёгин отец швырнул камнем в их кошку Мурку за то, что та стянула со стола кусок мяса, и сломал ей лапу, Серёга два дня не ходил в школу. Дорого ему обошлась защита своей любимицы! История эта не могла укрыться от соседей. Многие шанхайские ребята её знали. И ни для кого из них не было секретом, что у Серёги дома идёт настоящая война, что заступничество матери и старшей сестры не всегда помогает, а отцу-инвалиду хотелось бы, чтобы и младший сын боялся его так же, как остальные дети. Если представить себе, что ты приходишь домой, а у твоего отца при виде тебя сразу начинают чесаться руки, так что сгодится любой повод, то и вправду остаётся только удивляться, откуда после этого может взяться такая тяга к музыке. Ведь Серёга побежал нынче в Первомайку за мандолиной, которую наконец-то выпросил у кого-то из обитавшей там родни.

– Да, Вить, я понимаю, – кивнул Володя. – У Серёги жизнь не сахар.

– А молодчиной я его считаю потому, что он не врёт никогда, – пояснил Витя. – У таких горячих и честных, как Серёга, жизнь всегда не сахар, потому что они с нею один на один. Именно такие против старого насмерть стоять готовы и соврать не способны даже по мелочи. Вот он, Серёжка, никогда не станет списывать у соседа. Он для этого слишком гордый. Не справился с задачей – значит получает, что заслужил. Он привык отвечать за себя сам. Ему нет нужды казаться лучше, чем он есть. И вот это – по-настоящему, это дорогого стоит. Вот таких людей среди нас должно быть как можно больше, чтобы продолжить дело Ильича. Тех, для кого быть важнее, чем казаться. Я так думаю, Володь. А ты?

На этот раз Володя не смог выдержать пристального взгляда этих глубоких синих глаз: они умели заглянуть прямо в недра души, сами становясь бездонными, даже пугающими, такими, что перед их силой невозможно устоять.

– Хорошо, Вить. Я никогда больше не буду у тебя списывать, – тихо пообещал он. – Честное пионерское!

Свой первый концерт ребята дали в новеньком Доме культуры, как и планировали, к дню рождения Ленина. Праздничную программу открывала та самая песня, которая так сплотила юных музыкантов ещё прежде, чем их струнный квартет превратился в оркестр. Правда, разучить мелодии всех революционных песен, которые им хотелось сыграть в этот день, ребята не успели. Однако даже Вася с Володей не стали расстраиваться по этому поводу. «Камаринская» стала настоящим гвоздём программы и принесла оркестру всеобщее признание. К тому же оркестранты уже проголосовали за то, чтобы подготовить на следующий год более обширную программу. А это был первый их концерт, и длился он целый час.

Многие хлопцы и девчата надели вышиванки, ради которых накануне были перерыты все сундуки, а те, кому меньше повезло в поисках, – простые белые рубахи и блузки. Впрочем, таких оказалось немного. Даже Серёга был при полном параде благодаря своей двоюродной тётке из той самой Первомайки. А как аккуратно были причёсаны его вечно всклокоченные строптивые вихры! Жаль только, в зале не сидел его отец. Может быть, увидев Серёжу таким солидным и красивым, он изменил бы своё мнение о нём. Зато были другие родители, в том числе шахтёры, а также учителя и ребята со всех концов Сорокино.

После каждого номера зал горячо аплодировал, чем дальше, тем громче, дружнее и дольше. А ребята и девчата в ответ на эти овации расходились всё пуще. Они уже чувствовали себя настоящими артистами, вдохновлённые вниманием и поддержкой своей благодарной публики.

Витя дирижировал, весь превратившись в слух и пуская в дело не только движения рук и пальцев, но и повороты головы, и взгляды. Каждый номер был для него ещё и испытанием, которое он снова и снова проходил с честью и, весь светясь от счастья, кланялся публике в ответ на очередной взрыв аплодисментов. И в гордости, переполнявшей его до краёв, уже не было ни тени смущения. Он имел на неё право. К тому же гордость за ребят в его сердце была неотделима от гордости за себя самого.

Чувство общего творческого свершения окрыляло его. Оно служило ощутимым подтверждением его причастности к великому общему делу, ради которого всего два дня назад он принёс торжественную клятву верности и получил комсомольский билет. Это была радость, к которой он так долго готовился и с которой связывал так много ожиданий, что теперь ему даже не верилось в свершившееся, и только живое звучание созданного им оркестра, восторженное буйство, яркость и сила музыки говорили сами за себя.

Игнат

После концерта ребята разошлись не сразу. Всем хотелось поделиться друг с другом радостью успеха. Но Витю в этот вечер тянуло прогуляться в одиночестве. Сказывалось напряжение последних дней, волнение, которое он так умело скрывал от ребят. Уж очень хотел он, чтобы они все до единого оказались на высоте! А теперь он ощущал даже какое-то опустошение, хотя знал, что это скоро пройдёт. Его охватила задумчивость, желание вчувствоваться в свою усталость. Такое с ним уже бывало. В этом состоянии он мог уходить в себя так глубоко, что мир вокруг словно исчезал.

Так брёл Витя в сторону Шанхая, погружённый в свои мысли и рассеянно глядя себе под ноги, когда навстречу ему из-за угла вывалился пьяный дед Игнат, так что он едва не споткнулся. Очутившись над полулежащим на земле телом, Витя бессознательно наклонился к нему, чтобы помочь подняться, но тот замахнулся и ударил его по руке ладонью с чёрными от грязи ногтями:

– Да пошёл ты… Слышь!

Чуткий Витин слух отчётливо уловил в сиплом голосе звериную злобу, глубоко затаённую, но неожиданно лютую, словно оскал острых собачьих клыков, при виде которых в животе разливается мертвенный холод, будь даже пёс на короткой цепи. Вот и дед Игнат был так пьян, что подняться мог разве лишь на четвереньки, но у Вити по телу побежали мурашки, и он, миг назад ещё витавший в облаках своих мечтаний о прекрасном будущем, уставился на него, будто видел впервые в жизни.

Всклокоченные седые волосы Игната торчали в стороны из-под сбившейся набок засаленной папахи, под его мясистым багрово-синим носом топорщились сизые усы. Спутанная борода и кустистые брови были словно сделаны из пакли, и сам обмякший всем телом пьяница походил бы на тряпичную куклу, если бы не маленькие крысиные глазки, какими мог бы смотреть на людей какой-нибудь обитатель ада, существуй ад на самом деле.

– Будьте вы все прокляты! – прошипел Игнат, брызнув слюной.

Витя, как и все шанхайские ребята, знал, что дед Игнат когда-то пришёл с японской войны хромой и контуженный и с тех пор ненавидит всех здоровых людей, у которых целы и руки, и ноги, и голова. Да и дедом прозвали его за сизую бороду и раннюю седину, а на самом деле Игнат этот чуть ли не ровесник Витиному отцу, которому тоже довелось повоевать с японцами, но на той войне повезло больше. Вернувшись в Сорокино, Игнат, говорят, первым делом принялся вымещать обиду на жене, в чьей верности во время своего отсутствия сомневался. По рассказам местных старожилов, после возвращения законного супруга молодая ещё женщина не прожила и года. Вите даже припомнилось, что звали её Анной, как его маму. А ещё припомнилось, как слышал когда-то из разговора местных старух, что бедную женщину даже отпевали в закрытом гробу – так изуродовал её Игнат, который с тех пор сделался предметом жалости этих самых старух за своё вдовство, бездетность, подбитую осколком ногу, контуженную голову и запойное пьянство. Поразительно, подумал Витя, что все эти случайно услышанные когда-то подробности чужой судьбы так прочно засели в его памяти. Его ещё детскую душу глубоко потрясло, что соседки Игната, с размашистой истовостью крестя свои лбы во имя милосердного бога, жалели женоубийцу куда больше, чем его жертву, склоняясь к тому, что она и в самом деле «гуляла». Понять эту жалость было ещё труднее теперь, глядя в злобные, колючие как иголки глазки. А они вдруг налились кровью и загорелись такой яростью, что от неё затряслась поросшая всклокоченной бородкой челюсть.

– Понаехали тут, шантрапа драная, поналезли, будто тараканы! Буравят землю, что кроты слепые! Житья уже от вас не стало! Погодите же, придёт и наше время! Затрещат поганые ваши шкуры! Поглядим ещё, кто кого!

Будто кто-то отрывисто, со свистом прошипел эти слова Игнатовыми губами, а потом швырнул его тело, и оно обмякло всё целиком, не только ноги, но и язык.

Витя уже лежал дома в кровати, а перед ним всё ещё стояли злобные чёрные глазки и яростный шёпот свистел в ушах. Это был взгляд и шёпот врага, смертельного и беспощадного. Враг чувствовал за собой такую силу, что не боялся раскрыть карты: ведь бред пьяницы – это всего лишь поток бессвязных слов, которые он и сам не помнит уже через минуту. Так думал Витя, сам повисая между сном и явью, и враг подмигивал ему глазом пьяного Игната и криво усмехался Игнатовым ртом.

Тело, распростёртое на земле словно бездушная тряпичная кукла, вдруг исчезло, а сухая чёрная земля, на которой оно только что лежало, вздрогнула и сотряслась как от взрыва внутри её утробы. Тонкая длинная трещина мгновенно расширилась, превратившись в глубокую зияющую рану, в чёрный, как безлунная ночь, разлом, и внутри него что-то знакомо зашевелилось, опутывая жутью, словно паутиной. Витя уже видел это раньше и знал, что будет дальше: вот сейчас из бездны протянутся чёрные обугленные руки, схватят его и утащат под землю. Он почти осознавал, что это сон, похожий на другой, давний. В том сне он вёл через лес за родным селом брата Мишу, на которого маленькие лесные человечки смотрели как на чужака и предателя. Но это воспоминание, вместо того чтобы помочь проснуться, вынырнуть из кошмара, напротив, сделало кошмар ещё реальней и неотвратимей.

Витя вдруг увидел волшебных друзей из своего детства, милых маленьких древесных человечков, брошенными в эту страшную трещину. Это они, беспомощные, искалеченные, тянули к нему чёрные руки, прося о помощи, и он не мог спокойно смотреть на их отчаяние. Витя не заметил, как оказался втянут в бездну. А там, под землёй, горел огонь, в его багрово-красных отсветах плясали тени, бегали и суетились какие-то фигуры. Это было похоже на тюрьму: длинный коридор и множество камер друг напротив друга, только дверей нет, вместо них железные решётки, через которые видно всё, что там происходит. В каждой камере стоит жаровня, в ней горит огонь, сверху на ней тоже решётка. Витя видит маленьких древесных человечков, прикованных цепями к решёткам над огнём, и слышит их пронзительные жалобные крики, от которых и сам начинает чувствовать нестерпимый жар. Кожа у древесных человечков толще, чем у людей, и похожа на кору, но и она чернеет и лопается от огня. Огромная чёрная фигура палача вырастает впереди. Он стоит, по-хозяйски скрестив на груди руки и широко расставив ноги.

– Отпусти их! – кричит Витя.

А в ответ – хохот:

– Они исполняли все твои желания и за это превратятся в уголь! И ты – вместе с ними!

Хохот сотрясает стены этой преисподней. Злобные маленькие глазки отливают красным – в них отражается пламя.

– Нечисть лесная! – послышался знакомый свистящий шёпот, и на груди у заплечных дел мастера блеснул медный нательный крестик, точь-в-точь такой, как у Игната.

Витя почувствовал, как ему заламывают руки, а спины касаются раскалённые прутья железной решётки, и проснулся в холодном поту.

Саженцы

– Витя, привезли! – с порога закричал Володя, вбегая в хату.

– Что там, Володенька, такое привезли ни свет ни заря? – поинтересовалась Анна Иосифовна, удивлённая столь ранним визитом гостя. Впрочем, Володя и Вася давно уже были для неё как свои.

– Саженцы привезли, – пояснил Володя. – Целый грузовик. Возле школы стоит. Ребята уже подтягиваться начали.

– Сейчас, Володь, я мигом, – отозвался поднятый с постели Витя.

– Это что же, опять у вас субботник? – продолжала удивляться Анна Иосифовна. – Вроде ведь был уже.

– Верно, был субботник, а теперь воскресник, – ответил Витя, застёгивая рубашку. – Сегодня же воскресенье. Ты извини, мама, что забыл тебя предупредить. Видишь, сам же ещё и проспал!

– Что-то ты совсем заработался, сынок, – заметила мать. – Тебе и выспаться некогда.

Витя на это только махнул рукой, а Володя не поленился растолковать Анне Иосифовне суть дела, не скрывая своей гордости за товарища. И начал он издалека:

– Вы же помните, как Витя в позапрошлом году заметку в газету написал, чтобы ребята, кто землю свою любит, сажали деревья, и сам тогда ещё акацию у вас возле хаты посадил. Мы в том году на апрельский субботник всем классом вышли деревья сажать возле нашей школы, и они все прижились. А в прошлом году вышли уже всей школой. И вот в нынешнем году городской совет нам землю под посадку предложил в центральном парке, саженцы из Ворошиловграда привезли. И этого всего не было бы, если бы не Витина заметка. Неужели он вам не похвалился?

– Нет, Володенька, – улыбнулась Анна Иосифовна. – Ты не знаешь разве, что он никогда не хвалится?

– Неправда, мама, хвалюсь! – запротестовал Витя. – Просто много всего, не всякий раз успеваю похвалиться, – напустил он на себя важный вид, но тотчас рассмеялся. – Володь, я готов, айда! До вечера, мам. Не волнуйся, если поздно вернусь.

– Вы бы хоть поели, раз на целый день уходите! – посетовала мать, провожая ребят. Она отлично знала, что, когда Витя чем-то увлечён, он не чувствует голода и для него нет ничего хуже заставлять товарищей себя ждать.

Земля в центральном парке жёсткая, твёрдая, сухая, как и повсюду в этом засушливом краю. Чем выше растут терриконы возле шахт, тем гуще слой чёрной угольной пыли по всей округе. Пыль, что в ветреные дни летит со степи, другая – она живая, мягкая и пахнет солнцем. Она была здесь всегда, ветры носили её над ковылём и полынью ещё прежде, чем сюда пришли те, кто выкопал самый первый погребальный курган. Солнце и ветер властвуют над степью почти безраздельно. Если бы над этой плодородной землёй проливалось вдоволь дождей, она была бы цветущим садом. Но дожди её не очень-то жалуют, и в знойную пору деревья – настоящее спасение не только от нещадно палящего солнца, но и от жёсткой угольной пыли, которая слепит глаза, как снег во время пурги. А деревьям здесь приходится трудно без помощи человека: ведь в сухой почве не прорасти семечку, не укорениться новому побегу.

Самое живучее дерево – это белая акация. Родом она из пустыни и способна пережить даже самую жестокую засуху, а вырастает огромной, могучей, с развесистой кроной, дающей густую тень. Правда, акация не приносит съедобных плодов, а ведь некоторым людям кажется, что сажать стоит только такие деревья, с которых можно будет собрать урожай.

– Лучше бы каштаны прислали, их хоть жарить можно, – не мог не выразить своего разочарования Ким. – А ещё лучше абрикосы. Толку-то с этих акаций?

– Зато они вырастут быстрее любых других деревьев! – вступилась за акации Люба, любительница биологии и ботаники. – А когда они вырастут, у нас в Сорокино будет уже совсем другой воздух, вот увидишь. Ну а каштаны с абрикосами тоже посадить можно. Если все согласны.

Ким, явно не горя желанием выходить ещё на один субботник или воскресник, пробурчал что-то себе под нос.

Да, это не самая лёгкая работа. Ведь приходится таскать вёдрами воду с колонки, а это довольно далеко. Но как приятно поить эту землю, чтобы она по-матерински приняла молодые корни саженцев! Да, она жёсткая, суровая, и её нужно задобрить, умилостивить: в первые секунды вода стоит в яме неподвижно, не впитываясь, и только потом, словно подумав, земля начинает её пить. И смотреть, как она вбирает в себя влагу, неизъяснимо радостно.

Многие ребята и девчата, как и Витя, приехали сюда из краёв, где шумят леса, где деревья вырастают сами. Но здесь, на Донбассе, земля требует особенного внимания. Здесь людям нужно немало потрудиться ради своего союза с этим местом, ради своей мирной и уютной жизни на нём. Конечно, стране нужен уголь, и этой жёсткой чёрной пыли становится всё больше, и неуклонно растут в высоту терриконы. Человек берёт у земли так много, как, наверное, не брал никогда. Но нельзя только брать, ничего не давая. И давать – не меньшее счастье, чем брать. Витя не то чтобы так думал – он ощущал это всем существом, ещё тогда, когда посадил здесь своё первое дерево. С того дня он как будто сам пустил корни на этой земле и полюбил её такой, какая она есть, суровой и щедрой, вместе с её знойным ветром и чёрной угольной пылью.

Про мюнхенский сговор

Сердце в груди билось часто-часто и трепетало птичкой в клетке. Он вслушивался в себя внимательно и чутко, будто стоя над глубоким колодцем, со дна которого едва слышно доносится плеск воды, если погрузить в неё ведро. Трепет и тепло в сердце были похожи на счастье, но именно сейчас он чувствовал себя стоящим над неизмеримой бездной. В ушах снова и снова звучало одно и то же слово.

Когда он услышал свою фамилию, его лицо вспыхнуло и, наверное, залилось краской, так что всем был виден его стыд.

– Виктор Третьякевич!

Собственное имя прозвучало для него как чужое. Он вздрогнул, словно от удара. Но разве он совсем этого не ожидал? Тогда почему ему было так стыдно? Как будто бы он и ждал этого, и боялся пуще смерти, и хотел, и ни за что не признался бы себе в этом сам. А ведь считал себя таким честным!

– Кто «за» – прошу поднять руки.

И он видел, как одна за другой поднялся лес рук. Неужели они вправду все этого хотят?

– Кто против? Кто воздержался? Единогласно.

«Единогласно». Так решили его товарищи, коллектив. Теперь уже нельзя отказаться. Они решили, что он, Виктор Третьякевич, достоин доверия и будет отвечать за них. Решили его судьбу. И он, словно чужой, наблюдал, будто с какой-то высоты, как борются в нём смущение и гордость.

Сердце билось птичкой в клетке. Казалось, ещё немного – и оно вырвется на волю. Это было так похоже на счастье…

Мать сразу вспомнила историю с паровозом, едва взглянув в его бледное лицо, и испугалась, что он пришёл с такой же тяжестью и так же будет прятать её в себе.

– Что случилось, сынок? – не удержалась она от вопроса.

– Меня выбрали комсоргом школы, мама, – ответил он.

– А как же твой оркестр?

Этот вопрос отрезвил его, словно мать поднесла ему зеркало.

– Да ничего страшного! – улыбнулся он. – Одно другому не мешает! Мы и дальше будем давать концерты. Я справлюсь, вот увидишь!

– Конечно, справишься, сынок! – поспешила подтвердить она.

И уже вечером, за ужином, когда пришёл домой отец, Виктор признался родителям:

– Когда назвали мою фамилию, я готов был сквозь землю провалиться. До сих пор не пойму, за что мне было так стыдно и чего я боялся больше: что выберут или что не выберут… Ведь там ребята и девчата были из старших классов! И вот выбрали. А Ким Иванцов выше всех тянул руку.

Виктор замолчал, припомнив слова Кима, в своё время так глубоко уязвившие его детскую гордость, и вдруг почувствовал, что другая гордость, чуждая ложному стыду, расправляет в его груди орлиные крылья при мысли о старшем брате. А отец, словно прочитав его мысли, чуть прищурил глаза и, ласково улыбаясь, спросил:

– Стало быть, в воскресенье в Ворошиловград поедешь?

– Да я бы завтра рванул, но у нас репетиция, – признался Виктор.

– Понятное дело, что не терпится тебе, – усмехнулся Иосиф Кузьмич в седеющие усы. – Знаешь ведь, что Миша будет рад. Да и не был ты у брата уже порядочно, совсем забегался со своими репетициями да субботниками. А тут такой повод!

Отец верно угадал настроение младшего сына, который и в самом деле был готов бежать хоть прямо сейчас, лишь бы поскорее увидеть Михаила. Ему так много хотелось сказать брату!

Все оставшиеся дни и всю дорогу Виктор мысленно разговаривал с братом, так подробно, что, когда наконец перед ним предстал любимый Миша, все до единой точно выверенные и передуманные вдоль и поперек правильные мысли разом вылетели из головы.

Наконец-то он видел перед собой Мишино доброе лицо, его открытую улыбку и лучистый взгляд родных ласковых глаз.

– Какой ты молодец, что приехал! Проходи скорее! А я, видишь, разрешил себе поспать сегодня, так что ты как раз вовремя. Будем пить чай!

В последние приезды Виктор бывал в Ворошиловграде в будни и заглядывал к брату в райком, чтобы повидаться. Это были короткие встречи, потому что у Михаила всегда оказывалось так много работы, что совестно было отрывать его больше чем на пять минут. Виктор уже порядком отвык видеть старшего брата в домашней обстановке. Он почти удивлённо смотрел на его слегка выпирающий под майкой живот, впрочем, совсем чуть-чуть. Нет, про Михаила никто бы не посмел сказать, что у него пресыщенный вид, как говорят о некоторых партийных работниках. У Миши вон какие круги под глазами! Видно, что он редко позволяет себе выспаться.

– А Маруся с Лелечкой дома? – спросил Виктор, прислушиваясь и удивляясь тишине в комнате за дверью.

– Они у Марусиной тётки, но, думаю, скоро вернутся. Маруся вчера как в воду глядела: сказала, давно, мол, ты к нам не наведывался, значит, завтра приедешь. Видно, тоже по тебе соскучилась. И Леля тебя любит.

– Я тоже очень их люблю, – мягко улыбнулся Виктор. – Но, может быть, это даже хорошо, что их пока нет дома.

Братья сидели вдвоём на кухне и пили чай с сахаром.

– Поздравляю! – произнёс Михаил тихо и торжественно, выслушав рассказ Виктора, и крепко сжал его руку в своей, твёрдой и тёплой, чтобы брат почувствовал, что это рука надёжного товарища, на которого он всегда может положиться.

– Спасибо! – горячо отозвался Виктор.

Михаил видел в его голубых глазах и огонь азарта, и благодарность, и безграничную любовь. На миг ему даже стало волнительно, почти страшно, потому что в глубине устремлённых на него глаз, таких любящих и верных, таилась печаль, которую может рождать лишь знание, неумолимое и невыразимое словами.

Да, это правда, он тоже не мог позволить себе отказаться от ответственности за людей, пойманный в ловушку их доверия и в то же время отлично зная: люди спросят с тебя за своё доверие куда строже, чем спрашивают с себя самих, требуя жить для них, а если понадобится, то и отдать жизнь. «На то ты и коммунист!» – скажут они и будут правы. Если тебе под силу отвечать за других – люди это видят. Можешь – значит должен. Потому что людям нужен пример, чтобы таких, кто способен брать на себя ответственность, становилось всё больше. Тогда каждый научится отвечать за себя сам, по-честному, и наступит то самое будущее, для которого ничего не жаль отдать хоть прямо сейчас.

Об этом Михаил говорил с младшим братом, когда тот ещё бегал с букварём, складывая свои первые слова. И теперь признался доверительно:

– Я очень рад за тебя. Ты даже не представляешь насколько. И если тебе понадобится помощь, не стесняйся обращаться.

От этих слов Виктор даже вздрогнул, но ответил прямо и честно, со всем своим мужеством:

– Спасибо, Миша! Мне иногда нужно просто видеть тебя. В последнее время ты был занят, я понимаю. Но мне тебя не хватало. А что до помощи… Знаешь ведь, лучше бы у нас в городе поменьше вспоминали о том, что у меня брат в Ворошиловграде партийный работник, потому что не все это правильно понимают. Скажу тебе больше. Наверняка есть такие, кто считает, будто меня и выбрали потому, что я твой брат. Это те, кто думает, что в партию вступают ради власти. Вот о них я хотел тебя спросить: много ли их таких, как тебе кажется? Мне эта мысль покоя не даёт. Ведь, понимаешь, если что случится, они против нас поднимутся. Потому что это враги…

– Это ты очень точно обозначил, что люди, для которых власть является самоцелью, для нас, коммунистов, самые опасные враги, и битва с ними идёт не на жизнь, а на смерть, – заговорил Михаил вдумчиво, осторожно подбирая слова. – И этих врагов хватает внутри самой партии. Кто-то ведь и с самого начала видел в ней лишь дорогу во власть, хоть всё-таки подобных карьеристов меньшинство. Но ведь очевидно, что не каждому удаётся выдержать испытание властью, сознание того, что от тебя зависят судьбы других людей. Когда есть зависимые от тебя люди, разве не велико искушение свалить на них свою ответственность, если что случится, как ты говоришь? А эти люди, в свою очередь, разве застрахованы от того, чтобы не начать льстить своему начальнику и всячески его задабривать? Конечно, и то и другое недостойно звания коммуниста, и партия борется с такими явлениями. Но каждый ли, кто готов уличить и разоблачить своего товарища, способен честно признать те же склонности и за самим собой? Поэтому, если взглянуть глубже, главный враг у нас внутри. Внутри партии и внутри самого человека. И каждый коммунист воюет с ним один на один и проходит самую суровую проверку. И от того, как каждый из нас её проходит, зависит самое главное: сохраним ли мы нашу товарищескую солидарность и единство самой партии, – заключил он убежденно.

– Да, Миша, я тебя понимаю! – горячо подхватил Виктор. – И полностью с тобой согласен. Я и об этом тоже думал. И о том, что всякое и сейчас случается. А может случиться такое, что каждому придется держать экзамен, это никого не минует. Вот тогда-то и станет видно, кто действительно враг.

И снова Михаил не отрываясь смотрел в глаза брата. Да, он действительно думал об этом в свои пятнадцать лет!

– Я имею в виду войну. Настоящую. С Германией.

Зрачки у Михаила расширились, холодок пробежал по спине.

– Ты вправду думаешь, что будет война? – вырвалось у него испуганным свистящим шёпотом, и он тотчас же испытал жгучий стыд за эти трусливые слова.

– Я думаю, будет, – ответил Виктор, явно принимая его страх за сомнение, что безоговорочно извиняло Михаила в его глазах. – Почему я так думаю? – продолжал он в своей спокойной рассудительной манере, полагая, что брату, с головой погружённому во множество текущих дел, просто некогда размышлять о таких вещах. – Это стало очевидно после Мюнхенского сговора: война неизбежна. Да ещё раньше, после поражения в Испании… Если не играть с собой в прятки, приходится признать: фашизм перешёл в наступление. Теперь его так просто не остановишь. Наивно было бы думать, что, проглотив Чехословакию, Гитлер успокоится. Всем союзникам Чехословакии, участвовавшим в этом предательстве, ещё аукнется их подлость. Как бы им самим не оказаться на месте чехов уже завтра!

– Но ведь у нас с Германией пакт о ненападении! – решительно напомнил Михаил.

– И что, разве от этого она перестала быть фашистской страной? – возразил Виктор. – Ты веришь, что, сожрав Западную Польшу, Гитлер будет долго её переваривать?

– Нет, не верю, – тяжело вздохнул Михаил. – Но с такими разговорами тебе нужно быть осторожнее.

– Да понимаю! И говорю об этом только с тобой. Ведь ясно, что договор с Германией нам понадобился, чтобы оттянуть время и лучше подготовиться к войне, потому что мы к ней не очень-то готовы.

– К сожалению, это так, – согласился старший брат. – Именно поэтому я и прошу тебя соблюдать особую осторожность в разговорах. Ты же первый завёл речь о врагах, скрытых среди нас. Мы не должны раскрывать перед ними карты раньше времени.

– Это верно, – наклонил голову Виктор. – Не волнуйся, Миша. Я тебя понял, – заверил он брата. И Михаил вздохнул с облегчением.

Но младшему брату нужно было выговориться, слишком долго он об этом молчал.

– Я только с тобой одним и могу поделиться, Миша. Ты меня извини. Я ведь про этот Мюнхенский сговор знаешь сколько ночей думал? Вот возьми любую страну: каждое правительство надеется, что его дипломаты чужих перехитрят, при случае подставив союзников. Но ведь так не бывает, кто-то всё равно окажется предан и обманут! А самое главное, все делают вид, будто бы не понимают, что дело идёт к войне, и этого уже не изменить; можно оттягивать, но не до бесконечности. И чем дальше, тем дороже будет стоить отсрочка. Скормили Гитлеру Чехословакию, потом – кусок Польши. Кто следующий? И сколько ещё месяцев нужно, чтобы смело взглянуть в глаза правде? А правда в том, что чем больше кормишь волка человечиной, тем он становится сильнее. Это работа на врага! А битва будет нелёгкой, и к ней нужно готовиться, не теряя времени. Слишком дорого это время оплачено. Знаешь, Миша, когда я думаю о коммунистах в той же Чехословакии или в самой Германии, которые оказались в застенках, мне стыдно. Но что я могу для них сделать? Только одно: быть честным и по-честному принять бой, когда он грянет. Ведь дело идёт о будущем всего мира. Я об этом знаешь когда задумываться начал? Прочёл как-то заметку в международных новостях о войне в Испании: как фашисты бомбили горные селения на границе с Францией, и бомбы падали на французской территории, там гибли мирные жители, но французское правительство делало вид, будто ничего не происходит. А я в тот день сам заметку написал в городскую газету, про скворечники, помнишь? И вышла в газете моя заметка, и ребята наши на субботник потом вышли, скворечники для птиц мастерить да на деревья прилаживать. И хоть холодно ещё было, но работали дружно, весело, и песни хором пели, и Володя Загоруйко смеялся: «А давай мы, Витя, – говорит, – птиц оркестром встретим! Какую песню для них разучивать будем? Ставь на голосование!» Я тогда порадовался: вот бы так всегда, с шутками да с музыкой! И тут же мне почему-то опять про войну эту проклятую подумалось. Ребята вокруг смеются, и щёки у них на морозе румяные, и солнце над нами светит, и небо синее-синее, а у меня в голове мысль стучит будто дятел: «А во Франции в горах весна как у нас или пораньше? Может быть, там сельские ребята тоже домики для птиц мастерят? Да уж мастерят наверняка! И вот глядят они в синее небо, ждут, когда птицы певчие весну на крыльях принесут, а вместо птиц вдруг прилетают самолёты и сбрасывают бомбы. И горит земля…» Я, Миша, с того дня к этой мысли неизменно возвращаюсь: её, войну, песнями не запоёшь. Одних песен мало. Но знаю твёрдо: как только будет нужно, я готов…

Тут раздался звонок в дверь.

– Это Маруся с Лелей! – обрадовался Михаил, вздохнув с облегчением. Он был благодарен жене и дочери за избавление от необходимости отвечать младшему брату. Пока Виктор высказывал те самые мысли, которые Михаил так старательно от себя отгонял, его снова начало охватывать волнение, и теперь он живо бросился в прихожую.

– Витя! – с порога воскликнула Маруся, внося в квартиру две полные сумки. – Я так и знала, что ты уже здесь! А мы с гостинцами от тётки Натальи. Ты ведь у нас такой же сластёна, как Леля!

Чаепитие на кухне продолжилось уже вчетвером. Пирожки с повидлом удались тётке Наталье на славу и подняли настроение обоим братьям. Будто и не было только что между ними тяжёлого разговора.

– Витя, ты так давно у нас не был! – укоризненно заметила Леля. – В прошлый раз ты приезжал ещё из Сорокино, а теперь приехал из Краснодона!

– А ведь я и забыл! – хлопнул себя по лбу Михаил. – Поздравляю! Теперь вы все краснодонцы! Слышишь, как это звучно, как хорошо? И родителям не забудь передать наши поздравления.

– Не забуду! – улыбнулся Виктор.

В присутствии Маруси и Лели он весь светился, и ему хотелось сказать им что-нибудь приятное.

– Какие у тебя уже длинные косички! – заметил он как бы невзначай, лаская одобрительным взглядом белые банты в Лелиных волосах, завязанные по случаю воскресного похода в гости.

– Правда? – всплеснула руками Леля. – А они не слишком тоненькие?

– Ну что ты! Сама погляди: они же с твой кулак толщиной! – заверил её Виктор.

– Это потому, что мне мама широкие ленточки в них вплела! – призналась Леля.

– И очень хорошо сделала! – Виктор перевёл сияющие глаза на Марусю. – Очень красиво!

– А вот ты зря выдаёшь ему свои женские секреты! – весело заметила Маруся дочери.

– Вите можно! – горячо возразила ей Леля, которой не исполнилось ещё и восьми лет. – Он же свой! Да, Витя?

– Конечно! Я никому не расскажу, обещаю.

– Я знаю, ты никогда не врёшь! – заверила его Леля. – И я тебе тоже врать не буду.

– Какая ты молодец! – похвалил её Виктор.

– Вить, а ты меня на речку с собой возьмёшь, когда мы к вам в Краснодон приедем? – пользуясь моментом, спросила Леля. – Ведь я теперь уже большая!

– Это верно, – согласился Виктор. – А раз так, значит, придётся взять. Если только твоя мама тебя отпустит.

– Отпустит! – радостно воскликнула Леля, при этом вопросительно глядя на мать.

– Попробуй тебя теперь не отпусти! – рассмеялась Маруся.

Она смотрела на Лелю и Витю и удивлялась: со стороны их легко можно было принять за брата и сестру. Даже волосы у них были одинаковые: светло-русые, мягкие и тонкие, слегка волнистые. Михаила природа наделила куда более густой шевелюрой, чем обоих младших братьев, но Леле не посчастливилось её унаследовать. Хорошо, что она не способна печалиться об этом всерьёз!

– Витя, а ты будешь сегодня играть на пианино? – удивила вдруг Леля родителей, а ещё больше своего юного дядю.

– Обязательно! – просиял тот, невольно польщённый, хотя и подозревая здесь наивную детскую хитрость, призванную ещё больше покорить его сердце.

– Тебе надо чаще приезжать к нам, а то Леля уже истосковалась по твоей музыке! – в шутку упрекнула его Маруся. – Помнишь, ведь когда-то она без неё заснуть не могла!

Виктор не заставил себя упрашивать. Звуки этого инструмента всегда были для него бездной, в которую он нырял с головой, не боясь утонуть. И всякий раз, когда он отрывал взгляд от клавиш, то неизменно видел рядом свою зачарованную племянницу. Она не отходила от него ни на шаг. А когда Виктор засобирался домой и стал прощаться, Леля вышла провожать его в коридор.

Сунув руку в карман платья, она что-то извлекла оттуда в сжатом кулачке.

– Это тебе! – Лелин кулачок опустился в карман его брюк. – В дорогу. Приезжай почаще!

Уже спускаясь по лестнице, Виктор извлёк Лелин подарок – три круглые карамельки в ярких жёлтых обёртках. Вместе с пирожками от тётки Натальи, которые завернула ему хлебосольная Маруся, этого хватило бы на дорогу не то что до Краснодона, а до самой Москвы. И нежность, пронзительная и щемящая, как тоска, охватила его при мысли о них, таких заботливых и любящих. Что будет с ними, когда пробьёт роковой час?

Болезнь

Прозвенел звонок с урока, и класс вмиг опустел. Только Виктор и Аня остались за партой. Аня в этот день была дежурной, и в её обязанности входило прибираться в классе на переменах.

– Виктор! – Аня легонько толкнула соседа локтем, но тот не шелохнулся. – Витя, ты что, спишь?

Он сидел, прикрыв веки, и при свете полуденного солнца было хорошо видно, как подрагивают его светлые ресницы. Аня впервые обратила внимание, как много веснушек у него на носу и возле глаз.

– Третьякевич, ты меня слышишь? – в третий раз позвала Аня.

Он открыл глаза, но в первое мгновение зрачки его оставались неподвижны. Вот, наконец, они ожили.

– Добрый день! Ты звонка не слышал?

– Извини. Задумался.

Аня не уставала удивляться способности соседа по парте уходить в свои мысли так глубоко, что вытащить его наружу с первой попытки ей удавалось не всегда. Но сейчас ей показалось, будто он спал наяву.

– Виктор, у тебя такие круги под глазами! – посочувствовала она. – Ты в зеркало себя видел?

– Я знаю, что похож на Кощея, – усмехнулся Виктор добродушно. – Мама говорит, вылитый Кощей: кожа да кости, и глаза горят!

– Вот-вот! – подтвердила Аня. – На тебя смотреть страшно. Будто ты неделю не спал!

– Куда там неделю! Я вон сегодня ночью над геометрией заснул, представляешь! А утром у меня голова работает хуже, чем вечером, так что и не уверен, правильно ли разобрался с этой теоремой. Стыдно сказать!

– Это не тебе должно быть стыдно, а кое-кому, кто за дело берётся, а сам не делает! – заметила Аня.

Она знала, о чём говорила: ведь не в первый раз Виктору приходилось брать на себя выпуск очередного номера школьной стенгазеты, хотя он был не единственным членом редколлегии. А ведь на нём ещё и репетиции оркестра, и комсомольские собрания. Когда же ему учиться?

Но Виктор с ней, конечно, не согласился.

– Я ведь взялся отвечать за газету, – тяжело вздохнул он. – Не соглашался бы, тогда другой разговор. Знаешь, как мой брат Миша говорит? Не сумел организовать работу людей – значит тебе придется делать её одному. Работа должна быть сделана в любом случае, ты за неё отвечаешь. Видно, организатор из меня пока неважный.

Вид у Виктора был усталый, озабоченный и мрачный и говорил сам за себя.

– Судя по твоему оркестру, организатор ты отличный, это тебе любой скажет. Просто многовато чужой работы ты на себя взвалил, тебе не кажется?

– Ничего, я привыкну, – заверил он её и улыбнулся – Спасибо, что не выгнала меня из класса, товарищ дежурная. Я бы и в самом деле отдохнул минут пять. Можно?

Он положил руки на парту и уронил на них голову.

– Ну что же, вздремни, товарищ комсорг! Я тебя разбужу, не волнуйся.

Подходя к своей хате по скрипучему снегу, Виктор ещё издали почувствовал неладное. Дверь распахнута настежь, а ведь на улице такой мороз! Как-то сразу он понял, что ни мамы, ни отца в хате нет, и внезапный страх за них сковал его так, что ноги стали как ватные. С трудом, словно идя против сильного ветра, он сделал шаг вперёд, и ещё, и ещё, и каждый новый давался ему всё труднее. Ощущение непоправимой беды накрывало его с головой, точно он шёл в ловушку. В окошке мелькнула чья-то голова. Виктор понял, что в хате засада, что там полно чужих людей и что это враги. И он вдруг увидел прямо сквозь стену: их там с десяток, одни в папахах, другие в военной форме какой-то чужой страны, и все с оружием. Кто у окошка, кто у двери, кто возле стены, они притаились с пистолетами, готовые стрелять, стоит только перешагнуть порог. От чёрных дул так и веяло смертью. Ноги Виктора точно вросли в землю… До двери оставалось всего несколько шагов, когда за спиной у него раздался звонкий весёлый голос его соседки по парте Ани Борцовой, окликнувший его по имени. И его как кипятком ошпарило. Одним прыжком бросился он навстречу смерти, разрывая горло криком: «Аня, беги!» Но крика своего он не услышал. Не потому ли, что был уже мёртв? Однако кто-то опять звал его по имени.

– Аня?! – вскрикнул он, метнулся и… проснулся.

Холодная тяжесть легла ему на лоб.

– Да у тебя жар, сынок, гляди-ка! – ахнула над ним мать в темноте.

Это её руку он чувствовал у себя на лбу, и рука казалась такой холодной. Он с трудом разомкнул слипшиеся ресницы, вытер пот с висков, нащупал прилипшие к ним мокрые волосы и удивился: словно он побывал под проливным дождём.

– Мне нельзя болеть! – прошептал он сухими губами. И хотя в хате было жарко натоплено, дрожь побежала по всему его телу.

Мать плотнее укутала его одеялом.

– И не болей, сынок! – согласилась она тоже шёпотом. – Я тебе варенья из тутовника принесу. Оно жар снимает. Страшно смотреть, как ты в бреду мечешься.

– Я бредил? – удивился Виктор. – Ничего не помню.

– Вот и хорошо! – обрадовалась мать. – В бреду чего только не привидится! Ничего, я тебя быстро на ноги поставлю. Тебе, Витенька, просто отдохнуть давно пора. Вот отлежишься пару дней, и всё как рукой снимет. Тебе только и надо, что отоспаться хорошенько!

И, как в детстве, Виктор поймал в темноте её руку и благодарно погладил:

– Спасибо, мама.

Пока он чувствовал её присутствие рядом, под ним была твердая почва: вот эта постель, и хата, и темнота за окном, в которой, однако, скрывалась знакомая улица. Но стоило отпустить руку матери – он проваливался в трясину сна.

Вот знакомые улицы наводняются чужими людьми в чужой военной форме, и они повсюду ведут себя по-хозяйски, заходят в любую хату и берут там всё, что захотят. А люди сидят тихо за закрытыми дверями, дрожат от страха и ждут, что их пронесёт, что чужие не ворвутся в их дом, не возьмут их добра, не тронут их самих. Старухи крестят лбы и беззвучно шевелят губами. И среди всего этого играет радио. «Широка страна моя родная» – звучит со всех сторон. «Какой бред!» – стучит в висках у Виктора. «Бред! Бред!» – эхом отдаётся в ушах. И он понимает: это сон! Конечно, сон! Вот только что надо сделать, чтобы проснуться? Он забыл это и никак не может вспомнить. «Доблестная Германия – самый верный наш союзник! – вещает радио бодрым женским голосом. – Ничто не может помешать дружбе наших стран!» Виктор лежит в постели и не в силах не то что подняться на ноги – даже пошевелиться. Его не слушаются ни руки, ни ноги. Он один в хате и видит, как приклад автомата разбивает окно, ледяной морозный воздух окутывает его. Крик отчаяния и ярости беззвучно вязнет у него в горле. «Фашистская Германия наш лучший друг!» – весело восклицает радио. Дверь распахивается настежь. «Это сон!» – сквозь обжигающую боль силится он перекричать радио беззвучным голосом. И в который раз чувствует прохладную руку матери у себя на лбу.

– Ты бы спряталась, мамочка, – просит он горячечным шёпотом. – А то они близко, того гляди нагрянут.

– Кто, Витенька? – спрашивает мать, гладя его мокрые волосы.

– Фашисты.

– Что ты, сынок! Какие ещё фашисты? Откуда им тут взяться? – успокаивает она его.

– Они повсюду, мама, – шепчут пересохшие растрескавшиеся губы сына. – Война!

– Ничего, – отвечает мать ласково, будто разговаривая с малым дитём. – Всё пройдёт, Витенька, очень скоро. Вот увидишь.

Мать оказалась права. Её заботами через двое суток горячечного бреда, казавшегося бесконечным, Виктор встал на ноги. Болезнь прошла так же внезапно, как и началась. Он снова был бодр и чувствовал себя крепким как молодой падуб. Как ни странно, от его болезни не осталось даже насморка, хотя на улице свирепствовали снежные бури.

Поборемся с бурей

Последняя предвоенная зима выдалась на редкость снежная. По утрам, отворяя дверь из хаты в крутящуюся мглу, не всякий решался нырнуть в неё сразу, не помедлив на пороге, чтобы собраться с духом. Поначалу путешествие в школу среди белой круговерти казалось волшебным приключением. Но степные ветры не шутили. Бывало, что после ночного снегопада даже отворить дверь на улицу стоило труда – приходилось разгребать сугробы на крыльце. И прежде чем пройти через собственный двор, нужно было немало потрудиться. А протаптывая коридоры в свежем снегу, каждый чувствовал себя первопроходцем сродни челюскинцам, открывающим путь не только себе, но и всем, кто пойдет следом.

Был уже вечер, начало седьмого, когда Виктор наконец добрался до дома. Усталый, но счастливый, перешагнул он порог хаты, затворив за собой дверь. Пронизывающий ветер, секущий по лицу жёсткой снежной крупой, крутя вьюгу над высокими сугробами и раздирая в небе облака, подсвеченные серебряным светом месяца, остался снаружи. Какое это было блаженство – очутиться в живом тепле торопящейся печи, вдохнуть запах свежих щей и румяного пшеничного каравая!

– Что-то уж очень долго вы нынче репетировали! – заметила мать, хлопоча у печи.

– У нас ещё собрание учкома сегодня было, – пояснил Виктор, стряхивая остатки снега.

– Небось голодный как волк? – улыбнулась Анна Иосифовна. – Так и ноги протянуть недолго с твоими собраниями! Тебя вон уже твой адъютант спрашивал.

Адъютантом Виктора соседи прозвали Володю Лукьянченко. Володя был двумя годами младше, жил поблизости и почитал за счастье исполнять любые поручения старшего товарища.

– Давно Володя забегал? – тотчас замер на месте Виктор.

– Да с час уж точно! – отозвалась мать. – А ты чего это, сынок, задумался? Давай раздевайся. Тебе сейчас горячего поесть надо. Обождёт твой Лукьянченко, ничего с ним не случится!

Но было поздно: в эту самую минуту входная дверь за спиной Виктора отворилась, метель ворвалась в хату, а вместе с ней – заснеженный по самые брови хлопчик в длинном овчинном полушубке.

– Володя!

– А я тебя в окно заметил! – выпалил запыхавшийся Володя. – Меня, Витя, Андрей Иванович в центре встретил. Все ведь знают, что через меня к тебе дойдёт как по телеграфу! Так вот, он просил тебе передать, чтобы ты к нему заглянул в райком!

– Вот тебе раз! – всплеснула руками Анна Иосифовна. – В райком комсомола?

– Так точно, тётя Нюся. Но это было ещё светло на улице. Я ему обещал передать, а он как знал, что Витя поздно вернётся, да и говорит: «Нет, пожалуй, если прямо сейчас его не встретишь, то не надо ему в райком. Пусть ребят собирает, сколько сможет, да сразу на станцию. Там рук не хватает: пути замело так, что и за ночь не управиться будет, если ваши ребята не помогут. Да лопаты чтоб свои захватили. Так, скажи, из райкома передали». Ну вот, а метель-то на улице всё пуще и пуще, Вить!

– Значит, это правда: стоят поезда! – воскликнул Виктор, снова застегиваясь на все пуговицы и поднимая воротник. – Видишь, мама, не судьба мне сегодня пообедать, ты уж прости. Хлеба возьму, спасибо. Не сердись, мне вправду совсем некогда. Ты же понимаешь, уже поздно, а мне надо столько ребят обежать…

Сначала он постучал в двери к своим шанхайским приятелям.

– Тебя, Виктор, не поймёшь! То ты за успеваемость бьёшься, а теперь – всё брось и за лопату? – с притворным недовольством проворчал Толя Ковалёв. – Я, между прочим, только-только за геометрию сел.

– Райком комсомола зовёт нас помочь железнодорожным рабочим, но это дело добровольное, – мягко улыбнулся Виктор. – Конечно, главное наше дело – учиться. Но ты сам видишь, сколько снега. Железная дорога встала. Рабочим не справиться без нашей помощи.

Толя тряхнул головой.

– С тобой, Вить, не поспоришь! – усмехнулся он добродушно. – Ладно! Как покончу с геометрией, так сразу и рвану на станцию. Надеюсь, к полуночи я уж точно управлюсь!

Виктор бежал от хаты к хате, от дома к дому, а крутящаяся белая мгла – за ним следом, словно затем, чтобы подтвердить его слова. Он был в тот вечер так убедителен, что все соглашались, сами от себя того не ожидая.

– Я приду, – не раздумывая, кивнула его весёлая соседка по парте Аня Борцова. – И пускай завтра мы вместе будем спать за партой от первого до последнего урока! Ведь ясно, что это на всю ночь, до утра. Умеешь ты агитировать, Третьякевич!

Из двадцати человек к одиннадцати часам вечера явившихся на железнодорожную станцию Краснодон с широкими деревянными лопатами наперевес, восемь были девчата. Пока все строились, перебрасываясь шутками, подоспел и Толя Ковалёв.

– Вот, Витя, я даже раньше полуночи управился! – крикнул он, подходя и немного смущаясь перед разом устремившимися на него восемью парами ярко сверкающих девичьих глаз. Несколько звонких голосов залились серебряными колокольчиками, и один из них – Анин. Виктор хорошо различал его среди других.

– До полуночи нас бы тут так замело, что разве к весне и откопаешь! – озорно сорвалось с Аниного языка.

Девчата, румяные от мороза, в тёплых шерстяных платках и плотно запахнутых полушубках, грянули дружным смехом, который подхватил и кое-кто из ребят. Виктора почему-то покоробило от этой шутки. Однако ему тотчас стало ясно, что девичий смех над Анатолием – верный признак неравнодушия. Ведь и девчата порой не дают хлопцам спуску, задирая при всех того, который нравится, верно, чтобы никто не догадался. Он усмехнулся этой мысли, но, приглядевшись к лихорадочному блеску Аниных глаз, понял: да, пожалуй, шутки сейчас – необходимое топливо, без которого глаза у ребят скоро начнут слипаться, а впереди у них не один час тяжёлой работы.

Всю ночь валил снег, свирепствовала метель. Не отдыхая ни минуты, работал Виктор, ловко, быстро, с азартом, перерастающим в ожесточение: ведь и пурга не останавливалась ни на миг, вновь заметая очищенные от снега рельсы. Он чувствовал: стоит сбавить темп – навалится неодолимая усталость, а потому старался изо всех сил, подавая пример другим, радуясь любой шутке ребят и подбадривая их. «Давай-давай, товарищи, подналяжем! Поборемся с бурей! – говорил он с заразительным жаром, и тотчас прибавлял: – А там, глядишь, и с Гитлером придётся побороться. Отступать нам, товарищи, никак нельзя. Победа будет за нами!» И ветер далеко разносил эти слова.

Лишь перед рассветом буря унялась. А когда железнодорожное полотно было расчищено, уже взошло солнце.

На другой день Виктора вызвали в райком комсомола прямо из школы.

– Что это ещё за антигерманская агитация, Третьякевич? Ты меня под монастырь подвести хочешь?

Виктор недоуменно воззрился на Андрея Ивановича:

– В каком смысле агитация? – искренне удивился он. – И почему «под монастырь»?

Брови второго секретаря райкома сурово сдвинулись, взгляд тёмно-серых глаз стал жёстким:

– Только дурачка из себя не строй! Призывы готовиться к войне с союзником – это как называется? Ты же не прохожий с улицы, ты член райкома! Ведь кто-то может сделать вывод, что ты позицию райкома озвучиваешь, это ты понимаешь? И что же получается: наш райком не согласен с официальной позицией государства и партии? Как это, по-твоему, будет называться, если дойдёт наверх? Молчишь? А я тебе отвечу. Оттуда, сверху, твои призывы похожи на сепаратизм и анархию, и виноват буду в первую очередь я.

– Я готов сам за себя ответить, если надо! – не выдержал Виктор. – Почему вы, товарищ секретарь…

– Вот именно потому, что я, как старший товарищ, не сумел разъяснить и донести! – резко перебил его Андрей Иванович. – Хоть у тебя ещё на то и брат имеется в Ворошиловграде, и с него тоже спросить можно. А с тебя, мальчишка, какой спрос? Молоко на губах не обсохло, а туда же! Что ты понимаешь? Знаешь, что по всей стране делается? Да откуда тебе знать! И это правильно, потому что тебе жить, а может быть, и воевать. Да, и у меня тоже есть частное мнение. Тут много ума не надо! – Он понизил голос: – Да, подлый это сговор, мне самому как коммунисту он не по душе. Но ты пойми, что сейчас уже нельзя по-другому. И язык свой изволь прикусить, потому что на первый раз я тебя прикрою, а вот дальше вряд ли получится! Повезло тебе, Третьякевич, что мы тут сейчас с тобой одни. Надеюсь, ты всё понял. Поэтому объявляю тебе устный выговор и – свободен! Ну, шагай!

Машинально перешагивая порог, Виктор чувствовал, что земля будто уходит у него из-под ног. «Это что же получается? Словно бы я его подставил, а он меня теперь прикрывать будет?» С лица его так и не сходила краска, что залила ему щёки ещё в кабинете у Андрея Ивановича, когда тот отчитывал его, как нашкодившего малолетку. Какое это жгучее чувство – быть без вины виноватым перед другим человеком и не знать, как искупить свою вину! «Кто же это, интересно, доложил ему про мою „агитацию“? – подумал вдруг Виктор, но тотчас понял: – Если кто-то из наших, то уж точно без умысла, а всё по той же глупости».

– Виктор! – вытащил его из этих размышлений звонкий Анин голос, и сама она, хохотушка и непоседа, вдруг предстала перед ним, запыхавшаяся от бега, со сбившимся на затылок платком, с непривычно серьёзным, взволнованным лицом. – А я даже испугалась за тебя! Подумать только, вызвали прямо из школы!

– Когда это ты успела? – улыбнулся ей Виктор уголками губ. – Вроде я ведь недолго…

А сам вдруг вспомнил: «Повезло тебе, Третьякевич, что мы тут сейчас с тобой одни».

– Что там было, Виктор? – спросила Аня, заглядывая ему в глаза.

– Да так, ничего. Считай, что не наказали, а только пожурили и отпустили! – весело ответил он, пускаясь лёгким шагом по протоптанной в снегу тропинке и умудряясь сторониться, чтобы Ане было удобно идти рядом.

– Витя! Я серьёзно! – воскликнула она с нетерпением в голосе, подстраиваясь под его шаг.

– Я тоже, – ответил он со своей обезоруживающе мягкой улыбкой. – Говорю же, высечь не высекли, но уши надрали. Вон, до сих пор красные! Разве не видно?

– Тебе смешно? – возмутилась Аня, передёрнув плечами. – Ты меня совсем за дуру держишь, Третьякевич? Как тебе не стыдно!

– Стыдно, – тихо и серьёзно ответил Виктор, поднимая на неё честные синие глаза.

Но что-то подсказывало Ане, что слова и взгляд его адресованы не ей. По крайней мере, не ей одной, а кому-то ещё, кого он прятал от неё в своих мыслях.

– Пойдём, я провожу тебя до дома.

Они шли рядом, плечом к плечу, и его дружеская улыбка останавливала её от слов, что так и не сорвались с языка, но лежали обидой на сердце: «Почему ты мне не доверяешь?» И в этой недосказанности оставалась надежда.

Ведь какой ответ мог дать он ей после того, как оказался виноватым без вины? «Я и себе доверять теперь не знаю как…» И снова память подсказала ему другие, более важные слова: «Потому что тебе жить!» Жить! А ведь жизнь сама всему определяет и место, и время – и слову, и молчанию.

Суходольские русалки

В Суходольский летний пионерский лагерь Виктор поехал вожатым. Хутор, обнесённый дощатой оградой с большими железными воротами, располагался в тихом живописном месте, в двух шагах от берега Донца. Кроме уроков плавания Виктор каждый день проводил с ребятами музыкальные занятия, а вечерами подолгу играл им на мандолине. В первые дни, отвечая на просьбы ребятишек и увлекаясь сам, Виктор удивлялся тому, что никто не возражает против этих музыкальных посиделок, даже если они затягиваются после отбоя. С одной стороны, он чувствовал себя нарушителем порядка, с другой же – как будто все вокруг были вполне довольны и даже счастливы.

Сомнения его разрешила Надежда Петровна, молодая женщина-врач, подсевшая к нему как-то в столовой во время обеда.

– Виктор Третьякевич, а вы знаете, что вы волшебник? – ослепляя его жемчужной улыбкой на тонко выточенном смуглом лице, весело спросила она.

Надежда Петровна обращалась на «вы» ко всем вожатым без исключения. Некоторых ребят смущало такое обхождение. Но Виктор не выказал смущения даже в ответ на столь странный вопрос. Он уже знал манеру этой женщины и стиль её шуток.

– Пожалуй, – ответил он, улыбаясь сдержанно и загадочно, чуть наклонив голову. – Вернее, я уж было и позабыл об этом. А вот в детстве знал наверняка. Мне казалось, с тех пор мои чары потеряли силу, но в последнее время я начал в этом сомневаться.

И он поднял на шутницу добрые смеющиеся глаза, уверенно воздавая ей её же монетой.

– Ваши чары, Виктор, действуют безотказно, – заверила она его и вдруг отпустила улыбку с лица, и голос её зазвучал совершенно серьёзно, став глубже и ниже. – Знаете, я здесь третье лето, и не помню, чтобы за целую неделю ни одного ночного купания. Прошлым летом у нас утонули двое ребят, и один – позапрошлым. Здесь это настоящая беда, нам приходится охранять по ночам выход из лагеря. Но, кажется, в этом нет нужды после вашей музыки. Ребята засыпают после неё и спят до утра как убитые.

Виктор далеко не в первый раз поймал себя на том, что от любой похвалы его музыке его буквально распирает от гордости. Это чувство накатывало так внезапно, с такой быстротой и силой, что ему стоило труда брать себя в руки.

– Мне, конечно, лестно было бы думать, что дело в одной только музыке, – заметил Виктор, являя собой в эту минуту воплощение рассудительности и самообладания. – Но если не давать ребятам накупаться вволю днём, кто-то непременно будет бегать на реку ночью, и никакими колыбельными песнями их не остановишь.

– Что ж, и это тоже верно, – не стала спорить Надежда Петровна. – Но скажу вам по секрету: ещё вернее то, что ребята всегда берут пример со старших. К сожалению, не все вожатые это понимают. Знаете, как бывает: приезжают старшеклассники из разных школ, едва познакомятся и уже назначают друг другу ночные свидания на берегу. Я уж не говорю о том, что девушки и парни ходят купаться своими компаниями чуть ли не с первой ночи. Каждое лето одно и то же, уследить невозможно. Но в этом году, кажется, ограда пока ещё цела. У вас большой авторитет, Виктор. Вы понимаете?

Тут Надежду Петровну срочно позвали к начальнику лагеря, прервав на полуслове. Виктору оставалось лишь догадываться, к чему она вела этот разговор. Неужели ей пришло в голову, что он способен подать ребятам тот самый дурной и опасный пример, если не предупредить его против этого? А с другой стороны, в её словах звучала столь откровенная лесть, что она была больше похожа на насмешку.

Виктор мог бы долго ломать голову над этой загадкой, но на нём была ещё стенгазета, на которую катастрофически не хватало времени, поэтому он не пропускал ни один тихий час.

Однако слова Надежды Петровны о ночных купаниях пионервожатых, вошедших в традицию и служивших дурным примером младшим ребятам, упали ему в душу словно зерна в землю и дали неожиданные всходы.

На следующий день Виктор проснулся до восхода солнца. В предрассветных сумерках неслышно поднялся он со своей постели, оделся и словно призрак двинулся к воротам лагеря. Дежурный мирно спал в своей сторожевой будочке. Виктор беззвучно отворил закрытые на щеколду ворота и так же осторожно затворил их за собой. «Хороша охрана! – подумал он. – А петли ворот, видно, смазали маслом!»

Когда он вышел к поросшему камышами берегу, над зеркальной гладью воды ещё стелился туман. Было тихо. Камыши заворожённо застыли над зеркалом, туман едва заметно двигался, шевелился как живой, медленно меняя очертания, создавая причудливые фигуры и как будто маня за собой множеством полупрозрачных рук. Виктор шёл вдоль берега, едва удерживаясь от искушения скинуть одежду, раздвинуть руками камыши и нырнуть в безмолвно зовущую гладь, от взгляда на которую кружилась голова. Туман постепенно рассеивался, становилось всё светлее. Виктору вдруг сделалось не по себе от мысли, что кто-нибудь может увидеть его, и он поспешил назад, пока не взошло солнце. Лишь проскользнув мимо по-прежнему крепко спящего дежурного у ворот, он вздохнул с облегчением, а добравшись до своей койки, залез под одеяло не раздеваясь и уснул в ту же минуту.

Однако, когда его разбудил горн, он обнаружил свои штаны и рубашку на спинке кровати. «Выходит, это мне приснилось, будто я лёг в одежде?» – подумал он, и такое объяснение успокоило его. Правда, лишь на время. Когда Виктор вернулся со своим десятым отрядом в лагерь после купания, ему как последнему во всей колонне пришлось закрывать ворота. От резкого пронзительного лязга он невольно вздрогнул, и тотчас его как громом поразило: ведь и пару дней назад он уже слышал лязг этих ворот, такой же резкий, а значит, его сегодняшняя предрассветная прогулка не могла быть ни чем иным, кроме сна, каким бы правдоподобным сон ни казался. Бывают ведь сны, в которых человек видит себя спящим, а потом якобы просыпается и идёт куда-то совсем как наяву, но на самом деле продолжает спать. В таком сне можно отправиться в любое место, в том числе и туда, куда по-другому не пробраться. Виктор вдруг поймал себя на том, что думает об этом как о чём-то привычном, само собой разумеющемся, и голос Надежды Петровны отчётливо прозвучал у него в ушах: «Виктор Третьякевич, а вы знаете, что вы волшебник?» «Похоже, что да, – мысленно усмехнулся он. – Не удивлюсь, если во время тихого часа мне удастся совершить полёт на Луну!»

Тут он вдруг почувствовал усталость, будто действительно поднялся засветло, и решил присоединиться к ребятам хотя бы на полчаса. Стоило ему добраться до своей кровати и опустить голову на подушку, как его отяжелевшие веки сомкнулись. И вот уже одно тело Виктора лежало в постели, а второе (и это был он сам, а не просто видимость) отделилось от первого и поднялось, точь-в-точь как нынче перед рассветом.

У ворот лагеря Виктор встретил Надежду Петровну в белом медицинском халате, с распущенными по плечам длинными белокурыми волосами. В руках она держала его мандолину.

– Виктор Третьякевич, вы забыли свой волшебный инструмент! – И, беспощадно ослепляя его жемчугом крупных ровных зубов, она протянула мандолину ему.

– Зачем? Я же купаться иду! – удивился Виктор.

– Держите! – требовательно возвысила голос Надежда Петровна, и в глазах её вспыхнул зелёный огонь, от которого и сами глаза стали зелёными, как свежая прибрежная трава. – Так мы вас и отпустили! – усмехнулась она, когда Виктор всё же принял мандолину из её рук. – Да вы и сами знаете своё дело!

Она зашагала вперёд, а он за ней следом. Тут Виктор заметил, что свет почти такой же, как перед восходом: вроде как светлые сумерки, и вода опять – чистое зеркало, ни единое дуновение ветра не тревожит глади, и так же шевелятся над ней тонкие струйки тумана. Надежда Петровна свернула вниз с ведущей вдоль берега тропинки, раздвинула руками высокие камыши и шагнула между ними. То ли шорох, то ли шёпот раздался из глубины камышей, и в следующий миг Виктор увидел, что там собрались все вожатые лагеря, и девчата, и хлопцы. Все они раздеты и собираются купаться. Прямо перед ним откуда ни возьмись появилось белое как снег, пышное и статное тело Анечки Соповой, вожатой восьмого отряда, его одноклассницы. Её мягкие русые косы лишь слегка прикрывали ей грудь.

– Играй, Виктор! – взглянув ему в глаза, потребовала Анечка, отступила в сторону, повернулась к нему спиной и шагнула вниз, вслед за Надеждой Петровной, уже сбросившей свой белый халат и ступившей в воду. По зеркальной глади побежали круги, а из тумана стали вырисовываться призрачные очертания, в которых всё явственнее угадывались бледно-зелёные девичьи фигуры, опутанные длинными, похожими на тину волосами. Зелёный огонь мгновенно загорелся в их голодных глазах, тонкие полупрозрачные руки с длинными пальцами и заострёнными, словно у хищных птиц, когтями уже не имеют ничего общего с туманом и нетерпеливо тянутся к человеческой плоти, стремительно удлиняясь.

– Играй! Скорее! – снова требует Анин голос, и Виктор опускает пальцы на струны. Лишь только он берёт первый аккорд, русалки сплетают руки, словно в хороводе, а зелёные глаза их устремляются на Виктора, он чувствует на себе их манящие, безумно влюблённые взгляды. Но Виктор прижимает к себе мандолину и сливается с её звуками. «На закате ходит парень» – играет и тихонько напевает он ту самую песню, которую девчата из его отряда просят чуть ли не каждый вечер. Ему и самому очень нравится эта мелодия, а здесь, в лагере, это его коронный номер. Русалки слушают, застыв неподвижно, а Надежда Петровна уже вошла в воду и плывёт, и Аня тоже, и все вожатые, кто, уже сбросив с себя одежду, ждал в камышах, когда придёт Виктор со своей мандолиной, чтобы заколдовать местных русалок, подстерегающих каждого купальщика у этого берега.

Виктор играет, а музыка так похожа на воду, которую колышет множество рук и ног плывущих в ней купальщиков, ему всё сильнее хочется тоже нырнуть в неё и плыть, плыть. А русалки чувствуют его желание и зовут: «Иди к нам! Плыви сюда!» «И в самом деле, – думает Виктор, – ведь я так ни разу и не плавал за столько дней!» Русалки слышат его мысли и дрожат от нетерпения. Мы так давно тебя ждём! – вздыхают они и, чувствуя его последнее сомнение, обещают: «Мы никого не тронем, если ты придёшь к нам сам!» Виктор перестаёт играть, но музыка продолжает звучать, она в воде. Он кладёт на берегу свою мандолину, скидывает с себя одежду и бросается вниз головой. Как только его тело погружается в воду, он чувствует, как ноги мгновенно срастаются, превращаясь в рыбий хвост, а кожа покрывается блестящей чешуёй. И тогда за спиной у него раздаётся дружным хором отчаянный крик ужаса, будто бы кто-то утонул. Виктор оборачивается на крик и… просыпается.

«Приснится же такое!» – пробормотал он, садясь на постели, но тотчас же поднялся, будто бы всё ещё слышал неодолимое: «Иди к нам! Мы так давно тебя ждём!»

Ноги сами понесли его, как уже было с ним когда-то. Очнулся он на берегу. И теперь это был не сон. Кто-то действительно кричал. Крик доносился из реки. Виктор бросился к прибрежным камышам, к тому самому месту, с которого только что нырял в своём заколдованном сне, и сразу же увидел, откуда доносится голос, зовущий на помощь: голова мальчишки на середине реки то выныривала из воды, то исчезала. Виктор не заметил, как сорвал с себя штаны и рубашку и нырнул. Словно в продолжение своего сна, он оказался в зарослях тины, похожих на цепкие русалочьи объятья, но выскользнул из них неимоверно ловким, стремительным движением и бросился вперёд. Уворачиваясь от пут водорослей и тины, лавируя среди них как настоящая рыба, он плыл под водой, уходя на глубину, до тех пор, пока хватало объёма лёгких, а когда наконец вынырнул на поверхность, темноволосая голова мальчонки как раз всплыла впереди него, всего в какой-то паре метров. Виктор одним гребком покрыл это расстояние, поднырнул под наглотавшегося воды обессилевшего малолетку, принимая его к себе на спину и придерживая рукой. Ещё немного, и было бы поздно: тот уже почти потерял сознание. Бедняга к тому же совсем сорвал голос, пока звал на помощь. Виктор, однако, узнал его именно по голосу ещё с берега. Пострел был из того самого восьмого отряда вожатой Анечки Соповой, и звали его, кажется, Володей.

Обходить ловушки водорослей и тины с мальцом на спине было куда труднее, и Виктор двигался назад медленнее и осторожнее, ощупью, ведомый каким-то безошибочным чутьём. Временами ему мерещилось, будто повсюду вокруг него бледные тонкие руки, и блестящие рыбьи хвосты, и волосы, похожие на тину, и влюблённые глаза, горящие зелёным огнём: русалки сопровождают его вместе с его ношей, но не смеют напасть, как напали они на этого несчастного мальчонку; не смеют даже прикоснуться, вероятно, благодаря музыке, которой Виктор околдовал их в своём сне.

А в восьмом отряде уже хватились беглеца. Когда Виктор вытащил его на берег, туда как раз выбежали Надежда Петровна и Аня.

– Живой! – воскликнула Надежда Петровна, бросаясь к мальчику. – Дышит! Не волнуйтесь, Анна, сейчас мы приведём его в чувства. Скажите спасибо Виктору! И как он только успел? Это просто невероятно…

– Ну, вы же сами говорили, что я волшебник, – заметил Виктор со странной улыбкой, прыгая при этом на правой ноге, чтобы избавиться от воды в левом ухе. – Что там в лагере? Подняли шум? Нет? Может быть, и не надо? Я никому не расскажу…

Он посмотрел в испуганные Анины глаза прямо и ясно, давая понять, что не шутит и готов скрыть свой подвиг от всего лагеря, будь на то её воля.

– Соглашайтесь, Анечка, и я вас тоже не выдам, – поддержала его Надежда Петровна. – Зачем вам лишний выговор?

И Анечкины глаза взглянули на него с такой сердечной теплотой и благодарностью, что он почувствовал себя совершенно вознаграждённым.

– Спасибо тебе, Виктор! – проникновенно произнесла она.

Девушка с косами

Девятилетняя Леля сидела на лавочке рядом с Виктором возле хаты. Только что село солнце, спала тяжёлая степная жара. Бархатный воздух мягко обволакивал, овевая тепло и ласково. Скоро опустятся сумерки, потом совсем стемнеет, застрекочут цикады, на небе зажгутся звёзды, а на земле – светлячки. Лелечка видела вчера вечером прямо тут, в сухой траве у калитки, целых пять. Это было похоже, как если бы звёзды упали в огород. Леля надеялась, что увидит их и нынешним вечером. Но не о них она думала, когда выскользнула за дверь хаты вслед за Виктором. Ей хотелось дождаться звёзд на небе и светлячков на земле именно рядом с ним, и это даже хорошо, что настроение у него сегодня неразговорчивое: ни с мамой, ни с отцом Леля не испытывала такой радости оттого, чтобы просто сидеть рядом, и вместе молчать, и смотреть, и слушать.

Весь вечер Виктор безотказно играл на своей мандолине любую мелодию, какую бы ни попросили бабушка Нюся, дедушка Ося и её, Леличкина, мама. «Витя! Откуда ты знаешь столько музыки? Ты прямо как радио!» – не удержалась Леля, но её юный дядя в ответ только пожал плечами и задумчиво улыбнулся. Эта улыбка сегодня почти не сходила с его лица: уголки губ приподнимались, а глаза смотрели куда-то далеко-далеко. Леле казалось, что улыбается Витя по доброте душевной, как бы извиняясь за то, что думает сейчас о чём-то, о чём не может рассказать никому. Леля заметила, что когда её мама завела разговор о случае с мальчиком в Суходольском лагере, Витины зрачки вдруг расширились и он схватился за свою мандолину как за последнее спасение.

– Ты, Витя, мог бы хоть с матерью поделиться! – упрекнула его Анна Иосифовна, выслушав Марусин рассказ о последнем подвиге младшего сына, пересказанный в свою очередь со слов Михаила, который принёс его домой из райкома.

– Извини, мама, – произнёс Виктор тихо, склоняясь над струнами и медленно наигрывая «На закате ходит парень», а сам думал: «Как же это Миша узнал? Неужели он знаком с Надеждой Петровной? Похоже, что так. Но зачем же Надежда Петровна это сделала? Ведь обещала молчать! А что теперь? Только бы Аня не узнала и не подумала на меня! Остаётся надеяться, что ей уже не повредят эти разговоры. Главное, чтобы никто не вспомнил, что тот мальчуган был из её отряда!»

Он играл мелодию песни и успокаивал себя этой надеждой. Он думал об Анечке и мысленно обращался к ней. И уже сидя на лавочке возле хаты с любимой племянницей Лелей, продолжал вести с Аней бессловесный разговор, и земля вместе с небом были ему свидетелями.

Чутко молчала рядом Леля. Так чутко, что он не мог устоять перед желанием поделиться тем, что распирало ему грудь, переполняя сердце. Виктор достал из нагрудного кармана своё заветное сокровище и показал ей.

Эту фотографию они сделали всего несколько дней назад, после возвращения из Суходольска. Так захотела Аня. На карточке они стояли рядом, плечом к плечу, как верные товарищи и друзья. На этом тоже настояла Аня, хотя фотограф предлагал усадить её на стул.

Виктор все эти дни не расставался с фотокарточкой, носил её у сердца и любовался ею всякий раз, оставаясь наедине с собой. И когда он разделил свою тайную радость с Лелей, она в эту минуту ясно осознала, что на всей земле нет никого, кому её юный дядя доверял бы больше, чем ей. И, рассматривая на фотокарточке приветливо улыбающееся, доброе лицо девушки с длинными косами, лежащими у неё на груди, Лелечка не спросила у него имени девушки. Она только почувствовала гордость за него, потому что девушка показалась ей такой красивой, доброй и умной, что лучше и не представить.

Виктор заметил Лелино восхищение и оценил её молчание. Он посмотрел на племянницу с благодарностью и спрятал заветную фотокарточку обратно в нагрудный карман пиджака.

Если завтра война

– Виктор Третьякевич? – обернулась вдруг к нему черноволосая девушка в жёлтом крепдешиновом платье, стоявшая в очереди в билетную кассу как раз перед ним. – Вы из Краснодона, верно?

– Верно, – удивлённо ответил он, вглядываясь в правильные крупные черты и пытаясь припомнить, где он мог их видеть.

– Я Валентина Угрипнюк, недавно мы встречались на областной комсомольской конференции, – подсказала девушка, обнажая в улыбке широкую щербинку между выступающими вперёд крупными передними зубами. По этим заячьим резцам Виктор тотчас же узнал её.

– Здравствуйте, Валентина. А вы ведь, кажется, из Изварино? – вспомнил он.

– Угадали. Но тут, в Ворошиловграде, я бываю часто. И люблю ходить в этот кинотеатр, – призналась Валентина. – Мой дядя живёт поблизости.

– Вот совпадение! – улыбнулся Виктор. – Я тоже здесь бываю. И у меня тут старший брат, всего в нескольких трамвайных остановках.

Тут подошла Валентинина очередь, и она купила себе билет, а Виктор вслед за ней. Билетёрша продала им места рядом, 15-е и 16-е, в десятом ряду.

– Сегодня идёт «Подкидыш», но я не знаю, что это за фильм. Если честно, я часто хожу в кино больше ради журнала, – снова удивила Виктора Валентина.

– Не поверите, но и у меня такая же история. В киножурналах иногда показывают международные новости; в них можно увидеть кадры, которые редко встретишь в газетах.

Чёрные глаза Валентины внимательно остановились на Викторе.

– Не удивлюсь, если мы виделись задолго до конференции, в этом самом кинотеатре, – сказала она. – Например, в тридцать восьмом, когда здесь крутили «Если завтра война». Я этот фильм смотрела раз пять. Теперь его больше не показывают.

– Вам он нравится? – спросил Виктор.

– Может быть, перейдем на «ты»? – предложила Валентина. – Мне кажется, мы ровесники, и это будет правильно, по-товарищески.

– Хорошо, как скажешь, – согласился Виктор.

– Знаешь, Виктор, ты очень смелый, – прямо глядя ему в глаза, заявила вдруг девушка. – Может быть, даже слишком. Но кто-то ведь должен не бояться говорить правду! Вот что я хотела сказать тебе с тех пор, как услышала твою речь на областной конференции. Но там мне не хватило сил поддержать тебя, просто поднять руку во время голосования. Хорошо, что большинство ребят и девушек оказались не такими трусами, как я. Я хочу извиниться перед тобой. Всё, что ты говорил на той конференции, – это мои собственные мысли. И я испугалась, услышав, как ты высказываешь их одну за другой. Теперь мне стыдно вспоминать об этом, но я просто не могла себе представить, что кто-то осмелится произнести всё это вслух. Я была так сильно поражена и испугана, что стала как каменная. Не думала раньше, что со мной такое может быть, ведь прежде никогда не было. А тут как обомлела, представь, совсем не могла пошевелиться. Честное слово! Понимаешь, ты говорил так, будто бы не знаешь, что это не только у нас, а везде. Ведь если везде одно и то же, то с этим ничего не поделаешь! А ты сделал вид, что всё это не в счёт, и если люди на местах, каждый на своём, перестанут притворяться, то всё изменится. Ты дал это понять своей речью. И все очень хорошо тебя поняли. Как будто давно уже ждали, что кто-нибудь всё это наконец выскажет.

Виктор слушал Валентину внимательно и видел, как искренне она говорит и как сильно волнуется: голос её едва заметно подрагивал, а пальцы непроизвольно теребили складки платья. При этом она не производила впечатления робкой барышни – то была статная чернобровая дивчина, и в живых тёмных глазах её светился ум. Виктор огляделся. Они уже перешли в фойе кинотеатра, вокруг прогуливались и разговаривали люди, в основном пары, мужчины и женщины, занятые друг другом достаточно серьёзно, чтобы не отвлекаться на посторонних.

– Я ведь не сказал тогда ничего особенного, – всё же немного понижая голос, заметил Виктор. – Четыре секретаря райкома за полтора года – это действительно слишком! Ведь так невозможно работать. И если молчать, то они там, наверху, будут думать, что с нами так и надо: мало того, что назначать нам секретарей из центра, да ещё и менять их как перчатки. Они присылают к нам людей, которые никого здесь не знают, и не спрашивают нашего мнения, но как только те входят в курс дела – их снова снимают. Разве это на пользу организации? А если нет, то как можно с этим мириться? Ты вот про фильм «Если завтра война» вспомнила. А я смотрю на всё это и думаю теперь, что так легко, как там показано, победить у нас уже не получится. Победить мы, конечно, победим, но придётся нам туго. Почему я так думаю? Ты сама только что на этот вопрос ответила. Если на весь наш райком не нашлось до сих пор никого, кто бы за прежнего секретаря замолвил слово, то дела наши неважные. А я и член райкома-то без году неделя. Словом, не того бояться надо, чего ты тогда испугалась. Согласна?

– Согласна, – кивнула Валентина.

Раздался звонок к началу киносеанса, и они прошли в зал. И все два часа мысли обоих снова и снова возвращались к сказанному. Они чувствовали это, видели по глазам друг друга даже в полутьме, при слабом отсвете киноэкрана.

Всё-таки очень важно встречать тех, кто думает так же, как ты, особенно когда высказываешь запрещённые мысли. Иначе под их грузом можно было бы тронуться рассудком в полном одиночестве среди людей, которые смотрят комедии, смеются и делают вид, будто ничего не замечают, и не видят того, что неминуемо ожидает их в самом ближайшем будущем.

Часть II

Хлеб

Война… Это слово пролегло чёрной трещиной посреди извилистой степной дороги, по которой, пыля, ехали грузовики. Гул моторов, стук катящихся по земле колёс, едкий запах выхлопных газов и резкий голос шофёра, что старается перекричать весь этот шум: «А ты, хлопец, чего, разве не слыхал ещё? В четыре утра немец напал. Война!» А небо над степью такое же синее, как всегда, и солнце жарит землю будто на сковородке. Но он вдруг перестал чувствовать жару – мертвенным холодом окатило его с головы до ног. Вся жизнь треснула пополам глубоко и непоправимо, навсегда разделились на «до» и «после» минуты, когда в неё вошло это страшное слово. Кошмар его снов начал сбываться. Теперь, просыпаясь, каждое утро он надеялся оказаться на другом берегу времени, по ту, прежнюю сторону трещины, но тщетно. И где-то глубоко-глубоко шевелилось необъяснимое чувство, что так должно было случиться, что затем он здесь, на этой земле, и понадобился именно сейчас, чтобы делать всё, что потребуется, без устали.

Какая-то лихорадка овладела им: школьные мероприятия, рытьё оборонительных сооружений, поручения райкома, беготня, среди которой притуплялось чувство беды, а работа вместе с другими людьми вселяла бодрость.

Помогать колхозам в уборке урожая теперь, как никогда, было делом молодёжи, ведь многие колхозники уже ушли на фронт. Как секретарь школьной комсомольской ячейки Виктор заранее составил списки бригад для предстоящей работы.

Собирались и строились в колонны возле школы. Здесь Виктор и вручил списки бригад бригадирам, и один из них – учительнице Анне Ивановне Киреевой. Фамилии в списке стояли разные, а вот имя одно: то благодатное, которое Виктору от рождения было милее всех других, о чём, сияя так же ярко, как утреннее солнце, заявил он без ложной скромности: «Ведь это имя моей мамы!» Таким признанием он обезоружил и девчат, и учительниц. Счастливые носительницы благодатного имени, объединённые в одну бригаду, отнеслись к этой милой шутке с добродушием, а остальные девчата ничуть не расстроились. Едва ли не половину старшеклассниц школы имени Ворошилова звали Аннушками, но раньше об этом, кажется, никто и не задумывался.

Двинулись в путь. Виктор, как и другие ребята, обладавшие таким богатством, явился с велосипедом, но сразу отдал его девчатам. В рюкзаках за плечами несли участники похода сменную одежду и всё необходимое на первый случай, ведь они собрались в колхоз не на один день. Кое-кто ворчал, вспоминая об обещанных машинах, которые вдруг срочно понадобились где-то ещё, где они нужнее. Виктор отвлекал недовольных шутками, заставляя смеяться. В самом деле, пешком идти было далековато, и солнце над степью поднималось всё выше и пекло всё жарче. Поэтому, дошагав до старого степного колодца, все участники похода уже чувствовали потребность отдышаться и попить воды, а кое-кто и подкрепиться припасённым на этот случай завтраком.

Все расселись на земле вокруг колодца и загомонили так, что даже кузнечики в траве смущённо умолкли, зато кто-то из хлопцев заиграл на домбре, и звон струн далеко разнёсся по степи. Казалось, всё живое вокруг дивится этому беззаботному веселью. И тут вдруг воздух наполнился тревожным гулом, узнаваемым с первого звука. Все головы как по команде поднялись вверх. В безоблачном небе были отчётливо видны наши «ястребы». Стремительно промчалась над Донецкой степью с востока на запад стая железных птиц и исчезла в далёкой синей вышине. И на смену рокочущему гулу моторов вдруг пришла тишина, цепенящая душу как смерть, которую несли врагу наши истребители и которая подстерегала их самих с земли и с воздуха.

Виктор опустил лицо на руки и лежал неподвижно, погружаясь чутким слухом в глубь земли, силясь уловить хоть призрачные отголоски звуков, но недра содрогались немо. В какой-то миг ему начало казаться, что земля под ним кружится, кружится, раскачивается и вдруг разверзается, и он летит вниз, в непроглядную чёрную тьму, как в одном из своих кошмарных снов, только теперь было такое чувство, что это уже почти наяву, и земля в самом деле голодна и разгневана, а небо глядит враждебно. Смерть была где-то совсем недалеко, и всё живое это знало.

– Девочки, давайте петь! – взмолилась Анна Ивановна с болью в голосе. – Пожалуйста! А ты, Витюша, играй!

Виктор вскочил и уселся на свой рюкзак.

– Да-да! Давайте петь! – воскликнул он. И тотчас же ребята передали ему домру. Звуки вальса полились над степью, и хорошие, простые, добрые слова зазвенели волшебными чистыми нотами:

 
Небо для всех.
Всем голубое оно…
Дан от природы нам смех.
В радости жить людям дано…
 

Стихи и музыку ребята сочинили сами. И сейчас каждая строчка этого гимна мирной жизни укрепляла веру в то, что она обязательно вернётся.

Этот день в самом деле выдался таким, будто бы и не было никакой войны. Гул моторов в вышине не тревожил больше покоя степи, и она снова была родной, щедрой, пьянящей своим вольным простором, а хлопоты, выпавшие на долю Виктора, бодрили его душу, как ключевая вода среди зноя, и он отдавался им с готовностью и упоением, находя особенную радость и веселье в том, чтобы заботиться и хлопотать, словно наседка над цыплятами.

Не успели бригады выйти в поле и начать работать, как лица и плечи девчат-молотильщиц стали краснеть прямо на глазах. Солнце жарило как-то по-особому рьяно. Девчата, обливаясь потом, не жаловались, даже подбадривали друг друга, но Виктор не выдержал этого зрелища. Спасибо поварихе, которая стряпала обед под навесом в полевой кухне!

– Куда это ты, хлопче? В правление? Да нет там никого, все в поле! – вовремя остановила его добрая женщина. – Чего? Пасека? Да недалеко…

И Виктор, которого внезапно осенила мысль, рванул туда, куда показала повариха. То-то подивился старик пасечник, выслушав его просьбу.

– Вот же выдумщик! – засмеялся дедок, седоголовый, маленький и сморщенный, словно лесовик из сказки. – Ну, есть сетки от пчёл, и от солнца они тоже сгодятся, это верно. Забирай что есть, авось и хватит на всех твоих красавиц. Только гляди, это колхозное имущество, под твою ответственность…

Так стараниями своего комсорга молотильщицы оказались облачены не хуже, чем гарем падишаха. От беспощадного солнца были защищены не только девичьи плечи и руки, но и лица. И вовремя: степное светило жарило уже из самого зенита с такой жестокостью, на какую оно способно только перед летним ливнем.

Едва взмыленный Виктор вернулся к автомашине, где работала бригада грузчиков, как услышал недовольное ворчание хлопцев:

– С этими девчонками мы и до ночи норму не сделаем! Разве же это снопы? Одно недоразумение! Рассыпаются, только подними! Видно, все неумёхи у нас в одной бригаде, зато с благодатным именем! А чё? Весело!

Эта шутка подстегнула Виктора. Не позволив себе даже отдышаться, он бросился к своим Аннушкам, которым, конечно, приходилось тяжко, ведь вряд ли кому-то из них случалось прежде вязать снопы, да ещё в такое пекло. Виктор чувствовал, что к вечеру будет дождь, а может быть, и раньше, и спешил: это значило, что нужно сделать норму до обеда, сделать во что бы то ни стало!

Девчата, увидев его, засмущались, некоторые зашептались между собой. Но Виктор улыбнулся им своей мягкой улыбкой и попросил у Анны Ивановны грабли:

– Разрешите? Я пришёл вам немного помочь…

И он понёсся по полю, словно ураган в него вселился. Поначалу в ушах у него всё ещё звучали насмешливые слова, подстегивая словно бич. От них было больно, и он злился на себя за остроту этой боли, а ещё за то, что чувствовал на себе восхищённые взгляды девчат, и они были ему так приятны, что, наверное, его удовольствие можно было заметить со стороны. Но всё вместе это подзадоривало его, заставляя двигаться всё быстрее, всё точнее, не замечая, как пот солёными ручьями застилает глаза, льётся по спине и мокрая рубашка прилипает к телу, – он всё сгребал и сгребал скошенные пшеничные колосья с длинными светло-золотистыми усиками в громадную кучу.

– Витюша, и что это ты делаешь, мой мальчик? – будто во сне донёсся до него изумлённый голос Анны Алексеевны Буткевич, учительницы украинского языка и литературы. Он продолжал грести не останавливаясь. Руки его двигались сами, откуда-то зная, что и как делать. Кто учил его вязать снопы? Разве в детстве сестра Маруся, когда они с братом Володей помогали матери в колхозе. Виктору тогда ещё не было и семи лет, и какой уж из него мог выйти помощник?! Маруся давно уехала учительствовать в другой город и живёт со своей семьёй, а Володя уже месяц как на фронте. Но ничего, у них есть младший брат, он постарается и за себя, и за них! Кто-то же должен работать в поле, чтобы дать людям хлеб!

Перевясло растянулось, будто огромный сказочный змей, и Виктор принялся утрамбовывать кучу. Девчата хотели было броситься ему на помощь, но он решительно мотнул головой, не переводя духа и не сбавляя скорости, и они остались стоять в стороне, отдыхая и наблюдая, как с виртуозной ловкостью подвёл он перевясло под соломенную громаду и, упершись коленями, ухитрился связать тугой крепкий узел, а потом ещё потоптался сверху, проверяя свою работу на прочность. Сноп-гигант испытание выдержал с честью. И когда подъехали на машине хлопцы с вилами, восхищению их не было предела:

– Вот это сноп! Настоящее чудо! Ай да наши девчата!

Девчата хотели объяснить, что они тут ни при чём, но Виктор уже командовал спрыгнувшими с машины ребятами. Совместными усилиями при помощи вил и граблей сноп-богатырь погрузили в машину, и дружное «ура» прогремело над степью. И столько в нём было радости свершения, и так монолитно сплавились в неделимое целое множество мальчишеских и девичьих голосов, что большей награды нельзя было и представить. Стянув с себя мокрую от пота рубашку и выжимая её, Виктор блаженно улыбался. Теперь он знал, что, как бы там ни было, а задание выполнено.

После обеда действительно пошёл дождь и не переставал до вечера, так что работать в этот день ребятам больше не пришлось. Но они и не думали унывать. Удобно обустроившись в колхозном амбаре, девчата переоделись в цветастые платья и сарафаны, а хлопцы в разноцветные майки, приладили к потолку карманные фонарики и устроили импровизированный концерт в честь своей первой трудовой победы. В роли конферансье блистал неизменным мягким обаянием черноглазый Али Дадышев, такой милый, славный и всеми любимый, что ему прощались любые дурашливые жесты и словечки, пусть даже не самые удачные.

– Следующим номером нашей программы выступают… струначи! – осчастливил Али всех, кто не участвовал в оркестре и выполнял не менее важную задачу, вдохновляя музыкантов своим благодарным вниманием.

У оркестрантов был особый повод для радости: инструменты не попали под дождь и теперь, в надёжном убежище, струны их звенели взволнованно и победоносно. Мандолины, гитары, домбры и балалайки пели слаженно, сливая свои голоса в дружном хоре. И сердце Виктора пело в унисон, как всегда, когда он дирижировал своим оркестром. Это было его детище, лучшее из всего, что ему удалось пока сделать в жизни. Как тонко чувствовали друг друга музыканты! Вот эти самые ребята, которые в иные минуты могли спорить до хрипоты, ни за что не желая уступить один другому! Музыка совершала с ними чудо, заставляя идти друг другу навстречу. И это завораживало Виктора больше всего. Он не мог не гордиться своим оркестром и поднимался на седьмое небо под его звуки.

Поэтому, когда смолкли струны и аплодисменты, ещё не спустившийся на землю, Виктор оказался застигнут врасплох затеей девчат, пожелавших вознаградить его за труды этого дня. Видно, Аннушки сговорились с бригадой молотильщиц, чтобы приготовить ему сюрприз. И когда из общего дружного кружка зазвучала весёлая частушка, воспевающая его подвиг, Клава Ковалёва с Ниной Минаевой подбежали к нему с задорным переплясом, неся в руках венок из золотых пшеничных колосьев, и торжественно надели его Виктору на голову. Всеобщие бурные аплодисменты довершили дело – щёки и уши у него зарделись как маки, но он почувствовал себя ещё счастливее, таким счастливым, каким, кажется, никогда ещё не был.

В ту ночь, ворочаясь с боку на бок среди душистого сена, Виктор долго не мог уснуть, несмотря на усталость. Он дивился своему странному счастью и почти стыдился его: ведь война где-то совсем недалеко и там гибнут наши люди! Откуда и почему у него это головокружительное чувство полноты бытия? Вот уже все уснули, и мирное сонное дыхание ребят радует его сердце, будто музыка. Но почему эта радость такая щемящая? Как будто кто-то глубоко внутри него хочет сказать: посмотри на них и запомни это чувство, запомни навсегда – так хорошо уже больше не будет… И он смотрел, он слушал, слишком взволнованный хрупкостью этого счастья, чтобы уснуть. И лишь перед рассветом чуть задремал, но вскоре поднялся осторожно и бесшумно, оберегая покой своих спящих товарищей. С каким-то тихим восторгом взглянул он на подаренный девчатами венок из спелых колосьев, надел его на голову и вышел из амбара.

Над степью, душистой и влажной, освежённой щедрым ливнем, вставало солнце. Терпкие запахи диких трав и самой умягченной благодатной влагой земли летели с едва уловимым дыханием ветра, пьяня вместе с захватывающим чувством бескрайнего простора, вольной воли. В груди разливалось тепло. Словно крылья раскрывались за спиной, а впереди раскинулось ещё не убранное золотое поле. Он шёл в лучах утренней зари, таких же ласковых, как усики пшеничных колосьев, что щекотали ему ладони, когда он раздвигал их чуткими руками. Ему казалось, он чувствует живую силу, которой напитались зёрна, вобрав в себя небесную воду этой ночи. Колосья были готовы запеть от неё словно струны. Едва-едва обсохли на них тяжёлые капли. Какое это счастье для дождя – напоить живой хлеб!

Венок на голове Виктора сиял короной, и он, как в детстве, представлял, будто ещё чуть-чуть – и шелест колосьев вокруг него начнёт складываться в понятные слова, и он сможет узнать любую тайну. Тогда, в детстве, он больше всего хотел знать, когда брат Миша приедет в родные Ясенки. Сейчас колосья действительно говорили с ним, и он не мог не признать, что его шутка с Анечками служила одной-единственной цели: спрятать от самого себя мысли об одной-единственной Анечке, чья фотография так волновала его душу, что ему страшно было в этом признаться и ещё страшнее – выдать перед ней своё волнение. Ведь вчера, когда он нёсся по полю, сгребая скошенные колосья, именно её взгляд он безошибочно чувствовал всем сердцем, как бы ни пытался это отрицать. Но Виктор вдруг простил себе этот страх.

Странную мысль напели ему сейчас колосья: его доброты никогда не хватало на себя самого. Голова у него закружилась. То ли летя, то ли падая, он всё-таки шёл. Шёл, счастливый от осознания того, что у ребят и девчат есть ещё целых полтора часа, чтобы выспаться, пока он не вернётся.

Виктор уже не слышал, как почти сразу вслед за ним поднялся его сосед по сеновалу Али Дадышев.

– Где Виктор? – испуганно озираясь, воскликнул черноглазый Али. – Вот здесь, возле меня он лежал, и венок рядом! А теперь ни Третьякевича, ни венка! Как сквозь землю провалился!

Он был так взволнован, будто всерьёз подозревал, что его товарища похитили.

– Что ты ребятам спать не даёшь, Али? – устыдила его Анна Ивановна. – Виктор ушёл в правление передать в райком отчёт о нашей работе. Ложись, пожалуйста, Али, милый, и не шуми.

И Али, смущённый, словно пробудившись от странного видения, посидел на сене, протирая глаза, а потом улёгся и снова уснул.

«Кто у вас комиссар?»

Когда человек уже не способен отличить сон от яви, это первый признак безумия. Сходить с ума Виктору было нельзя, он не имел на это права. Поэтому так мучил его вопрос, приснилась ли ему сцена, которая теперь снова и снова прокручивается у него в мозгу. Неужели это случилось?

Такого сокрушительного разгрома он не мог себе представить. Он отказывался верить, но видел эту страшную картину. Их было там, наверное, человек сорок, не меньше, ребят и девчат. И как они одновременно могли поместиться в кабинете у Соликовского? Почти все они были избиты, с кровоподтёками на лицах, в изорванной одежде, некоторые едва стояли на ногах, а иных Виктор еле узнавал. Любу Шевцову сразу выдавал бесстрашный, вызывающий взгляд ярко сверкающих глаз, но её щёки и скулы тоже горели красными рубцами. Виктору казалось, что с некоторыми из тех, кого он здесь увидел, ему ещё не делали очной ставки. Например, с сёстрами Иванихиными. Но, может быть, он просто забыл? Забыл, потому что не хотел помнить. Слишком страшно было видеть здесь их всех.

Виктор стоял между Серёжей Левашовым и Володей Осьмухиным.

– Кто у вас комиссар? – гремел над головами ребят грозный голос Соликовского.

И тотчас задиристо и вызывающе звучали в ответ со всех сторон смех и шутки:

– Зачем комиссар? Мы сами комиссары! Нам комиссары не нужны!

– Молчать! – кричит Соликовский, краснея от гнева. – Кто комиссар, я спрашиваю?

И Виктор выходит из строя:

– Я!

– А командир у вас кто? – спрашивает тогда Соликовский.

Ребята снова начинают шутить, кричать, вызывающе смеяться, как будто нарочно хотят разозлить начальника полиции. «Неужели он знает про командира? – взволнованно думает Виктор, и тут же отвечает сам себе: – Нет, не видать ему, гниде, Туркенича как своих ушей!» А сам снова делает шаг вперёд:

– Я командир!

Глаза ребят и девчат лихорадочно блестят. Они смеются громко, звонко, нарочно превращая всю эту сцену в цирк, в фарс. Виктор понимает, что это – их ответ на очные ставки с ним, на которых он никого не признал. Они не хотят оставаться перед ним в долгу и пользуются случаем поиздеваться над начальником полиции. Соликовский орёт своим подручным, чтобы они увели всех в камеры, и те бросаются выполнять приказ.

Перед глазами у Виктора снова и снова проходят лица участников этой сцены. Он сверяет их со списком, который видел на столе у Соликовского, и понимает, что схвачено больше, а значит, список дополняется. А может быть, у них уже новый список? Откуда?

И снова сердце его беззвучно кричит и вопрошает в отчаянии: «Как это остановить? Что нужно сделать?» Он не может думать ни о чём другом.

Просьба брата

– Миша, здравствуй! – Виктор бросился навстречу старшему брату, как только тот вышел из своего кабинета в коридор.

Вокруг было шумно, множество людей сидели, стояли, ходили, разговаривали, ожидая своей очереди. За дверями кабинетов нервно стучали пишущие машинки, трезвонили на разные голоса телефоны.

Здесь, в Ворошиловградском горкоме партии, каждый час и каждую минуту решалось множество вопросов. Над городом нависла опасность вражеской оккупации, и каждый день она становилась всё реальней. Виктор понимал, что старший брат слишком загружен работой, а потому был готов напоминать ему о своей просьбе снова и снова:

– Миша, здравствуй! Ну что, ты ещё не звонил в военкомат?

Михаил, поневоле замедляя шаг, остановил на младшем брате красные от хронического недосыпания глаза:

– А, Витя? Ну, здравствуй! – Он обхватил Виктора за плечи, увлекая его вперёд по коридору. – Нет, в военкомат я не звонил. Ты же знаешь, что мы завод Октябрьской Революции эвакуируем…

– Да, Миша, я всё понимаю, – с готовностью закивал Виктор. – Знаю, что тебе некогда. Но, может быть, ты позвонишь прямо сейчас, пока я тут? А я подожду. Ну, чтобы ты не забыл опять. Ведь это займёт всего каких-нибудь три минуты от силы! От тебя нужно лишь пару слов, и дело решится в мою пользу.

Михаил вдруг пристально глянул на Виктора.

– Когда ты жил в Краснодоне, ты стеснялся пользоваться тем, что у тебя брат в райкоме партии в Ворошиловграде работает, – заметил он укоризненно. – А теперь, я смотрю, твоя скромность тебя покинула и ты готов воспользоваться своими родственными связями. Не думал, что ты так легко отступишь от своих принципов!

– Ну, я ведь не в эвакуацию в солнечный Узбекистан прошусь через родственные связи, а на фронт рядовым! – горячо возразил Виктор, заливаясь краской. Михаил ударил по самому больному месту, упомянув о его принципах.

– Тебе восемнадцать будет только через год, но ты отчего-то считаешь себя лучше других таких же, как ты, которые тоже возомнили, будто без них наша армия с фашистами ни за что не справится. У тех, других, нет брата в горкоме партии, как у тебя, и ты надеешься обойти их за мой счёт?

– Ну, зачем ты всё так переворачиваешь! – воскликнул Виктор, чувствуя, что теряет почву под ногами. – Немцы уже под Москвой, а ты хочешь, чтобы я ждал ещё целый год? Разве это плохо, что я родину защищать хочу? Разве это повод надо мной смеяться?

– Я вовсе над тобой не смеюсь, – возразил Михаил невозмутимо. – То, что ты Родину защищать хочешь, это хорошо. Но защищать её можно по-разному, не только на фронте. Сейчас работа в тылу не менее важна. Ты же знаешь про блокаду Ленинграда? Там голодные женщины и дети стоят у станка по две смены подряд, чтобы дать фронту снаряды и патроны. Без их труда победы не будет. Только желторотые мальчишки могут считать, будто Родину защищают лишь те, кто стреляет. Не думал я, что тебе, во всём остальном такому умному, придётся это растолковывать.

Михаил с сожалением поглядел на младшего брата и сокрушённо вздохнул. А видя, что лишил Виктора уверенности в своей правоте, старший брат сменил назидательный тон на дружеский и тёплый, мягко обнял Виктора за плечи и проговорил:

– У меня, Витя, есть к тебе разговор. Очень личный. И большая просьба. На тебя одного вся моя надежда. Пойдём, я расскажу тебе…

Они спустились по лестнице на первый этаж. В буфете давали горячий чай с сахаром, и это было как раз то, что всегда помогало Михаилу начать непростой разговор с младшим братом.

– Ты вот по поводу солнечного Узбекистана только что шутил, – заметил он, удобно расположившись за столом и придвинув к себе гранёный стакан, над которым поднимался горячий пар. – Тебе кажется, что Ташкент – это какое-то райское место. Так думают многие. Поэтому в Ташкент и рвутся всеми правдами и неправдами те, кто ищет лёгкой жизни. Только для нас, коммунистов, нет на земле такого уголка, где от нас не требовалась бы работа на пределе наших сил, особенно сейчас. Знаешь ли ты, сколько предприятий эвакуируется в Узбекистан? В Ташкент перевозят Ростсельмаш, и это очень непросто. Не всё идёт, как задумано, с транспортировкой оборудования. Есть вероятность, что сроки его доставки окажутся сорваны. А это значит, что со сбором и запуском придётся поспешить, увеличить темпы как минимум вдвое. Там нужно будет строить производственные площадки, цеха, быстро обучать людей новому для них делу. И особенно важно работать с молодёжью…

– К чему ты клонишь? – подозрительно спросил Виктор, чувствуя, как у него сжимается сердце от сострадания к брату, который рассказывает ему про Ростсельмаш и Ташкент, а у самого глаза слипаются. А как Миша похудел и осунулся! Наверное, не спит уже не одну ночь и только взбадривает себя чаем, а если позволит себе поесть досыта, то тотчас и уснёт на месте, и тогда его пушками не разбудишь.

– Помнишь Коваленко? – ответил Михаил вопросом на вопрос.

– Это который с тобой в Октябрьском райкоме работал? – уточнил Виктор. – Иван Кириллович, кажется?

– Значит, помнишь! – удовлетворённо кивнул Михаил. – И он тебя тоже помнит, представь себе. Прославился ты тогда своей речью на конференции. Мы в райкоме с товарищами даже поспорили, и Коваленко знаешь как тебя защищал! Говорил, что только таким, как ты, и можно доверять по-настоящему. А теперь он в Ташкенте, и на нём – запуск завода. Сроки срывать нельзя, сам понимаешь, а надёжных людей мало. Это его собственные слова. Мне их один наш общий товарищ передал, он с Иваном Кирилловичем по телефону разговаривал. Очень, очень трудное там положение, молодёжь толковую организовать как следует некому. Вот Иван Кириллович тебя и вспомнил. Видно, не хватает в Ташкенте такого комсомольского вожака!

Виктор недоверчиво глядел на брата, сощурив глаза.

– Так-таки и не хватает? – усмехнулся он. – Вот прямо во всём Ташкенте не сыскать!

– Может, если бы у Коваленко было на это время, он бы и сыскал! – веско заметил Михаил. – Но такие хлопцы, какие ему нужны, все как один рвутся не в Ташкент, а на фронт, или это тебе не ясно? И потом, как ни крути, твои организаторские способности – талант, который не так уж часто встречается, это уже я тебе сказать могу. Или ты человеку душу тогда вывернул своей речью, он словам твоим поверил, принял их за чистую монету, а как до дела дошло – ты в кусты?

– Почему «в кусты»? – удивился Виктор. – Разве я от слов своих отказываюсь?

– А если не отказываешься, значит, после того как ты узнал, в каком положении Иван Кириллович и как бы ты мог быть полезен там, рядом с ним, ты поедешь в Ташкент, потому что это сейчас для тебя самый лучший способ выразить свою любовь к Родине.

Виктор чувствовал, что ещё немного – и у него уже не будет сил возражать и сопротивляться. Но пока он всё же уточнил:

– Я, Миша, не понимаю только, чего я такого говорил на той конференции, из-за чего теперь вот прямо обязан ехать в Ташкент?

– А то ты забыл? – воскликнул Михаил. – Ты же так красочно расписывал, как трудно, да и вовсе невозможно работать, когда руководитель не местный, только что приехавший на место и никого там не знает! Так убедительно разложил, что все это запомнили сразу, а про инициативу снизу и самоорганизацию уже потом. Так вот в Ташкенте ты найдёшь кое-кого из своих прежних товарищей по комсомольской работе и сможешь привлечь их на помощь, а там и местные ребята подтянутся. У тебя есть шанс самому осуществить на практике всё, о чём ты тогда говорил.

– Что ж, это аргумент, – со вздохом согласился Виктор. – Если всё действительно так, как ты говоришь! – Однако тотчас же заметил: – Но тогда, Миша, я предпочёл бы остаться здесь и делать то же самое, помогая тебе. На тебе вон лица нет. Чем ты хуже Коваленко?

Михаил сурово сдвинул брови:

– Что ты дурачка-то всё из себя строишь? Тут у меня на подхвате и без тебя надёжные хлопцы найдутся! Без тебя я прекрасно обойдусь. Моё положение с положением Коваленко даже сравнивать нельзя! Я-то здесь у себя дома, и люди меня знают и уважают. Конечно, и спешка тоже у нас, да и жалко рабочим станки демонтировать, уничтожать то, что своими руками создавали. Людям важно понимать, что ничего не пропадёт, всё будет восстановлено на новом месте, а после войны все наши заводы домой вернутся. А с Ростсельмашем вот как раз сейчас происходит то, чего рабочие опасаются: дорога слишком длинная, и война, и бомбёжки, и неразбериха – тут как бы не растерять всё хозяйство по пути! Ну, ничего! Я думаю, Витя, пока ты в Ташкент доедешь, всё заводское оборудование тоже на место прибудет, – заключил старший брат неожиданно уверенно, глядя на Виктора так, словно это дело уже решено и никаких возражений быть не может. И, оценив произведённый эффект по озадаченному выражению лица младшего брата, Михаил заверил его:

– Ты, Витюша, и десятый класс там закончишь, с Лелей в одну школу ходить будешь. И поселишься вместе с ними. Ну, так я напишу Марусе, что ты к ним едешь? И товарищу Коваленко тоже. Договорились?

Виктор молчал, глядя в свой стакан с чаем невидящими глазами. Он чувствовал на сердце тяжесть, почти боль.

– Почему ты так со мной, Миша? – спросил он, подняв наконец на старшего брата взгляд, полный неизбывной горечи. – Ведь даже если всё правда про Ростсельмаш и товарища Коваленко, ты меня не потому отсылаешь. Это же только повод. Я и в самом деле не такой дурак, чтобы не видеть…

– Ну, хорошо, – ласково улыбнулся Михаил под вымученным взглядом брата. – Хорошо, я скажу. Я и так хотел тебе сказать. Конечно, я и за Коваленко переживаю и думаю, что ты как раз тот, кто там сейчас нужен. Кто справится. Это правда. Но есть ещё одно, Витя. Лелечка. Не знаю, как тебе объяснить. Ты ведь тоже её любишь. Знаешь, мне сон про неё приснился. Нехороший. Не стал бы я с тобой о таком никогда говорить. Я же не баба старая. Но у меня никого роднее нет. Знаю, что всё могу тебе доверить, и это останется между нами. Так вот, понимаешь, не в самом сне дело, а в чувстве, что после него у меня осталось. Никогда раньше ничего похожего со мной не было. Тревожно мне за Лелю. Как будто что-то ей там угрожает. И почему-то если ты будешь с ней, то всё обойдётся. Это из моего сна. Только ты не смейся! – Михаил посмотрел на него так обезоруживающе просто и открыто, что теперь уже никак нельзя было заподозрить его во лжи. – Она – моя любимая единственная дочь, моя кровь и плоть. И ты – мой любимый брат, самый родной. Да, это моя слабость – мой страх. Сейчас ты её видишь. Надеюсь, ты во мне не разочаруешься. А я могу только просить тебя: пожалуйста, поезжай в Ташкент. Там ты будешь полезнее, чем здесь. Ты сможешь сделать очень важное для Родины дело. И ты будешь там с ними, с Марусей и Лелей. Тогда и со мной всё будет хорошо. Согласен?

Виктор уже не мог ответить «нет». Никогда ещё его любимый брат не был с ним так откровенен, не обнажал так глубоко своей души, не делал таких признаний. Михаил всегда был для него примером, где-то далеко впереди вечно занятый, в последнее время трудно досягаемый в своём кабинете – ведь и отвлекать-то его от таких важных дел было совестно. И вот теперь старший брат открыл перед ним самое сокровенное, что носил в себе, чем мучился. Как ещё можно было ему ответить?

– Хорошо, Миша. Я поеду в Ташкент, – тихо произнёс Виктор.

Если бы брат попросил его умереть сию же минуту, он и тогда ответил бы «да». И, наверное, с ещё большей готовностью. Сейчас он ясно это сознавал и радовался тому, что любит, способен ответить на Мишину любовь своей любовью.

– Ну, вот и отлично! – Михаил горячо и крепко сжал обе его руки. – Тогда не теряй времени, собирайся. Я всё устрою.

В Ташкент

Ничто так не успокаивает взволнованные чувства, как стук колёс. И днём, и ночью, и в часы бодрствования, и сквозь сон он неизменно напоминает тебе о том, что ты в пути; он вплетает свою дорожную тему в любые размышления и, о чём бы ты ни думал, неизменно возвращает мысль к цели этого пути.

Ташкент… Это слово сейчас действительно звучало для многих как имя обетованной земли, какого-то райского места, где всегда тепло и куда не долетает даже отдалённое эхо войны. Ташкент – это хлеб для голодных и мир для всех.

Ташкент так далеко, что фашистам до него никогда не добраться. Это было самоочевидной истиной. Вот почему от одного его названия люди испытывали облегчение, их лица озарял свет надежды, тёплый и щедрый, как далёкое южное солнце.

Наверное, если бы речь шла о путешествии в какой-то другой город, мать не отпустила бы его так легко. Хотя, конечно, она понимала, какая долгая и небезопасная дорога предстоит её сыну, но волшебное солнечное слово и на неё подействовало умиротворяюще, а ещё то, что он едет к Марусе, к которой она относилась как к родной дочери.

«Вот и хорошо! – радостно приговаривала мать, собирая его в дорогу. – Молодец, сынок! Поезжай. Только, как приедешь, не забудь сразу написать нам. Ничего, доберёшься!»

А отец довольно улыбался в усы. Как будто и он, и мать все эти дни с тех пор, как речь пошла о возможной оккупации, только и мечтали, но не смели даже заикнуться о том, чего удалось добиться брату Мише.

Такие мысли закрадывались Виктору в голову, вклинивались в его раздумья о предстоящей работе под руководством товарища Коваленко. Но пока стучали колёса, они словно бы твердили всё то же бодрящее одним своим звучанием сказочное слово: «Ташкент! Ташкент!» И перед глазами всплывали картинки из книжек: люди в полосатых халатах и тюбетейках, с пиалами в руках, яркие узорчатые ковры, арбузы и зелёный чай.

Но стоило поезду остановиться, а колёсам перестать стучать, призрак рассеивался. Ташкент был так далеко, что его словно и не было вовсе, а война – вот она, рядом, её можно потрогать, протянув руку. Ведь раненые солдаты в вагоне – это и есть война, реальная, осязаемая, расписавшаяся на живых человеческих телах, отпечатавшаяся в мозгу, пронзившая сердце.

Вот они, опалённые смертоносным огнём, тяжело дышат, стонут во сне, бредят, в который раз переживая роковую минуту, которая расколола их жизнь на «до» и «после».

Раненых в вагоне было много. Их сопровождал военный фельдшер, к которому все обращались по отчеству – «Петрович», а имени его никто не знал. Это был коренастый человек крестьянского склада, настоящий русский мужик с узловатыми мозолистыми руками, с усами, давно не бритыми; в них ничего не стоило запутаться крошкам хлеба и махорки, которую он курил на каждом полустанке, где бы ни остановился поезд, и которую у него выпрашивали раненые.

Один из раненых, молодой пехотный лейтенант с перебинтованной головой, Иван Варежкин, обладая таким богатством, как газетная бумага, делился с Петровичем, который в свою очередь отсыпал ему махры, и они крутили «козьи ножки». На лице у Варежкина был свободен от бинтов только левый глаз, большой, серо-голубой, подвижный и живой. Из разговоров Петровича с лейтенантом Виктор понял ещё в первый день совместного пути, что фашисты разбомбили госпиталь и уцелевшие раненые своим спасением были обязаны фельдшеру.

– Что, Варежкин, болит? – осторожно спросил Петрович. Его хрипловатый прокуренный голос отчётливо прозвучал в ночной тишине среди сонного дыхания других пассажиров.

– Ничего, батя, терпимо, – тихонько попытался отшутиться лейтенант.

– Да не ври ты! – мягко укорил его Петрович. – На то оно и осколочное, чтоб покоя не давать.

– И ладно бы так, а только бы глаз сохранить! – встрепенулся вдруг Варежкин. – Ты верно знаешь, Петрович, что я потеряю глаз? Что его уже не спасти?

– Куда ещё вернее? – глубоко вздохнул фельдшер. – Оттого он так у тебя и болит. Когда повреждены ткани глазного яблока…

– Петрович! – перебил лейтенант, не в силах слышать от этого простого мужика книжные, будто бы ненастоящие слова, так мало ему подходящие и так плохо вяжущиеся с его обликом и всеми повадками. – Петрович, мне девятнадцать будет только в январе!

– У тебя осколочное, Ваня! – упрямо напомнил Петрович. – Ты радуйся, что голова цела и что не на оба глаза слепой. А девка твоя тебя не бросит. Ну а если бросит, значит, не твоя она. Своей ты хоть кривой, хоть косой, а всё мил будешь. Не веришь? А ты верь, дело говорю. И чем враньём себя успокаивать, уж лучше поплачь.

– Давай покурим, батя, – попросил Варежкин шёпотом.

Поезд, снижавший ход последние пять минут, наконец встал.

– Давай, – согласился Петрович.

Виктор не спал на своей верхней полке; лежал и слушал, затаив дыхание. И ощущал дикую неловкость от своего присутствия здесь. Его болезненно поразило то, что вот этот Иван Варежкин с забинтованный головой старше него всего на год и восемь месяцев. Сейчас эта разница казалась ему такой пустяковой!

Наверное, Варежкин тоже рвался на фронт и оказался в первых рядах. А теперь он потерял глаз и боится, что с одним глазом его уже никто не полюбит. Виктор невольно ставил себя на место Варежкина и думал об Анечке Соповой: как бы посмотрела на него она, если бы он стал калекой? И так же, как Варежкину, Виктору становилось страшно от одной этой мысли.

Виктор посмотрел на молодого лейтенанта при слабом свете станционного фонаря за окном. Веко единственного глаза было печально опущено. Может быть, этот Варежкин до своего ранения был хорош собой и нравился девчатам, а теперь и не догадаешься, какое у него лицо под этими бинтами, и какое оно будет, когда бинты снимут. Отчего-то считается, будто хлопцу об этом заботиться негоже. Но когда такое случается, ведь любой станет вспоминать, каким он был, видеть себя во сне целым и невредимым, как прежде, и просыпаться с тоской на сердце. И это так же естественно, как любить Родину и хотеть её защищать. Просто каждый думает, что станет героем, и готов погибнуть ради победы, если потребуется, а о том, чтобы остаться живым, но калекой, никто не хочет думать; все надеются, что это случится с кем-то другим.

На самом деле молодые хлопцы хотят быть красивыми не меньше, чем девчата, хотя большинство и постыдились бы в таком желании признаться. Виктор отчётливо понял это, когда услышал горькие слова Варежкина: «…только бы глаз сохранить!»

Вот ему в январе только девятнадцать исполнится, а он уже не рядовой – лейтенант. Наверное, из военного училища. И брат Володя на фронте тоже с первых дней войны. Виктор от всего сердца пожелал ему удачи, а это прежде всего значит остаться целым и не попасть в плен.

Постояв на полустанке, поезд снова тронулся. Опять стучали колёса, вагон качало и трясло. Кто-то из раненых стонал во сне, иногда были слышны бессвязные слова и фразы. На душе становилось тяжело. Наверное, оттого, что боль прямо-таки стояла в воздухе. Виктор попробовал думать о Ташкенте и о важной, полезной для Родины работе, представлять, как приедет, как встретится с Коваленко в горкоме партии.

Эти старательные усилия совместно с дружным дыханием множества спящих людей вокруг него вдруг произвели такой же эффект, какого он добивался когда-то в далёком детстве при помощи своих волшебных лесных человечков: едва Виктор закрыл глаза, как очутился на людной улице, залитой лучами слепяще яркого солнца. Кареглазых людей в тюбетейках и халатах тут было меньше, чем светловолосых людей в костюмах и платьях, а ещё попадались люди в военной форме и оборванные исхудалые беженцы: женщины, дети, подростки. Вот светло-серое пятиэтажное здание. Виктор открывает дверь и входит. Коридор, толпа народа, телефонные звонки и кричащие голоса за дверями кабинетов, и треск пишущих машинок – всё как в Ворошиловграде, только ещё больше суеты, все куда-то бегут, кого-то ищут, чего-то требуют. Виктор тоже начинает бегать по кабинетам: он врывается в одну дверь, спрашивает Коваленко, ему называют номер другого кабинета, он бежит туда, но оттуда его снова перенаправляют, и так много раз, и везде столпотворение, лихорадочно блестящие глаза, крики, неразбериха, хаос. Наконец, за очередной дверью Виктор сталкивается с Коваленко нос к носу.

– А-а-а, приехал! – кричит Коваленко с какой-то неестественной весёлостью, а сам взмыленный, всклокоченный, на себя не похожий. – Вот и хорошо, молодец! Завтра приходи! Будет тебе тёплое местечко!

И Виктор не успевает понять, смеётся ли над ним Коваленко, издевается ли, – тот живо выпроваживает его обратно за дверь. Виктор выходит на улицу, а там, откуда ни возьмись, навстречу ему – Леля.

– Витя, ты что тут делаешь? – удивлённо спрашивает она.

– А ты? – ещё больше недоумевает он, потому что племянница как будто выросла и кажется взрослой девушкой, его ровесницей.

– А я по поручению секретаря горкома иду эшелон встречать, – говорит Леля гордо, расправляя красные банты, что вплетены в её косы.

– Какой эшелон? С оборудованием? – уточняет Виктор.

– Нет, Витя. С дезертирами, – очень значительно отвечает Леля. – По партийной линии. Ведь кадры всегда нужны, их надо беречь. И каждому подыскать тёплое местечко!

Виктора будто током бьёт. И у него такое чувство, что Леля это не Леля, что кто-то другой принял её облик, и Коваленко тоже был не Коваленко. И вообще всё это ведь сон… Или бред.

«Дезертир… Тёплое местечко», – стонет он и просыпается. Но просыпается не до конца. Вытащить себя из сна ему не удаётся, как он ни старается. Он снова проваливается сквозь убаюкивающий стук колёс и вдруг видит себя со своим оркестром в том колхозном амбаре, где укрывался вместе с ребятами и девчатами после работы в поле, когда пошёл дождь. Виктор дирижирует, оркестр играет, а девчата пляшут с явившимися в гости молодыми хлопцами в военной форме. И играет оркестр вальс «Амурские волны», долго-долго, по кругу, доигрывая и начиная заново, а пары всё кружатся, всё кружатся на волнах музыки, хотя и колёса стучат, и поезд мчится, и сонно вздыхают раненые. Наконец Виктор просыпается. Он ловит себя на мысли, что, может быть, кто-то из тех молодых ребят в военной форме, что танцевали тогда с девчатами, теперь среди раненых в этом поезде, в этом самом вагоне.

Именно тут Виктор и осознаёт, что он уже не спит. И почему-то вспоминается ему давний разговор об учёбе в консерватории. Маруся подала ему эту идею, а когда мать спросила его, Виктор не мог себе представить, как бы он оставил своих ребят и уехал в далёкий чужой город. Теперь он бросил и ребят, и брата Мишу, отправившись в самом деле за тридевять земель.

Поезд снова стоял на какой-то станции. Уже рассвело. В вагоне появились новые пассажиры.

– Мы близко, только до Куйбышева, – донёсся до Виктора немолодой женский голос.

– А что, Куйбышев уже скоро? – спросил один из раненых.

– Да пару часов ещё, – ответил на этот раз мужской, вернее стариковский, слегка надтреснутый голос. – Хотя, оно конечно, смотря как ехать…

– А вы до самого Ташкента? – поинтересовалась новая пассажирка.

– С чего вы взяли, мамаша? Мы тоже до Куйбышева, – вступил в разговор фельдшер Петрович. – Нас примет центральный госпиталь. А Ташкент – это тёпленькое местечко! – Он усмехнулся в свои сизые усы.

– И то верно, – согласился старик. – Слишком даже тёпленькое. Ташкент не для всех!

Варежкин и Петрович снова решили раскурить по «козьей ножке».

– Чего это, Ваня? Как будто прокламация? – удивился фельдшер, беря протянутый ему для самокрутки кусок бумаги.

– Это, батя, немецкая листовка из Брянска. Фрицы такие с самолётов разбрасывают над оккупированными городами. И пишут там, будто бы они Москву уже взяли.

– Вот же сволота! – возмущённо воскликнул старик. – Да их из-под Москвы-то погнали! Али вы не слыхали? Только вчера по радио передали!

– А ты, дедуля, верно говоришь? Сам слышал? – засомневался Петрович.

– Вот те крест! А не веришь – погоди до Куйбышева, там уж точно объявят! Это ж такое дело…

Новость вмиг отозвалась по вагону криком ликования. И Виктор тоже кричал «ура» вместе со всеми. У него даже слёзы выступили на глазах. И радость смешалась с горечью. Перед ним вставало серьёзное лицо Михаила, звучали его убедительные слова, которыми он так ловко обманул брата.

«Эх, Миша, Миша! Как же ты можешь так со мной поступать? Из любви ко мне ты хочешь сделать из меня дезертира! Ты же коммунист!» – мысленно упрекал он брата.

Виктор отвернулся к стене и закрыл лицо руками. Невыносимо больно было его сердцу само то, что в нём рождается этот ропот. Сердце Виктора знало, что его старший брат не может поступать недостойно. Как бы там ни было… Не может! Ведь всему, что Виктор считал важным в жизни, во что верил, научил его Михаил, который сам служил для него лучшим примером того, каким должен быть настоящий коммунист. Как же мог Миша одним-единственным поступком перечеркнуть в глазах брата всё то, чему учил его своей жизнью? Что-то крылось за этим. Здесь должна быть какая-то веская причина!

А поезд всё стоял. В вагоне говорили, будто это из-за встречного поезда, который придётся пропустить. Но время шло, а никакого встречного поезда не было. Тогда среди пассажиров прошёл другой слух: повреждены железнодорожные пути, на их ремонт может уйти несколько часов.

Петрович не раз бегал на станцию.

– Ну, что там слышно, батя? – беспокоились раненые.

– Пути вроде как чинят, а сколько стоять будем, неизвестно, – отозвался фельдшер.

– Эдак мы засветло на месте не будем! – со вздохом проворчал старик, рассказавший новость о разгроме немцев под Москвой.

– А ты, дедуля, не ной! – одёрнул его Варежкин.

– Здесь на станции ещё раненые, – мрачно проговорил Петрович. – На подводах привезли. Говорят, фрицы тут где-то тоже госпиталь разбомбили. Тяжёлые есть, которым операция нужна. И всем дорога в Куйбышев. А куда ж ещё? Только у нас в вагоне уже нет места. Хорошо, если в других ещё можно потесниться, но тоже вряд ли.

– Пока мы будем тут стоять, в пору ещё один вагон для них прицепить! – заметил кто-то.

– А похоже, что и прицепят! – воскликнул Петрович. – Ведь вагоны на запасном пути есть!

Эта мысль сразу подействовала на пассажиров успокаивающе, помогая смириться с ожиданием. Один Виктор по-прежнему неподвижно лежал на своей верхней полке, отвернувшись к стене и зажмурив глаза.

Если бы ему ещё пару недель назад показали его таким, каким он стал сейчас, Виктор не поверил бы. Сейчас он меньше всего походил на самого себя, энергичного, общительного, энтузиаста и оптимиста, привыкшего всегда быть в гуще людей и событий. Как же он согласился на то, чтобы занять не своё место и жить не своей жизнью? Виктор боялся думать дальше даже представлять себе того раненого, который мог бы ехать в Куйбышев вот на этой верхней полке.

И тут, в который раз уже за время пути, словно туман окутал его, сгустился, и он провалился в сон. И вот Миша, одетый в штаны и рубаху, как какой-нибудь мужик с хутора, стоит на опушке леса. «Уходи скорее, Витя! – приказывает Мишин голос. – Беги и не оглядывайся. Один из нас двоих останется в живых. Только один. И это должен быть ты!» Виктор видит, как со всех сторон на старшего брата надвигаются зловещие тёмные фигуры, окружают его, хватают, вяжут ему руки за спиной. «Миша!» – беззвучно кричит Виктор и с усилием размыкает веки.

– А ему сестра старшая так и сказала, – слышен где-то рядом голос старика. – Я, говорит, знаю, что если ты не поедешь в эвакуацию, то жив не останешься. Поэтому давай, братишка! Так вот, значит, и отправила она его в эвакуацию, а сама осталась. А в их квартиру ночью бомба попала. Так её там и убило.

«Миша! – шепчет Виктор холодеющими губами. – Миша, нет!»

Страшная картина стояла у него перед глазами, точно всё уже случилось наяву или произойдет в скором будущем, если только не изменить это немедленно, сейчас же: полицаи и фашистские каратели окружают брата Мишу в лесу и он оказывается в их руках, обречённый на страшную мучительную смерть. Виктор знает только одно: чтобы изменить это, он должен вернуться на Донбасс. Немедленно вернуться. И как только он понимает, что вернётся во что бы то ни стало, ему становится легко.

Поезд подъехал к Куйбышеву.