Цитаты из книги «Пандем», страница 9

Наследство, которое я получил десять лет назад – это вовсе не праздник… Ты знаешь. Очень трудно объяснить слепому разницу между темнотой и светом… Между прекрасным и отвратительным. Приходится объяснять разницу между полезным и вредным; это унизительно для человечества, но я миллионы раз поступал именно так. Потому что мне надо было, чтобы человечество перестало убивать себя, разрушать себя, развращать себя… И воспроизводить себя – без изменений – в своих детях… Кстати, я всё-таки сделал Алекса счастливее. Теперь он верит, что я боюсь его до такой степени, что решил наказать…

…Потому что воспитание – это тоже модификация. Ограничение свободы. Выработка желаемых реакций с помощью системы стимулов… А если речь идёт о взрослом человеке с сильной волей? Экстремальное воспитание… Или запрограммировать его. Или убить нафиг, а уже детей его вырастить «правильно»… Ким, ты в самом деле хочешь слушать от меня все эти мозолистые банальности?

– А где Иванна? – спросила Лерка, несколько поспешно предупреждая первую Дашину жалобу.

Даша безнадёжно махнула рукой:

– «Уйди и не следи за мной, на то есть Пандем». Я понимаю, теперь вовсе не обязательно быть матерью. Теперь мать живёт своей жизнью, а ребёнок играет с Пандемом, учится с Пандемом, слушает Пандема и перед Пандемом отчитывается. Я понимаю, очень многим это удобно. Никакой ответственности. Никаких усилий. Твоё дело родить, а там – само вырастет. Посмотри на этих ребятишек, у них у самих через пару лет будут дети… Они им будут уделять внимание?

– Ну что тебе нужно от Пандема? – устало спросил Ким.

– Я мужчина, – Алекс неприязненно усмехнулся. – Мужик. С яйцами. Поэтому когда я вижу чудовище, я ищу, как его убить. Если я вижу бога, я ищу, как его свергнуть. Я всегда ненавидел поповские сказки и людей-овец.

Пусть они перестанут верить Пандему. Пусть они все захотят… захотят быть людьми… с правом убивать сволочей и убиваться самим… Убивать сволочей. Ладно, сюжет с самоубийцей получился аморфный, его можно пустить, как приложение… А вот основной сюжет – про родственников тех пятерых погибших таксистов, и про бандита, который вернулся из тюрьмы. Фотографии – очень хорошие, жуткие фотографии, которые чудом удалось добыть в архиве… Суд… Приговор… И – вот он, красавец, идёт себе по улице, кажется, весёлый… Несёт яблочки в сумке, не видит камеры… Снова фотографии… Давние снимки – молодые ребята обнимают жён, улыбаются… Снова отрезанные головы на оперативных снимках… Лица детей… А вот это хорошо. Хорошо, чёрт возьми...

– Как ты думаешь, что почувствуют дети погибших, когда увидят твоё… творчество?

Алекс замер. Достал? Не достал? Неужели зацепил-таки?

– Знаешь, на кого ты похож? На огородника, который гоняет с грядки птиц, топчась по росткам. Тебе совсем не хочется подумать об этих людях?

Уси-пуси…

– Этого мужика надо убить, Пан. Его надо убить. Позволь мне это сделать – или сделай сам.

– Что, мёртвый он лучше осознает свою вину?

– Мне нет дела до его вины. Он убивал ради денег и удовольствия. Он должен быть мёртв, в крайнем случае – сидеть на каторге… да, он должен сидеть, или ты, Пан – его сообщник. Я так и откомментирую в программе. Жди.

– С чего ты взял, что он не наказан?

– С того, что он жив и на свободе.

– Хочешь эксперимент?

Что-то новенькое. Что-то настолько новенькое, что от предвкушения холодеет кровь. Неужели всё-таки?.. Впервые за столько лет – он достал Пандема?

– С твоего согласия… Ложись спать – во сне увидишь сюжет про этого экс-бандита. Строго между нами. Хорошо?

Прежде, когда Арина была удручена чем-то или напугана, Ким был единственным человеком, умевшим правильно её утешить. Он знал её – понимал – как никто на свете. Наверное, только при этом условии живущих вместе людей можно назвать семьёй; все прочие случаи (включая и страстную любовь), под это условие не подпадющие, есть ни что иное как модель песочного домика. Арина знала, что Ким понимает её лучше всех на свете. И Ким знал. И это знание давало ему повод даже для гордости… Теперь Арина никогда – или почти никогда – не грустила и не пугалась, а если ей случалось бывать в минорном, «сумрачном» настроении, она спешила не к Киму, а от него. «Неохота, чтобы ты видел мою кислую мину», – говорила она, садилась на велосипед и исчезала до позднего вечера, а вернувшись, была уже оживлённой и беспечной, как всегда.Они почти никогда не говорили о важном. То есть они говорили – о важном для человечества, о космической программе, например. И о важном для детей – отправить их летом в африканский заповедник или в скандинавский аквапарк. Но о том важном, которое редко нуждается в словах, они не только не говорили, но даже и не молчали.Единственными минутами их безусловного и полного единения оставались минуты близости. Они любили друг друга часто, несмотря на работу, учёбу и усталость, и пылко, несмотря на спокойствие каждодневных их отношений. Оба были здоровы, как буйвол и буйволица, плоть требовала своего, они затевали любовные игры в постели, на травке, в бассейне, в лесу, и, прижимая к себе горячую и счастливую жену, Ким наслаждался чувством собственника. Она была – его. Безоговорочно. И так было, пока в один из таких моментов Ким не увидел в её глазах тень другого разговора.Она говорила с Пандемом!..Арина не понимала, что случилось. Плакала – впервые за много лет. Ким стыдился сам себя – своей реакции, самца в себе. Пандем реанимировал его – и, конечно, находил единственно правильные слова, которые Ким мог сказать бы сам себе, будь он в этот момент чуть-чуть хладнокровнее.Они долго говорили – втроём. Арина не могла понять, почему её разговоры с Пандемом задевают Кима. «Ведь это же всё равно, что мысли, – доказывала она. – Я же не могу не мыслить, ты подумай, Кимка!»Он не мог объяснить ей. Наверное, впервые в жизни.

– …Да, это моё сокровенное право, – говорил, приветливо глядя с экрана, интеллигентный парень лет двадцати. – Я не понимаю, с какой радости мне смотреть это скучное кино ещё шестьдесят лет… Это в лучшем случае! А то и семьдесят! Чёрт, мне не надо никакой эвтаназии, я хочу спокойно полетать с крыши! Никто не отвечает за меня, я совершеннолетний, какого чёрта эта тварь мною помыкает?!

– Когда вы решили свести счёты с жизнью? – спросил закадровый голос Алекса.

– Год назад, – парень вздохнул. – Правда, мысли были раньше… С детства. Мне скучно жить, понимаете? Мне лень каждое утро просыпаться, я хочу отдохнуть, в конце концов…

– Возможно, вы пережили личную трагедию?

Парень махнул рукой:

– Да нет, дело прошлое… В самом деле не стоит об этом. Миллионы баб каждый день обманывают миллионы мужиков… Они же в конкурентной борьбе друг с другом, как в джунглях, им надо хвалиться шмотками, мужьями, детьми… Не в этом дело. Почему мне нельзя умереть? Если это касается меня, только меня, если это никого больше не ущемляет?

Камера отъехала назад, рядом с парнем обнаружился Алекс; обернувшись к зрителям, он медленно снял тёмные очки, посмотрел прямо в камеру – пристально и немного устало:

– Сейчас вы можете задать этот вопрос Пандему. Каждый из вас может спросить – почему Данилу нельзя уйти из жизни, если это только его дело. Только его, взрослого дееспособного человека. Мы ждём ваших звонков – что ответил вам Пандем? Что вы сами думаете по этому поводу?

Дом был кирпичный, и в доме была печка. Потенциальные дрова во множестве росли кругом, в сарае был запасён уголь, а в потайном погребе хранились необходимые вещи: лопаты и топоры, керосиновые лампы, арсенал холодного оружия и огнестрельного тоже (Алекс не исключал возможности, что рано или поздно оно вновь «заговорит»). Алекс ни от чего не зарекался. У него были жена и сын, два племянника, отец и мать, свёкор и свекровь, да и за сестру Александры, Лерку, кто-то должен был отвечать. Он был не из тех, кто оставляет в норе один только выход. Конечно, вероятность того, что Пандема удастся сковырнуть – или что он издохнет сам так же неожиданно, как и появился, – вероятность этого ничтожно мала, однако Алекс посчитал нужным обустроить себе самостоятельное жильё. Место, где можно выжить и прокормиться без дополнительного источника энергии.

– С чего ты взял, что я собираюсь издыхать?

Теперь автострада проходила в двух километрах от Алексового убежища. Глушь превращалась в пригород; «ездилка» сошла с упругого зелёного покрытия и зашуршала по асфальтированной деревенской дороге.

– Вопрос времени, – сказал Алекс, держа руль одной рукой.

– Ты не можешь объяснить, почему мир, в котором есть я, тебя не устраивает. Ты не можешь объяснить это ни мне, ни людям…»

Алекс подумал, что людям удобно жить в чьём-то кармане. Что на всё это огромное жвачное стадо есть горстка тех, кто с Пандемом не примирится никогда. И что Пандем это знает.

Он был, наверное, счастлив. Потому что впервые в жизни – впервые за всю историю его войны – у него появился такой сильный, такой ненавидимый враг. Да на стороне Пандема был мир без болезней и преждевременной смерти, без войны за нефть, за территорию, без войны за интерес и войны за мир. Без детей с опухшими животами, без рыб, плывущих животами вверх по чёрным вонючим рекам; в этом мире трагедиями становились всякие мелочи вроде сердечных неудач и творческих провалов. Здесь даже скотобоен не было, потому что мясо выращивали в синтезаторах – без мозга, без нервов, без глаз, без необходимости спариваться и рожать детёнышей; это было этически стерильное мясо. И чем весомее были для человечества благодеяния Пандема, тем острее Алекс осознавал исходящую от него опасность. Откуда Пандем? Зачем Пандем? Чего хочет? Где помещается? Ни у кого не было ответов – если не считать, конечно, фантазий, домыслов и спекуляций... С человечеством управлялся неведомо кто с неведомо какой целью – а человечество радовалось, что ему наконец-то можно пожить без забот, на травке, в сытости и под присмотром, как в детском саду. Или во всемирном интернате для умственных инвалидов…

А вот Ромка родился через семь лет – совсем в другую эпоху. И по характеру был другим ребёнком – нервным, крикливым, беспокойным. Ким знал, что Пандем уделяет младшему сыну много времени (хотя что это такое – время Пандема? Можно ли его измерить?). Ромка нуждался в том, чтобы его успокаивали – и Пандем возился с ним с первых дней, уговаривал по ночам, чтобы дать возможность Киму и Арине выспаться (оба они тогда работали, Арина в художественном лицее, а Ким в Институте биосинтеза). В результате Ромка получился куда больше Пандемовым сыном, нежели Виталька. Он часами играл в детской, совершенно один, игрушки говорили с ним разными голосами, а он говорил с игрушками. Он научился читать и говорить почти одновременно; в три года он умел каллиграфически писать, выражал самые сложные мысли и охотно оставался дома один – Пандем напоминал ему, когда и как разогреть еду, что надеть, какую книжку почитать и когда лечь в постель. Спокойный Виталька вырос подвижным и шумным мальчишкой – капризный в младенчестве Ромка оказался молчаливым созерцателем. Временами его всё понимающий, спокойный взгляд начинал беспокоить Кима, а холодность к родителям иногда обижала. Всякий раз, случись Киму об этом подумать, Ромка будто просыпался – улыбался и лез на колени; Ким знал, что это Пандем напомнил сыну о том, что у него есть родители, и всё равно в такие минуты бывал растроган и почти счастлив.

– Это характер, – говорил Пандем. – У него очень своеобразное мироощущение. Он не равнодушен к тебе – он просто не понимает, что ты не слышишь его мыслей… Он не умеет ещё выражать свои эмоции так, чтобы ты их понял. Он научится. Он очень добрый мальчик.