Читать книгу: «Душа Лилит»

Mariа Corelli

The Soul of Lilith

1892

Перевод с английского Ольги Акопян

Литературный редактор Марина Стрепетова

© Акопян О., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Нечеловечью кровь струили ее вены,

Но облик был ей дан прелестной девы.

Данте Габриэль Россетти¹

Предисловие

Изложенная ниже история не претендует на то, чтобы считаться «романом» в общепринятом смысле слова. Это лишь описание необычайного и дерзкого эксперимента, имевшего место в действительности, которое предлагается вниманию тех, кто питает интерес к незримым «возможностям» Иного мира. Перед вами эпизод из жизни человека, добровольно пожертвовавшего всей мирской славой ради выдающейся попытки доказать очевидно Недоказуемое.

I

Театр был полон – от партера до самых верхних ярусов; огни приглушили, дабы как следует выделить сцену, и зрители, теснившиеся в партере, амфитеатре и на всех балконах вплоть до галерки, с интересом или равнодушно (в зависимости от того, что наиболее соответствовало их нраву и воспитанию) внимали самому известному монологу Гамлета «Быть или не быть». В тот вечер публике впервые представили новую постановку вечно непостижимой пьесы Шекспира. Главную роль исполнял поистине великий актер (хоть критиканы и не желали этого признавать) – он переосмыслил странный и сложный внутренний мир датчанина так, что даже безразличная, обыкновенно полная апатии публика в партере, без сомнения, пересмотревшая «Гамлета» сотню раз, тотчас пробудилась от привычной дремоты и взглянула на сцену с некоторым вниманием. Знакомые строки звучали медленно, с глубокой, вдумчивой интонацией, какую нечасто встретишь в современном театре. Этот новый Гамлет мастерски владел языком тела; вместо ходьбы по сцене, а точнее, расхаживания с напыщенным видом во время произнесения монолога, он молча сел и на мгновение будто погрузился в раздумья, а затем, не меняя позы, заговорил. И чем ярче сияла торжественная красота бессмертных строк, тем больше проникновенности чувствовалось в его голосе.

 
«…Скончаться. Сном забыться.
Уснуть… и видеть сны? Вот и ответ.
Какие сны в том смертном сне приснятся,
Когда покров земного чувства снят?
Вот в чем разгадка…»²
 

В зале воцарилась полная тишина. В этот краткий миг, до того как актер успел продолжить монолог, в зрительный зал бесшумно вошел мужчина и уселся на свободное кресло во втором ряду партера. В сторону этого господина инстинктивно повернулись несколько голов, но окружающий полумрак не позволял различить его черты, а зазвучавший голос Гамлета вновь приковал к себе всеобщее внимание.

 
«…Кто бы согласился,
Кряхтя, под ношей жизненной плестись,
Когда бы неизвестность после смерти,
Боязнь страны, откуда ни один
Не возвращался, не склоняла воли
Мириться лучше со знакомым злом,
Чем бегством к незнакомому стремиться!
Так всех нас в трусов превращает мысль,
И вянет, как цветок, решимость наша
В бесплодье умственного тупика,
Так погибают замыслы с размахом,
В начале обещавшие успех,
От долгих отлагательств».
 

Далее последовал душераздирающий диалог с Офелией, который от начала до конца был сыгран с такой замечательной силой и чувством, что вызвал настоящий шквал аплодисментов. Но вот опустился занавес, вспыхнул свет, снова заиграл оркестр, и пытливые взгляды вновь обратились к недавно появившемуся в партере господину, который бесшумно возник посреди великого философского монолога. Тотчас выяснилось, что это персона, весьма достойная внимания, и незнакомца принялись рассматривать, хотя, казалось, он и не подозревал, какое возбуждает любопытство. И все же выглядел этот господин столь необыкновенно, что даже вызвал некоторый интерес у лондонских модников, видавших самых эксцентричных личностей – мужчин и женщин, эстетов и обывателей. Внешность и манера держаться так явно отличала его от простого люда, что громкий шепот непосредственной юной американки: «Я бы отдала все на свете, лишь бы узнать, кто этот мужчина!» – был почти простителен, учитывая обстоятельства. Кожа у незнакомца была смуглая, как у мулата, но гладкая, а сквозь ее оливковый тон проступал здоровый румянец, сообщаемый теплой кровью. Черные глаза его едва виднелись из-под невероятно длинных и густых темных ресниц. Изящный, слегка презрительный изгиб верхней губы отчасти скрывали черные усы; но если лицо этого господина отличалось темными и черными цветами, то копна волос, росших у него, по всей видимости, в необычайном изобилии, была совершенно белая. Да не просто серебристо-белая, а чисто белая, словно мытая шерсть или только что выпавший снег. Глядя на этого господина, нельзя было определить, молод он или стар – ибо, хоть на лице его не виднелось ни морщин, ни иных разрушительных следов неумолимого Времени, черты его несли на себе печать такой суровой и глубокой сосредоточенности, каковой едва ли обладают те, кто еще не расстался с юностью. Впрочем, казалось, до старости ему весьма далеко – а потому, в силу всего упомянутого, господин этот являл собой загадку и для сидевших рядом в партере, и для некоторых красавиц в ложах, которые рассматривали его в бинокли так неприкрыто, что он мог бы смутиться, если бы взглянул наверх. Но незнакомец не глядел наверх; откинувшись на спинку кресла, он внимательно изучал программу спектакля, но полуприкрытые веки и вялые взмахи ресниц придавали его лицу сонное выражение. Непосредственной юной американке было уж не до «Гамлета» – она настолько увлеклась разглядыванием этого господина, что не слышала возмущенного шепота своей благопристойной матери, сидевшей рядом. Наконец, словно почувствовав пристальный взгляд или досадуя на него, незнакомец поднял глаза и посмотрел прямо на американку. Она невольно отпрянула назад и потупила взор. За всю свою беззаботную и праздную короткую жизнь она не видела таких горящих, сверкающих, угольно-черных глаз – от этого взгляда у девушки, как она впоследствии уверяла, «по коже побежали мурашки». Американка вздрогнула, плотнее запахнула атласную накидку и больше на незнакомца не смотрела. Вскоре и он отвернулся от нее и обратил свой взор на сцену, где разворачивался знаменитый эпизод «Гамлета» с театральным представлением, ставший для главного актера полным триумфом. Когда занавес вновь опустился, сидевший в третьем ряду партера красивый молодой человек с внешностью светского бездельника потянулся вперед и тронул седовласого господина за плечо:

– Мой дорогой эль-Рами! Вы здесь? В театре? Но как? Я и не подозревал, что вы способны предаваться такому легкомысленному занятию.

– Вы находите «Гамлета» легкомысленным?

Седой господин поднялся для приветствия. Он оказался среднего роста, однако благодаря необычайно величественной осанке выглядел выше, чем был на самом деле.

– Вовсе нет! – Молодой человек широко зевнул. – Честно говоря, я нахожу его нестерпимо скучным.

– Неужели? – слегка улыбнулся господин, к которому обратились как к эль-Рами. – Ну разумеется, вы придерживаетесь взглядов своего поколения. Вы, несомненно, предпочли бы бурлеск?

– Сказать по чести, да! И сейчас, задумавшись об этом, даже не знаю, зачем я сюда пришел. Я намеревался заглянуть в «Эмпайр» – там дают новое представление, – но приятель в клубе вручил мне билет сюда, заявил, что сегодня премьера и все такое прочее…

– Так уж распорядилась за вас судьба, – размеренно проговорил эль-Рами. – И вместо того, чтобы любоваться в «Эмпайр» на хорошеньких полуголых девиц, вы оказываетесь здесь и не можете взять в толк, почему, черт возьми, Гамлет, принц датский, не нашел ничего лучше, чем выслушивать призрака своего отца! Так и есть! Но вы очутились тут не напрасно, друг мой. – И он добавил доверительным шепотом: – Взгляните! Вон там, присмотритесь к ней хорошенько, сидит ваша будущая супруга.

Едва заметным кивком головы эль-Рами указал на ту самую американку и продолжил:

– Да, прелестное создание с темными локонами, в розовом наряде. Вы с ней не знакомы? Разумеется, нет. Скоро познакомитесь. Ее вам представят сегодня же вечером, до того, как вы покинете театр. Не изумляйтесь, в ней нет ничего сверхъестественного, уверяю вас! Это всего лишь мисс Честер, единственная дочь Джебеза Честера, новоявленного миллионера из Нью-Йорка. Очаровательно невежественная, восхитительно бестолковая, но сказочно богатая юная особа. Не пройдет и месяца, как вы сделаете ей предложение, и вам ответят согласием. Отличная партия для вас, Воган: все ваши долги будут уплачены, а все затруднения улажены с помощью доверенных евреев-кредиторов. Ничего лучше и быть не может, право слово! И запомните, первым поздравляю вас я!

Седой господин говорил быстро и уверенно, с непринужденной улыбкой, а молодой человек таращился на него с изумлением и почти со страхом.

– Боже милостивый, эль-Рами! – взволнованно пробормотал Воган. – Это уже слишком. Весьма занимательно разыгрывать из себя пророка, но всему есть предел.

– Прошу прощения! – Эль-Рами сел в кресло. – Спектакль продолжается. Как бы нестерпимо скучен ни был «Гамлет», мы обязаны уделить ему толику внимания.

С трудом изобразив в ответ беспечную улыбку, Воган вяло опустился в кресло, но вид у него был раздосадованный и озадаченный. Он переводил взгляд с седого затылка эль-Рами на едва видимый профиль дочки американского миллионера, которую ему так хладнокровно и уверенно прочили в жены.

«Не имею ни малейшего представления, кто эта девица, – раздраженно думал Воган. – И знать ее не желаю. Собственно говоря, я и не сведу с ней знакомство. А если так, то, пожалуй, действительно ее не узнаю. Даже эль-Рами говорит, что воля – это все. Он вечно так чертовски уверен в своих пророчествах! Надо бы мне хоть раз его посрамить и доказать, что он ошибся».

Так размышлял Воган, едва ли следуя за развитием великой пьесы Шекспира, пока под конец сцены похорон Офелии не заметил, как эль-Рами поднялся с кресла, собираясь покинуть зрительный зал. Молодой человек тотчас вскочил на ноги.

– Уже уходите? – спросил Воган.

– Да. Мне нет дела ни до кончины Гамлета, ни до кого бы то ни было в этой пьесе. Мне не нравится ее скомканный кровавый финал. Это лишено художественного вкуса.

– Шекспир лишен художественного вкуса? – улыбнулся Воган.

– А что, порой да. Он был человеком, а не Богом. Ни одно творение рук человеческих не безупречно. Шекспир, как и все люди, совершал промахи, и с его великой гениальностью он был бы первым, кто их признал. Никогда не ошибается лишь посредственность. Вы тоже уходите?

– Да. Я намерен подмочить вашу репутацию пророка и во что бы то ни стало уклониться от знакомства с мисс Честер сегодня вечером! – ответил Воган.

Воган говорил со смехом, однако эль-Рами молчал. Мужчины вышли в вестибюль, где им пришлось несколько минут дожидаться пальто и шляп, так как гардеробщик, имевший слабость к горячительным напиткам, отлучился в ближайший бар.

Воган воспользовался вынужденной заминкой и закурил сигару.

– Ну и как вам спектакль? – небрежно поинтересовался он.

– Превосходно, – ответил эль-Рами. – Тот, кто играл Гамлета, – настоящий талант, он тонко чувствует нюансы роли. Но все остальные – жалкие статисты, а потому сцены, где его нет, откровенно слабы. Вот она, ахиллесова пята «звездного» подхода – подхода, который решительно губит сценическое искусство. Впрочем, неважно, как сыгран «Гамлет», – эту пьесу всегда интересно смотреть. Даже такая, странно противоречивая, она впечатляет.

– Противоречивая? И в чем же? – спросил Воган, пуская кольца дыма и с нетерпением прикидывая, сколько еще намерен отсутствовать на своем посту гардеробщик.

– О, во многом. Вероятно, самое вопиющее противоречие всего замысла проявляется во время великого монолога «Быть или не быть».

– В самом деле? – Вогану стало интересно. – Но мне казалось, это одна из лучших частей пьесы.

– Так и есть. Я сейчас не говорю о самих словах, они восхитительны, но об их связи с характером Гамлета. Почему он рассуждает о «стране, откуда ни один не возвращался», если у него есть, или он думает, что есть, неопровержимое доказательство возвращения его отца в виде призрака? И все его переживания связаны лишь с этим? Неужели вы не видите здесь противоречия?

– Разумеется. Но мне это никогда не приходило в голову, – изумленно глядя на собеседника, вымолвил Воган. – Уверен, никто, кроме вас, до этого не додумывался. И впрямь странно: Гамлет действительно произносит «ни один не возвращался» – и делает это после того, как увидел призрака.

– Именно! – воодушевляясь, продолжил эль-Рами. – Кроме того, Гамлет говорит о «неизвестности после смерти», как будто это лишь «неизвестность», а не реальность. Хотя, если он принимает за истину слова своего отца, которого называет «духом, вполне достойным веры», сомнений в этом вопросе быть не может. Разве не скорбный призрак произносит эти слова:

 
«Мне не дано
Касаться тайн моей тюрьмы. А то бы
От слов легчайших повести моей
Зашлась душа твоя и кровь застыла,
Глаза, как звезды, вышли из орбит
И кудри отделились друг от друга,
Поднявши дыбом каждый волосок…»?
 

– Господь всемогущий! Эль-Рами, не смотрите на меня так! – с беспокойством воскликнул Воган, отшатываясь от неистово горящих глаз и сосредоточенного лица собеседника, который произнес эти строки с необычайной страстью и торжественностью.

Эль-Рами расхохотался.

– Я вас напугал? Я слишком увлекся? Прошу прощения! Воистину «вечность – звук не для земных ушей»! Однако «страна, откуда ни один не возвращался» была для несчастного духа чрезвычайно тягостной реальностью, и Гамлет об этом знал, когда говорил о ней лишь как о «неизвестности». Таким образом, повторяю, он был непоследователен, а точнее, у Шекспира вышло нелогично.

– Из вас вышел бы превосходный актер! – восхищенно глядя на эль-Рами, признался Воган. – Вы сейчас так говорили, будто… право слово, будто по-настоящему.

– А это и было по-настоящему. На миг! – весело откликнулся эль-Рами. – «Гамлет» для меня – весьма увлекательное произведение; так, вероятно, будет и для вас, когда вы достигнете моего возраста.

– Вашего возраста? – Воган пожал плечами. – Хотел бы я его знать! Ведь это для всех загадка. Вам может быть тридцать или сто – кто знает?

– Или двести? Или даже триста? – с едва заметной иронией продолжил эль-Рами. – Зачем скупиться, пытаясь отмерить безграничное время? Ага, а вот и наш плут!

В боковую дверь как ни в чем не бывало вошел гардеробщик – так, словно сделал исключительно благое дело, заставив двух джентльменов ждать, пока он соизволит появиться.

– Давайте заберем наши пальто, – добавил эль-Рами, – и очутимся подальше отсюда прежде, чем свершится приговор Судьбы, сделав вас обладателем вожделенного приза Честеров. Как восхитительно перехитрить Провидение – если только это вообще возможно!

В его черных глазах сверкнуло любопытство. Воган замер, не надев до конца пальто, и посмотрел на эль-Рами с сомнением и тревогой.

В следующий миг послышался радостный возглас:

– Надо же, да это Воган! Фредди Воган! Вот удача!

Из зрительного зала в фойе выплыл крупный привлекательный мужчина лет тридцати с небольшим в сопровождении двух дам.

– Послушай, Воган, ты-то мне и нужен! Нам пришлось бросить Гамлета посреди боя, потому что мы отправляемся на бал. Ты с нами? И позволь мне представить тебе моих друзей: миссис Джебез Честер, мисс Айдина Честер – сэр Фредерик Воган.

На краткий миг Воган застыл как громом пораженный, но вскоре овладел собой и машинально поклонился. Знакомство с Честерами произошло благодаря неожиданному вмешательству лорда Мелторпа, кузена Вогана, которому наш герой был обязан слишком многим, чтобы обидеть проявлением хоть мимолетного пренебрежения. Когда обмен положенными приветствиями был завершен, Воган незаметно обернулся, с суеверным страхом выискивая глазами того, кто с такой уверенностью предрек ему эту встречу. Однако эль-Рами уже исчез. Он ушел тихо, не прощаясь, как только увидел, что его слова исполнились.

II

– А что за джентльмен вас только что покинул? – спросила мисс Честер, с прелестной улыбкой заглядывая Вогану в глаза. Она приняла предложенную Воганом руку, и он повел девушку к ее экипажу. – Такой благородный и пугающий господин!

Воган улыбнулся этому описанию.

– Внешность у него, несомненно, весьма своеобразная, – начал было он, но в разговор вмешался лорд Мелторп:

– Ты об эль-Рами? Ведь это был эль-Рами? Ах, я так и подумал. Интересно, почему он от нас улизнул? Жаль, не остался хотя бы на минуту. Уж очень любопытный человек.

– А кто он такой? – не унималась мисс Честер.

Она с удобством устроилась в своей роскошной карете рядом с матерью, а напротив сидели двое титулованных господ, что как нельзя лучше соответствовало чаяниям ее души.

– Какие вы оба скучные! Вы про него совсем не рассказываете, лишь твердите, что он «любопытный». Это, разумеется, видно. Люди с такими белыми волосами и черными глазами всегда любопытны, вы не находите?

– Не вижу для этого оснований, – с сомнением в голосе ответил лорд Мелторп. – Только представьте, что за страшилища альбиносы со своими белыми волосами и розовыми глазами.

– Только, пожалуйста, не уходите в сторону от предмета разговора, рассуждая про альбиносов, – со смешком попросила мисс Честер. – Иначе я так ничего и не узнаю про этого господина. Не правда ли, у него довольно необычное имя. Разумеется, восточное?

– О да! Он чистокровный уроженец Востока. – Лорд Мелторп взял бразды беседы в свои руки, втайне дивясь, отчего кузен Воган в столь явно молчаливом настроении. – Причем восточный человек самого старинного сорта, не то что нынешние индусы – сплошные жулики и пройдохи. Правда, когда он прибыл с Востока и зачем, вряд ли кто-нибудь смог бы вам сказать. Я виделся с ним в свете лишь дважды или трижды, но каждый раз он умудрялся привести публику в полнейшее замешательство и восторг. К примеру, моя жена имеет о нем самое положительное мнение: всякий раз зовет к нам на приемы, но он очень редко появляется. Его полное имя эль-Рами Заранос, однако, полагаю, он больше известен как эль-Рами.

– А каков род его деятельности? – поинтересовалась мисс Честер. – Он актер? Знаменитый писатель?

– Насколько мне известно, ни то ни другое. Признаться, ни его занятие, ни образ жизни мне неведомы. Эль-Рами всегда виделся мне неким чародеем – кем-то вроде частного иллюзиониста.

– Боже правый! – воскликнула дородная миссис Честер, пробуждаясь от дремоты и пытаясь вникнуть в предмет беседы. – Он показывает салонные фокусы?

– Нет, он не показывает фокусы, – слегка изумленно возразил лорд Мелторп. – Он вовсе не такой человек. Боюсь, я ввел вас в заблуждение. Я имел в виду, что эль-Рами может поведать вам необычайные вещи о вашем прошлом и будущем.

– О, по руке. Разумеется, я такое знаю! – кивнула хорошенькая Айдина. – Хиромантия – ужасно занятная штука. Я и сама умею гадать по руке!

– Неужели? – снисходительно улыбнулся лорд Мелторп и добавил: – Но дело в том, что эль-Рами не гадает по руке. Он все видит по глазам, по фигуре и движениям человека. И не берет за это денег. Но он действительно порой довольно диковинным образом предсказывает события.

– Это уж точно! – подтвердил Воган, просыпаясь от забытья и всматриваясь в изящные обворожительные черты девушки, сидящей напротив. – Некоторые его пророчества весьма примечательны.

– Надо же! Просто восхитительно! – обрадовалась мисс Честер, которая, разумеется, тотчас заметила пристальный изучающий взгляд сэра Фредерика, но сделала вид, будто поглощена застегиванием перчатки. – Я намерена узнать у него, какая судьба припасена мне! Без сомнения, что-нибудь ужасное! Не правда ли, у этого господина пугающие глаза? Красивые, но пугающие! В театре он так на меня посмотрел…

– Дорогая, сначала на него посмотрела ты, – вмешалась миссис Честер.

– Да, но я уверена, что от моего взгляда его не пробрало до мурашек. Зато когда он уставился на меня, я почувствовала себя так, будто по моей спине медленно льется ледяная вода. Мне было ужасно страшно! Мама, застегни, пожалуйста!

И она протянула матери руку в упрямо не желавшей застегиваться перчатке, но Воган быстро вставил:

– Позвольте мне!

– Что ж! Если вы знаете, как сладить с пуговицей, которая вот-вот оторвется! – рассмеялась мисс Честер, и на ее фарфоровой коже заиграл румянец.

– Я попробую, – с должным смирением ответил Воган. – И если преуспею, пообещайте мне сегодня пару танцев!

– С удовольствием!

– Так ты поедешь на бал? – обрадованно спросил лорд Мелторп. – Вот и хорошо. Знаешь, Фред, ты сегодня настолько витаешь в облаках, что не ответил ни «да», ни «нет», когда я звал тебя с нами.

– Разве? Мне ужасно жаль! – спохватился Воган и, застегнув изящным движением перчатку, добавил с улыбкой: – Пожалуйста, отнесите мою неучтивость и рассеянность на счет мистического влияния эль-Рами. Не могу вообразить иной причины.

Все беззаботно расхохотались, как могут смеяться по пустякам праздные люди, и экипаж помчал компанию дальше к месту назначения – величественному зданию на Квинс-гейт³, где в честь некоего иностранного высокопоставленного вельможи, которому вздумалось поглядеть, как развлекаются в Лондоне в течение сезона, было устроено пышное увеселение. Иностранный вельможа слышал, что в знаменитой столице Англии царит мрак и нищета, дамы неприступны, а свести близкое знакомство с мужчинами едва ли возможно; и все эти заблуждения надлежало выбросить из высокородной головы, чего бы это просвещение ни стоило высшему свету, который взял на себя труд спасти гостя от варварского невежества.

А в это время герой рассказа лорда Мелторпа, эль-Рами, или эль-Рами Заранос, как его называли соотечественники, молча шел домой тем решительным, скорым, но не суетливым шагом, который часто выдает вольного сына края пустынь и едва ли присущ городскому жителю. Стоял нежный майский вечер. Погода была необычайно ясная и теплая. Чистые небеса не омрачали ни дымка, ни облака, а звезды светили так ярко, будто раскинувшийся под их пристальным взором город был улыбчивой феей Флоренцией, а не мрачным великаном Лондоном. Время от времени взгляд эль-Рами устремлялся к сияющему поясу Ориона, который сверкал в вышине во всем великолепии, которое редко увидишь сквозь лондонский туман; эль-Рами был глубоко погружен в раздумья, и многочисленные, снующие по улицам прохожие не беспокоили его ни в малейшей степени. Он двигался сквозь толпу спокойно и не торопясь, словно существовал только он один, а остальные были лишь тенями.

«Что за глупцы в большинстве своем люди! – размышлял он. – Как просто их одурачить и как же они рады быть одураченными! Как этот юный болван Воган изумился моему предсказанию о его женитьбе! Будто так сложно предсказать, что если к двум прибавить два, то неизбежно получится четыре! Если рассматривать характеры людей, словно числа, то со временем непременно придешь к их общей сумме. Рассчитать матримониальные перспективы Вогана было куда как просто! Вот набор чисел, которые я использовал: позавчера я услышал, как лорд Мелторп говорил, что намерен женить своего кузена Вогана на мисс Честер – дочери Джебеза Честера из Нью-Йорка. Несколько минут спустя в комнату вошла сама мисс Честер, и я увидел, что собой представляет эта юная особа. Сегодня вечером в театре я увидел ее снова. В ложе напротив, в самой глубине, в густой тени я сумел различить лорда Мелторпа. Юный Воган – человек, как мне известно, настолько слабохарактерный, что им может помыкать любой, у кого воля сильнее, – сидел прямо позади меня. И вот я перехожу к скромной сумме. Дано: лорд Мелторп, с решимостью, которая скорее напоминает напор дикого кабана, нежели человека; Фредерик Воган, напрочь лишенный решимости; и юная мисс Честер, страстно жаждущая обзавестись английским титулом, пусть даже баронетским. В итоге мы определенно получаем брак. Что было неопределенно, так это вероятность встречи всех их сегодня вечером; однако все они находились в одном месте, и я рассчитал эту вероятность как дробное число – при складывании характеров всегда выходит дробный остаток; он отражает вклад Провидения, или Судьбы, который всегда должно учитывать. Я рискнул и выиграл. В подобных случаях я всякий раз выигрываю – в этих смехотворных арифметических пустяках, которые принимаются за пророческие изречения людьми, не желающими думать своей головой. Боже правый! Какой же чудовищный гнет вопиющего невежества и самодурства тащит на себе эта бедная планета с тех самых пор, как была брошена в космическое пространство! Громадный! Безмерный! И ради какой цели? Ради какого развития? Ради чего, в конце концов?»

Эль-Рами на миг остановился. Он прошел по Стрэнду, затем вдоль Пикадилли и почти достиг Гайд-парка. Он вынул карманные часы и взглянул на циферблат – близилась полночь. В следующий миг кто-то сильно ударил его в спину и попытался выхватить из руки часы, но вдруг громко вскрикнул и замер на месте.

Эль-Рами медленно повернулся и оглядел вора.

– Итак, друг мой? – любезно заговорил эль-Рами. – Зачем вы это сделали?

Парень в замешательстве оглядывался по сторонам, но не смог выдавить из себя ни слова: его рука так и застыла в вытянутом положении, а пальцы судорожно стискивали золотые часы.

– Советую вернуть мне мою вещицу, – с холодной улыбкой продолжил эль-Рами и, шагнув к злоумышленнику, разогнул сжатые пальцы по одному, взял часы и убрал в свой карман.

В тот же миг рука вора безвольно повисла вдоль туловища, но он по-прежнему стоял на месте, неистово дрожа, словно от внезапной лихорадки.

– Уверяю, этот предмет доставил бы вам массу неудобств. С краденым сплошная морока. Кажется, вы слегка обескуражены? Ах, вы испытали легкое потрясение, не более того. Полагаю, вам доводилось слышать об электрических скатах? Видите ли, в наш научный век встречаются и люди, которые могут ударить электричеством. И я один из них. В наши дни следует быть осторожнее, когда до кого-нибудь дотрагиваешься. Скоро вам станет лучше – не волнуйтесь!

Эль-Рами говорил добродушно, рассматривая вора с большим любопытством, словно редкого жука или лягушку.

Лицо несчастного парня задергалось, и, сделав умоляющий жест, он прохрипел:

– Вы не сдадите меня полиции? Я умираю с голоду.

– Ничего подобного! – решительно возразил эль-Рами. – Не лгите, друг мой; это большая ошибка, как и воровство. И то и другое обернется для вас сплошными неприятностями, а избегать неприятностей – главная цель современной жизни. Вы вовсе не голодаете – вы упитанны, как откормленный кролик.

Ловким движением эль-Рами задрал широкий рукав вора, обнажив под ним сильную, мускулистую руку.

– Да вы сегодня отведали мяса больше, чем я бы осилил за целую неделю! Все с вами будет в порядке. Вы профессиональный вор… скажем, некий адвокат? Только вместо того, чтобы вежливо отстаивать свое право на жизнь посредством бумаги и пера, вы грубо заявляете о нем, украв часы. Поступок весьма прямолинейный, но не культурный, и при нынешних нравах не окупается, поверьте. Впрочем, я вас утомил! Вам уже лучше? Тогда всего хорошего!

Эль-Рами намеревался продолжить свой путь, но пришедший в себя грубиян быстро шагнул к нему.

– Я хотел сбить вас с ног! – начал парень.

– Знаю, – спокойно ответил эль-Рами. – Желаете попробовать снова?

В глазах парня читалась смесь изумления и страха.

– Тут вот какое дело, – продолжил вор. – Только вы достали часы, а они давай сверкать да переливаться…

– И вас соблазнил этот блеск, – завершил за него эль-Рами. – Понятно. Мне не следовало их доставать, признаю. Но когда я достал часы, вам не следовало ими соблазняться. Мы оба дали маху. Так давайте же впредь постараемся быть мудрее. Прощайте!

– Черт меня побери, вот ведь странный тип, да еще и жуткий! – вырвалось у парня. Он не на шутку перепугался и все еще не отошел от пережитого потрясения. – Будь я проклят, если это не самый чудной на свете тип!

Но «самый чудной на свете тип» не слышал ни слова из этих замечаний. Он перешел на другую сторону улицы и продолжил неспешную прогулку, подхватив нить прерванных размышлений, будто ничего не произошло.

– Глупцы! Все глупцы! – бормотал эль-Рами. – Воры грабят, убийцы лишают жизни, рабочие трудятся в поте лица, все мужчины и женщины вожделеют, живут и умирают – ради какой цели? Ради какого развития? Ради чего, в конце концов? Разрушения новой жизни? Ради рая или ада? Мудрости или блажи? Доброты или жестокости? Бога или дьявола? Чего же именно? Если бы я это постиг, то стал бы мудрым, а до тех пор я такой же глупец. Глупец среди глупцов, одураченный Судьбой. Я разгадаю Ее тайну, покорю Ее и брошу Ей вызов!

Он остановился и с долгим, глубоким вдохом снова обратил взор к звездам. Губы эль-Рами беззвучно двигались, словно он произносил про себя какую-то клятву или молитву. Затем он пошел быстрее и больше не останавливался, пока не достиг места назначения – тихого старомодного квартала неподалеку от Слоун-стрит. Он приблизился к скромному домику на две квартиры, стоящему в ряд с похожими зданиями. Единственное, что выделяло его жилище среди остальных, – тяжелая дубовая дверь со старинным орнаментом, которая легко открылась, когда эль-Рами повернул в замке ключ, а потом закрылась за ним, не произведя ни малейшего шума.