Цитаты из книги «Пандем», страница 8

– Я не понимаю. Нам троим плохо – почему ты не можешь сделать хорошо?

– Потому что ты человек и твои родители люди.

– А люди – значит, должны мучаться? Человек – это тот, кому плохо?

– Человек – это тот, кто обладает волей.

– А в моей воле отказаться от воли?

– У тебя очень сильная воля, ты не можешь от неё отказаться.

– Ты врёшь, – сказала Юлька и испугалась собственных слов. Но потолок беседки не обрушился на неё, и мир вокруг не вывернулся наизнанку; она посмотрела в глаза тому, кто был по ту сторону экрана, и повторила теперь уже твёрдо:

– Ты врёшь! Либо в том, что меня любишь, либо в том, что не можешь ничего изменить!

Амплитуда внутренней жизни, говорил когда-то Пандем. От эйфории к отчаянию и обратно. Неисправимого не бывает. Непоправимого не случается. Это опыт, это внутренняя жизнь, падая и поднимаясь, ты растёшь… Нельзя сужать амплитуду, говорил Пандем. Нельзя бежать от потерь – их и так осталось немного, и почти все они не фатальны… Расстояние от твоего глубочайшего отчаяния до твоего высочайшего счастья – территория твоей жизни/

«…Помоги мне собраться. Помоги мне думать о другом». Молчание. Шурка и не ждал, что Пандем ответит. Чтобы Пандем ответил, надо подниматься, идти в беседку… А как интересно было поначалу – новая игра, «свидания» один на один в беседке, а в повседневной жизни чувствуешь себя совершенно автономным… Пандем был чертовски убедителен – человечеству вдруг позарез понадобилась самостоятельность…

И вот тогда-то Ларса пробрал ужас, равного которому он не испытывал за всю свою жизнь. В тот момент, когда он понял… вспомнил… что обещал Пандему, получая гордый статус одиночки: «…и не обращусь за помощью, что бы не случилось. Моя жизнь принадлежит мне, я за неё отвечаю…»

– Пан! Прости! Я… отказыва… я! Не могу… пожалуйста! Не дай… я тону… я дохну… не допусти… Па-ан! Ты не допустишь! Ты не допу…

Ему казалось, что он кричит, на самом деле он хрипел и булькал. Хрипел и булькал до тех пор, пока под руками его не обнаружилось скользкое днище перевёрнутой лодки.

Ларс Петерссон был беспандемным вот уже полтора года. Его невеста Лил находила особую прелесть в его стальном значке с гордой надписью «Без Пандема»; для неё, девчонки, этот значок был пугающим и притягательным символом Ларсовой независимости, исключительности и силы. Вот уже полтора года Ларс не разговаривал с Пандемом (а поначалу было ох как трудно!), не принимал от него советов и не ждал помощи; впрочем, главная фишка заключалась не в этом. Вот уже полтора года Ларс был смертен.

– Нет, система статуса мудра, я же ничего не говорю, – Алекс вздохнул неожиданно печально. – Вообрази этот ужас: каждый на своём рабочем месте, и никто ни за что не отвечает, потому что Пандем страхует и ведёт на помочах. И никто не принимает решений, потому что решения давно приняты, надо только делать, что говорят… Тоска! И, чтобы этого избежать, Пандем искусственно имитирует жизненные трудности, а тому, кто наиболее успешно их преодолевает, даётся конфетка в виде статуса. Ему говорят, что он успешен, он сам себя чувствует успешным… Вот и всё везение.

Жизнь, лишённая суеты, представляется картонной. Давайте суетиться, давайте поступать случайно, давайте путать Пану карты… Ему же от этого будет забавнее с нами возиться. Так трудно быть непредсказуемым…

Александра перевела взгляд на сидящего Алекса. Подошла, положила руки на опущенные плечи, поцеловала в редеющие на макушке волосы. Теперь, оглядываясь назад, она понимала, что бросить школу в шестнадцать лет и выйти замуж за невыносимого подростка, каким был Алекс, её принудило не сочувствие и ни в коем случае не любовь, а тайное знание. Так получилось, что она единственная в целом свете знала, как уязвим на самом деле этот «анфан террибль», какой у него, ходячего источника конфликтов, низкий болевой порог. Что он защищается, нападая, и что его выходки – всего лишь реакция на постоянные раздражители, почти незаметные прочим, зато невыносимые для мальчика без кожи. И что в целом мире у него нет ни одного защитника, потому что миру кажется, будто уж этот-то в защите не нуждается…\Но пусть у неё было в какой-то момент желание податься к нему в адвокаты – она вышла замуж не за подзащитного, а за бойца. Он был воин в душе, солдат и мужчина, стойкий оловянный солдатик; наверное, жена единственная понимала, что приход юного Алекса в военное училище вовсе не был демаршем: восемнадцатилетнему Александру Тамилову хотелось привести свою жизнь в соответствие со своей сутью…

– Если ты видишь, что человек чуть-чуть на тест не дотягивает – почему ты не выправишь ему, например, вестибулярный аппарат? Чтобы стал как надо?

– У разных людей разные вестибулярные аппараты».

– Почему? Что от тебя отвалилось бы, если бы я сдал тест?

– От меня бы ничего не отвалилось. От тебя бы отвалилось, и очень сильно».

– Что?

– Воля. Способность к соревнованию.

– Ладно… Есть человек, который выбрал себе работу. И работу, которая тебе, между прочим, нужна! Почему этого человека надо ссадить с трапа? Ты же знаешь, я бы выучился!

– Ладно так ладно. Ты предлагаешь, чтобы я подкрутил винтики в твоей голове, сделав из тебя первоклассного пилота, в перспективе космонавта… А если я подкручу другие винтики? Чтобы ты захотел быть иллюстратором детских книг? Так и так ты будешь счастлив. Во втором случае – гораздо счастливее, потому что природу никто не отменял».

– Виталя, люди соревнуются. Друг с другом, с предками, с потомками, со временем, со мной… Когда они правильно соревнуются – у них есть стимул к жизни, есть цель, есть уважение к себе, к победителям, к побеждённым…

– Удивительно… Мне показалось даже, что он… не знаю, как сказать… испытывает какие-то эмоции… И огорчён, если тут уместно это слово… вашей размолвкой, видите ли, он полагает вас своим другом… хотя мне не совсем понятно, как возможна такая дружба… Он говорит, что у него глубокая эмоциональная связь с вашей женой. Он не может лишить её своего постоянного присутствия. Он считает, что это будет шоком для неё, что она будет несчастна. А теперь несчастны вы, Ким. Послушайте, это существо, Пандем, оно, кажется, очеловечилось до того, что страдает…