Читать книгу: «Душа Лилит»

Mariа Corelli

The Soul of Lilith

1892

Перевод с английского Ольги Акопян

Литературный редактор Марина Стрепетова

© Акопян О., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Нечеловечью кровь струили ее вены,

Но облик был ей дан прелестной девы.

Данте Габриэль Россетти¹

Предисловие

Изложенная ниже история не претендует на то, чтобы считаться «романом» в общепринятом смысле слова. Это лишь описание необычайного и дерзкого эксперимента, имевшего место в действительности, которое предлагается вниманию тех, кто питает интерес к незримым «возможностям» Иного мира. Перед вами эпизод из жизни человека, добровольно пожертвовавшего всей мирской славой ради выдающейся попытки доказать очевидно Недоказуемое.

I

Театр был полон – от партера до самых верхних ярусов; огни приглушили, дабы как следует выделить сцену, и зрители, теснившиеся в партере, амфитеатре и на всех балконах вплоть до галерки, с интересом или равнодушно (в зависимости от того, что наиболее соответствовало их нраву и воспитанию) внимали самому известному монологу Гамлета «Быть или не быть». В тот вечер публике впервые представили новую постановку вечно непостижимой пьесы Шекспира. Главную роль исполнял поистине великий актер (хоть критиканы и не желали этого признавать) – он переосмыслил странный и сложный внутренний мир датчанина так, что даже безразличная, обыкновенно полная апатии публика в партере, без сомнения, пересмотревшая «Гамлета» сотню раз, тотчас пробудилась от привычной дремоты и взглянула на сцену с некоторым вниманием. Знакомые строки звучали медленно, с глубокой, вдумчивой интонацией, какую нечасто встретишь в современном театре. Этот новый Гамлет мастерски владел языком тела; вместо ходьбы по сцене, а точнее, расхаживания с напыщенным видом во время произнесения монолога, он молча сел и на мгновение будто погрузился в раздумья, а затем, не меняя позы, заговорил. И чем ярче сияла торжественная красота бессмертных строк, тем больше проникновенности чувствовалось в его голосе.

 
«…Скончаться. Сном забыться.
Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ.
Какие сны в том смертном сне приснятся,
Когда покров земного чувства снят?
Вот в чем разгадка…»²
 

В зале воцарилась полная тишина. В этот краткий миг, до того как актер успел продолжить монолог, в зрительный зал бесшумно вошел мужчина и уселся на свободное кресло во втором ряду партера. В сторону этого господина инстинктивно повернулись несколько голов, но окружающий полумрак не позволял различить его черты, а зазвучавший голос Гамлета вновь приковал к себе всеобщее внимание.

 
«…Кто бы согласился,
Кряхтя, под ношей жизненной плестись,
Когда бы неизвестность после смерти,
Боязнь страны, откуда ни один
Не возвращался, не склоняла воли
Мириться лучше со знакомым злом,
Чем бегством к незнакомому стремиться!
Так всех нас в трусов превращает мысль,
И вянет, как цветок, решимость наша
В бесплодье умственного тупика,
Так погибают замыслы с размахом,
В начале обещавшие успех,
От долгих отлагательств».
 

Далее последовал душераздирающий диалог с Офелией, который от начала до конца был сыгран с такой замечательной силой и чувством, что вызвал настоящий шквал аплодисментов. Но вот опустился занавес, вспыхнул свет, снова заиграл оркестр, и пытливые взгляды вновь обратились к недавно появившемуся в партере господину, который бесшумно возник посреди великого философского монолога. Тотчас выяснилось, что это персона, весьма достойная внимания, и незнакомца принялись рассматривать, хотя, казалось, он и не подозревал, какое возбуждает любопытство. И все же выглядел этот господин столь необыкновенно, что даже вызвал некоторый интерес у лондонских модников, видавших самых эксцентричных личностей – мужчин и женщин, эстетов и обывателей. Внешность и манера держаться так явно отличала его от простого люда, что громкий шепот непосредственной юной американки: «Я бы отдала все на свете, лишь бы узнать, кто этот мужчина!» – был почти простителен, учитывая обстоятельства. Кожа у незнакомца была смуглая, как у мулата, но гладкая, а сквозь ее оливковый тон проступал здоровый румянец, сообщаемый теплой кровью. Черные глаза его едва виднелись из-под невероятно длинных и густых темных ресниц. Изящный, слегка презрительный изгиб верхней губы отчасти скрывали черные усы; но если лицо этого господина отличалось темными и черными цветами, то копна волос, росших у него, по всей видимости, в необычайном изобилии, была совершенно белая. Да не просто серебристо-белая, а чисто белая, словно мытая шерсть или только что выпавший снег. Глядя на этого господина, нельзя было определить, молод он или стар – ибо, хоть на лице его не виднелось ни морщин, ни иных разрушительных следов неумолимого Времени, черты его несли на себе печать такой суровой и глубокой сосредоточенности, каковой едва ли обладают те, кто еще не расстался с юностью. Впрочем, казалось, до старости ему весьма далеко – а потому, в силу всего упомянутого, господин этот являл собой загадку и для сидевших рядом в партере, и для некоторых красавиц в ложах, которые рассматривали его в бинокли так неприкрыто, что он мог бы смутиться, если бы взглянул наверх. Но незнакомец не глядел наверх; откинувшись на спинку кресла, он внимательно изучал программу спектакля, но полуприкрытые веки и вялые взмахи ресниц придавали его лицу сонное выражение. Непосредственной юной американке было уж не до «Гамлета» – она настолько увлеклась разглядыванием этого господина, что не слышала возмущенного шепота своей благопристойной матери, сидевшей рядом. Наконец, словно почувствовав пристальный взгляд или досадуя на него, незнакомец поднял глаза и посмотрел прямо на американку. Она невольно отпрянула назад и потупила взор. За всю свою беззаботную и праздную короткую жизнь она не видела таких горящих, сверкающих, угольно-черных глаз – от этого взгляда у девушки, как она впоследствии уверяла, «по коже побежали мурашки». Американка вздрогнула, плотнее запахнула атласную накидку и больше на незнакомца не смотрела. Вскоре и он отвернулся от нее и обратил свой взор на сцену, где разворачивался знаменитый эпизод «Гамлета» с театральным представлением, ставший для главного актера полным триумфом. Когда занавес вновь опустился, сидевший в третьем ряду партера красивый молодой человек с внешностью светского бездельника потянулся вперед и тронул седовласого господина за плечо:

– Мой дорогой эль-Рами! Вы здесь? В театре? Но как? Я и не подозревал, что вы способны предаваться такому легкомысленному занятию.

– Вы находите «Гамлета» легкомысленным?

Седой господин поднялся для приветствия. Он оказался среднего роста, однако благодаря необычайно величественной осанке выглядел выше, чем был на самом деле.

– Вовсе нет! – Молодой человек широко зевнул. – Честно говоря, я нахожу его нестерпимо скучным.

– Неужели? – слегка улыбнулся господин, к которому обратились как к эль-Рами. – Ну разумеется, вы придерживаетесь взглядов своего поколения. Вы, несомненно, предпочли бы бурлеск?

– Сказать по чести, да! И сейчас, задумавшись об этом, даже не знаю, зачем я сюда пришел. Я намеревался заглянуть в «Эмпайр» – там дают новое представление, – но приятель в клубе вручил мне билет сюда, заявил, что сегодня премьера и все такое прочее…

– Так уж распорядилась за вас судьба, – размеренно проговорил эль-Рами. – И вместо того, чтобы любоваться в «Эмпайр» на хорошеньких полуголых девиц, вы оказываетесь здесь и не можете взять в толк, почему, черт возьми, Гамлет, принц датский, не нашел ничего лучше, чем выслушивать призрака своего отца! Так и есть! Но вы очутились тут не напрасно, друг мой. – И он добавил доверительным шепотом: – Взгляните! Вон там, присмотритесь к ней хорошенько, сидит ваша будущая супруга.

Едва заметным кивком головы эль-Рами указал на ту самую американку и продолжил:

– Да, прелестное создание с темными локонами, в розовом наряде. Вы с ней не знакомы? Разумеется, нет. Скоро познакомитесь. Ее вам представят сегодня же вечером, до того, как вы покинете театр. Не изумляйтесь, в ней нет ничего сверхъестественного, уверяю вас! Это всего лишь мисс Честер, единственная дочь Джебеза Честера, новоявленного миллионера из Нью-Йорка. Очаровательно невежественная, восхитительно бестолковая, но сказочно богатая юная особа. Не пройдет и месяца, как вы сделаете ей предложение, и вам ответят согласием. Отличная партия для вас, Воган: все ваши долги будут уплачены, а все затруднения улажены с помощью доверенных евреев-кредиторов. Ничего лучше и быть не может, право слово! И запомните, первым поздравляю вас я!

Седой господин говорил быстро и уверенно, с непринужденной улыбкой, а молодой человек таращился на него с изумлением и почти со страхом.

– Боже милостивый, эль-Рами! – взволнованно пробормотал Воган. – Это уже слишком. Весьма занимательно разыгрывать из себя пророка, но всему есть предел.

– Прошу прощения! – Эль-Рами сел в кресло. – Спектакль продолжается. Как бы нестерпимо скучен ни был «Гамлет», мы обязаны уделить ему толику внимания.

С трудом изобразив в ответ беспечную улыбку, Воган вяло опустился в кресло, но вид у него был раздосадованный и озадаченный. Он переводил взгляд с седого затылка эль-Рами на едва видимый профиль дочки американского миллионера, которую ему так хладнокровно и уверенно прочили в жены.

«Не имею ни малейшего представления, кто эта девица, – раздраженно думал Воган. – И знать ее не желаю. Собственно говоря, я и не сведу с ней знакомство. А если так, то, пожалуй, действительно ее не узнаю. Даже эль-Рами говорит, что воля – это все. Он вечно так чертовски уверен в своих пророчествах! Надо бы мне хоть раз его посрамить и доказать, что он ошибся».

Так размышлял Воган, едва ли следуя за развитием великой пьесы Шекспира, пока под конец сцены похорон Офелии не заметил, как эль-Рами поднялся с кресла, собираясь покинуть зрительный зал. Молодой человек тотчас вскочил на ноги.

– Уже уходите? – спросил Воган.

– Да. Мне нет дела ни до кончины Гамлета, ни до кого бы то ни было в этой пьесе. Мне не нравится ее скомканный кровавый финал. Это лишено художественного вкуса.

– Шекспир лишен художественного вкуса? – улыбнулся Воган.

– А что, порой да. Он был человеком, а не Богом. Ни одно творение рук человеческих не безупречно. Шекспир, как и все люди, совершал промахи, и с его великой гениальностью он был бы первым, кто их признал. Никогда не ошибается лишь посредственность. Вы тоже уходите?

– Да. Я намерен подмочить вашу репутацию пророка и во что бы то ни стало уклониться от знакомства с мисс Честер сегодня вечером! – ответил Воган.

Воган говорил со смехом, однако эль-Рами молчал. Мужчины вышли в вестибюль, где им пришлось несколько минут дожидаться пальто и шляп, так как гардеробщик, имевший слабость к горячительным напиткам, отлучился в ближайший бар.

Воган воспользовался вынужденной заминкой и закурил сигару.

– Ну и как вам спектакль? – небрежно поинтересовался он.

– Превосходно, – ответил эль-Рами. – Тот, кто играл Гамлета, – настоящий талант, он тонко чувствует нюансы роли. Но все остальные – жалкие статисты, а потому сцены, где его нет, откровенно слабы. Вот она, ахиллесова пята «звездного» подхода – подхода, который решительно губит сценическое искусство. Впрочем, неважно, как сыгран «Гамлет», – эту пьесу всегда интересно смотреть. Даже такая, странно противоречивая, она впечатляет.

– Противоречивая? И в чем же? – спросил Воган, пуская кольца дыма и с нетерпением прикидывая, сколько еще намерен отсутствовать на своем посту гардеробщик.

– О, во многом. Вероятно, самое вопиющее противоречие всего замысла проявляется во время великого монолога «Быть или не быть».

– В самом деле? – Вогану стало интересно. – Но мне казалось, это одна из лучших частей пьесы.

– Так и есть. Я сейчас не говорю о самих словах, они восхитительны, но об их связи с характером Гамлета. Почему он рассуждает о «стране, откуда ни один не возвращался», если у него есть, или он думает, что есть, неопровержимое доказательство возвращения его отца в виде призрака? И все его переживания связаны лишь с этим? Неужели вы не видите здесь противоречия?

– Разумеется. Но мне это никогда не приходило в голову, – изумленно глядя на собеседника, вымолвил Воган. – Уверен, никто, кроме вас, до этого не додумывался. И впрямь странно: Гамлет действительно произносит «ни один не возвращался» – и делает это после того, как увидел призрака.

– Именно! – воодушевляясь, продолжил эль-Рами. – Кроме того, Гамлет говорит о «неизвестности после смерти», как будто это лишь «неизвестность», а не реальность. Хотя, если он принимает за истину слова своего отца, которого называет «духом, вполне достойным веры», сомнений в этом вопросе быть не может. Разве не скорбный призрак произносит эти слова:

 
«Мне не дано
Касаться тайн моей тюрьмы. А то бы
От слов легчайших повести моей
Зашлась душа твоя и кровь застыла,
Глаза, как звезды, вышли из орбит
И кудри отделились друг от друга,
Поднявши дыбом каждый волосок…»?
 

– Господь всемогущий! Эль-Рами, не смотрите на меня так! – с беспокойством воскликнул Воган, отшатываясь от неистово горящих глаз и сосредоточенного лица собеседника, который произнес эти строки с необычайной страстью и торжественностью.

Эль-Рами расхохотался.

– Я вас напугал? Я слишком увлекся? Прошу прощения! Воистину «вечность – звук не для земных ушей»! Однако «страна, откуда ни один не возвращался» была для несчастного духа чрезвычайно тягостной реальностью, и Гамлет об этом знал, когда говорил о ней лишь как о «неизвестности». Таким образом, повторяю, он был непоследователен, а точнее, у Шекспира вышло нелогично.

– Из вас вышел бы превосходный актер! – восхищенно глядя на эль-Рами, признался Воган. – Вы сейчас так говорили, будто… право слово, будто по-настоящему.

– А это и было по-настоящему. На миг! – весело откликнулся эль-Рами. – «Гамлет» для меня – весьма увлекательное произведение; так, вероятно, будет и для вас, когда вы достигнете моего возраста.

– Вашего возраста? – Воган пожал плечами. – Хотел бы я его знать! Ведь это для всех загадка. Вам может быть тридцать или сто – кто знает?

– Или двести? Или даже триста? – с едва заметной иронией продолжил эль-Рами. – Зачем скупиться, пытаясь отмерить безграничное время? Ага, а вот и наш плут!

В боковую дверь как ни в чем не бывало вошел гардеробщик – так, словно сделал исключительно благое дело, заставив двух джентльменов ждать, пока он соизволит появиться.

– Давайте заберем наши пальто, – добавил эль-Рами, – и очутимся подальше отсюда прежде, чем свершится приговор Судьбы, сделав вас обладателем вожделенного приза Честеров. Как восхитительно перехитрить Провидение – если только это вообще возможно!

В его черных глазах сверкнуло любопытство. Воган замер, не надев до конца пальто, и посмотрел на эль-Рами с сомнением и тревогой.

В следующий миг послышался радостный возглас:

– Надо же, да это Воган! Фредди Воган! Вот удача!

Из зрительного зала в фойе выплыл крупный привлекательный мужчина лет тридцати с небольшим в сопровождении двух дам.

– Послушай, Воган, ты-то мне и нужен! Нам пришлось бросить Гамлета посреди боя, потому что мы отправляемся на бал. Ты с нами? И позволь мне представить тебе моих друзей: миссис Джебез Честер, мисс Айдина Честер – сэр Фредерик Воган.

На краткий миг Воган застыл как громом пораженный, но вскоре овладел собой и машинально поклонился. Знакомство с Честерами произошло благодаря неожиданному вмешательству лорда Мелторпа, кузена Вогана, которому наш герой был обязан слишком многим, чтобы обидеть проявлением хоть мимолетного пренебрежения. Когда обмен положенными приветствиями был завершен, Воган незаметно обернулся, с суеверным страхом выискивая глазами того, кто с такой уверенностью предрек ему эту встречу. Однако эль-Рами уже исчез. Он ушел тихо, не прощаясь, как только увидел, что его слова исполнились.

II

– А что за джентльмен вас только что покинул? – спросила мисс Честер, с прелестной улыбкой заглядывая Вогану в глаза. Она приняла предложенную Воганом руку, и он повел девушку к ее экипажу. – Такой благородный и пугающий господин!

Воган улыбнулся этому описанию.

– Внешность у него, несомненно, весьма своеобразная, – начал было он, но в разговор вмешался лорд Мелторп:

– Ты об эль-Рами? Ведь это был эль-Рами? Ах, я так и подумал. Интересно, почему он от нас улизнул? Жаль, не остался хотя бы на минуту. Уж очень любопытный человек.

– А кто он такой? – не унималась мисс Честер.

Она с удобством устроилась в своей роскошной карете рядом с матерью, а напротив сидели двое титулованных господ, что как нельзя лучше соответствовало чаяниям ее души.

– Какие вы оба скучные! Вы про него совсем не рассказываете, лишь твердите, что он «любопытный». Это, разумеется, видно. Люди с такими белыми волосами и черными глазами всегда любопытны, вы не находите?

– Не вижу для этого оснований, – с сомнением в голосе ответил лорд Мелторп. – Только представьте, что за страшилища альбиносы со своими белыми волосами и розовыми глазами.

– Только, пожалуйста, не уходите в сторону от предмета разговора, рассуждая про альбиносов, – со смешком попросила мисс Честер. – Иначе я так ничего и не узнаю про этого господина. Не правда ли, у него довольно необычное имя. Разумеется, восточное?

– О да! Он чистокровный уроженец Востока. – Лорд Мелторп взял бразды беседы в свои руки, втайне дивясь, отчего кузен Воган в столь явно молчаливом настроении. – Причем восточный человек самого старинного сорта, не то что нынешние индусы – сплошные жулики и пройдохи. Правда, когда он прибыл с Востока и зачем, вряд ли кто-нибудь смог бы вам сказать. Я виделся с ним в свете лишь дважды или трижды, но каждый раз он умудрялся привести публику в полнейшее замешательство и восторг. К примеру, моя жена имеет о нем самое положительное мнение: всякий раз зовет к нам на приемы, но он очень редко появляется. Его полное имя эль-Рами Заранос, однако, полагаю, он больше известен как эль-Рами.

– А каков род его деятельности? – поинтересовалась мисс Честер. – Он актер? Знаменитый писатель?

– Насколько мне известно, ни то ни другое. Признаться, ни его занятие, ни образ жизни мне неведомы. Эль-Рами всегда виделся мне неким чародеем – кем-то вроде частного иллюзиониста.

– Боже правый! – воскликнула дородная миссис Честер, пробуждаясь от дремоты и пытаясь вникнуть в предмет беседы. – Он показывает салонные фокусы?

– Нет, он не показывает фокусы, – слегка изумленно возразил лорд Мелторп. – Он вовсе не такой человек. Боюсь, я ввел вас в заблуждение. Я имел в виду, что эль-Рами может поведать вам необычайные вещи о вашем прошлом и будущем.

– О, по руке. Разумеется, я такое знаю! – кивнула хорошенькая Айдина. – Хиромантия – ужасно занятная штука. Я и сама умею гадать по руке!

– Неужели? – снисходительно улыбнулся лорд Мелторп и добавил: – Но дело в том, что эль-Рами не гадает по руке. Он все видит по глазам, по фигуре и движениям человека. И не берет за это денег. Но он действительно порой довольно диковинным образом предсказывает события.

– Это уж точно! – подтвердил Воган, просыпаясь от забытья и всматриваясь в изящные обворожительные черты девушки, сидящей напротив. – Некоторые его пророчества весьма примечательны.

– Надо же! Просто восхитительно! – обрадовалась мисс Честер, которая, разумеется, тотчас заметила пристальный изучающий взгляд сэра Фредерика, но сделала вид, будто поглощена застегиванием перчатки. – Я намерена узнать у него, какая судьба припасена мне! Без сомнения, что-нибудь ужасное! Не правда ли, у этого господина пугающие глаза? Красивые, но пугающие! В театре он так на меня посмотрел…

– Дорогая, сначала на него посмотрела ты, – вмешалась миссис Честер.

– Да, но я уверена, что от моего взгляда его не пробрало до мурашек. Зато когда он уставился на меня, я почувствовала себя так, будто по моей спине медленно льется ледяная вода. Мне было ужасно страшно! Мама, застегни, пожалуйста!

И она протянула матери руку в упрямо не желавшей застегиваться перчатке, но Воган быстро вставил:

– Позвольте мне!

– Что ж! Если вы знаете, как сладить с пуговицей, которая вот-вот оторвется! – рассмеялась мисс Честер, и на ее фарфоровой коже заиграл румянец.

– Я попробую, – с должным смирением ответил Воган. – И если преуспею, пообещайте мне сегодня пару танцев!

– С удовольствием!

– Так ты поедешь на бал? – обрадованно спросил лорд Мелторп. – Вот и хорошо. Знаешь, Фред, ты сегодня настолько витаешь в облаках, что не ответил ни «да», ни «нет», когда я звал тебя с нами.

– Разве? Мне ужасно жаль! – спохватился Воган и, застегнув изящным движением перчатку, добавил с улыбкой: – Пожалуйста, отнесите мою неучтивость и рассеянность на счет мистического влияния эль-Рами. Не могу вообразить иной причины.

Все беззаботно расхохотались, как могут смеяться по пустякам праздные люди, и экипаж помчал компанию дальше к месту назначения – величественному зданию на Квинс-гейт³, где в честь некоего иностранного высокопоставленного вельможи, которому вздумалось поглядеть, как развлекаются в Лондоне в течение сезона, было устроено пышное увеселение. Иностранный вельможа слышал, что в знаменитой столице Англии царит мрак и нищета, дамы неприступны, а свести близкое знакомство с мужчинами едва ли возможно; и все эти заблуждения надлежало выбросить из высокородной головы, чего бы это просвещение ни стоило высшему свету, который взял на себя труд спасти гостя от варварского невежества.

А в это время герой рассказа лорда Мелторпа, эль-Рами, или эль-Рами Заранос, как его называли соотечественники, молча шел домой тем решительным, скорым, но не суетливым шагом, который часто выдает вольного сына края пустынь и едва ли присущ городскому жителю. Стоял нежный майский вечер. Погода была необычайно ясная и теплая. Чистые небеса не омрачали ни дымка, ни облака, а звезды светили так ярко, будто раскинувшийся под их пристальным взором город был улыбчивой феей Флоренцией, а не мрачным великаном Лондоном. Время от времени взгляд эль-Рами устремлялся к сияющему поясу Ориона, который сверкал в вышине во всем великолепии, которое редко увидишь сквозь лондонский туман; эль-Рами был глубоко погружен в раздумья, и многочисленные, снующие по улицам прохожие не беспокоили его ни в малейшей степени. Он двигался сквозь толпу спокойно и не торопясь, словно существовал только он один, а остальные были лишь тенями.

«Что за глупцы в большинстве своем люди! – размышлял он. – Как просто их одурачить и как же они рады быть одураченными! Как этот юный болван Воган изумился моему предсказанию о его женитьбе! Будто так сложно предсказать, что если к двум прибавить два, то неизбежно получится четыре! Если рассматривать характеры людей, словно числа, то со временем непременно придешь к их общей сумме. Рассчитать матримониальные перспективы Вогана было куда как просто! Вот набор чисел, которые я использовал: позавчера я услышал, как лорд Мелторп говорил, что намерен женить своего кузена Вогана на мисс Честер – дочери Джебеза Честера из Нью-Йорка. Несколько минут спустя в комнату вошла сама мисс Честер, и я увидел, что собой представляет эта юная особа. Сегодня вечером в театре я увидел ее снова. В ложе напротив, в самой глубине, в густой тени я сумел различить лорда Мелторпа. Юный Воган – человек, как мне известно, настолько слабохарактерный, что им может помыкать любой, у кого воля сильнее, – сидел прямо позади меня. И вот я перехожу к скромной сумме. Дано: лорд Мелторп, с решимостью, которая скорее напоминает напор дикого кабана, нежели человека; Фредерик Воган, напрочь лишенный решимости; и юная мисс Честер, страстно жаждущая обзавестись английским титулом, пусть даже баронетским. В итоге мы определенно получаем брак. Что было неопределенно, так это вероятность встречи всех их сегодня вечером; однако все они находились в одном месте, и я рассчитал эту вероятность как дробное число – при складывании характеров всегда выходит дробный остаток; он отражает вклад Провидения, или Судьбы, который всегда должно учитывать. Я рискнул и выиграл. В подобных случаях я всякий раз выигрываю – в этих смехотворных арифметических пустяках, которые принимаются за пророческие изречения людьми, не желающими думать своей головой. Боже правый! Какой же чудовищный гнет вопиющего невежества и самодурства тащит на себе эта бедная планета с тех самых пор, как была брошена в космическое пространство! Громадный! Безмерный! И ради какой цели? Ради какого развития? Ради чего, в конце концов?»

Эль-Рами на миг остановился. Он прошел по Стрэнду, затем вдоль Пикадилли и почти достиг Гайд-парка. Он вынул карманные часы и взглянул на циферблат – близилась полночь. В следующий миг кто-то сильно ударил его в спину и попытался выхватить из руки часы, но вдруг громко вскрикнул и замер на месте.

Эль-Рами медленно повернулся и оглядел вора.

– Итак, друг мой? – любезно заговорил эль-Рами. – Зачем вы это сделали?

Парень в замешательстве оглядывался по сторонам, но не смог выдавить из себя ни слова: его рука так и застыла в вытянутом положении, а пальцы судорожно стискивали золотые часы.

– Советую вернуть мне мою вещицу, – с холодной улыбкой продолжил эль-Рами и, шагнув к злоумышленнику, разогнул сжатые пальцы по одному, взял часы и убрал в свой карман.

В тот же миг рука вора безвольно повисла вдоль туловища, но он по-прежнему стоял на месте, неистово дрожа, словно от внезапной лихорадки.

– Уверяю, этот предмет доставил бы вам массу неудобств. С краденым сплошная морока. Кажется, вы слегка обескуражены? Ах, вы испытали легкое потрясение, не более того. Полагаю, вам доводилось слышать об электрических скатах? Видите ли, в наш научный век встречаются и люди, которые могут ударить электричеством. И я один из них. В наши дни следует быть осторожнее, когда до кого-нибудь дотрагиваешься. Скоро вам станет лучше – не волнуйтесь!

Эль-Рами говорил добродушно, рассматривая вора с большим любопытством, словно редкого жука или лягушку.

Лицо несчастного парня задергалось, и, сделав умоляющий жест, он прохрипел:

– Вы не сдадите меня полиции? Я умираю с голоду.

– Ничего подобного! – решительно возразил эль-Рами. – Не лгите, друг мой; это большая ошибка, как и воровство. И то и другое обернется для вас сплошными неприятностями, а избегать неприятностей – главная цель современной жизни. Вы вовсе не голодаете – вы упитанны, как откормленный кролик.

Ловким движением эль-Рами задрал широкий рукав вора, обнажив под ним сильную, мускулистую руку.

– Да вы сегодня отведали мяса больше, чем я бы осилил за целую неделю! Все с вами будет в порядке. Вы профессиональный вор… скажем, некий адвокат? Только вместо того, чтобы вежливо отстаивать свое право на жизнь посредством бумаги и пера, вы грубо заявляете о нем, украв часы. Поступок весьма прямолинейный, но не культурный, и при нынешних нравах не окупается, поверьте. Впрочем, я вас утомил! Вам уже лучше? Тогда всего хорошего!

Эль-Рами намеревался продолжить свой путь, но пришедший в себя грубиян быстро шагнул к нему.

– Я хотел сбить вас с ног! – начал парень.

– Знаю, – спокойно ответил эль-Рами. – Желаете попробовать снова?

В глазах парня читалась смесь изумления и страха.

– Тут вот какое дело, – продолжил вор. – Только вы достали часы, а они давай сверкать да переливаться…

– И вас соблазнил этот блеск, – завершил за него эль-Рами. – Понятно. Мне не следовало их доставать, признаю. Но когда я достал часы, вам не следовало ими соблазняться. Мы оба дали маху. Так давайте же впредь постараемся быть мудрее. Прощайте!

– Черт меня побери, вот ведь странный тип, да еще и жуткий! – вырвалось у парня. Он не на шутку перепугался и все еще не отошел от пережитого потрясения. – Будь я проклят, если это не самый чудной на свете тип!

Но «самый чудной на свете тип» не слышал ни слова из этих замечаний. Он перешел на другую сторону улицы и продолжил неспешную прогулку, подхватив нить прерванных размышлений, будто ничего не произошло.

– Глупцы! Все глупцы! – бормотал эль-Рами. – Воры грабят, убийцы лишают жизни, рабочие трудятся в поте лица, все мужчины и женщины вожделеют, живут и умирают – ради какой цели? Ради какого развития? Ради чего, в конце концов? Разрушения новой жизни? Ради рая или ада? Мудрости или блажи? Доброты или жестокости? Бога или дьявола? Чего же именно? Если бы я это постиг, то стал бы мудрым, а до тех пор я такой же глупец. Глупец среди глупцов, одураченный Судьбой. Я разгадаю Ее тайну, покорю Ее и брошу Ей вызов!

Он остановился и с долгим, глубоким вдохом снова обратил взор к звездам. Губы эль-Рами беззвучно двигались, словно он произносил про себя какую-то клятву или молитву. Затем он пошел быстрее и больше не останавливался, пока не достиг места назначения – тихого старомодного квартала неподалеку от Слоун-стрит. Он приблизился к скромному домику на две квартиры, стоящему в ряд с похожими зданиями. Единственное, что выделяло его жилище среди остальных, – тяжелая дубовая дверь со старинным орнаментом, которая легко открылась, когда эль-Рами повернул в замке ключ, а потом закрылась за ним, не произведя ни малейшего шума.

III

В тесной прихожей тускло горела красная лампа. Ее лучей было достаточно как раз для того, чтобы разглядеть деревянный крючок, на который эль-Рами набрасывал пальто и шляпу. Едва избавившись от верхней одежды, он выключил и этот слабый источник света. Затем открыл боковую дверь и вошел в свою комнату – колоритное помещение, вытянувшееся по всей длине дома, с востока на запад. По всей видимости, здесь некогда располагались гостиная и столовая, разделенные распашными дверями. Но от дверей избавились, и теперь в проеме висела тяжелая шелковая ткань янтарного цвета. Этот шелк, вероятно, был редкого и дорогого изготовления: эль-Рами включил большой электрический светильник-цветок, свисавший с потолка на затейливых серебряных цепочках и соединенный тонким шнуром с настольной лампой, и на шелковой ткани, словно россыпь бриллиантовой крошки, заиграли серебристые отсверки. В комнате не было ничего особенно красивого или ценного. И все же, несмотря на отсутствие роскошных предметов, здесь ощущался дух роскоши. Кресла в комнате стояли самые обычные – все, за исключением одного: изысканно вырезанного из черного дерева и украшенного подушками красного и янтарного цвета. Стол из простой крашеной сосны был накрыт темной шерстяной тканью, расшитой золотыми нитями. Сверху лежало несколько геометрических инструментов, рядом виднелись два больших глобуса, а вдоль стены – полка с оружием для фехтования и большой шкаф, до отказа заполненный книгами. В углу стояло пианино из черного дерева, а на маленьком приставном столике громоздился тяжелый дубовый сундук с латунной окантовкой и двойным замком. Обстановку завершала простая солдатская койка. Сейчас она была частично сложена и почти целиком скрыта под небрежно наброшенной медвежьей шкурой.

Устроившись в большом резном кресле из черного дерева, эль-Рами разбирал стопку писем, лежащих на рабочем столе. Кто только ему не писал – принцы, политики, дипломаты, финансисты и люди искусства. Узнав почерк на некоторых конвертах, эль-Рами хмурился и отбрасывал их, не вскрывая.

– Пусть подождут, – тихо проговорил он. – Любопытно: человеку решительно невозможно быть незаурядным без того, чтобы не собрать вокруг себя кучку самых заурядных умов, слетающихся, словно мухи на мед. Кто бы поверил, что я, едва ли обласканный земными благами и живущий довольно скромно, окажусь, помимо всякого моего желания, на короткой ноге с королями? Буду в курсе новейших правительственных мер еще до того, как их предадут общественной огласке? Стану хранителем секретов милорда и миледи, да так, чтобы ни один не ведал про другого, и смогу потешаться над их пустячными супружескими разногласиями, словно эти люди – марионетки, играющие роли в кукольном спектакле? Я не прошу их доверять мне свои тайны, я не хочу, чтобы они меня искали, но «по-прежнему я слышу крик: “Идут!”»⁴ – а свойства моей натуры таковы, что я, как магнит, притягиваю, и потому нет мне покоя. Впрочем, быть может, это и к лучшему. Мне необходимо внешнее отвлечение, ибо мой разум, словно натянутый до предела лук, сосредоточен лишь на центре мишени – на Главной Тайне – и в конце концов может не выдержать. Но нет! Теперь неудача исключена! Закаленный против любви, ненависти и прочих земных страстей человеческих, я должен преуспеть – и я преуспею!

Эль-Рами подпер голову рукой и вдруг о чем-то крепко задумался: его глаза расширились и ярко засверкали, будто в их глубине взметнулись искры пламени. Но не просидел он так и пары минут, как дверь осторожно открылась и красивый юноша, одетый на восточный манер в просторную белую рубаху и жилетку, молча замер на пороге, словно в ожидании приказа.

– Итак, Фераз, ты услышал мой призыв? – ласково спросил эль-Рами.

– Я услышал голос брата, – ответил Фераз низким певучим голосом, в котором звучали завораживающие чужеземные интонации. – Сквозь пелену облаков и безмолвия его любимый голос стал музыкой для моих ушей. Он позвал, и я явился.

С легким вздохом Фераз скрестил руки на груди и замер, будто прекрасная статуя, в которую по мановению волшебства вдохнули жизнь. Чертами он походил на эль-Рами, но кожа была белее, а глаза – мягче и по-женски красивы. Тугие завитки черных как смоль волос ниспадали на лоб, а тело, стройное как кипарис, являло совершенный образец силы и изящества. Но сейчас юноша казался странно отрешенным: его глаза, хоть и пристально устремленные на лицо эль-Рами, были словно у лунатика – столь же широко распахнутые и стеклянные. А когда он говорил, то рассеянно улыбался, будто слышал где-то вдалеке прекрасное пение.

Пару минут эль-Рами изучающе смотрел на Фераза, а затем, оторвав от юноши взгляд, тряхнул изящный серебряный колокольчик, стоявший рядом на столе. В тишине резко прозвучал звонок.

– Фераз!

Фераз вздрогнул, протер глаза и кинулся к брату с совершенно другим выражением лица: теперь черты юноши ожили, в них читалась пылкая радость, и это делало его красоту еще ярче, а его самого – поистине достойным восхищения живописца или скульптора.

– Эль-Рами! Наконец-то! Как вы поздно! Я очень долго ждал вас, а потом уснул. Простите! Но, полагаю, вы призвали меня как обычно? И я не подвел? Ах, нет! Я бы все равно явился, даже с того света!

Фераз опустился на колено и с почтением прижался губами к руке эль-Рами.

– Где вы были весь вечер? – продолжил юноша. – Я так скучал. В доме стало очень тихо.

Эль-Рами нежно потрепал брата по кудрям.

– Ты бы мог наполнить тишину звуками лютни и своего голоса, Фераз, если бы пожелал, – сказал он. – Что касается меня, то я ходил в театр на «Гамлета».

– О, зачем же вы туда пошли? – порывисто воскликнул Фераз. – Я не стал бы смотреть эту пьесу! Ни за что на свете! Такую поэзию нельзя осквернять, произнося вслух устами актеров! Ее лучше читать, обдумывать, чувствовать! И тогда ее получится увидеть – вот самое лучшее!

– Ты говоришь как поэт! – снисходительно заметил эль-Рами. – Ты еще юн и рассуждаешь в силу своего возраста. Кстати, ты приготовил мне ужин?

Фераз с улыбкой вышел из комнаты и через пару минут вернулся, держа поднос с изысканно сервированными закусками, который поставил перед братом с уважением и покорностью вышколенного слуги, прислуживающего хозяину.

– Ты ужинал? – спросил эль-Рами, наливая вина из изящного итальянского графина.

Фераз с кивком произнес:

– Да. Со мной ужинала Зароба. Но сегодня вечером она была не в духе – не промолвила и слова.

– Вот уж необычно! – улыбнулся эль-Рами.

Фераз продолжил:

– Сюда приходило много людей. Все хотели вас видеть. Они оставили свои визитные карточки. Некоторые спрашивали, как меня зовут и кто я. Я отвечал, что я ваш слуга, но они мне не верили. Среди посетителей были и важные господа: они приезжали на больших каретах с гарцующими лошадьми. Вы посмотрели их карточки?

– Нет.

– Ах, какой вы безразличный! – весело воскликнул Фераз.

В его взгляде еще сохранялась некоторая затуманенность и отрешенность, но он уже говорил с мальчишеской бойкостью, которая больше соответствовала его годам. Феразу не было и двадцати.

– Вы так корпите над великими идеями, что совершенно не замечаете малого. А все эти герцоги и графы, которые наносят вам визиты, себя-то уж маленькими людьми не назовут!

– И все же многие из них – самые ничтожные среди маленьких людей. – В размеренном голосе эль-Рами послышалась едва заметная насмешка. – Носители славных исторических фамилий, которые они едва ли не презирают, эти люди делают все, чтобы очернить память о своем древнем роде низменными страстями, грубыми вкусами и чванством, а также недостатком истинного ума. Не стоит о них и говорить. Английская аристократия некогда была великим древом, но теперь его могучие ветви опали – распилены и превращены в годную для продажи древесину. Все, что осталось, – это гниющий старый пень. Так что, Зароба не сказала тебе вечером ни единого словечка?

– Ни единого. Зароба была очень подавлена. Велела передать вам, что все хорошо. Обычный ее ответ, но я его не понимаю. Что должно быть «хорошо» или «плохо»? Вы никогда не открываете своих тайн.

Фераз говорил с улыбкой, однако в его красивых глазах светился живой интерес. Казалось, он бы задал еще вопросы, если б только посмел.

Эль-Рами словно бы не замечал обращенного к нему вопрошающего взгляда.

– Расскажи о себе, – попросил он. – Ты сегодня заглядывал в Страну грез?

– Я был там, когда вы призвали меня, – быстро ответил Фераз. – Я увидел Родину, ее деревья и цветы. Я слышал плеск фонтанов и журчание ручьев. Там сейчас собирают урожай. Я слышал, как пели жнецы, когда несли домой снопы.

Брат окинул его долгим удивленным взглядом.

– Как сильна твоя вера! – воскликнул эль-Рами с оттенком зависти в голосе. – Ты полагаешь, будто это твоя Родина. Но это лишь мысль – мысль, порожденная видениями.

– Разве может лишь призрачная мысль вызвать любовь и тоску? – пылко возразил Фераз. – О нет, эль-Рами! Не может! Я знаю страну, которую столь часто вижу, погружаясь в то, что вы именуете «грезами». Мне знакомы ее горы. Люди, которых я вижу, – мои соотечественники. Да! Меня там помнят. Как и вас. Мы жили там однажды и вернемся вновь! Ведь это и ваш дом тоже – яркая далекая звезда, где нет смерти, а есть лишь сон. Почему мы были изгнаны из нашего рая, эль-Рами? Может ли ваша мудрость дать ответ?

– Понятия не имею, о чем ты толкуешь, – резко ответил эль-Рами. – Я уже сказал тебе, ты говоришь как поэт. Люди более суровые добавили бы: как безумец. Ты вообразил, будто был рожден, или появился на свет, на другой планете, жил там, но был изгнан оттуда неким загадочным роком и обречен существовать здесь в человеческом обличье. Повторяю, Фераз, это лишь твоя фантазия – плод двойной жизни, которую ты ведешь, причем не по моей воле или наущению. Я верю лишь в то, что доказуемо. А то, что ты говоришь, – за гранью всяких доказательств.

– А все-таки, – глубокомысленно заметил Фераз, – хоть это и не постичь разумом, я все равно уверен в том, что чувствую. Мои «грезы» реальнее, чем сама жизнь. А что до моих любимых соотечественников, клянусь, я слышал, как они поют на празднике урожая.

Быстро шагнув к пианино, он открыл крышку и заиграл. Эль-Рами безмолвно откинулся на спинку кресла в глубокой задумчивости: неужели обыкновенному клавишному инструменту под силу издавать столь чарующие звуки? Существует ли на свете музыкальное произведение, которое при прослушивании способно породить такую божественную и сладкозвучную гармонию? В этой мелодии не было ничего земного – казалось, она скользит из-под пальцев музыканта, словно ласковое дуновение ветерка. Из уст эль-Рами вырвался невольный вздох, услышав который Фераз с улыбкой обернулся.

– Разве вам не знакома эта мелодия? – спросил он. – Неужели вы не видите их, прекрасных, легких и гибких станом, идущих через поля домой в лучах низко висящего в западном небе багряного диска? Ведь вы же помните? Помните?

Легкая дрожь пробежала по телу эль-Рами. Он прижал пальцы к глазам и, казалось, неимоверным усилием овладел собой. Затем, подойдя к пианино, взял в руки ладони младшего брата и прижал к своей груди.

– Береги свои иллюзии, – дрогнувшим голосом тихо произнес эль-Рами. – Береги их. И свою веру. Твоя доля – мечтать, а моя – доказывать. Моя участь труднее. Быть может, в твоих грезах таится истина, а в моих доказательствах – обман. Это ведомо лишь Господу! Не был бы ты моим единокровным братом и самым дорогим для меня человеком на свете, мне как любому ученому, стоящему этого звания, следовало бы оборвать крылья, на которых устремляется в полет твоя фантазия, и превратить тебя в обычного червя, ползающего по земле, какими мы все и сотворены. Но я не могу. У меня не поднимается рука. А если б даже и поднялась… у меня нет такой власти. Спокойной ночи!

Не удостоив брата больше ни словом, ни взглядом. Эль-Рами решительно вышел из комнаты. И юный прекрасный Фераз смотрел ему вслед с сомнением и затаенной печалью. Стоит ли обретать такую мудрость, размышлял он, если мудрость порой делает человека несчастным? Правильно ли жертвовать Верой ради Факта, если Вера согревает, а от Факта веет холодом? Что лучше – мечтать о вероятном или воплощать реальное? И что в итоге реальный факт? А что – лишь вероятность? Фераз задумался над этой задачей – она вносила разлад в гармонию его ума и лишала покоя. Впрочем, скоро он отогнал от себя неприятную мысль и, закрыв пианино, оглядел комнату, дабы убедиться, что старшему брату сегодня вечером больше не потребуется никаких услуг. А затем удалился, чтобы вновь уйти в мир своих грез – и, быть может, присоединиться к хору «соотечественников», поющих на звезде, которую он считал своей родиной.

IV

Тем временем эль-Рами не спеша поднялся по лестнице на второй этаж и замер на узкой площадке, прислушиваясь. В доме стояла полная тишина. Сладостная, нездешняя «песнь урожая» смолкла, хотя в ушах эль-Рами, казалось, еще звучали отголоски этой мелодии – словно аромат, оставшийся от пронесенных мимо цветов. И с этим смутным ощущением он вслушивался в глубокое безмолвие. Эль-Рами стоял, устремив пристальный взор на закрытую дверь напротив. Дверь, которая, если бы ее сняли с петель и выставили в музее, могла бы получить первое место за совершенство росписи. Художник превратил дверное полотно в изящную шпалеру, увитую бледными розами и пурпурными страстоцветами. На верхней половине, среди цветов, сидел купидон, задумчиво прижимающий бутон к пухлым губам, а под ним, распростершись в отчаянии на изогнутой ветви, его брат-близнец оплакивал, словно ребенок, печальную судьбу мертвой бабочки, которая лежала на его пухлой розовой ладошке. Эль-Рами так долго и пристально смотрел на чудесную картину, что можно было подумать, будто он видит ее впервые и от восхищения не в силах оторвать глаз, однако на самом деле он едва ли ее замечал. Мысль эль-Рами проникала за пределы нарисованных подобий прекрасного, и, как и в случае с его младшим братом Феразом, безмолвный призыв в самом скором времени был услышан. В замке повернулся ключ, дверь распахнулась, и на пороге возникла высокая пожилая женщина: со смуглой морщинистой кожей и черными глазами, некрасивая, но при этом величественная.

– Входи, эль-Рами! – негромким скрипучим голосом произнесла она. – Час уже поздний, но разве ночное время когда-нибудь останавливало твою непреклонную волю? Клянусь Богом, как же тяжело, что мне редко доводится провести ночь в покое!

Эль-Рами равнодушно улыбнулся, однако ничего не ответил, ибо спорить с Заробой, которая была совершенно глуха, не имело смысла. Старуха провела эль-Рами в небольшую прихожую, где из мебели имелись лишь стол и стул, а одна стена была целиком занавешена великолепной портьерой из пурпурного бархата с золотой каймой. На столе лежала грифельная дощечка и кусок мела, которые эль-Рами тотчас взял в руки.

«Были ли сегодня какие-нибудь изменения?» – вывел он.

Зароба прочла написанные на доске слова:

– Нет.

«Она не двигалась?»

– Даже пальцем не пошевелила.

Эль-Рами помедлил, не выпуская мела, а потом написал: «Ты не в духе. На тебя опять нашло мрачное настроение».

Глаза Заробы сверкнули, и она воздела тощие руки в гневном жесте.

– Мрачное настроение! Да! – почти вскричала она. – Даже если так, что тебе до моего настроения, эль-Рами? Я для тебя ничто, рабыня – разве нет? Что значат мысли глупой старухи, которая сгорбилась от прожитых лет и стоит у темных врат могилы, для того, кто возомнил себя воплощением мудрости? Какое дело до чувств жалкого существа из смертной плоти и крови самовлюбленному богу, бросившему вызов самой Природе, – эль-Рами Зараносу! – горько засмеялась Зароба. – Не обращайте на меня внимания, великий Повелитель незримых судеб! Властелин мыслей человеческих! Не обращайте внимания на «мрачное настроение» Заробы, как вы его называете! У Заробы нет крыльев, чтобы парить, она стара и немощна, и сердце ее болит от тяжести непролитых слез. Она бы довольствовалась этой простой землей, по которой ступала бы без страха. Она бы радовалась простым вещам. Но ей в этом отказано, и ее участь подобна участи многих достойных женщин – сидеть в одиночестве среди пепла минувших дней и чувствовать себя покинутой!

Старуха таким же резким движением опустила руки. Эль-Рами окинул ее слегка насмешливым взглядом и снова написал на дощечке: «Мне казалось, тебе нравится твоя обязанность?»

Зароба прочла вопрос и гордо выпрямилась, исполненная такого же достоинства, как и сам эль-Рами.

– Разве можно полюбить статую? – требовательно спросила она. – Стану ли я ласкать картину? Стану ли покрывать слезами или поцелуями ничтожное подобие жизни, которое не живо? Стану ли гладить руку, которая никогда не ответит на мое прикосновение? Любовь! Любовь живет в моем сердце, да! Словно огонь, запертый в гробнице. Но ключ от нее в твоих руках, эль-Рами, а огонь без воздуха угасает.

Он пожал плечами и отложил мелок, не написав больше ни слова. Шагнув к пурпурной портьере, которой была задрапирована одна из стен комнаты, эль-Рами сделал повелительный жест рукой. Зароба тотчас механически повиновалась, потянула за маленький блок, и ткань, висевшая многочисленными мягкими складками, бесшумно раздвинулась в стороны, открыв взору помещение столь удивительное, полное такого изысканного очарования, что в первый миг оно могло бы показаться призрачным видением.

Комната была высокой и идеально круглой, стены от пола до потолка закрыты драпировками из темно-фиолетового шелка, сплошь расшитого затейливыми золотыми арабесками. Тот же дорогой материал был подхвачен от краев потолка к середине, как драпировка павильона или шатра, и украшен золотой бахромой и кистями. В центре этого пышного яркого убранства висел золотой светильник со стеклянным абажуром янтарного цвета, а под ним лежал пушистый ковер с узором из бледно-сиреневых анютиных глазок на темно-пурпурном фоне. Казалось, в этой комнате были собраны образцы всего красивого, редкого и дорогого: от искусно вырезанной из слоновой кости статуэтки Психеи до высокой вазы из венецианского стекла, служившей изящным обрамлением для большого букета изумительных роз, словно рожденных в разгар лета, хотя за окном едва вступила в свои права переменчивая английская весна. И вся эта красота, все изящество, все предметы искусства, все свидетельства безупречного вкуса, заботы и предусмотрительности были собраны вокруг одного центра – одного невидящего, безмолвного центра – фигуры спящей девушки.

На высокой, по-королевски роскошной кровати, скованная глубоким сном, возлежала она – существо исключительной прелести, недвижное, словно мрамор, и дивное, как идеал поэта. Ее изящный стан окутывала свободная туника чистейшей белизны, которая скорее подчеркивала, нежели скрывала идеальные очертания тела. На ее ноги было слегка наброшено шелковое покрывало, а голова покоилась на подушках нежнейшего белоснежного атласа. Ее необычайно маленькие белые руки были скрещены на груди поверх любопытного украшения – огромного рубина в форме звезды, который в лучах света играл бесчисленными отблесками, окрашивая кончики ее пальцев в винный цвет. А ее волосы, удивительно длинные и прекрасные, струились вдоль тела до колен сияющей золотой мантией.

Сказать, что спящая была очаровательна, – ничего не сказать, ибо очарование, которое обычно под этим подразумевается, представало в ее чертах с такой мощью и яркостью, что никакие слова не смогли бы достойно описать красоту девушки. Ее лицо обладало всем, что обычно именуют совершенством: формой идеального овала, нежными чертами, светлой полупрозрачной кожей, губами, похожими на омытые росой лепестки розы, густыми, длинными, изысканно загнутыми вверх темными ресницами на сомкнутых веках. Но не только. Было что-то еще – совершенно непостижимое, придающее всему лицу особенное сияние – будто свет, озаряющий алебастровую кожу изнутри, или тихо струящийся по венам огонь, который делал прекрасное тело лишь отражением великой красоты, заключенной внутри.

Если бы эти глаза распахнулись, как бы ярко, наверное, они засияли! Если бы эта безупречная фигура поднялась и зашевелилась, какая гармония явилась бы в наш мир в облике прекрасной девы! Впрочем, при виде этого глубокого забытья, едва различимого дыхания становилось все более очевидным, что она никогда не проснется, не ступит на землю рядом с простыми смертными. Она никогда не будет чем-то иным, чем кажется – человеческим цветком, сорванным и отложенным в сторону. Но для кого? Для любви Господа? Или для удовольствия Человека? Одно из двух? Ни то ни другое? Все вместе?

Эль-Рами в сопровождении Заробы вошел в роскошную комнату и на несколько минут безмолвно замер возле ложа. Какими бы ни были мысли эль-Рами, его лицо их не выдавало. Оно застыло, словно отлитая из бронзы маска. Зароба внимательно за ним наблюдала, на ее морщинистом лице отражалось тщательно скрываемое любопытство. Девушка пошевелилась и улыбнулась во сне – и ее лицо засияло, словно озаренное светом.

– Да, она живет ради тебя! – заметила Зароба. – И день ото дня становится все краше! Она солнце, а ты снег. Но когда приходит время, снег всегда тает. И даже тебе, эль-Рами Заранос, едва ли под силу обмануть законы Природы.

Эль-Рами обернулся к ней с яростным жестом, приказывающим замолчать, и в его облике проступило нечто пугающее. Старуха вся сжалась под его леденящим пристальным взором и, послушная властному взмаху его руки, отошла в дальний угол комнаты, где, усевшись на полу, взяла в руки необычный рабочий инструмент – резную треугольную рамку из черного дерева – и начала с поразительной скоростью и сноровкой продевать в нее блестящие нити. Зароба являла собой необычную картину: она сидела в своем желтом хлопковом одеянии на полу, ее жесткие седые волосы блестели в лучах света, будто шелковая пряжа, а в ее иссохших руках сверкала искусная вышивка.

Эль-Рами взглянул на ютящуюся в углу пожилую женщину и вдруг проникся к ней сочувствием. Она была стара и печальна. Бедная Зароба! Он подошел к ней и остановился рядом. Его яркие горящие глаза, казалось, вложили весь свой удивительный блеск в один долгий, пронзительный и полный сострадания взгляд. Работа выпала из рук Заробы, она заглянула в эти пылающие глаза, и ее губы тронула слабая улыбка. Хмурое выражение лица исчезло, уступив место спокойствию и умиротворению.

– Безутешная Зароба! – произнес эль-Рами, медленно поднимая руки. – Обездоленная одинокая душа. Хоть ты и глуха к мирскому шуму, да пребудут уши твоей души открыты моему голосу – и да услышишь ты всю музыку прошлого! Пусть пройденные годы вернутся к тебе, а в твоем утомленном мозгу оживут воспоминания! Ты вновь услышишь голоса твоих резвящихся детей, увидишь дикую Аравийскую пустыню, которая расстилается перед тобой в лучах солнца, словно море расплавленного золота. Высокие пальмы на фоне знойного неба. Возле родника с чистой прохладной водой разбит шатер, а твой супруг-бедуин, утомленный долгим переходом, спит, положив голову тебе на грудь. Ты снова молода, Зароба! Молода, прекрасна и любима! Будь же счастлива! Спи и отдыхай!

Он взял пожилую женщину за безвольные руки, очень медленно и плавно уложил на пол и, пододвинув ей под голову подушку, несколько мгновений всматривался в ее лицо.

– Бог ты мой! – пробормотал эль-Рами, отметив ровное дыхание и умиротворенное лицо Заробы. – Неужели сны – единственная несомненная радость в жизни? Грезы поэта, видения художника, воздушные замки детских фантазий – все сплошь мечты! И лишь таких мечтателей можно назвать счастливыми! Ни Судьба, ни Удача не в силах омрачить их радость. Они высмеивают королей, великие народы для них – лишь забава ума, – о, возвышенная дерзость Воображения! Если бы я мог так мечтать! Или, вернее, если бы я мог доказать, что мои мечты – не мечты вовсе, но отражения абсолютной Реальности! И снова Гамлет!

 
«…Скончаться. Сном забыться.
Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ».
 

Представить только! Умереть и видеть сны о Небесах – или Преисподней – и в то же время думать, что и то и другое нереально!

Еще раз посмотрев на Заробу, которая уже крепко спала, эль-Рами вновь подошел к пышной кровати и устремил пристальный взгляд на лежащую там красавицу. Затем, склонившись над ней, взял ее левую руку и сжал тонкое запястье.

– Лилит! Лилит! – тихим, но властным голосом проговорил он. – Лилит! Говори со мной! Я здесь!

V

Ответом на призыв эль-Рами было полное безмолвие. Безмолвие, которого он, казалось, ожидал и к которому был готов. Взглянув на серебряные часы над кроватью, он медленно отсчитал сто ударов, а затем, еще крепче сжав хрупкое запястье, другой рукой коснулся лба спящей девушки, чуть выше глаз. По стройному телу пробежала легкая дрожь.

Эль-Рами быстро выпрямился и снова спросил:

– Лилит! Где ты?

Прелестные губы разомкнулись, и голос, нежный, как тихая мелодия, ответил:

– Я здесь!

– Все ли у тебя благополучно?

– Все хорошо.

Улыбка озарила прекрасное лицо таким светом, что, казалось, глаза вот-вот откроются. Но нет: они по-прежнему были крепко сомкнуты.

Эль-Рами продолжил свой странный допрос:

– Лилит, что ты видишь?

На миг повисла тишина, но потом раздалась медленная речь:

– Разные вещи… Они прекрасны и удивительны. Но среди них нет тебя. Я слышу твой голос и подчиняюсь ему, но я тебя не вижу. Я никогда тебя не видела.

Эль-Рами вздохнул, сжимая ее крохотную нежную руку в своей.

– Где ты была?

– Там, куда вело мое желание, – послышался сонный, но радостный голос. – Мое желание… и твоя воля.

Эль-Рами вздрогнул, однако тотчас овладел собой: Лилит пошевелилась и томно закинула вторую руку за голову, открыв взору огромный сверкающий рубин на груди.

– Далеко-далеко! Очень далеко! – проговорила она, и ее в голосе зазвучали певучие интонации. – Очень далеко! В тех краях, куда я была отправлена. За…

Ее голос затих и перешел в сонное бормотание:

– За… Сириусом… я видела…

Она умолкла и заулыбалась – по всей видимости, какая-то радостная мысль ее отвлекла.

Немного выждав, Эль-Рами повторил ее прерванную фразу:

– Так что же ты увидела за Сириусом?

Девушка повернулась на бок, к эль-Рами, и подложила руку под щеку.

– Я видела сияющий новый мир, – более четко и связно ответила она. Величественную вселенную; неизвестную Звезду. На ней были огромные океаны, всюду раздавался шум воды, а на берегу стояли великолепные большие города. Я видела бело-золотые башни, коралловые шпили и ворота, усыпанные жемчугом. Там реяли флаги, звучала музыка, и два солнца лили с неба свои двойные лучи. Я видела тысячи людей – прекрасных и счастливых, – они пели и танцевали, вознося хвалебные молитвы под вечным светом. Они преклоняли колени посреди широких плодородных полей, дабы возблагодарить Подателя бессмертной жизни.

– Бессмертная жизнь! – повторил эль-Рами. – А разве эти люди не умирают, как мы?

Выражение муки, вызванной удивлением или горем, проступило на лице красавицы: ее брови нахмурились.

– Смерти нет. Ни здесь, ни там, – твердо сказала она. – Я так часто тебе это говорила, но ты все не веришь. И всякий раз велишь мне искать смерть. Я искала, но не могу ее найти.

Она вздохнула, и эль-Рами повторил ее вздох, словно эхо.

– Мне бы хотелось, – печально заговорила девушка, – мне бы хотелось тебя увидеть! Между нами какой-то туман. Я слышу твой голос и подчиняюсь ему, но не вижу, кто меня зовет.

Эль-Рами пропустил это тихое воркование мимо ушей, более того, он словно не замечал дивной красоты существа, погруженного в транс и находящегося в его власти. Сосредоточенный лишь на одной цели – обретении сверхъестественного знания – он казался столь же безжалостным и невосприимчивым ко всякому обаянию, как Великий инквизитор в средневековой Испании.

– Говори о себе, а не обо мне, – приказал он. – Откуда ты знаешь, что смерти нет?

– Я говорю правду. Ее нет.

– Даже здесь?

– Нигде.

– О дитя прозрения, раскрой глаза своей души! – сердито потребовал эль-Рами. – Отправляйся же вновь на поиски и найди! Зачем бы Природа вооружалась против смерти, если бы смерти не было?

– Ты слишком резок, – грустно промолвила Лилит. – Разве мне нужно говорить тебе неправду? Если бы я и захотела, то не смогла бы. Смерти нет – есть лишь метаморфоза. Там, за Сириусом, они спят.

Эль-Рами ждал, но она снова замолчала.

– Продолжай, – проговорил он. – Они спят: почему и когда?

– Когда устают, – ответила Лилит. – Когда они завершают все свои дела и нуждаются в отдыхе, то засыпают. И во сне они изменяются. Это изменение…

Ее голос оборвался.

– Это изменение называется смерть, – уверенно закончил эль-Рами. – Ибо смерть повсюду.

– Вовсе нет! – быстро сказала Лилит. И чистым, звонким голосом добавила: – Это изменение – жизнь! Ибо Жизнь повсюду!

Затем наступила тишина. Девушка отвернулась и, опустив закинутую за голову руку, вновь положила ее на грудь, поверх искрящегося рубина.

Эль-Рами наклонился к ней поближе.

– Ты грезишь, Лилит, – сказал он так, словно хотел заставить ее признать что-то против ее воли. – Ты говоришь неразумно и наугад.

По-прежнему стояла тишина.

– Лилит! Лилит! – позвал он.

Ответа не последовало. Лишь прелестный румянец на ее лице, улыбка на губах и ровное вздымание округлой груди указывало на то, что она жива.

– Ушла! – нахмурился эль-Рами.

Он уложил тонкую руку, которую держал, в прежнее положение и окинул девушку долгим внимательным взглядом.

– И как уверена она в своих суждениях! Суждениях столь же глупых, что и фантазии Фераза! Смерти нет? Увы, это все равно что сказать, будто жизни нет. Она не постигла тайну нашего ухода отсюда. Нет, хоть ее полет и достиг реальности далее Сириуса.

 
«…Когда бы неизвестность после смерти,
Боязнь страны, откуда ни один
Не возвращался, не склоняла воли».
 

Да – и склоняет волю, и лишает ее! Так что же, позволить сбить себя с толку? Или это моя вина, что я никак не могу поверить? Действительно ли со мной беседует ее дух, или это влияние моего разума на ее, пребывающий в состоянии транса? И если это последнее, то почему она утверждает такие вещи, о которых я даже не помышлял и которые мой здравый смысл никогда не примет как возможные? И если это и впрямь ее Душа, ее бесплотная Сущность, которая, время от времени обретая свободу, уносится в Незримое, то почему она до сих пор не постигла Смерти или Боли? Неужели ее взору открыты лишь гармоничные миры, движущиеся под звуки радости?

Охваченный внезапным порывом, он схватил погруженную в транс девушку за руки и вперил в ее умиротворенное лицо испепеляющий взгляд:

– Лилит! Лилит! Силой воли и властью над твоей жизнью приказываю тебе вернуться ко мне! О летучий дух, вечно ищущий наслаждений, открой мне тайны горя! Вернись, Лилит! Я призываю тебя – вернись!

Страшная судорога сотрясла прекрасную спящую девушку. Улыбка исчезла с ее уст, и раздался тяжкий вздох.

– Я здесь!

– Слушай мой приказ! – медленно проговорил Эль-Рами суровым, почти безжалостным голосом. – Как ты вознеслась в выси неизреченные, так низвергнись в глубочайшую бездну одиночества. Постигни и найди скорбь – проникни в самый корень страдания, объясни причину тщетных мучений! Ибо они существуют. Здесь, на этой планете, о которой тебе не ведомо ничего, кроме моего голоса, – здесь, пусть больше и нигде во всей Вселенной, мы едим хлеб в поте лица своего и пьем вино, орошая его слезами. Открой мне загадку горя, несправедливости, агонии невинного младенца на смертном одре – хоть ты и говоришь, что смерти нет! – гибели доброго человека, торжества коварной женщины, отчаяния, самоубийства – всех ужасов, нагроможденных друг на друга, из которых и состоит в этом мире жизнь! Слушай, о слишком восторженный и доверчивый Дух! У нас здесь есть легенда, что Бог живет – мудрый и любящий Бог – и Он, этот мудрый и любящий, из своей великой щедрости изобрел для своих созданий Пытки – Ад! Отыщи этот ад, Лилит! Докажи, что он есть! Объясни мне устройство его существования! Отправляйся же и принеси мне вести о силах зла. И ощути, если духи действительно могут страдать, нескончаемые страдания других! Услышь мой приказ и лети прочь, найди этот Божий Ад – так мы познаем цену Рая!

Эль-Рами говорил быстро, горячо, страстно и наконец выпустил руки спящей. Девушка издала тихий стон и вместо того, чтобы скрестить их, как раньше, на груди, сложила ладони в молитвенном жесте. Краска сошла с ее лица, но на нем проступило выражение наивысшей мудрости, спокойствия и сострадания, словно у святого, готового претерпеть муки. Ее дыхание становилось слабее и слабее, пока не стало едва различимым. Губы девушки приоткрылись, выпустив краткий прерывистый вздох, а затем еле слышно что-то прошептали.

Эль-Рами наклонился к ней поближе.

– Что? – с жаром спросил он. – Что ты сказала?

– Ничего… только… прощай. – Ее слабый голос, словно последний печальный отзвук песни, раздался в тишине: – И все же… еще раз… прощай…

Он отодвинулся и пристально посмотрел на девушку. Теперь, со сложенными в молитвенном жесте руками, такими белыми, изящными и нежными, она напоминала лежачую статую. Эль-Рами вспомнил, что машину Тела следует поддерживать в живом состоянии, если он хочет и дальше общаться через него с Духом. Вытащив из кармана небольшой пузырек и шприц, эль-Рами ввел иглу в вену на руке девушки и медленно впрыснул небольшую дозу странной мерцающей жидкости с резким сладковатым ароматом. Как только он это проделал, сложенные в молитвенном жесте руки тотчас вернулись в прежнее положение – крест-накрест поверх рубиновой звезды. Дыхание стало ровным и спокойным, губы порозовели. Эль-Рами наблюдал за происходящими изменениями с глубоким интересом и вниманием.

– Несомненно, так можно сохранять ее тело бесконечно долго, – изумленно пробормотал он. – Ткани обновлены, кровь переродилась, и вся система насыщена совершеннейшей чистотой. Ни кусочка так называемой пищи, которая содержит в себе столько органической скверны, не должно проникнуть в этот изумительно красивый механизм, испаряющий все лишнее через поры кожи столь же естественно, как цветок, источающий аромат сквозь лепестки. Чудесное открытие! Если бы о нем узнали все люди, разве не возомнили бы они себя поистине бессмертными, даже здесь? Впрочем, испытание еще не завершено. Эксперимент не идеален. Она прожила так шесть лет, но кто знает, действительно ли Смерть над ней не властна? За эти шесть лет она изменилась – из девочки выросла в девушку. Разве подобная перемена не подразумевает старение? А старение ведет к смерти, как ни сражается с ней наука. О неотвратимая Смерть! Я вырву твой секрет, даже если умру сам!

Эль-Рами отвернулся от кровати, и вдруг его осенила новая мысль.

– Я сказал: «Если умру сам»? Но разве я могу умереть? Прав ли ее Дух? Ошибочны ли мои умозаключения? Неужели нигде нет паузы? Нет прекращения работы мысли? Нет конца ненасытным устремлениям? Должны ли мы мыслить, работать и жить ВЕЧНО?

Эль-Рами содрогнулся – мысль о собственном бессмертии его ужаснула. Проходя мимо длинного зеркала в старинной серебряной раме, он увидел свое отражение: красивое смуглое лицо, кажущееся еще темнее на фоне белоснежных волос, большие черные глаза, тонкие губы, застывшие в надменной усмешке, – из зеркала на него презрительно смотрел человек, повторяя его собственный презрительный взгляд.

Он горько засмеялся.

– Вот тебе и на, эль-Рами Заранос! – проговорил он себе под нос. – Циник и ученый, знаток нескольких заурядных магнетических секретов, над которыми потешались жрецы Древнего Египта, а теперь, в наш «цивилизованный» век, этого достаточно, чтобы сделать большинство людей твоими орудиями! И что же дальше? Неужто нет покоя твоему непрестанно работающему разуму? Мыслить, жить и работать вечно? А впрочем, почему бы нет? Постигни я секреты тысячи вселенных, довольствовался бы этим? Нет! Я искал бы разгадку еще тысячи!

Напоследок эль-Рами еще раз окинул взглядом прекрасную, погруженную в транс фигуру на кровати, безмятежно спящую в уголке Заробу, всю роскошную обстановку комнаты с пурпуром и золотом, розами и украшениями из хрусталя и слоновой кости. Затем вышел и бесшумно задернул за собой бархатные портьеры. В небольшой прихожей он взял грифельную дощечку и написал на ней мелом:

«Вернусь через сорок восемь часов. А пока обеспечь как можно больше солнечного света. Соблюдай строжайшую тишину и не дотрагивайся до нее.

Эль-Рами».

Оставив таким образом инструкции, он спустился по лестнице в свой кабинет. Там он выключил электрический свет, бросился на свою жесткую походную кровать и тотчас крепко уснул.

VI

– Я не верю в загробную жизнь. И это меня весьма удручает.

Говорящий был полноватым, крепким господином в сутане, с красивым лицом и легкой и непринужденной манерой держать себя. Он обращался к эль-Рами, который, сидя за письменным столом, смотрел на посетителя с несколько насмешливым выражением.

– Это ваше письмо? – спросил эль-Рами, извлекая конверт из лежащей перед ним кипы корреспонденции.

Священнослужитель наклонился, чтобы взглянуть на конверт, и, узнав свой почерк, вежливо улыбнулся в знак согласия.

– Насколько я понимаю, вы преподобный Фрэнсис Эйнстер, викарий Ланекский, большой любимец епископа вашей епархии?

Почтительно поклонившись, джентльмен принял кроткий и смиренный вид.

– Вернее, я был любимцем епископа некогда, – произнес он с сожалением, – и, полагаю, остаюсь им и теперь, однако боюсь, что этот вопрос совести…

– О, так это и впрямь вопрос совести? – медленно спросил эль-Рами. – Вы уверены?

– Решительно! Эта мысль… – И преподобный Фрэнсис Эйнстер издал тяжкий вздох.

– «Так всех нас в трусов превращает мысль…»

– Прошу прощения? – изумленно глядя на эль-Рами, переспросил священник.

– Это я прошу меня простить! Я процитировал «Гамлета».

– Вот как!

В комнате повисла тишина. Эль-Рами устремил пронизывающий взор черных глаз на посетителя, которого, казалось, слегка смутило столь пристальное внимание. Это происходило наутро после описанных в предыдущей главе событий. Часы показывали без десяти полдень, стояла замечательная солнечная погода, и для переменчивого английского мая было довольно тепло.

Эль-Рами вдруг встал из-за стола и распахнул настежь ближайшее окно, словно задыхался от спертого воздуха.

– Почему вы искали встречи со мной? – потребовал он ответа, вновь повернувшись к преподобному джентльмену.

– Видите ли, всему виной чистейшая случайность…

– Это всегда так! – с загадочной улыбкой ответил эль-Рами.

– На днях я был у леди Мелторп и поведал ей о своем затруднении. Она рассказала мне о вас и уверила, что уж вы-то сможете развеять мои сомнения…

– Отнюдь. Я слишком занят развеиванием своих, – отрезал эль-Рами.

Священник пораженно взглянул на него:

– Боже мой! Исходя из слов ее светлости, я заключил, что вы уверены, так сказать, научно…

– Уверен в чем? – перебил эль-Рами. – В самом себе? Уверяю вас, в мире нет ничего более неопределенного, чем мое настроение. В других? Я не знаток человеческих прихотей. В жизни или в смерти? Ни в том ни в другом. Я лишь пытаюсь доказать существование той самой «неизвестности после смерти». Но я ни в чем не уверен и ни во что не верю, пока не увижу доказательств.

– Но позвольте вам сообщить, – с жаром заговорил мистер Эйнстер, – вы производите на ваших собеседников совершенно иное впечатление! Вовсе не такое, о котором сейчас толкуете. Например, леди Мелторп…

– Леди Мелторп верит в то, что угодно ее светлости, – тихо сказал эль-Рами. – Как и все милые, чувствительные, не лишенные воображения дамы. Этим и объясняется колоссальный успех католичества среди женщин. Это изящная, приятная, утешающая религия. Более того, она действительно им подходит – женщина с четками в руке или со старинным молитвенником очаровательна и знает об этом. Леди Мелторп верит в идеалы. Что ж, в идеалах нет ничего дурного. Пусть она как можно дольше останется им привержена.

– Но леди Мелторп утверждает, что вы видите прошлое и будущее, – не унимался священнослужитель. – И что вы знаете настоящее. Если это так, то вы, несомненно, обладаете даром провидения?

Эль-Рами пристально посмотрел на викария.

– Я могу рассказать ваше прошлое, – сказал он. – И вижу ваше настоящее. Из этих двух звеньев вашей жизни я могу рассчитать последнее, недостающее – Будущее. Однако мои вычисления могут оказаться неверными. Неверными в отношении грядущих событий. Но касательно прошлого и настоящего я никогда не ошибаюсь, ибо есть закон природы, в соответствии с которым вы непременно мне откроетесь.

Преподобный Фрэнсис Эйнстер беспокойно заерзал в кресле, но сумел придать своему лицу должное выражение вежливого удивления.

– Этот закон природы, – продолжал эль-Рами, кладя руку на звездный глобус, – существует со времен сотворения человека, но мы лишь теперь начинаем его открывать, а вернее, открывать заново, так как он был довольно хорошо известен жрецам в Древнем Египте.

Взгляните на эту сферу. – И эль-Рами медленно повернул глобус. – Она представляет собой изображение неба нашей Солнечной системы. А один старинный персидский поэт в нескольких гениальных строках заявил, что солнечные системы, взятые все вместе, можно сравнить с мозгом небес, а звезды – с разумными движущимися молекулами. Дерзновенная мысль, которую узколобые критики сочли бы надуманной, но она послужит иллюстрацией моих слов. Если взять небесный мозг в качестве символа, становится очевидно, что мы – ничтожное человечество – несмотря на смехотворную малость и несовершенство, в состоянии раскрыть некоторые тайны этого изобилующего звездами разума и даже создаем модели его движущихся молекул.

Эль-Рами снова тронул глобус и продолжил:

– Мы наблюдаем за строем мысли этого разума и рассчитываем время восхода и заката определенных планет. И хоть мы не в силах увидеть его действия, но можем уловить вибрации его света, и притом до такой поразительной степени, что способны сфотографировать луну Нептуна, которая остается незримой для глаза даже с помощью телескопа. Вы не возьмете в толк, к чему я веду? Видите ли, я говорю о вибрациях света, испускаемых небесным мозгом, – вибрациях, существование которых мы знаем и доказываем посредством фотографии. И поскольку мы видим результаты на снимках, то верим им. Однако во Вселенной есть и другие вибрации, которые невозможно сфотографировать, – те, что испускает человеческий мозг. Подобно вибрациям небесного мозга, они полны света и огня и передают явственные образы, или цепочки, мыслей. Люди говорят о «передаче мыслей» от одного субъекта другому, словно об удивительном совпадении, но остановить передачу мыслей нельзя – она витает в воздухе, как полезные и вредоносные микробы, и ничто не может ее уничтожить.

– Я не совсем понимаю, – растерянно пробормотал священник.

– А, вы желаете практической демонстрации того, что кажется лишь сухой теорией? Нет ничего проще!

Вернувшись за стол, эль-Рами вперил в посетителя внимательные черные глаза.

– Подобно тому как звезды составляют определенные узоры на небе, образуя созвездие Лиры или Ориона, так и наш мозг усеян картинами, или снимками, прошлого и настоящего. Все ваше прошлое, каждая его сцена запечатлена в особых частицах мозга, расположенных в различных клетках. О каких-то событиях вы давно позабыли, но они бы тотчас вспыхнули в памяти, если бы вы тонули или были бы казнены через повешение. Ибо нехватка воздуха заставит каждый бесконечно малый атом серого вещества на мгновение проявить себя с чрезвычайной силой. Разумеется, нынешнее существование – самая яркая для вас картина. В таком случае не угодно ли вам, чтобы я начал именно с него?

– Начал? Но как? – изумленно спросил мистер Эйнстер.

– Позвольте мне передать отпечаток вашего мозга на мой собственный. Все довольно просто и вполне научно. Считайте себя фотографическим негативом, а меня – светочувствительной бумагой, принимающей изображение. Возможно, я покажу вам смазанную картину, но полагаю, это маловероятно. Впрочем, если вы хотите что-нибудь от меня скрыть, то не советую затевать эксперимент.

– Право, сэр, это весьма необычно! Я теряюсь в догадках…

– О, я вам все объясню, – слегка улыбнулся эль-Рами. – Здесь нет никакой магии, никаких фокусов, ничего, кроме наипростейшей, элементарной науки. Попробуете? Или предпочтете оставить этот вопрос? Моя демонстрация не убедит вас в существовании загробной жизни, о котором вы заговорили со мной в самом начале, она лишь покажет физиологические явления, окружающие ваше нынешнее устройство и состояние.

Преподобный Фрэнсис Эйнстер колебался. Он был поражен тем, как хладнокровно и убедительно говорил эль-Рами, однако не верил его словам, и собственное неверие подталкивало викария согласиться на «эксперимент», чем бы это ни оказалось. Без сомнений, эксперимент будет сплошным надувательством – этот уроженец Востока ничего о нем не может знать, раньше никогда его не видел, а следовательно, совершенно не в курсе его личной жизни и дел. Поразмыслив над этим пару мгновений, священник поднял голову и улыбнулся.

– С большим интересом и удовольствием принимаю ваше предложение, – сказал он. – Мне действительно любопытно. Что касается нынешней картины, или фотографического снимка, моего мозга, полагаю, вы лишь увидите мою растерянность в связи с ситуацией с епископом, сомнения, одолевающие мой разум…

– Или совесть, – подсказал эль-Рами. – Вы упомянули, что это вопрос совести.

– Совершенно верно! Совершенно верно! Ведь совесть – самый мощный двигатель человеческих поступков, господин эль-Рами! Это воистину глас Божий!

– Все зависит от того, что он говорит и как мы его слышим, – сухо заметил эль-Рами. – Итак, если мы начинаем демонстрацию, положите свою левую руку сюда, на мою левую руку. Ваша ладонь должна плотно прижаться к моей. Да, вот так. Пожалуйста, обратите внимание: пальцы моей левой руки сжимают запястье вашей левой руки, напрямую касаются нервов и артерий, проходящих через ваше сердце от мозга. Таким образом, вы, пользуясь моим прежним сравнением, прижимаете меня, светочувствительную бумагу, к вашему фотографическому негативу, и мы, несомненно, получим четкий отпечаток. Однако, дабы предотвратить прерывание мозговой волны, устремленной от вас ко мне, мы добавим вот этот пустяк. – Тут он ловко накинул стальной браслет на их с Эйнстером руки, лежащие сцепленными на столе, и защелкнул замок. – Нечто вроде наручника, как изволите видеть. Он совершенно не имеет отношения к нашему эксперименту. Наручник здесь по одной простой причине – он не позволит вам выдернуть свою руку из моей, что будет вашим естественным порывом, если я вдруг произнесу что-нибудь неприятно правдивое. Выдернув руку, вы, разумеется, разорвете незримую нить между нами. Итак, вы готовы?

Священник побледнел. Эль-Рами, казалось, был настолько уверен в результате необычайного эксперимента, что это слегка задело викария. Но, согласившись на испытание, священник чувствовал себя обязанным пройти его до конца, поэтому нервно кивнул в знак согласия.

Эль-Рами прикрыл свои сверкающие глаза и на пару минут застыл в молчании. Преподобного Фрэнсиса Эйнстера начало одолевать странное беспокойство: он попытался думать о чем-нибудь нелепом и как можно более отвлеченном, но все было тщетно – его личность, его жизнь, его тайные устремления вдруг навалились на него тяжким бременем. В запястье словно вонзились раскаленные иглы. Руку, прикованную к руке эль-Рами, жгло, будто пламенем.

Эль-Рами, не открывая глаз, заговорил тихим голосом:

– Смутный образ женщины. Темноволосая, кареглазая. Красива, обольстительна, но яростна, безудержна, подвержена резкой смене настроения. Легкомысленна, но физически привлекательна. Она завладела вашими мыслями.

По телу священника пробежала дрожь. Если б только он мог выдернуть руку, то непременно бы это сделал.

– Она не ваша жена, – продолжал эль-Рами. – Это супруга вашего весьма богатого соседа. У вас есть жена, она инвалид. А еще у вас восемь детей, но сейчас они не выделяются на картине. Центральная фигура – темноволосая темноглазая дама. Ваши мысли устремлены к ней…

Эль-Рами умолк, и несчастный мистер Эйнстер снова вздрогнул.

– Погодите! – вдруг оживленно воскликнул эль-Рами. – Теперь я вижу отчетливо! Вы решили покинуть Церковь, но не потому, что не верите в загробную жизнь – в это вы никогда не верили, – а потому, что хотите избавиться от всякой ответственности, которую налагает мораль и сан. Ваша задумка совершенно очевидна. Прикрывшись перед руководством «вопросом совести», вы откажетесь от своего прихода, бросите жену и детей и уедете из страны в компании той женщины, ведь вы ее тайный любовник.

– Довольно! – вскричал преподобный Фрэнсис Эйнстер, отчаянно пытаясь вырваться из браслета, безжалостно прижимавшего его руку к ладони эль-Рами. – Остановитесь! Вы мне рассказываете сплошную ложь!

Эль-Рами распахнул свои огромные сверкающие глаза и оглядел священника сначала удивленно, а затем с глубоким, непередаваемым презрением. Открыв стальной браслет, удерживающий их руки вместе, он отбросил его и встал с кресла.

– Ложь? – с негодованием воскликнул он. – Вся ваша жизнь – ложь, а Природе и Науке приходится ее отражать. Хотите сыграть двойную роль с Вечными Силами и надеетесь преуспеть в этом безнадежном обмане? Вообразили, будто можете одурачить Высший разум, который держит каждую звезду и каждый бесконечно малый атом жизни в сети такого постоянно вибрирующего сознания и контакта, что в ужасающей правде нет и не может быть сокрыто никаких тайн! Вы можете, если угодно, разыгрывать жалкую комедию, притворяясь, будто обманываете вашего Бога – Бога Церквей, – но остерегайтесь шутить с Богом Истинным – абсолютным EGO SUM⁵ Вселенной!

Голос эль-Рами грозно прогремел в тишине. Священник тоже поднялся с кресла и стоял, нервно теребя перчатки и не смея поднять глаз.

– Я сказал вам правду, – продолжил эль-Рами уже тише. – И вы знаете, что это так. Тогда почему вы обвинили меня во лжи? Зачем искали встречи со мной, если желали скрыть от меня свои мысли и намерения? Можете ли вы отрицать свидетельство вашего мозга, отраженного на моем? Ну же, сознайтесь! Хоть раз будьте честны – неужели вы отрицаете?

– Я отрицаю все, – ответил священник. Однако голос его прозвучал сипло и невнятно.

– Да будет так! – И эль-Рами коротко презрительно засмеялся. – Ваш вопрос совести, очевидно, не терпит отлагательств. Идите же к своему епископу и поведайте, что не верите в загробную жизнь. Уж эту тайну я точно не помогу вам разгадать. К тому же вы бы предпочли, чтобы загробной жизни не существовало вовсе, ибо «неизвестность после смерти» для таких, как вы, – весьма неприятный предмет размышлений. Ах да! Вы обретете свободу, получите все, чего добивались, и ненадолго даже станете известной личностью – все благодаря возвышенности вашего чувства чести и незыблемости моральных устоев. Точно! А затем – ваш последний ход – побег с женой соседа вновь сделает вас известным, но с совершенно другим оттенком. Ах, каждому человеку предначертано плести нити своей судьбы, и вы плетете свою. Но не удивляйтесь, если обнаружите, что вы сплели из них сеть, в которой безнадежно запутались, связали себя и задушили. Вам, без сомнений, неприятно слышать такое – как жаль, что вы пришли ко мне!

Преподобный Фрэнсис Эйнстер аккуратно застегнул перчатку.

– О, я не жалею, – ответил он. – Любой другой на моем месте, вероятно, почувствовал бы себя оскорбленным…

– Но вы слишком христианин, чтобы обижаться, рискну предположить, – насмешливо вставил эль-Рами. – Благодарю за столь любезную снисходительность. Позвольте мне завершить нашу встречу.

Эль-Рами потянулся к колокольчику, как вдруг его посетитель торопливо произнес с наигранной небрежностью:

– Полагаю, вы сохраните в тайне все, что здесь произошло?

– В тайне? – Эль-Рами насмешливо приподнял черную бровь. – Мне неизвестно, что вы под этим подразумеваете. Но если вы имеете в виду, что я начну рассказывать о вас и ваших делах, полноте, на сей счет можете не волноваться. Как только вы покинете эту комнату, я о вас даже не вспомню. Не придавайте своей персоне слишком большого значения, преподобный. Да, ваше имя вскоре окажется на страницах газет, но это не должно возбуждать в вас чрезмерного тщеславия. А меня ожидают другие дела, и богословские «вопросы совести», подобные вашему, не вызывают ни моего удивления, ни восхищения.

Он позвонил в колокольчик, и в комнату тотчас явился его младший брат.

– Фераз! Проводи!

Преподобный Фрэнсис Эйнстер взял шляпу, заглянул в нее, нервно оглядел колоритную фигуру безмолвного Фераза и вдруг, неожиданно расхрабрившись, посмотрел на эль-Рами. Пылающий взгляд красивых восточных глаз был прикован к нему. Привлекательные черты лица, исполненная достоинства поза, царственная осанка – все это вместе заставляло викария чувствовать себя неловко и неудобно; но он выдавил жалкую улыбку: было ясно, что ему следует произнести хотя бы какие-то слова.

– Вы весьма незаурядный человек, мистер… эль-Рами! – промямлил он. – Я провел необычайно интересное… и поучительное утро!

Эль-Рами промолчал и лишь слегка холодно поклонился. Священник вновь уставился на свою шляпу, которую держал в руках.

– Я не рискну утверждать, будто вы правы во всем, что мне сказали, – заговорил викарий. – Однако в некоторых ваших намеках есть доля истины. Они действительно касаются или могли бы касаться прошлых событий… давно минувших обстоятельств. Вы понимаете?

Эль-Рами шагнул к нему.

– Ради всего святого, довольно лжи! – яростно прошипел он. – Воздух на сегодня уже достаточно отравлен. Вон!

На лице и в голосе эль-Рами отразилась столь пугающая серьезность, что преподобный Фрэнсис Эйнстер в ужасе попятился и, спешно выскочив из комнаты, вскоре очутился на улице, а позади него захлопнулась тяжелая дубовая дверь. Он помедлил мгновение, взглянул на небо, затем на тротуар, покачал головой, сделал глубокий вздох и, казалось, заколебался. А потом посмотрел на часы, довольно улыбнулся и, поймав кеб, отправился обедать туда, где ждала его красивая брюнетка с карими глазами. Она встретила его, перемежая лесть с упреками, и, капризно надув губы, приняла обиженный вид, потому что ей пришлось ждать целых десять минут.

VII

В тот день эль-Рами по давней привычке приготовился выйти из дома сразу после обеда, который подавал Фераз. Юноша, словно раб, стоял позади стула старшего брата все время, пока тот ел и пил, заботясь о его нуждах с величайшей преданностью и старанием. Фераз, по сути, был единственным слугой эль-Рами, поскольку обязанности Заробы ограничивались лишь таинственной комнатой наверху и ее еще более таинственной обитательницей. Эль-Рами пребывал в молчаливом настроении – визит преподобного Фрэнсиса Эйнстера, по всей видимости, вывел его из равновесия, и он едва говорил, разве что отвечал односложно. Однако перед самым выходом из дома эль-Рами вдруг просветлел лицом и, заметив, каким робким, полным тоски взглядом смотрит на него Фераз, громко расхохотался.

– Ты очень терпелив ко мне, Фераз! – сказал он. – Признаю, я угрюм, как медведь.

– Вы слишком много размышляете, – мягко ответил Фераз. – И слишком много работаете.

– И умственный и физический труд одинаково необходимы, – пояснил эль-Рами. – Ты же не хочешь, чтобы я превратился в глупого бездельника?

Фераз протестующе взмахнул рукой:

– Нет, но отдых, несомненно, нужен. Чтобы быть счастливым, даже Бог иногда должен спать.

– Ты полагаешь? – улыбнулся эль-Рами. – В таком случае именно в часы Его отдыха и сна жизнь сбивается с пути истинного и всюду царит тьма и дух смятения. Создатель не должен спать.

– Почему нет, если Он видит сны? – спросил Фераз. – Ибо если Вечная Мысль становится Материей, то Сон Бога может стать Жизнью.

– Как всегда, поэтично, мой Фераз, – ответил ему брат. – Впрочем, пожалуй, ты не так уж сильно заблуждаешься. То, что Мысль становится Материей, даже при скромных возможностях человека, верно; мысль о совершенной форме воплощает из мрамора, его веса и субстанции, скульптор; смутные фантазии поэта, запечатленные в чернилах на бумаге, воплощаются в форме книги, достаточно осязаемой, чтобы ее передавали из рук в руки. Точно так же одна лишь Мысль Бога о мире способна сотворить Планету. По моему личному представлению, мысли, подобно атомам, неразрушимы, и даже сны, будучи формой мысли, вечны. Однако я слишком заговорился. Прощай! Сегодня вечером меня не жди, я не вернусь. Я еду на побережье.

– В Илфракомб?⁶ – поинтересовался Фераз. – Столь долгий путь, и все ради того, чтобы повидать этого несчастного безумца?

Эль-Рами пристально посмотрел на него:

– Не больше «безумец», чем ты, Фераз, с твоими рассказами о родной звезде. Почему ученый, который забавляется отражениями на диске из магнитного кристалла, должен считаться «безумцем»? Пятьдесят лет назад электрические аппараты, изобретенные Эдисоном, назвали бы «невозможными», а самого изобретателя – безнадежно помешанным. Но теперь, когда мы знаем, что эти кажущиеся «чудеса» стали реальностью, то уже не удивляемся. А мой бедный друг со своим диском совершенно безобиден. Его «чудачество», если это вообще чудачество, столь же невинно, что и твое.

– Но у меня нет никакого чудачества, – сдержанно возразил Фераз. – Все, что я знаю и вижу, живет в моей в голове, словно музыка. И хоть я прекрасно все помню, я никого не утруждаю рассказами о моем прошлом.

– А он никого не утруждает тем, что, на его взгляд, может быть рассказом о будущем, – парировал эль-Рами. – Не стоит называть человека «безумцем» лишь потому, что у него возникает новаторская мысль, ибо со временем может оказаться, что это усовершенствованный метод мышления. Кстати, мне стоит поторопиться, иначе я опоздаю на поезд.

– Если это тот, что отправляется в два сорок с вокзала «Ватерлоо», то у тебя еще есть время, – уверил Фераз. – Сейчас нет и двух. Мне что-нибудь передать Заробе?

– Нет. Я уже оставил ей указания.

Фераз посмотрел брату в глаза.

– Я никогда не удостоюсь твоего доверия? – тихо спросил юноша, и на его красивом лице проступил румянец. – Неужели ты никогда не доверишь мне свою великую тайну так, как ты доверил ее Заробе?

Эль-Рами сердито нахмурился:

– Опять этот пошлый порок любопытства? Я полагал, ты от него уже избавился.

– Нет, но послушай, эль-Рами, – с жаром заговорил Фераз, встревоженно глядя в негодующие глаза брата. – Это не любопытство, это нечто иное. Едва ли я смогу это объяснить… О, ты лишь посмеешься надо мной, если я скажу… но все же…

– Но что? – строго потребовал эль-Рами.

– Меня будто зовет голос, – задумчиво ответил Фераз. – Голос из той комнаты наверху, которую ты всегда запираешь и в которую допущена только Зароба. Этот голос молит о свободе и покое. Он такой печальный, но очень нежный, сладкозвучнее любого пения. Правда, я слышу его лишь изредка, однако, когда слышу, он преследует меня часами напролет. Знаю, ты занят великим делом там, наверху, но неужели такие голоса могут звучать из обычной научной лаборатории? Ну вот, теперь ты рассердился!

Фераз умоляюще смотрел своими большими, добрыми, лучистыми глазами на брата, лицо которого сделалось словно бледная застывшая маска.

– Рассердился? – повторил эль-Рами, казалось, с усилием произнося слова. – Разве я когда-нибудь сердился, услышав твои… фантазии? Ибо это фантазии, Фераз. Голос, который ты слышишь, как и воображаемый дом на той далекой звезде, о котором рассказываешь, – образ и эхо в твоем мозге, не более. Мое «великое дело», как ты выразился, не вызвало бы у тебя интереса. Это всего лишь эксперимент, и если он провалится, то и я провалюсь вместе с ним, и буду уже не эль-Рами Зараносом, а самым настоящим глупцом, жаждавшим невозможного.

Он сказал это больше себе, чем брату, и на мгновение словно забыл, где находится. Наконец он заставил себя очнуться и выдавил улыбку.

– Пока что прощай, милый мечтатель! – ласково сказал эль-Рами. – Ты со своими фантазиями счастливее, чем я со своими фактами. Не ищи себе печали ненужными и праздными расспросами.

С прощальным кивком он вышел из дома, а Фераз, закрыв за ним дверь, на несколько мгновений застыл в прихожей в забытье. «Как тихо в доме», – с легким вздохом подумал он. Сама обстановка здесь наводила уныние, и даже его любимое занятие, музыка, больше не привлекала. Решив почитать часок-другой, Фераз рассеянно зашел в кабинет брата и огляделся в поисках какой-нибудь увлекательной книги. На столе он заметил раскрытую книгу – пергаментный манускрипт, написанный на арабском, с загадочными символами и аллегорическими рисунками над заголовками и на полях. Эль-Рами оставил книгу случайно – это особенно ценное сокровище он всегда хранил под замком. Фераз сел за стол и, подперев голову руками, начал читать с той страницы, на которой она была открыта.

Арабский был родным языком юноши, но все же он с трудом продирался сквозь строки, так как почерк отличался крайней неразборчивостью, а некоторые буквы загадочным образом исчезали прямо у него на глазах, стоило ему присмотреться к слову. Это озадачивало и раздражало – вероятно, у него что-то не так со зрением или с мозгом, предположил Фераз, поскольку исчезающие буквы спустя некоторое время всегда вставали на место.

Встревоженный странным явлением, юноша поднес книгу к окну, где было значительно светлее, и там наконец разобрал один отрывок, которого оказалось вполне достаточно, чтобы заставить его задуматься. Текст гласил следующее:

«Поэтому, что касается иллюзий и впечатлений, как и сильных эмоций любви, ненависти, ревности и мести, эти нервные и мозговые ощущения легко передаются от одного человека другому посредством Внушения. Сначала нужно вызвать оцепенение зрительного нерва. Это делается двумя способами. Первый: заставить испытуемого неотрывно смотреть на круглый блестящий футляр, содержащий внутри магнит, пока вы отсчитаете двести ударов времени. Второй: сознательно уподобить магниту ваши глаза и приковать к ним взгляд испытуемого. Любое из этих действий временно парализует зрительные нервы и остановит движение крови в соответствующих сосудах. Таким образом, мозг становится нечувствителен к внешним впечатлениям и воспринимает лишь внутренние внушения, коих вы вольны делать сколь угодно много, в зависимости от ваших желаний и коварства. Ваш испытуемый увидит лишь то, что вы для него выберете, услышит то, что пожелаете, исполнит то, что прикажете, пока вы удерживаете его в своей власти, которую, если вы понимаете законы света, звука и воздушных вибраций, можете удерживать неограниченно долго. Для магнетизирования толпы применима та же сила, что и для одного человека»⁷.

Фераз прочел отрывок несколько раз. Затем в глубокой задумчивости вернул книгу на место и снова сел за стол. Текст наводил на неприятные размышления.

«Он говорит, что я мечтатель и фантазер, – рассуждал Фераз, возвращаясь мыслями к отсутствующему брату. – Витаю в поэтических и музыкальных грезах. Может ли статься, что своими грезами я обязан его влиянию? Заставляет ли он меня подчиняться ему или моя покорность его воле – мое собственное желание? Неужели мое “безумие”, или “чудачество”, или как он это называет, – результат его воздействия? И стал бы я больше похож на других людей, если был бы с ним разлучен? Впрочем, что такого он со мной сотворил, кроме того, что сделал счастливым? Подвергал ли он меня влиянию магнита, как описано в этой книге? Насколько я помню, точно нет. Он пробудил мой внутренний дух, и теперь я слышу даже его мысленный зов. Я вижу и знаю прекрасные вещи, о которых люди более грубые не имеют и представления. И разве я недоволен? Ну разумеется, доволен. Разумеется, мне следует радоваться, хотя порой кажется, будто чего-то недостает… чего-то такого, чему я не могу дать наименование.

Фераз со вздохом уронил голову на руки. Он чувствовал тоску, столь непривычную для его живой и пылкой натуры, – даже солнечный свет, лившийся в окно, казалось, утратил истинную яркость. Вдруг на плечо юноши легла чья-то рука. Он вздрогнул и вскочил на ноги с растерянным видом, но, увидев, что это всего лишь Зароба, улыбнулся.

VIII

Всего лишь Зароба – иссохшая, мрачная, с пронзительным взглядом, старая и некрасивая, но при этом стоявшая перед ним прямо, с первозданным, не укрощенным цивилизацией достоинством. На ней была рубаха янтарного цвета, перехваченная алым поясом, и платок столь же яркого оттенка, под который Зароба убрала свои плотно стянутые седые волосы.

На ее морщинистом лице читалось больше оживления, чем накануне вечером. Залюбовавшись живописной, яркой красотой юноши, она ласковым голосом спросила:

– Эль-Рами ушел?

Фераз кивнул. Обычно он общался с Заробой знаками или на языке жестов, в котором он был весьма искусен.

– По какому вопросу? – потребовала она.

Фераз тотчас безмолвно пояснил, что брат отправился навестить друга, который живет за городом.

– Значит, сегодня он не вернется, – задумчиво пробормотала Зароба. – Сегодня он не вернется.

Она села, сложив руки на коленях, и несколько минут молча раскачивалась вперед-назад. А затем заговорила, обращаясь больше к себе, чем к слушателю.

– Он ангел или дьявол, – произнесла она тихим, задумчивым голосом. – А может, и то и другое вместе. Однажды он спас меня от смерти – этого я никогда не забуду. А вчера ночью своей силой перенес меня в родные края. Я украсила свои черные волосы жемчугом и золотом, пела и смеялась. Я вновь была молода!

Внезапно вскрикнув, Зароба так яростно всплеснула руками, что серебряные браслеты на ее запястьях зазвенели, словно колокольчики.

– Клянусь Богом, я была молода! Уж ты-то знаешь, что такое быть молодым! – Она с завистью впилась своими черными глазами в Фераза, который, прислонившись к столу, глядел на старуху с любопытством и благоговейным страхом. – Или тебе бы следовало узнать! Почувствовать, как в жилах бурлит кровь, а счастливое сердце отбивает ритм, подобно радостным ударам кимвалов!⁸ Не дыша, трепетать от восторга, когда самые любимые на свете глаза вспыхивают пламенем страсти в ответ на твой взгляд! Улыбаться розам и ощущать, как ускоряется пульс от пения птиц! Ступать по земле так легко, что едва ли отдаешь себе отчет, земля это или воздух, – вот что такое быть молодым! Молодым! И вчера вечером я была молода! И со мной был мой любимый! Моя любовь, больше чем возлюбленный! «Зароба, прекрасная Зароба! – говорил он, и его поцелуи были словно мед на моих губах. – Зароба, жемчужина страсти! Сладостный фонтан посреди пустыни! Твои глаза – пламя, в котором я сжигаю свою душу. Твои точеные руки – темница, в которой запираю свое сердце. Зароба, прекрасная Зароба!» Прекрасная! Ах! Силой эль-Рами я смогла это увидеть… прошлой ночью! На одну лишь ночь!

Голос старухи перешел в тихие всхлипы, а Фераз смотрел на нее с состраданием и легким удивлением. Он привык, что на Заробу находят странные и необъяснимые настроения, но она редко бывала столь взволнованна, как теперь.

– Что же ты не смеешься? – вдруг запальчиво спросила она. – Отчего не потешаешься надо мной, жалкой Заробой – старой и безобразной, горбатой и сморщенной, – посмевшей сказать, что когда-то она была красива! Ведь это повод для насмешек: сон одинокой старухи о ее давно прошедшей молодости.

Порывистым движением, столь же изящным, сколь и уместным, Фераз вместо ответа опустился перед Заробой на одно колено, поднес ее сморщенную руку к своим губам и с почтением поцеловал. Старая женщина вздрогнула, и глаза ее наполнились слезами.

– Бедный мальчик! – пробормотала она. – Бедное дитя! Для меня ребенок, но все же мужчина. Клянусь Богом, мужчина!

Зароба взглянула на него с любопытством:

– Прости меня, добрый Фераз, я была не права. Знаю, ты не стал бы потешаться над пожилыми людьми и делать их неисцелимые страдания предметом шуток. Ты для этого слишком добр. По правде говоря, хотела бы я, чтобы ты был не столь кроток духом и менее женоподобен сердцем.

– Женоподобен?! – вскинулся Фераз, задетый этим словом, хоть и не ведал почему.

Сердце юноши вдруг сильно забилось, кровь закипела, и он почувствовал, что, если бы при нем сейчас оказалось оружие, инстинкт велел бы тотчас его выхватить. Никогда еще Фераз не выглядел таким красивым; и Зароба, наблюдая за выражением его лица, захлопала иссохшими ладонями, словно торжествующая ведьма.

– Ха! – вскричала она. – Заговорила мужская натура! Выходит, ты не только мечтатель. В тебе есть нечто большее! Нечто, что поможет тебе постичь тайну твоего бытия! Нечто, что говорит: «Фераз, ты раб судьбы – восстань! Будь ее хозяином! Фераз, ты спишь – проснись!»

Зароба встала перед ним, высокая и величественная, и с видом прорицательницы, на которую снизошло откровение, изрекла:

– Фераз, в тебе есть мужественность – докажи это! Ты упустил единственную радость в жизни – любовь! Завоюй ее!

Фераз изумленно уставился на нее. Зароба никогда прежде не говорила ему ничего подобного, и ее слова вызвали в нем необычайное волнение. Любовь. Разумеется, он знал, что означает любовь. Это идеальная страсть, подобная вознесению молитвы за жизнь. Разве брат не уверял его, что совершенная любовь на этой планете недостижима? И разве это не то самое слово, тончайшие намеки на которое могут выражаться лишь в музыке? Эти мысли пронеслись у Фераза в голове, пока он стоял как громом пораженный, а затем, придя в себя после вспышки Заробы, уселся за стол и написал карандашом на листке бумаги следующее:

«Ты говоришь дикости, Зароба. Очевидно, ты нездорова. Прошу, больше ни слова – ты нарушаешь мой покой. Я знаю, что такое любовь. Я знаю, что такое жизнь. Но лучшая часть моей жизни и моя любовь не здесь, а в другом месте».

Зароба выхватила листок из его руки, прочла и в ярости разорвала в мелкие клочья.

– О глупый юноша! – воскликнула она. – Твоя любовь – это любовь к Мечте, твоя жизнь – это жизнь в Мечтах! Ты смотришь чужими глазами, ты думаешь чужой головой! Ты всего лишь автомат, которым управляет чужая воля! Но не вечно тебе быть обманутым, не вечно!

Старуха слегка вздрогнула и нервно огляделась, будто опасаясь, что кто-нибудь неожиданно войдет в комнату.

– Послушай! – продолжила она. – Приходи ко мне сегодня ночью. Ночью, когда повсюду будет темно и тихо, когда на улице смолкнут звуки. Приходи ко мне, и я покажу тебе чудо из чудес! Ту, что, подобно тебе, в плену у грез!

Зароба резко замолчала и с нескрываемым беспокойством посмотрела по сторонам. А затем, вдруг расхрабрившись, склонилась к юноше и шепнула ему на ухо:

– Приходи!

– Но куда? – спросил Фераз на языке жестов.

– Наверх, – ответила Зароба. И, несмотря на крайнее изумление, с которым Фераз воспринял ее ответ, решительно добавила: – Наверх, туда, где эль-Рами прячет свою великую тайну. Да, я знаю, что он запретил тебе туда входить. Как запретил и мне рассказывать о том, что он столь бережно хранит. Но разве мы рабы – ты и я? Намереваешься ли ты всегда ему повиноваться? Пусть будет так, если пожелаешь. Но если бы я была тобой – мужчиной, – я бы бросила вызов и богам, и демонам, если бы они воспротивились моей свободе действий. Поступай как тебе угодно. Я, Зароба, дала тебе выбор: оставайся и мечтай о жизни – или приди и начни жить! До встречи ночью. Прощай!

Старуха подошла к двери и скрылась за ней прежде, чем Фераз успел потребовать от нее дальнейших разъяснений. И он остался один, во власти мучительнейших переживаний. «Пошлый порок любопытства»! Это выражение старший брат использовал по отношению к нему едва ли час тому назад. И все же он вот-вот поддастся очередному приступу невыносимого желания, которое преследовало его годами, – проникнуть в великую тайну эль-Рами.

Фераз устало опустился в кресло и стал тщательно обдумывать все обстоятельства. Юноша рассуждал так: прежде всего, он не знал иного заступника или друга, кроме брата, который, будучи на несколько лет старше, в одиночку взял на себя заботу о нем после того, как друг за другом скончались их отец и мать. Фераз знал, что это печальное событие случилось где-то на Востоке, но как и когда именно, точно не помнил, да ему много и не рассказывали. Он всегда был очень счастлив в обществе эль-Рами и объездил с ним почти весь мир. Они не были богаты, но им хватало средств на безбедное существование, хотя как именно зарабатывалась даже эта скромная сумма, Фераз не знал. В жизни его старшего брата не было особенных тайн, но все изменилось после одного случая, когда они путешествовали по Сирийской пустыне и наткнулись на небольшой караван арабских кочевников, страдающих от голода, нужды и болезней. Среди них была престарелая женщина на грани смерти и девочка-сиротка по имени Лилит, которая тоже умирала. Эль-Рами внезапно, только из добросердечия и сострадания, предложил несчастным свои услуги в качестве врача и за два дня чудесным образом вернул пожилой женщине, вдове, здоровье и силы. Той женщиной и была Зароба. Однако больной ребенок, девочка двенадцати лет, умерла. И вот тогда-то и началась загадка.

В день смерти девочки эль-Рами с внезапной и необъяснимой поспешностью отослал младшего брата в Александрию, повелев немедленно сесть на корабль до Кипра и отвезти в монастырь неподалеку от Фамагусты конверт с документами, которые, по его уверению, имели исключительную ценность и важность. Фераз так и поступил и, следуя дальнейшим указаниям, оставался в этой загадочной кипрской обители среди монахов, не похожих на обычных послушников, пока за ним не послали, после чего по приказу брата воссоединился с ним в Лондоне.

К своему удивлению, Фераз обнаружил, что эль-Рами поселился в небольшом доме, где они жили и по сей день, и взял с собой ту самую женщину по имени Зароба. Ее присутствие еще больше изумило юношу, поскольку Зароба, по всей видимости, не выполняла никакой работы, а только следила за порядком в комнатах наверху. Однако на все вопросы, которые Фераз обрушил на эль-Рами в связи с ней и с событиями, произошедшими после расставания братьев в Сирийской пустыне, тот отвечал околичностями или полным молчанием. И понемногу юноша свыкся со своим положением. День ото дня он становился все более покорным воле эль-Рами, хотя не мог до конца понять, почему подчиняется так охотно.

Разумеется, Фераз знал, что брат владеет даром физического магнетизма: он сам позволял ему практиковаться на себе и проявлял интерес к научному развитию этих способностей, что, как он видел, было одним из направлений, которыми занимался эль-Рами. Он знал, что старший брат может вызывать ответ на мысль на расстоянии, но, поскольку его соотечественники также владели этим искусством, ведь подобный легкий гипноз широко применялся на Востоке, откуда он был родом, юноша не придавал этому особенного значения. Одаренный различными талантами, такими, как музыка и поэзия, и быстрым восприятием всего прекрасного и эстетического, Фераз жил в собственном тихом Эдеме – и единственным Змием, который время от времени, подняв голову, нашептывал сомнения и сеял в его душе смуту, была необъяснимая тайна комнат наверху, которые охраняла Зароба.

Малейший намек на эту тему вызывал недовольство эль-Рами; и за все время, пока они жили в нынешнем доме, вот уже почти шесть лет, Фераз осмеливался заговорить об этом лишь пару раз, а Зароба, в свою очередь, преданно хранила все в строжайшем секрете. Но теперь она, по всей видимости, вознамерилась нарушить давно установленные правила, и Фераз не знал, что об этом и думать.

«Неужели все вершится по воле Судьбы, как говорит эль-Рами? – размышлял он. – Или мне лучше добиваться своего наперекор Ей? Поддаться ли мне соблазну или перебороть себя? Нарушить ли приказ брата – потерять его расположение и стать свободным человеком – или по-прежнему повиноваться и быть его рабом? И что бы я делал со своей свободой, если бы обрел ее? Женоподобен! Слово-то какое! Разве я женоподобен?!»

Внезапно исполнившись презрением и досадой, юноша мерял комнату шагами. Рядом стояло открытое пианино, но клавиши не привлекали Фераза – его голова была полна других мыслей, нежели создание сладкозвучной гармонии.

«Не ищи себе печали ненужными и праздными расспросами» – так на прощание сказал ему брат. Эти слова звенели в ушах Фераза, когда он беспокойно шагал взад-вперед, раздумывая, сомневаясь и терзая разум неясными желаниями и дурными предчувствиями, пока солнечный день не уступил ночной тьме.

IX

Ночью на море разыгралась буря, но над головой не было ни облачка, и великие миры Господа, которые мы называем звездами, мигали в небесах подобно горящим фонарям, сияя еще ярче оттого, что луна не затмевала их света. Дул крепкий ветер, и волны с грохотом и ревом обрушивались на побережье Илфракомба, вздымая фонтаны брызг, а затем стремительно отступали с мягким шипением и плеском, словно кто-то быстро играл на струнах нисходящую хроматическую гамму. В разыгравшемся ветре чувствовалась свежесть и жизнь; мир, казалось, пришел в движение; и, глядя с высокого скалистого берега вниз, на бушующее море, можно было в полной мере осознать неустанное вращение земного шара под ногами и вечное странствие усеянных звездами небес.

Высоко над берегом, на крутом утесе, стоял одинокий дом, обращенный фасадом к морю. Это было квадратное строение, увенчанное башней, в окне которой слабо горел свет. Он едва мерцал, будто дрожа от страха, когда буйный ветер радостно проносился мимо, кружась и стеная, словно огромная морская птица. В лучшие времена даже под лучами солнца дом выглядел мрачно, а ночью приобретал и вовсе зловещий вид. Это был старый дом, и поговаривали, будто там водятся привидения, – обстоятельство, которое позволило его нынешнему хозяину приобрести его за весьма скромную сумму. Именно он и добавил башню, после чего то ли из-за подобного чудачества, то ли или по какой-то иной причине снискал репутацию столь же таинственную и пугающую, какая была и у дома еще до того, как он в нем поселился.

Этот человек вел затворническую жизнь и, казалось, не имел никаких сношений с внешним миром. У него был единственный слуга (молодой немец, которого злые языки прозвали «надзирателем»). Довольствовался хозяин дома самой простой пищей, которая не пришлась бы по вкусу современному деревенскому жителю, зарабатывающему по двенадцать шиллингов в неделю, и, по-видимому, не покупал ничего, кроме астрономических и геометрических инструментов. Без сомнений, этот чудак был или безумцем, или членом некоего злодейского «тайного общества». Тем более что после того, как он воздвиг свою башню, туда, по свидетельству соседей, заходил лишь он сам. В свете всех этих подозрительных обстоятельств неудивительно, что его избегали. Причем добропорядочные жители Илфракомба избегали его, подчиняясь забавному неписаному закону, который велит провинциальной благопристойности содрогаться от малейшего намека на превосходящий разум.

И все же беднягу старого доктора Кремлина не стоило совсем уж презирать. Возможно, внешний вид доктора был против него: одежда отличалась ветхостью, а глаза смотрели диковато, но выражение худощавого лица старика было добрым и ласковым, а безграничное сострадание ко всему и вся звучало в его голосе и отражалось в грустной улыбке. Он полностью посвятил себя – по крайней мере, так он сообщил друзьям в России, откуда был родом, – серьезным научным исследованиям. Однако «друзья», сочтя доктора сумасшедшим, чурались его, ожидая, пока эти исследования не дадут результатов. Если результаты окажутся неудовлетворительными, доктора можно будет предать окончательному забвению. А если успешными, тогда «друзья» загадочным образом, известным лишь им самим, так увеличатся и приумножатся, что доктор окажется стиснут их слишком плотным кругом. А пока никто, кроме эль-Рами, не посылал ему писем и не навещал.

В тот вечер, около десяти часов, не кто иной, как эль-Рами, постучал в дверь стоящего на отшибе дома и был немедленно, со всем возможным почтением и удовольствием, препровожден внутрь слугой Карлом.

– Я рад, что вы приехали, сэр, – радостно проговорил Карл. – Герр доктор весь день не выходил и почти ничего не ел. Встреча с вами пойдет ему на пользу.

– Он, как обычно, в башне, занят работой? – поинтересовался эль-Рами, снимая пальто.

Карл кивнул со скорбным видом и, открыв дверь в маленькую столовую, показал накрытый на двоих ужин.

Эль-Рами улыбнулся.

– Так не годится, Карл, – ласково пожурил он. – Это очень мило с твоей стороны, но так вовсе не годится. Ты ни за что не убедишь хозяина или меня сесть за стол в столь позднее время. Убери-ка все это и спокойно отправляйся спать. А завтра утром приготовь самый щедрый завтрак, какой только захочешь, и я обещаю, мы воздадим ему должное! Не смотри на меня так огорченно. Разве ты не знаешь, что обжорство убивает работоспособность?

– А чрезмерное голодание убивает человека, с его работоспособностью и всем остальным, – проворчал Карл. – Впрочем, полагаю, вам виднее, сэр!

– В данном случае да, – ответил эль-Рами. – Твой хозяин меня ждет?

Карл кивнул, и эль-Рами, коротко пожелав ему спокойной ночи, быстро поднялся по лестнице и вскоре скрылся из виду. Наверху хлопнула дверь, а потом все затихло. Карл тяжко вздохнул и стал медленно убирать со стола нетронутый ужин.

«Ну надо же! Как могут мудрецы морить себя голодом лишь для того, чтобы учить дураков, – это за гранью моего разумения, – пробормотал он себе под нос. – Впрочем, мне никогда не стать мудрецом: я человек темный и всегда таким был. Сытный обед да стакан хорошего вина всегда казались мне лучше любой науки. Вот позорное признание невежества и грубости, если угодно. “Где, по-твоему, ты окажешься после смерти, Карл?” – бывало, спросит бедный старик герр доктор. А что я скажу? Я говорю: “Не знаю, майн герр, да мне и дела нет. Мне и в этом мире вполне неплохо, пока я в нем живу”. – “Ну а потом, Карл, потом?” – опять спрашивает доктор, а его седая голова трясется. А что я скажу? Я отвечаю: “Не знаю, майн герр, но у того, кто прислал меня Сюда, уж точно хватит ума присмотреть за мной и Там!” Тогда доктор хохочет, а его голова трясется еще сильнее. Ах! Мне уж не стать умником, и я этому очень рад!»

Весело насвистывая, Карл пошел спать в свою крохотную боковую комнату в конце коридора и вновь задумался, как прежде задумывался сотни раз: откуда берется этот мрачный низкий гул, непрерывно пронизывающий весь дом? На фоне полной тишины гудение казалось особенно громким. Звук был низкий, словно кто-то удерживал басовую ноту на органной педальной клавиатуре. В нем слышался рокот морей и рек и порывы ветра. Карл привык к гулу, хотя и не знал, откуда он исходит. Молодой человек слушал его и, погружаясь в дремоту, начал грезить, будто это гудит колесо маминой прялки в их доме, в его родной немецкой деревушке среди сосновых лесов, и наконец счастливо уснул.

Тем временем эль-Рами поднялся в башню и громко постучал в небольшую деревянную дверь, обитую коваными гвоздями. Таинственный гул был теперь гораздо громче, и эль-Рами пришлось постучаться еще три или четыре раза, прежде чем его услышали. Дверь осторожно приоткрылась, и наружу выглянул сам «герр доктор». Испещренное морщинами старческое задумчивое лицо совершенно по-рембрандтовски озаряли лучи маленького фонаря, который доктор держал в руке.

– А! Эль-Рами! – медлительно, но с удовольствием выговорил он. – Я так и предполагал, что это вы. Подобно Бернардо, «вы позаботились прийти в свой час»⁹.

Доктор заулыбался, довольный удачной цитатой, и распахнул дверь шире, впуская посетителя:

– Заходите скорее! Большое окно открыто, а ветер сильный. Боюсь, как бы меня не просквозило. Заходите же! – Голос старика вдруг сделался раздражительным и ворчливым.

Эль-Рами тотчас ступил внутрь без единого слова. Доктор Кремлин затворил дверь и, заперев ее на засов, направил свет фонаря на красивое смуглое лицо своего исполненного достоинства гостя.

– Превосходно выглядите! Превосходно! – пробормотал доктор. – Ничуть не постарели! Как всегда, бодры и полны сил! Боже праведный! Мне бы вашу силу, и я, подобно Архимеду, перевернул бы Землю! Однако я дряхлею, жизнь во мне стремительно угасает, а я еще не завершил свою работу. Боже! Боже! Я не завершил работу!

Кремлин сжал кулаки, и его дрожащий голос перешел в тихий стон. Черные блестящие глаза эль-Рами смотрели на доктора с состраданием.

– Вы измождены, мой дорогой Кремлин, – мягко сказал эль-Рами. – Измождены и обессилены долгой работой. Сегодня вы будете спать. Я приехал, как и обещал, и сделаю для вас все, что в моих силах. Поверьте, вы не потеряете награду за труд всей вашей жизни из-за нехватки времени. У вас будет и время, и даже досуг для того, чтобы завершить этот труд. Я дам вам «долгоденствие»!¹⁰

Старик с трудом опустился на стул и устало подпер голову рукой.

– Вы не можете остановить приближение смерти, друг мой! – едва слышно проговорил он. – Вы весьма неглупый человек, у вас выдающийся, проницательный ум, но ваша ученость и мудрость должны остановиться там – у могильной черты. Вы не можете перешагнуть ее или проникнуть за ее пределы. Вам не под силу замедлить стремительный бег времени. Нет-нет! Я буду вынужден покинуть этот мир, не сделав и половины намеченного.

Эль-Рами улыбнулся: это была слегка насмешливая улыбка.

– Вы, верящий во многое, что нельзя доказать, с удивительным недоверием относитесь к факту, который доказать можно! – сказал он. – Как бы там ни было, вы вольны думать что угодно, но вот он я, явился на ваш довольно неожиданный зов, а вот ваше спасительное средство.

И эль-Рами поставил на стол, за которым они сидели, флакон с золотой пробкой.

– Перед вами то, что можно назвать подлинным чистым эликсиром времени, поскольку этому веществу под силу сделать то, что, как говорят, не подвластно самому Господу: заставить дни повернуться вспять.

Доктор Кремлин с любопытством взял флакон:

– Вы так уверены в его действии?

– Совершенно. Вот уже шесть лет, как я поддерживаю одного человека живым и совершенно здоровым только с помощью этой живительной эссенции.

– Чудесно! Чудесно! – Пожилой ученый поднес флакон к свету, и жидкость внутри засверкала, словно бриллиант. А затем доктор с лукавой улыбкой посмотрел на эль-Рами: – Выходит, я новый Фауст, а вы Мефистофель?

– Ба! – пожал плечами эль-Рами. – Вот уж сказка! Хотя, как и во всех сказках и легендах на свете, в ней есть зерно истины. Как я вам часто говорил, нет решительно ничего воображаемого человеческим мозгом, что нельзя было бы воплотить в этом или в ином мире. Позволить мысли задерживаться на том, чего не может быть, – все равно что взять фальшивую ноту или заниматься бесполезными расчетами. А потому наши самые причудливые фантазии со временем непременно станут фактами. Разумеется, я не обладаю такими сверхчеловеческими способностями, чтобы заставить вас, подобно змее, сбросить кожу и вернуться в цветущую юность с ее пошлыми житейскими страстями, которые не должны привлекать мыслителя. Нет. То, что находится во флаконе, всего лишь обновит ваши ткани и постепенно насытит кровь свежими красными тельцами, не более того. Если говорить просто и с практической точки зрения, пока кровь и ткани продолжают обновляться, вы не умрете, за исключением разве что насильственной смерти.

– Не умру! – ошеломленно повторил Кремлин. – Не умру?

– За исключением насильственной смерти, – с нажимом повторил эль-Рами. – И что же? В этом утверждении нет ничего поразительного. Насильственная смерть – это единственная смерть, возможная для того, кто знаком с законами Природы. Из древней истории Каина и Авеля можно извлечь не один урок. В соответствии с этой легендой первая смерть в мире случилась именно от насилия. Без насилия жизнь могла бы быть бесконечной или, по крайней мере, возобновляемой по желанию.

– Бесконечная жизнь! – бормотал доктор Кремлин. – Возобновляемая по желанию! Боже мой! В таком случае у меня еще есть время! Уйма времени!

– У вас есть время, если вы этого желаете, – произнес эль-Рами с легкой печалью в голосе, – и если будете желать в дальнейшем. В наши дни желающих немного.

Однако собеседник едва ли слушал. Доктор с изумлением и благоговейным трепетом рассматривал флакон на своей ладони.

– Смерть от насилия? – медленно повторил он. – Но, друг мой, разве сам Господь не может применить к нам насилие? Разве Он не может в неожиданный момент выхватить непокорную душу из ее земной обители – и тогда все замыслы, труды и терпеливые расчеты, длившиеся годами, закончатся в мгновение ока?

– Бог, если только Он существует, во что некоторые склонны верить, не применяет насилия, – ответил эль-Рами. – Насильственные смерти случаются исключительно от невежества, жестокости, унаследованного безрассудства или вмешательства человека.

– А как же кораблекрушение? Шторм? Удар молнии? – не унимался доктор, рассматривая флакон со всех сторон.

– Вы же не собираетесь в море, не так ли? – с улыбкой спросил эль-Рами. – И уж вы, как никто другой, знаете, что даже кораблекрушения происходят из-за отсутствия математически выверенного баланса при строительстве судна. Крохотная, но важная деталь, которая, к несчастью, никогда не учитывается. Одно маленькое научное усовершенствование, и даже самый страшный шторм и ветер не смогут победить правильно сбалансированное судно. Что касается удара молнии, люди, разумеется, погибают от него, если упорно сохраняют вертикальное положение, словно громоотвод или проводник, когда вокруг мощнейшие электрические токи. Если бы они легли плашмя, как делают дикари, то не привлекли бы к себе нисходящий разряд. Но кто из самоуверенных глупцов удосуживается принять эти простые предосторожности? Во всяком случае, вам вряд ли стоит опасаться подобных несчастий.

– Нет-нет! – задумчиво проговорил старик. – Мне не стоит опасаться. Мне нечего опасаться.

Воцарилось молчание. Доктор и эль-Рами сидели в небольшой квадратной комнате башни – столь тесной, что в ней умещался лишь маленький стол и пара стульев. Стены были увешаны диковинными картами с линиями, кругами и зигзагами, значение которых понимал только доктор Кремлин, чей задумчивый взгляд время от времени блуждал по ним с нескрываемой тоской и беспокойством.

И все время в башне раздавался этот таинственный низкий, монотонный гул, словно где-то вращалось огромное колесо: вибрирующий звук, казалось, сотрясал прочные каменные стены, порой смешиваясь с воем ветра, похожим на крик морской птицы.

Эль-Рами прислушался.

– И тем не менее оно вертится? – тихо спросил он, почти дословно цитируя знаменитую фразу Галилея «e pur si muove»¹¹.

Доктор Кремлин встрепенулся, его тусклые глаза загорелись и ожили.

– Да! – торжествующе произнес он. – И вертится, и звучит! Это музыка Земли, друг мой! Главная нота мелодии всей Природы. Вслушайтесь же в нее! Какая она округлая, полная, величественная и безупречная! Один тон в восходящей гамме планет, песнь одной Звезды – нашей Звезды – пока она кружится по своему предначертанному пути! Идемте! Идемте со мной!

Доктор возбужденно вскочил со стула.

– Эта ночь просто создана для работы! – воскликнул он. – Небеса чисты, словно зеркало! Взгляните на мой Диск Судьбы! Знаю, вы его уже видели раньше, но теперь на нем несколько новых бликов, новые световые линии других цветов. Ах, мой добрый эль-Рами, если бы вы могли решить мою задачу, вы бы стали еще мудрее, чем теперь! Ваш дар долгой жизни стал бы почти ничтожным по сравнению с моим доказательством того, что ждет нас после нее…

– Да. Если бы доказательство можно было получить, – вставил эль-Рами.

– Оно будет получено! – с чувством вскричал Кремлин. – Будет! Я не умру, пока не раскрою эту тайну! Я вырву ее из святая святых! Я добуду ее из мыслей самого Господа!

Доктор задрожал от обуревающих его чувств, затем, проведя рукой по лбу, вдруг успокоился и с кроткой улыбкой вновь произнес:

– Идемте!

Эль-Рами тотчас послушно встал, и старик подвел его к высокой узкой двери, похожей на бойницу. Доктор отпер ее и, словно нехотя, осторожно открыл. Из дверного проема им в лицо ударил порыв ветра, но тотчас присмирел и разлился спокойной прохладой, как только они вошли в большой центральный зал башни – высокое помещение, где во всей своей необычайной сложности предстал загадочный труд жизни доктора Кремлина. Задача, подступиться к которой до него не решался ни один человек и вряд ли решится после.

X

Удивительный предмет, который сразу же приковывал к себе взгляд, вызывая восторженное изумление и легкую оторопь, представлял собой огромный диск, подвешенный между полом и потолком при помощи безнадежно запутанной паутины проволочных нитей. Диск был сделан из гладкого блестящего вещества наподобие хрусталя и в силу размера своей окружности занимал почти весь высокий зал башни. Диск удерживался в равновесии при помощи длинного стального стержня – гигантской спицы, которая свисала с самого верха башни. Вся поверхность диска переливалась приглушенными всполохами света. Сияние переливалось волнами, линиями и зигзагами, как в калейдоскопе, а исполинский диск кружился и кружился с размеренной скоростью, издавая при этом мрачный гул. Вот что было причиной таинственного вибрирующего звука, который пронизывал весь дом, – вращение круглой, похожей на огромный щит, штуковины на стержне посреди удивительной проволочной сети.

Доктор Кремлин называл свое изобретение «хрустальным» диском, но это вещество вовсе не походило на обычный хрусталь. Диск не только обладал прозрачностью чистейшей воды, но искрился и сверкал, словно искусно ограненный бриллиант, так что эль-Рами, молчаливо его созерцая, заслонил рукой глаза, дабы не ослепнуть от сияния. Диск делал круг за кругом; напротив было распахнуто большое, примерно в половину стены, двустворчатое окно, за которым в ночной тьме мерцали бесчисленные звезды. Порой из окна дул ветер, но теперь уже не сильно, ибо шторм почти миновал, и доносящийся снизу шум волн сливался с монотонным гудением диска.

Сбоку от открытого окна на высокой подставке стоял небольшой телескоп, направленный в небо. Вокруг располагалось множество других научных приборов, но было решительно невозможно обратить внимание на что-нибудь еще, кроме диска с его величественным вращением и торжественным звуком, который он издавал.

Доктор Кремлин, казалось, забыл о присутствии эль-Рами. Пожилой ученый примостился на низкой скамье под окном и, скрестив руки на груди, уставился на свое загадочное изобретение вопрошающим взглядом.

– Как понять смысл? Как расшифровать послание? – бормотал он. – О сфинкс моего разума, скажи: неужели ответа нет? Неужели реальное порождение моей мысли откажется пролить свет на предложенную мной загадку? Нет, разве возможно, чтобы творение противилось творцу? Ага, линии опять меняются – вибрации стали другими. Круг всегда останется кругом, но блики разнятся. Как же их отделить или систематизировать? Как?

Услышав слова доктора, сказанные полушепотом, эль-Рами подошел ближе. Доктор Кремлин вдруг словно бы очнулся и, поднявшись со скамьи, заговорил совершенно спокойным и уверенным тоном.

– Видите ли, – указывая на диск, начал он тоном преподавателя, поясняющего свою лекцию на примере, – прежде всего, здесь имеет место тонкий, на величину волоса, выверенный баланс материи, который и обеспечивает вечное движение. Остановить это движение не может ничто, кроме разрушения всего механизма. Благодаря примерно такому же тонкому балансу и движется Вселенная, и ничто не может ее остановить, кроме полного разрушения. Вполне логично, не так ли?

– Совершенно, – произнес эль-Рами, который слушал с глубоким вниманием.

– Разумеется, сама по себе тайна вечного движения – уже величайшее открытие, так ведь? – с жаром спросил доктор Кремлин.

– Да, – помедлив, сказал эль-Рами. – Прошу прощения, что ответил не сразу. И вот по какой причине. Вы не можете присвоить себе истинное открытие вечного движения, ибо это особая тайна, принадлежащая исключительно Природе. Возможно, я объясняю свою мысль недостаточно ясно. Вот что я имею в виду: ваш чудесный диск не вращался бы, если бы не вращалась и Земля, на которой мы стоим. Если вообразить, что Земля остановила движение, ваш диск тоже остановился бы, верно?

– Ну разумеется! – нетерпеливо закивал доктор. – Движение диска математически рассчитано так, чтобы повторять, пусть и в меньшем масштабе, но с ритмической точностью, собственное движение Земли, и равновесие при этом соблюдено точнейшее, вплоть до одной восьмой ширины волоса.

– И в этом заключается главное чудо вашего изобретения, – тихо проговорил эль-Рами. – Исключительная точность ваших вычислений столь удивительна, что позволяет вам повторить вечное движение. К самому же вечному движению вы никак не относитесь, ибо не в силах ответить, когда, почему и как оно произошло. Оно вечно, как сама Вечность. Все на свете движется, и мы тоже, включая ваш диск.

– Но все движущееся имеет выверенный баланс! – произнес Кремлин, торжествующе указывая на свое изобретение. – В одной точке, на одной оси.

– И что же это за точка? – с сомнением спросил эль-Рами.

– Центр Вселенной, – ответил Кремлин. – Где пребывает Господь.

Эль-Рами уставился на него своими большими черными горящими глазами.

– Предположим, – вдруг сказал он, – в порядке гипотезы, что ваш воображаемый Центр Вселенной окажется всего лишь верхней оболочкой, или скорлупой, другого Центра Вселенной. И так далее, одно в другом, до бесконечности, и нет возможности достичь точки или оси.

Доктор Кремлин вскрикнул и в ужасе сжал руки.

– Остановитесь! Остановитесь! – задыхаясь, выдавил он. – Какая страшная мысль! Она кошмарна! Признайтесь, вы желаете свести меня с ума? Ни один человеческий разум не в состоянии примириться с мыслью о столь жестокой бесконечности.

Доктор опустился на скамью и стал раскачиваться вперед-назад, словно от боли, не отводя испуганных глаз от величественной фигуры и смуглого задумчивого лица эль-Рами, словно видел демона во сне.

В глазах эль-Рами читалось сострадание.

– Узко мыслите, друг мой, – заметил он. – Ваше понимание внутреннего устройства мира и будущего ограниченно, как и у всех ученых. Признаю, человеческий разум имеет свой предел; но человеческая Душа – нет! И для стремлений Души нет никакой «жестокой бесконечности», она никогда не знает покоя, но вечно движется, вечно вопрошает, вечно юна и готова без устали и пресыщения покорять вершины и низвергаться в бездонные пропасти. А как насчет миллиона миллионов Вселенных? Я – даже я – не способен размышлять о них без страха. От такого количества разум может смутиться – но ДУША воспримет их все и станет искать новые!

Звучный, глубокий, размеренный голос эль-Рами подействовал на взбудораженного Кремлина успокаивающе.

Доктор перестал беспокойно раскачиваться и завороженно слушал, словно музыку.

– Вы отважный человек, эль-Рами, – медленно сказал он. – Я всегда это говорил. Отважный вплоть до безрассудства. Впрочем, несмотря на все ваши грандиозные теории, я нахожу вас непоследовательным; например, вы говорите о Душе, словно верите в ее существование, но бывали времена, когда вы в этом сомневались.

– Вижу, в нашем с вами споре необходимо прояснить все до мелочей, – слегка улыбнулся эль-Рами. – Неужели вы не понимаете, что я могу верить в существование Души, не будучи в этом до конца уверенным? Движимый природным инстинктом, каждый человек мнит себя бессмертным, потому что жизнь так коротка и неудовлетворительна. Возможно, эта мысль – наследственный изъян, ведь она заложена во всех нас. Я действительно верю в существование Души, но мне нужна уверенность, чтобы моя скромная вера стала неоспоримым фактом. И дело всей моей жизни – установить этот факт на основе доказательств и вне всяких сомнений. Какую же непоследовательность вы тут усматриваете?

– Никакой! – поспешно проговорил Кремлин. – Но вы не преуспеете. Ваш подход слишком дерзок. Слишком заносчивое и бесцеремонное требование к неведомым силам.

– А что насчет дерзости и самонадеянности, воплощенных в этом? – поинтересовался эль-Рами, взмахом руки указывая на сверкающий диск.

Кремлин возбужденно вскочил.

– Нет-нет! Вы не можете называть простое научное исследование природных объектов заносчивым! – возразил он. – Кроме того, все это предельно просто. Хорошо известно, что каждая звезда на небе излучает непрерывные потоки света, которые спустя определенное количество минут, дней, месяцев и лет достигают Земли. Разумеется, срок, за который это световое излучение достигнет Земли, зависит от расстояния между конкретной звездой и нашей планетой. От некоторых звезд свет может идти тысячи лет. Планета, излучавшая свет, может прекратить свое существование прежде, чем он достигнет атмосферы Земли. Все это прописано в детских учебниках и знакомо любому новичку, изучающему основы астрономии. Но, помимо времени и расстояния, важно то, что эти световые импульсы, или вибрации, непрерывны; они прибывают постоянно, не угасая ни на мгновение.

И мой великий замысел заключался, как вы знаете, в том, чтобы поймать отражения этих лучей в зеркале, или диске, из магнитного шпата. И вы сами видите: то, что считалось невозможным, до определенной степени воплощено в жизнь. Магнитный шпат – вещество для вас не новое, как и для жрецов в Древнем Египте. И его свойство улавливать свет точно по линиям лучей, куда бы те ни упали, для вас неудивительно, хотя человеку несведущему это может показаться чудом.

Каждая зигзагообразная или круговая вспышка на диске – это вибрация света, идущего от звезды. Но вот что озадачивает меня и ставит в тупик: в этих линиях прослеживается смысл. Отчетливый смысл, который требует истолкования; картина, которая вот-вот обретет очертания, но так и не обретает. Я испытываю танталовы муки, ночь за ночью глядя на эти загадочные символы на диске!

Доктор подошел к диску и указал на кусочек его поверхности, где сверкающий узор переливался перламутровым блеском.

– Взгляните, – обратился он к эль-Рами. – Вот идеальное скопление световых вибраций. По моим наблюдениям, через две минуты их здесь уже не будет. И прежде чем они появятся вновь, может пройти год или даже больше. С каких звезд они к нам доходят и почему они ярче, чем большинство других бликов, этого я сказать не могу. Вот! Видите? – И он огляделся с печальным видом: маленькое пятнышко, сверкавшее, как бриллиант, вдруг исчезло, будто испарина с зеркала. – Их больше нет! С тех пор как двенадцать лет назад был установлен диск, я видел их лишь четыре раза. Как я только ни пытался проследить их источник, все тщетно! Все тщетно! Если бы я только смог расшифровать их значение! Клянусь Господом, у этих символов есть смысл!

Эль-Рами молчал, и доктор Кремлин продолжил:

– Воздух передает Звук, а свет – Изображения. Запомните это хорошенько. Свет, можно сказать, создает пейзаж и порождает цвет. Отражения света рисуют картины: мгновенная вспышка при помощи химии за секунду даст вам фотографический снимок. Я твердо верю, что все отражения света – это многочисленные буквы чудесного алфавита, который, если бы мы только могли его прочесть, помог бы нам постичь величайшие тайны мироздания. Например, семь музыкальных нот есть и в Природе: в любой буре, когда дует ветер, льет дождь и шумят листья, вы услышите всю гамму звуков, на основе которых была написана каждая нота в любой музыкальной композиции. Однако сколько же столетий прошло, прежде чем мы сумели сократить эту гамму до видимой, осязаемой формы. И до сих пор мы не овладели как следует четвертями тонов, слышимых в пении птиц. И подобно тому, как мир музыки заключен в семи ступенях природного Звука, так и целый мир Света – в изобразительном языке Формы, Цвета и Порядка, со своим замыслом и посланием, которые нам, людям, предназначено раскрыть.

Но пока все эти великие тайны ждут разгадки, большинство из нас довольствуются тем, что едят, пьют, спят, размножаются и умирают, как низший скот, в слепом неведении о более чем половине задач для нашего разума. Заявляю вам, эль-Рами, если бы я только смог понять и верно определить хотя бы одну из этих световых вибраций, за остальным бы дело не стало.

Он тяжко вздохнул. А огромный диск по-прежнему вращался с мрачным монотонным гулом, будто Колесо Судьбы, которое доктор, жалкий смертный, был не в силах остановить, даже если бы оно стерло его в порошок.

Эль-Рами наблюдал за Кремлиным с интересом, а порой и с сочувствием. Наконец он мягко коснулся руки ученого.

– Кремлин, не пора ли вам отдохнуть? – ласково спросил эль-Рами. – Вы много ночей не спали как следует. Вы измождены. Почему бы вам теперь не лечь, чтобы набраться сил для будущих трудов?

Старик вздрогнул.

– Вы намереваетесь… – начал он.

– Я намереваюсь сделать для вас то, что обещал. Вы просили меня об этом. – И эль-Рами показал доктору флакон с золотой пробкой, который захватил с собой из соседней комнаты. – Он приготовлен для вас. Выпейте, и завтра вы почувствуете себя другим человеком.

Доктор Кремлин взглянул на собеседника с подозрением и вдруг начал истерически хохотать.

– Я полагаю, – с напускной веселостью невнятно пробормотал он, – я полагаю, что вы хотите меня отравить! Да-да! Отравить меня и присвоить все мои открытия себе! Вы намереваетесь разгадать великую звездную тайну и заберете себе всю славу, оставив меня ни с чем! Да, украдете у меня славу, заслуженную тяжким трудом! Да, это яд! Яд!

Кремлин вяло рассмеялся и закрыл лицо ладонями.

Эль-Рами слушал, а в его красивых глазах отражалась скорбь и жалость.

– Мой бедный старый друг, – ласково проговорил он, – вы смертельно устали. Поэтому я прощаю вам это внезапное недоверие ко мне. А насчет яда – смотрите!

Эль-Рами поднес флакон к губам и глотнул несколько капель.

– Не бойтесь! – уверил он. – Ваша звездная тайна принадлежит только вам. И я желаю вам долгой жизни, чтобы вы ее разгадали! Что до меня, я занят другими задачами. Для меня звезды, солнечные системы, даже целые вселенные – ничто! Я имею дело с Духом, который властвует над Материей, а не с Материей как таковой. Впрочем, довольно. Вы желаете жить или умереть? Выбор за вами. Вы больны, Кремлин, очень больны. Ваш мозг изнурен и ослаблен, долго вы так не протянете. Зачем вы посылали за мной, если не верите мне?

Старый ученый побрел к скамье под окном и, опустившись на нее, вымученно улыбнулся.

– Разве вы сами не видите, каким я стал трусом? – сказал он. – Говорю вам, я боюсь всего: вас, себя и особенно этого предмета, – он указал на диск, – который в последнее время стал сильнее меня.

Доктор на миг умолк, а потом продолжил с усилием:

– Прошлой ночью меня посетила странная мысль. А что, если Бог в самом начале создал Вселенную лишь для собственной забавы? Так, как я создал здесь свой диск. И что, если Вселенная, вместо того чтобы быть Его слугой, как Он изначально задумал, превратилась в Его госпожу? И Он более над ней не властен? А что, если Он вообще умер? Мы видим, что творения людей живут после их смерти на протяжении многих веков. Почему бы не жить творениям Господа так же? Чудовищно! Смерть чудовищна! Я не хочу умирать, эль-Рами!

Слабый голос Кремлина перешел в едва слышные всхлипы.

– Не теперь! Не теперь! Я не готов! Я должен завершить мой труд! Я должен узнать! Я должен жить…

– Вы будете жить, – перебил эль-Рами. – Поверьте, в этом смерти нет!

И он снова показал доктору загадочный флакон. Кремлин, весь дрожа от волнения, уставился на сосуд, а потом, поддавшись внезапному порыву, схватил его.

– Мне нужно выпить все? – робко спросил он.

Эль-Рами молча кивнул.

Кремлин раздумывал еще пару мгновений, а затем, с видом человека, принявшего отчаянное решение, окинул жадным взглядом огромный вращающийся диск и, поднеся флакон к губам, выпил его содержимое до дна. Едва проглотив последнюю каплю, старик со сдавленным криком вскочил на ноги, пошатнулся и начал оседать на пол без сознания. Эль-Рами тотчас легко подхватил доктора своими сильными руками, осторожно уложил на скамью, укрыл пледом, а под голову ему подсунул подушку.

Лицо старика побелело и застыло, как у мертвеца, но он дышал ровно и легко, и эль-Рами, зная действие сыворотки, которую он дал доктору, видел, что причин для беспокойства нет. Выглянув в большое распахнутое окно, эль-Рами несколько минут созерцал звездное небо и вслушивался в мощный плеск волн на берегу внизу. Время от времени он посматривал на огромный диск и его сияющие звездные узоры.

– Только Лилит могла бы расшифровать, что все это значит, – размышлял он. – Быть может, однажды удастся ее спросить. Но правда ли я верю в то, что она мне сообщает? Поверил бы он? Трансцендентная, вознесенная к высшей реальности, душа девушки! Должны ли мы доверять сообщениям, полученным из столь призрачного источника? Сомневаюсь. Так уж устроены люди, что сначала нам необходимо убедиться в существовании факта посредством всех возможных испытаний, и только потом мы окончательно его примем. Подобно святому Фоме, пока не вложим грубой руки своей в ребра Христа и не вложим перстов своих в раны от гвоздей, мы не поверим. И я никогда смогу решить, какой путь мудрее – принять все на веру, как верят дети, или подвергнуть все сомнению, выдвигая аргументы, как спорщик? Дитя счастливее, но возникает вопрос: предназначено ли нам быть счастливыми? Думаю, нет. Ибо до сих пор мы в этом так и не преуспели.

Лицо Эль-Рами омрачилось, и он замер, задумчиво глядя на звезды, хотя вряд ли осознавал, что видит их. Счастье! Какое сладостное слово, какой восхитительный соблазн. Его мысли настойчиво кружились вокруг этого слова, как пчелы вокруг меда. Счастье! Что может его порождать? Ответ сам собой пришел в голову: любовь! Эль-Рами невольно взмахнул рукой в раздражении, словно кто-то прошептал это слово ему прямо в ухо.

– Любовь! – негромко воскликнул он. – Ее нет! На Земле уж точно. Есть Желание. Животное влечение одного тела к другому, которое заканчивается отвращением и пресыщением. Любовь не должна иметь ничего общего с подобной грубостью, а что может быть грубее брачных уз? Это связь, которая принуждает мужчину и женщину жить вместе и, ежедневно деля постель и стол, плодить потомство, словно свиньи или прочий скот. Называть это «любовью» означает осквернить само слово! Ибо Любовь – божественное чувство, и оно заслуживает лишь божественного понимания.

Эль-Рами подошел к скамье, на которой лежал Кремлин. Старик спал крепко и безмятежно. Его лицо обрело румянец и казалось менее изможденным и костлявым. Эль-Рами проверил пульс Кремлина – биение было равномерным и спокойным. Удовлетворенный осмотром, эль-Рами откатил большой телескоп в угол и закрыл окно от ночной прохлады. Затем улегся на полу, вместо подушки подложив под голову свернутый плащ, и заснул до утра.

XI

Следующий день засиял ярким солнечным светом; море было гладким, как зеркало, а в неподвижном воздухе разливалось ласковое тепло. Слуга доктора Кремлина, Карл, проснулся в самом лучшем расположении духа: он прекрасно выспался и встал с приятной уверенностью, что найдет своего чудаковатого хозяина бодрым и повеселевшим, как это всегда случалось после редких визитов эль-Рами. И хотя Карл не сильно жаловал ученость, особенно если ради ее обретения люди, как он говорил, морили себя голодом, в глубине души он все же чувствовал: в эль-Рами было нечто такое, что отличало его от других людей. И потому Карл испытывал к нему не только огромный интерес, но и глубокое уважение.

«Если уж кто и может помочь герру доктору, то это он», – думал молодой слуга, накрывая на стол в маленькой столовой.

Ее стеклянные двустворчатые двери выходили на крохотную зеленую лужайку, за которой виднелось море.

– Разумеется, старость не вылечить. От этой болезни лекарства нет. И хоть мы и обречены стареть, не вижу, почему бы нам не веселиться и не наслаждаться яствами до самого конца? – рассуждал Карл. – Так, посмотрим, что еще нужно принести? – И он начал загибать пальцы. – Кофе, тосты, булочки, масло, яйца, рыба. Пожалуй, достаточно. А если я поставлю эти несколько роз на середину стола, чтобы немного порадовать глаз? Ага, вот так. Если что-то сможет порадовать герра доктора…

– Завтрак, Карл! Завтрак! – прервал его громкий жизнерадостный голос, звук которого заставил слугу вздрогнуть от неожиданности. – Поторопись, мой добрый мальчик! Моему другу нужно успеть на утренний поезд.

Карл обернулся и застыл с разинутым ртом, онемев от изумления. Неужели это сейчас говорил старый доктор? Его ли это хозяин – этот бодрый, осанистый, румяный человек, который стоял перед ним, приятно улыбаясь и отдавая приказы столь звучным и уверенным голосом? Сбитый с толку и слегка напуганный, Карл бросил отчаянный взгляд на эль-Рами, который тоже вошел в комнату и, увидев растерянность слуги, незаметно подал ему знак.

– Да, поторопись, Карл, – сказал он. – Твой хозяин хорошо провел ночь, и, как видишь, ему гораздо лучше. Мы с радостью позавтракаем; о чем я тебе и говорил вчера вечером. Не заставляй нас ждать!

– Да, сэр! Нет, сэр! – пробормотал Карл, пытаясь прийти в себя и снова уставившись на доктора Кремлина.

Затем, с трудом соображая, молодой человек выскочил в коридор, где с минуту стоял, словно громом пораженный.

– Дьявольщина – не иначе! – пораженно воскликнул он. – Кто, если не дьявол, смог бы заставить человека помолодеть на двадцать лет за одну ночь? Да, на двадцать лет моложе – он выглядит так, и ни днем старше! Господи, помилуй! Что ж дальше-то будет? К кому я попал в услужение? Ох, бедная моя матушка!

Это было главное причитание Карла: когда он не мог найти слов, фраза «ох, моя бедная матушка» слетала с его уст так же естественно, как привычное «черт возьми!» вырывалось у старого офицера в армии или на флоте. Эти слова Карл произносил не задумываясь, разве что они вызывали у него смутные воспоминания о невинных днях детства, когда он еще не подозревал о нечестивых уловках грешного мира, а «бедная матушка» не имела ни малейшего представления, что станется с ее подающим надежды первенцем.

Тем временем, пока Карл спустился на кухню и сновал там, готовя кофе, жаря рыбу, отваривая яйца и ведя диалог со своим пораженным и напуганным внутренним «я», доктор Кремлин и его гость вышли в маленький садик. Они стояли на лужайке и любовались расстилающимся перед ними сверкающим морским простором. Несколько минут они провели в молчании, а затем доктор Кремлин порывисто схватил руки эль-Рами в свои и горячо сжал. В глазах пожилого ученого стояли слезы.

– Что я могу вам сказать? – тихо произнес он дрожащим от избытка чувств голосом. – Как я могу вас отблагодарить? Вы для меня как бог: я снова живу! Снова дышу! Этим утром мир кажется моим глазам новым! Таким новым, словно я вижу его впервые. Я оставил позади множество лет, со всеми их горестями и страданиями, и теперь готов начать жить заново.

– Это хорошо! – мягко сказал эль-Рами, сердечно пожимая руки доктора в ответ. – Все так, как и должно быть. Видеть вас снова сильным и полным жизни – более чем достаточная для меня награда.

– Я действительно выгляжу моложе? Неужели мой облик изменился? – взволнованно спросил Кремлин.

– Ну, вы видели изумление бедняги Карла, – улыбнулся эль-Рами. – Он вас испугался, как, полагаю, и меня. Да, вы изменились, хоть и не совершенно. Ваши волосы по-прежнему седы, ваш лоб по-прежнему бороздят раздумья. Все, что произошло, – простое обновление тканей и оживление крови, и это придает вам сегодня утром бодрый и здоровый вид.

– Но долго ли это продлится? Долго ли? – с беспокойством спросил Кремлин.

– Разумеется, если будете следовать моим инструкциям, – уверил эль-Рами. – Об этом я позабочусь. Я оставил вам некоторое количество эликсира: все, что нужно, – принимать по десять капель каждую третью ночь или впрыскивать в вену, если вы предпочитаете такой метод. И тогда, как я говорил, вы не умрете, кроме как от насилия.

– А насилие сюда не доберется, – с улыбкой заявил Кремлин, оглядывая пустынный, но живописный пейзаж. – Я одинок, как орел без орлицы на скале, и чем полнее мое уединение, тем я счастливее. Мир прекрасен, допускаю, но существа, его населяющие, делают его для меня непривлекательным, хоть я и сам один из них. Так, значит, я не могу умереть, иначе как от насилия? Я почти достиг бессмертия! Чудесный эль-Рами! Вы должны править народами!

– Слишком мелкое предназначение, – ответил эль-Рами. – Я предпочел бы править планетами!

– Ах, вот он, ваш камень преткновения! – с внезапной серьезностью воскликнул Кремлин. – Вы слишком высоко парите и никогда не бываете довольны.

– Удовлетворенность для Души невозможна, – возразил эль-Рами. – Ничто не бывает для ее стремления к познанию слишком низким или слишком возвышенным. И все, что может быть сделано, должно быть сделано, дабы те, кто принужден жить этой жизнью, постигли бы ее как следует, во всей полноте.

– А разве вы ее не постигли?

– Отчасти да. Но не полностью. Недостаточно проследить, как мозговая волна пронзает эфир, а затем в точности увидеть ее действие и результат, а также со всей ясностью раскрыть все тайны физического и мысленного магнетизма и притяжения тел и умов без знания причин этих явлений. Это как вибрации света на вашем диске: они появляются и исчезают, но нужно знать почему и как. Я знаю многое, но желал бы знать больше.

– Но разве погоня за знанием не бесконечна?

– Вероятно, да – если бесконечность существует. Бесконечность возможна, и я в это верю, но все-таки я должен доказать ее существование.

– Вам потребуется прожить тысячу жизней, чтобы выполнить задачу, на которую вы замахнулись! – воскликнул Кремлин.

– И я проживу их все! – невозмутимо ответил эль-Рами. – Я поклялся, что не позволю никаким обстоятельствам сбить меня с пути, и они не собьют!

Доктор Кремлин смотрел на него с тайным благоговением: смуглое, гордое, красивое лицо выражало еще большую решимость, чем слова.

– Простите, эль-Рами, – робко произнес доктор, – кажется, это весьма личный вопрос, и вы, наверное, возмутитесь, но я часто порывался его задать. Вы очень красивы и обаятельны. Вы были бы глупцом, если бы не знали о собственной привлекательности. Ну а теперь признайтесь: неужели вы никогда никого не любили? Ни одну женщину?

Приглушенный блеск красивых глаз эль-Рами вдруг сменился искрящимся весельем.

– Любил женщину? Я? – расхохотался он. – Да хранит меня Судьба! Что бы я делал с газелями, котятами и игрушками жизни, коими являются женщины? Из всех животных на свете они вызывают во мне наименьший интерес. Я предпочел бы погладить крыло птицы, чем женские локоны, да и аромат розы, прижатой к губам, мне слаще и искреннее, чем поцелуи любой из женщин. Как самки нашего биологического вида женщины по-своему полезны, но ни в коем случае не интересны – по крайней мере, для меня.

– Значит, вы не верите в любовь? – поинтересовался Кремлин.

– Нет. А вы?

– Да! – проникновенно произнес Кремлин. – Я верю, что это единственное божественное явление в нашем почти безбожном мире.

Эль-Рами пожал плечами:

– Вы говорите как поэт. Я человек далекий от поэзии и не могу настолько идеализировать физическое притяжение между мужчиной и женщиной, ведь это не более чем закон природы, который действует на нас наравне с дикими зверями.

– Думаю, ваш блистательный ум впадает здесь в ошибку, – медленно произнес Кремлин. – Физическое притяжение существует, несомненно, но есть что-то еще – очень тонкое и деликатное, ускользающее от анализа и философов, и ученых. Более того, это властное веление духа, а также физическая потребность – душа, как и тело, не может обходиться без любви.

– Таково ваше мнение, – вновь улыбнулся эль-Рами. – Но вы видите его опровержение во мне. Я прекрасно обхожусь без любви и никогда не смотрю на обычных современных женщин без прискорбного осознания, что вижу живое воплощение чувственности и сумасбродства.

– Вы очень язвительны, – удивленно заметил Кремлин. – Разумеется, «обычная» женщина не способна произвести на вас впечатление. Но есть женщины выдающиеся – сильные, гениального ума и высоких устремлений.

– Les femmes incomprises¹² – о да, я таких знаю! – засмеялся эль-Рами. – Все они доставляют много хлопот – и себе, и окружающим. Почему вы завели речь на эти темы, мой дорогой Кремлин? Или это следствие вашего омоложения? Уверен, есть много более увлекательных вопросов, достойных обсуждения. Что до меня, я никогда не полюблю – не на этой планете. В каком-нибудь другом состоянии существования я, возможно, и испытаю это божественное чувство. Но подлость, тщеславие, презренная ревность и низменная злоба женщин, населяющих этот мир, наполняют меня брезгливостью и отвращением. Кроме того, женщины вероломны, а я не выношу вероломства.

В следующий миг за стеклянными дверями столовой показался Карл, а это означало, что завтрак подан, и собеседники повернули к дому.

– И все-таки, эль-Рами, – настаивал Кремлин, положив руку на плечо друга, – не надейтесь, что сможете избежать участи, которой должно покориться все человечество…

– Смерть? – вставил эль-Рами. – Я ее почти победил.

– Да, но вы не можете победить Любовь! – с чувством возразил Кремлин. – Любовь сильнее Смерти.

Эль-Рами не ответил, и они отправились завтракать. Они воздали должное еде к большому удовольствию Карла, который не мог удержаться и тайком посматривал на изменившееся лицо хозяина – посвежевшее и помолодевшее за ночь. Он не представлял, как совершилась эта перемена, но в целом был скорее доволен очевидным улучшением.

«Даже если это сам дьявол, – размышлял он, возвращаясь мыслями к эль-Рами, – должен признаться, дьявол – добрый малый. В этом нет сомнений. Наверное, я закоренелый грешник, и гореть мне в аду, но если Господу непременно надо, чтобы мы становились больными и немощными, а дьявол способен сделать нас молодыми, сильными и веселыми, то, скажу я вам, давайте дружить с дьяволом! Ох, бедная моя матушка!»

С такими любопытными чувствами в душе Карлу было довольно трудно сохранять невозмутимое лицо и прислуживать двум господам со степенностью, подобающей каждому вышколенному лакею. Впрочем, молодой человек справился довольно сносно и под конец даже умудрился подать хозяину чашку кофе, не таращась на него так, что глаза едва не вылезали из орбит.

Вскоре после завтрака эль-Рами собрался в путь, перед отъездом порекомендовав другу не слишком усердствовать над загадками диска.

– Но я нашел новую зацепку, – торжествующе заявил Кремлин. – Она пришла ко мне во сне. Я разрешу этот вопрос за пару месяцев, осмелюсь сказать, и сообщу вам, если достигну успеха. Теперь благодаря вам, друг мой, у меня есть время! Теперь не нужно надрываться в лихорадочной спешке и тревоге – смерть, казавшаяся столь близкой, теперь отброшена прочь…

– Даже так! – с таинственной улыбкой сказал эль-Рами. – Далеко-далеко, обескураженная и загнанная в угол. Как ни странно, но некоторые утверждают, будто смерти нет.

– Но она есть! Ее не может не быть… – воскликнул Кремлин.

Эль-Рами упреждающе выставил руку.

– Это не окончательный факт, – возразил он. – Ибо ничего окончательного НЕТ. И нет никаких «может быть» – есть лишь «да будет» самой Души!

И с этой загадочной фразой эль-Рами пожелал своему другу всего хорошего и удалился.

XII

Когда эль-Рами вернулся в Лондон, было чуть за полдень. Он направился прямиком к себе домой и, как обычно, отпер дверь ключом. В прихожей он замер, ожидая услышать, как Фераз наигрывает одну из своих сладкозвучных мечтательных мелодий, но в доме царило полное безмолвие. Тишина вызвала в эль-Рами странное разочарование и смутное предчувствие. Дверь его кабинета была слегка приоткрыта – он бесшумно толкнул ее и заглянул внутрь.

Фераз читал, сидя в кресле у окна. Эль-Рами с подозрением уставился на младшего брата, постепенно осознавая, что в облике юноши произошла перемена, которая пока ускользала от понимания. Наконец он заметил, что Фераз, очевидно, поддался непреодолимому соблазну тщеславия, побудившему его надеть более броское одеяние. Он сменил одежду из простого белого льна на наряд из более дорогого материала, сшитый в том же восточном стиле. На Феразе был золотой пояс изысканной чеканки, на котором висел кинжал в золотых ножнах. А на шелковой жилетке сверкали вышитые золотом узоры.

Прекрасный юноша, погруженный в чтение, походил на нового Агатона¹³. Большая книга, которую штудировал Фераз, частично лежала на его колене. Эль-Рами наблюдал из-за полуоткрытой двери, сам оставаясь незамеченным, и вдруг брови его сердито сдвинулись, а смуглое лицо сильно побледнело. Он рывком распахнул дверь, так, что она грохнула о стену, и стремительно вошел в комнату.

– Фераз!

Фераз равнодушно взглянул на него и холодно улыбнулся.

– Что, эль-Рами? Вы так рано вернулись? Я ждал вас к вечеру.

– Разве? – спросил, медленно подходя ближе, старший брат. – Молю, объясни, как же так? Ты ведь знаешь: если я ночую не дома, то обычно возвращаюсь на следующий день до обеда. Где же твои слова приветствия? Ты не заболел? Кажется, ты в странном расположении духа!

– Неужели? – Фераз потянулся, с зевком встал с кресла и положил книгу на стол. – Поверьте, я сам ничего не замечаю. Как там ваш старый безумец? Вы сказали ему, что почти так же безумны, как и он?

В глазах эль-Рами вспыхнуло изумление и ярость.

– Фераз! Что ты имеешь в виду?

Фераз резко обернулся и посмотрел на старшего брата в упор – все его напускное хладнокровие как ветром сдуло, явив пламенную смесь юности, красоты и ярости.

– Что я имею в виду?! – вскричал он. – А вот что! Я устал быть вашим рабом! Вашим подопытным кроликом для фокусов с магнетизмом! Отныне я сопротивляюсь вашей власти и не буду больше вам служить и покоряться! Не стану подчиняться приказам, нет! Я не отдам ни дюйма своей свободы вашему влиянию! Я свободный человек, как и вы, и требую полное право на то, чтобы быть свободным и быть мужчиной! Я больше не позволю играть со мной! Я больше не желаю быть наивным дурачком! Вот что я имею в виду! А поскольку я не потерплю между нами никакого обмана или уловок – ибо я презираю ложь, – говорю вам без утайки: мне известна ваша тайна. Я видел Ее!

Эль-Рами окаменел. Он был очень бледен. Его дыхание участилось, а ладонь сжалась в кулак, но он не вымолвил ни слова.

– Я видел Ее! – снова вскричал Фераз, вскидывая руки в исступлении. – Создание невиданной красы! А вы, вы настолько бессердечны, что держите ее во тьме и небытии. Вы закрыли ее взор для мира. С помощью своего чудовищного искусства вы погрузили ее в жизнь-в-смерти – состояние, в котором она ничего не знает, не чувствует, не видит, не любит! Говорю вам, вы творите ужасное зло! Это хуже убийства! Я бы не поверил, что вы такой! Я думал, все ваши эксперименты направлены во благо! Я и помыслить не мог, что вы способны на подобную жестокость по отношению к беспомощной девушке! Но я освобожу ее от ваших чар! Она слишком прекрасна, чтобы стать своим собственным живым надгробием! Зароба права. Девушке нужна жизнь! Радость! Любовь! И она все это получит! От меня!

Юноша умолк, задыхаясь от пылких, неистовых чувств. Эль-Рами по-прежнему не двигался, глядя на него.

– Можете злиться сколько угодно, – с мрачной яростью продолжил Фераз. – Мне теперь все равно. Это Зароба велела мне подняться и посмотреть на ту, что спит. Это Зароба…

– «Женщина обольстила меня, и я ел»¹⁴, – ледяным тоном процитировал эль-Рами. – Разумеется, это Зароба. Только женщина может вот так преступить клятву. Естественно, это Зароба – рабыня, которая получает от меня жалованье и кров, которая самим существованием обязана мне, – склонила моего брата к бесчестью.

– К бесчестью?! – Быстрым, почти дикарским жестом Фераз схватился за рукоять кинжала, висевшего у него на поясе.

В темных глазах эль-Рами сверкнуло презрение.

– Уже бахвалишься ножом? – спросил он. – Что за спектакль? Ты – поэт, мечтатель, музыкант, нежный юноша, чья жизнь заключалась в мирных и невинных грезах, – и вдруг превратился в напыщенного индюка, который разоделся в пух и прах и решил пошлыми угрозами поразить старших? Если так, очень жаль, но я не намерен тратить время на нравоучения. Послушай меня, Фераз, я сказал «бесчестье». Так постарайся же проглотить это слово, ибо лишь оно одно описывает поступок сующего нос в чужие секреты. Но я не сержусь – причиненный вред поправим, и, даже если бы и нет, в причитаниях не было бы смысла. Сделанного не воротишь. А теперь скажи мне: ты говорил, что видел Ее. Ну и кого ты видел?

Фераз посмотрел на эль-Рами с удивлением.

– Кого я видел? – переспросил он. – Кого я мог видеть, кроме девушки, которую вы держите взаперти в комнатах наверху? Прекрасная дева, принужденная проводить жизнь во сне, в жестокой тьме и неведении обо всем истинном и прекрасном!

– И ты вообразил, будто она заколдованная принцесса, – с иронией произнес эль-Рами. – Что ж, если ты так подумал и возомнил себя Прекрасным Принцем, тогда, если она просто спит, почему же ты ее не разбудил?

– Разбудить? – с жаром воскликнул Фераз. – О, я бы отдал жизнь, только чтобы увидеть, как дрогнут эти длинные ресницы и явят чудо скрытых под ними глаз! Я звал ее всяким ласковым именем, брал ее руки и согревал своими, я бы поцеловал ее уста…

– Ты не посмел!!! – не в силах сдержать гнев, вскричал эль-Рами и резко шагнул к брату. – Ты не осмелился осквернить ее своим прикосновением!

Фераз отшатнулся. Кровь застыла в его жилах. Клокочущая ярость преобразила старшего брата: глаза его полыхали, губы подергивались, вся его фигура словно увеличилась и трепетала от негодования.

– Эль-Рами! – заикаясь от волнения, пролепетал Фераз, чувствуя, как вся его новообретенная непокорность и бравада улетучиваются под действием ужасающего магнетизма брата, глаза которого метали почти осязаемые молнии. – Я не причинил вреда! Зароба была рядом…

– Зароба! – прорычал эль-Рами. – Зароба спокойно бы смотрела, как совершается насилие над ангелом, и сочла бы это величайшим счастьем для ее благочестия! Быть простой смертной, чей мир вращается вокруг дома да кухни, – вот ее идеал чинной жизни. О опрометчивый несчастный Фераз! Ты говоришь, что знаешь мою тайну, но ты ее не ведаешь. Ты даже не догадываешься! Глупый, невежественный мальчишка! Ты возомнил себя новым Христом, обладающим властью воскрешать мертвых?!

– Мертвых? – побелевшими губами выдавил Фераз. – Мертвых? Но она… девушка, которую я видел, живет и дышит…

– Лишь по моей воле! – сказал эль-Рами. – Моей силой, моими знаниями, моей неустанной чуткой заботой – благодаря моей власти над тончайшими нитями, соединяющими Дух и Материю. А вообще, по всем законам обычной природы эта девушка мертва. Она умерла в Сирийской пустыне шесть лет назад!