Цитаты из книги «Пандем», страница 10

Все бродили поодиночке, погружённые в себя. Все беседовали на самую интересную для человека тему – они беседовали с Пандемом каждый о себе. Всем надо было о чём-то спросить или – гораздо чаще – рассказать. У всех – умных глупых, эгоистичных, самовлюблённых, душевно тупых, экзальтированных, честных, малодушных, жизнелюбивых, прочих – появился друг: даже у тех, у кого друзей с пелёнок не бывало. Друг, который знал и чувствовал потаённое, то, что другому человеку не откроешь; друг, который оправдывал слабости (не всегда, но в большинстве случаев – по Кимовой информации – случалось именно так). Оправдывал и давал надежду, и пробуждал желание стать лучше (не у всех, опять же, но у многих). Все вспоминали юность, детские мечты, всё, что не сбылось тогда – но имело шанс сбыться сейчас…

– Он растерян, – говорил Каманин. – Ему трудно. Потому что лени, трусости, жадности много тысячелетий, а Пандем – молод. Он не всемогущ, но он растёт во всемогущество, чтобы никогда его не достигнуть. Знаете, как функция, которая стремится к бесконечности… А сейчас ему трудно, потому что первая эйфория прошла, остались миллионы людей, потерявших профессию, остались тысячи властолюбцев, у которых отобрали власть, а у кого-то – и смысл жизни… Толпы суицидников на крышах, хотят покончить с собой, а Пандем не даёт, и они его проклинают… Я говорил с одним таким. Вчера.

– А вы, значит, что-то вроде «Скорой помощи», – пробормотал Борис Григорьевич, складывая в кастрюльку щучьи печень и плавники.

– Да, я нашёл себе работу, – помолчав, сказал Каманин. – Не много-то славы… А на свете так много тупых сволочей, не ценящих ничего, кроме собственного брюха да полового органа… Пандем уговаривает, убеждает, подкупает, кого-то заставляет… И будет дальше убеждать, уговаривать, подкупать, кого-то заставлять… Хотя мог бы просто сказать: работайте, ребята, любите друг друга и будьте счастливы. И любили бы, и были бы счастливы… Понимаете, о чём я?

Каманин повернул голову, и при свете качающегося фонаря Борис Григорьевич увидел, как блестят у наго глаза.

– Неужели мы с вами не договоримся? – Каманин вытер мокрый лоб тыльной стороной ладони, но лаковое пятнышко щучьей крови всё равно осталось. – Неужели нам с вами не интересно увидеть звёзды… Счастливых людей, любящих свою работу… Мир, где люди живут как люди, а не как черви в грязи и кровище… Неужели ради этого мы не готовы жертвовать ничем, вообще ничем?

Борис Григорьевич взял кувшин с водой и долго, долго лил ему на руки.

– …Да я, собственно, не говорю, что Пандем брешет, боже меня упаси… Может, он действительно нас всех возлюбил. С чего возлюбил, с какой такой радости – другой вопрос… Знаю, что ты мне скажешь, устроитель будущего. Скажешь, что я в депрессии, потому что потерял работу. Потому что все мои годы, потраченные на то, чтобы научиться тому, что я умел, весь мой опыт, всё, чего я стоил как врач… всё пошло псу под хвост. Что я больше не уважаемый человек, которого днём и ночью, в любую погоду на мотоцикл – и к больному. Грыжи, роды, пневмонии, палец косилкой отрезало – все ко мне… Тебе не понять, сынок. Даже твоя клиника Попова… Там своё. А деревенский врач – это статус, дружок. Это да… Так вот теперь я никто. Эти вот руки, – Борис Григорьевич смотрел на свои ладони, на толстые сильные пальцы с грязными ногтями, – эти руки… я был хороший врач, сынка, вот не вру. Очень хороший. А теперь всё. Садиться за парту рядом с молокососами, начинать с нуля – не могу, не хочу, нет сил. Поэтому, мол, ною, поэтому жалуюсь, поэтому ищу во всём подвоха и не разговариваю с Пандемом. Вот что ты мне скажешь. И добавишь, что ты пришёл ко мне, глупому старику, на помощь, откроешь глаза, протянешь руку, найдёшь мне занятие… Так?

–Так вот, просто Ким, не могу я с ним… вроде как с собой говорю. Но сам себе такого ведь не наплету, если не сумасшедший. Нет-нет да и подумаю: всё, старый дурак, допрыгался, шиза пришла… Вот так. Плохо мне с ним говорить, просто-Ким. Вроде как в зеркало смотреть с большого бодуна. И противно, и страшно. Умом понимаешь: вот все здоровые, как лошади, и живут по сто лет, даже те, кому помереть бы стоило. Вот невестка моя на базаре стояла с утра до ночи, а тут вдруг вспомнила, что она вроде как на химика училась… И ещё хорошо – бюрократии нет никакой, я же её печёнками ненавидел, эту заразу. Бюрократию, в смысле, а не невестку. А теперь ни одной бумажки: нужно тебе что-то, так сразу и получаешь… Так что умом я, пожалуй, очень даже за Пандема. Людям надо, чтобы за ними приглядывали. Не всем, конечно… Мне вот не надо. Да и страшно… против лома нет приёма, как говорится. Вот он велит не убивать. И никто не убивает. А сказал бы – убивайте? А сказал бы – постройте мне идола и на колешках перед ним ползайте? А сказал бы – принесите мне в жертву сына там, или дочь?

– Ну вы же ни от кого не требуете жертв, – тихо сказал Каманин. – Почему вы думаете, что Пандем глупее или злее вас?

Сито пошарил руками, ругнулся разбитым ртом и не очень уверенно поднялся на четвереньки. Зрение возвращалось медленно; прямо перед ним был корявый ствол, о который его приложило минуту назад. А что было вокруг – трава, кусты, туман, – сливалось, будто на большой скорости.

- Ты понял, кто тут хозяин?

Сито потрогал передние зубы. Подбородок был мокрый. Капало на рубаху.

- Я вижу, понял не до конца.

– Я понял, – прохрипел он, мотнул головой, роняя капли, снова потерял равновесие и шлёпнулся в прелую листву.

- Ладно. На первое время будем считать, что понял. Сейчас я выведу тебя на дорогу, там остановится машина, довезут тебя куда надо. Адрес – Овражная, семь. Скажешь, что пришёл работать. Тебе дадут самосвал, сядешь за баранку и будешь пахать, шоферюга. Наказывать буду не то что взгляд кривой – мысль кривую… Понял, сынок?

– Да, – Сито поднялся, держась за дерево.

- И благодари, сука, что мордой твоей деревья пачкаю. Тебе бы мозги подкрутить – так нет же, обращаюсь с тобой, как с человеком… А будешь ли человеком, Лёня Ситник?

Сито задрал лицо к низкому пасмурному небу, выматерился, покачнулся, устоял.

В голове был теперь смех – одобрительный, как показалось Ситу.

…Но кто же знал, что тот, о котором знали, что будет дана ему власть – почему он явился так сильно, так подло, так страшно? Человек слаб… Когда Георгий видел свою мать, ещё год назад парализованную, а теперь без устали копающуюся на огороде… Когда он слышал, как она поёт (а она пела в молодости, у неё был сильный красивый голос, о котором любили вспоминать все деды в окрестных трёх посёлках), когда она с подружками, такими же пожилыми и здоровыми, шла погулять в лес, или танцевала на чьём-то семидесятилетии, или… Человек слаб. Лучше бы его мать тихо угасала, не в силах поднять руку?

– Я знаю, что у нас будет мальчик… Виталик… Он будет здоров, будет жить долго, и жизнь его будет… Господи, да о чём они думают! Чего они боятся! Рано или поздно это должно было… Кимка, спасибо тебе. Ты нас всех вывел… Помог… Кимка, ты особенный, ты один на миллион… Я так тебя люблю. Ничто никогда нам не помешает. Ни война… Послушай, мы теперь свободны! От болезней, от страхов, от нищеты…

– Ты совсем-совсем не боишься? – спросил Ким, проводя ладонью по длинным Арининым волосам.

– Наоборот, – она голым локтем вытерла слёзы. – Я чувствую, что этот мир – наконец-то мой.

- Хорошо. Что будет с теми, кем забиты тюрьмы и колонии? Как ты видишь их будущее – тех, кто был осуждён на пожизненное, допустим, заключение? За убийства, поджоги, изнасилования? Где им место в твоём мире?

- Там же, где и всем. Наказанием им будет раскаяние, и уверяю тебя, оно гораздо более действенно, нежели тюрьма.

- Ты наивный! Господи, ты с такой властью – такой наивный!

- Ты не веришь в совесть?

- А кто будет совестью? Ты? Жужжание пчёлки в большой бритой голове: убивать нехорошо? Как тебе не стыдно? Так?

- Нет, Ким… Ты забываешь, что я – это каждый из них. Я вижу их изнутри. Каждое колебание, каждое хотение и каждый страх. Каждая минута памяти. Мир, который они видят не так, как ты. Их мир иерархичен, и для начала я просто займу верхнюю ступеньку. А потом… Кое-кому мне удастся вправить вывихнутое представление о жизни, прочих сделаю по крайней мере безопасными для окружающих.

- Только словом?

- Я собеседник.

- А если они откажутся слушать тебя?

- Я сумею договориться. Напугаю, подкуплю. Всем им что-нибудь нужно.

- А что скажут родственники жертв? Когда увидят убийц, ненаказанных, преспокойно разгуливающих среди людей?

- С родственниками у меня будет совершенно отдельный разговор… Видишь ли, вот ты видишь людей категориями, группами: «родственники», «пациенты», «пассажиры»… Я вижу каждого в отдельности. Только человек. Этикетки не имеют значения… Поэтому не будет законов. Закон уравнивает.

В церкви пахло весной, воском и ладаном. Огоньки свечей завораживали, люди казались тёмными силуэтами, донными рыбинами в прозрачной холодной воде – каждый сам по себе, каждый наедине с собой.

– Хорошо… А как давно ты есть? Было ведь время, когда тебя не было? Был момент твоего рождения?

– Нет, – Пандем стряхнул крошки с рукава. – Я не родился и не пришёл, я – возник. Время, когда меня не было, оставило по себе совокупность знаков. Я вижу их в земле, в живых и мёртвых языках, в твоём лице…

– Скажи, – Ким запнулся. – А… повернуть время вспять?

– Сейчас – нет. Потом – наверняка.

– А воскресить мёртвого?

– Да. Но зачем? Мёртвых будет не так много.