Цитаты из книги «Пандем», страница 7

– И вы думаете, что знаете, что им движет? Вы можете сказать мне о его цели?

– Мы работаем над этим, – Никас смотрел в глаза Киму большими, похожими на добрые каштаны глазами. – Насчёт его цели у нас нет, честно говоря, ни одной хоть сколько-нибудь обоснованной гипотезы – пока. Но нам совершенно ясно, что он не достигает этой цели – и потому меняет тактику. Сперва уход в беседки; потом полный пересмотр методов воспитания… Он пытается вырастить новых детей, причём главное из настойчиво формируемых качеств – та самая воля, от которой первое пандемное поколение так легко отказалось… Как прогност, я вам могу сказать почти наверняка, что через пару лет система воспитания изменится и ужесточится так, что вместо доброго друга дети будут видеть в Пандеме не вполне понятное, но очень жёсткое верховное божество… Другой вероятный сценарий – он перепоручит принуждение и наказание людям-воспитателям, а сам будет выступать богом-утешителем. Но этот второй сценарий менее вероятен именно потому, что разумный человек поступил бы так. Пандем разумен, но он не человек…

– Вы считаете, ему нужно человечество, обладающее волей, – пробормотал Ким.

– Возможно… Но это только та часть правды, которую мы видим. Есть ещё один очень интересный эффект – статистический… Видите ли, если в допандемном мире амплитуда между силой сильных личностей и слабостью слабых была велика, то сейчас она просто колоссальна. Человечество похоже не на лес с разным уровнем верхушек, а на поле, где исполинские деревья соседствуют не с пнями даже… С ямами в земле! Огромная разность потенциалов… И если предположить – гипотетически – что вот Пандем приостанавливает своё присутствие… Предположить в порядке эксперимента… То несколько тысяч людей с гипертрофированной волей автоматически подчиняют себе миллиарды инфантилов! Создаются новые жестокие империи – за месяц!

– Никас… вы беспандемный?

– Кстати, о беспандемниках, – мягкий человек снова улыбнулся. – Эта человеческая прослойка явно распадается на два, так сказать, потока, два рукава… Первый, к сожалению, более многочисленный – самые инфантильные из порождённых Пандемом инфантилов. Взрослые дети, которые либо соскучились в комфортабельной детской, либо вовремя не получили востребованную игрушку, а потому обиделись и ушли. Очень интересна позиция Пандема по отношению к таким… беспризорникам. Он не может не понимать, что оставить их на произвол судьбы для него – всё равно что взрослому выгнать шестилетнего упрямца ночью в лес, где полно гадюк и волков… Да, «шестилетке» под тридцать, но психологически он… вы понимаете… и гадюк видел прежде только на картинках. С другой стороны, не дать такому малышу уйти… можно только забравшись к нему в голову и щёлкнув переключателем. Для Пандема это – нечестная игра… А он спортсмен, он хочет, чтобы вокруг были одни Олимпийские игры… Вы ведь в курсе, что реальный процент несчастных случаев среди «низших» беспандемников… представителей первого, так сказать, потока… раз в пятьдесят меньше, чем был бы без вмешательства Пандема? – кротко спросил Никас.

– То есть Пандем лжёт им?

– Ким, всякого своего нового сотрудника я первым делом отучаю говорить о Пандеме эмоционально и оценочно, как будто это ваш тесть или сосед… Пандем не может «лгать». Как не может «лгать», например, третий закон Ньютона… Пандем преследует свои цели, используя наиболее уместные средства. Всё.

– Это только так кажется, – Никас улыбнулся. – Вернёмся к нашим беспандемным… Конечно, Пандем продолжает их страховать – не только от смерти, а от увечий, например, или очень неудачных, гм, решений.

– То есть он модифицирует их поведение?

– Ким, дорогой Ким, вы пугаетесь там, где нет ничего страшного, но настоящая опасность вами в упор не различима… Конечно, он модифицирует. Он не может не модифицировать. С самого момента своего, гм, «включения», он модифицирует ежесекундно. Куда делись, по-вашему, наркоманы, алкоголики, генетически запрограммированные асоциалы? Те, что безобразничают сейчас в красном слое – это просто декоративные хулиганы какие-то… Да что я вам говорю, вы ведь жили в то время, вы помните, как много было вокруг людей-животных… Я совершенно не горюю об их исчезновении. Беда в том, что человеческая природа оказалась немного упрямей, чем можно было предположить… У некоторого числа вполне нормальных, психически здоровых людей потребность реализации лежит за пределами мастерской, лаборатории и волейбольной площадки. Пандем владел информацией об этом с самого начала… Направить естественную агрессивность в «правильное» русло – в этом нет ничего особенного, ещё пятьдесят лет назад в нашем дворе был спортклуб для трудных подростков… Но когда эта потребность накладывается на прямо-таки инфекционный инфантилизм… Вот тогда начинаются процессы, вероятность которых Пандем, видимо, недопросчитал. Человек одновременно безвольный и агрессивный… Я, честно говоря, не припомню: а бывал ли такой тип личности в допандемные времена? Мог ли сформироваться этот лабораторный уродец?

– Сейчас я выполняю по отношению к нему роль не наставника даже, а мира, сопротивляющегося личности. Он не станет личностью, если не пройдёт этот путь. Он и без того не знает боли, болезни, потерь…

– Это плохо, что он их не знает?

– Если человек живёт в невесомости, но не хочет, чтобы у него атрофировались мышцы – он должен тренироваться. Каждый день.

– То есть предполагается, что эти мышцы когда-то кому-то понадобятся… Пандем, зачем же им медицина?

– Пусть тренируются. Это отлично воспитывает ответственность, самостоятельность…

– Да ты зациклился на этой ответственности. Принял на себя роль капрала, ей-богу… Чего он боится?

– Он не боится, он опасается. Это этап. Тем ярче будет его радость, когда он пройдёт тест.

– А он пройдёт?

– А ты как думаешь?

– Пан, ты ведь не друг ему.

– А я ему не нужен в качестве друга. У него есть друзья. У него есть ты.

– Он боится. Что хорошего можно воспитать страхом?

– Это не называется страх… Лерочка, поверь, что я его не замучаю.

– Я ведь не пройду экзамена на взрослость, – сказал Мишка еле слышно. – У нас там рассказывали… У одного парня брат… Так я ведь такого не сделаю, что ему Пандем загадал. До старости буду тест сдавать – а не сдам…

– Ерунда, – сказала Лера, подумав. – Пандем прекрасно знает, что кому загадывать.

– Вот именно, – сказал Мишка и ниже опустил голову. – Он даёт на преодоление, это все знают. Если боишься змей, например… ну, неприятны они тебе… то змееловом работать.

– Тебе до экзамена ещё расти и расти, – напомнила Лера.

– …А если ты, ну, стесняешься или боишься – так в красный слой… Подраться там с кем-нибудь… А если бегать не любишь – так в спортлагерь на полгода.

– И это всё, что тебя огорчает?

Мишка оторвал глаза от тарелки. Глаза были нехорошие – больные какие-то глаза.

– Мишуль…

– Да не надо, мама… Пандем говорит – учись преодолевать. А я не хочу. Лучше не надо мне экзамена на взрослость вообще. Дома буду сидеть, по сети учиться, по сети работать… Ты не против?

– Поймёшь?

– Попытаюсь.

Быстов осторожно поставил на стол опустевшую рюмку. Протянул к Киму руки ладонями вверх:

– Видишь?

Руки были, как дерево. Застарелые мозоли покрывали их сплошной коркой.

– Не аргумент, – сказал Ким.

– Усилие, – сказал Быстов. – Человек – это усилие… Жизнь. Наибольшее усилие, на которое человек способен – цена ему, человеку. Не обязательно яму при этом копать… Или там бабе рожать необязательно… Ты меня поймёшь.

– Вообще любое усилие? – спросил Ким.

– Да, – Быстов снова налил себе и гостю.

– Зачем корячиться, если есть Пандем? – устало спросил Быстов.

– То есть зачем надрываться на жатве, если синтезатор делает хлеб из простеньких реактивов за пять минут?

– Не-ет… В эту детскую ловушку меня не лови. Раньше, мол, люди на лошадях пахали, но разве комбайн обесценил их труд… Оптимальный путь, высвобождение энергии для других целей и всё такое – это правильно, Ким. Я совсем другое усилие имею в виду…

– Усилие, – сказал Быстов. – Через «не могу»… Как в армии. Как на той же жатве. Как сегодня Димка… Зачем человеку быть выше себя, жертвовать собой, наконец, если Пандем и так всем поможет?

– У человека, – сказал Ким, – есть много других возможностей «быть выше себя». Человек может учиться. Человек может совершенствоваться. Заниматься спортом, в конце концов…

– Игрушки, – Быстов невесело усмехнулся. – Детский мир. Делай что угодно, но знай, что Пандем всё равно тебе поможет… Он же тебя любит. Он тебя вытащит у чёрта из пасти, если ты туда из любопытства полезешь. Что, мамка не поможет дитятку, если с дитятком беда? А сколько лет дитятку – значения не имеет. Когда я служил, у нас одному парню мамаша клубнику в сахаре таскала, передавала какие-то пирожки, мармеладки…

– Пусть лучше дитятко свалится в пропасть и сдохнет на дне?

– Сам, – Быстов ударил кулаком по столешнице, и оба монитора подскочили. – Не сваливайся в пропасть, лапушка. Думай сам… Нет, игрушки всё это, «пандемовы страсти». Красная зона та же… Игрушки да лицемерие: я крутая, я боксерша… я эгоистка… я анархистка… а как беда, так Пандем поможет. Он всегда помогает. Он добрый.

– А то, как ты живёшь – не игрушки? – спросил Ким. – Поля эти… пшеница… Огороды… Коровы ходят, понимаешь… Синтезаторами вы не пользуетесь, а сетью – да?

– Сеть люди раньше придумали, – сказал Быстов. – До Пандема.

– Так и синтезаторы собрали тоже люди… с подачи Пандема… А если бы и марсиане подбросили – что, не пользоваться? Брезговать? Пусть народ с голоду мрёт?

– У меня никто не мрёт – сказал Быстов.

– Значит, ты вернул смерть…

– Я её не отменял… То, о чём ты говоришь – всего лишь право попасть под лавину. И только для тех, кто действительно этого хочет.

– Значит, я был прав. Ты признал мою правоту. Ты – пусть косвенно – признал мою правоту, Пандем…

– Три трупа – зато ты прав.

Алекс ударил кулаком по серебряному борту. Гондола качнулась в воздухе.

– Да, Алекс. Человеческая личность, оказывается, реализует себя иногда непредсказуемыми путями… Теперь у них есть эта возможность – не просто карабкаться на гору, не просто кататься на волнах, не просто лететь за ветром… А радостно сознавать, что на этом пути они могут сдохнуть. А за ними, наркоманами риска, идёт армия подражателей и поклонников – тех, которым риск сам по себе не нужен, но которым желательно позерствовать, производить впечатление, которым нужно выглядеть особенно, пусть даже в собственных глазах… Кстати, ещё месяц назад твоя внучка ругала меня на чём свет стоит за то, что я не запрещаю охоту. Она не понимает, видите ли, что за мотив движет взрослым мужчиной, убивающим живое существо ради развлечения… Диапазон, Алекс. У Юльки нет органа, чтобы понимать это. Но я-то понимаю и тех, у кого такой орган есть…

– Значит, ты вернул смерть.

– Я давно с тобой не спорю.

Пять лет назад Алекс Тамилов узнал, что Пандем позволил смерть. Необходимость этого – и готовность к этому – зрела год за годом; Алекс был одним из тех подвижников, кто день за днём, ничего не боясь и ни на что не надеясь, подталкивал Пандема к этому шагу. Когда стало известно, что группа альпинистов-экстремалов (два парня и девушка), некоторое время назад шумно объявившая себя «без Пандема», в полном составе погибла на подступах к какому-то пику, не такому уж и сложному для восхождения – Алекс впервые за много лет узнал, что такое настоящий шок. Он нашёл в себе силы выйти в эфир и сказать всем, кто ему верил, что это не глупая смерть, как считают многие. Что это не идиотская смерть и не самоубийство – это подвиг человеческого духа. Будучи смертным, всё равно идти вверх – достойно человека. Все умрут, сказал тогда Алекс. Важно – как умрут…

– Видишь ли, когда человек медленно угасает, вот как мой отец… особенно если ему при этом нет и пятидесяти… это ужасно. Но я чувствую себя слишком нужным, слишком сильным, как бы сформулировать… Я привык жить, Пан. Похоже будет… Это будет похоже на убийство. Ты меня убьёшь. Я не решился бы всего этого тебе сказать на берегу. Я три дня собирался, чтобы всё это тебе сказать.

– Я знаю. Андрей, всякий раз, когда кто-то умирает – я умираю вместе с ним. Если ты видишь меня смертью с косой, аккуратно подкашивающей старую траву…

– Нет, Пан. Нет, что ты.

– Знаешь, какое оптимальное отношение человека и смерти? Человеку приятно знать, что смерть есть, но к нему и его близким она отношения не имеет. В мире без смерти человеку скучно. В мире, где смерть вездесуща, человеку страшно.

– Ерунда. Мир без смерти больше всего устраивает человека. Ты сам говорил.

Она могла бы сказать: Пан, мне не хватает тебя. Я признаю твою правоту: общаться с тобой ежесекундно я не должна, не могу, у меня атрофируется желание – и возможность – принимать решения, вообще чего-то хотеть… В моей теперешней жизни есть свои преимущества. Во всяком случае, каждое утро я просыпаюсь, зная, что увижу тебя через час и десять минут. И каждый вечер я засыпаю, зная, что ты со мной всегда и что ты думаешь обо мне. И, в конце концов, я всё равно говорю с тобой – по привычке – хотя ты мне не отвечаешь.…Ты боялся, что я разучусь жить с людьми? Смешно, Пан, с ними просто. Иногда слишком просто. Кроме того, во мне никто не нуждается. Во всём мире. Дети? Витальке двадцать пять, он ровесник твоего прихода… Ромке восемнадцать. Но Виталька хоть звонит иногда… Внуков нет… Оба не торопятся, зачем им это – семья, дети… Пан, знаешь, что мне кажется? Мне кажется, ты испугался собственного предназначения. Ты отступил от нас в угоду призраку, в угоду тени, видимой тебе одному.А я нуждаюсь в тебе ежечасно. Я человек диалога. Вот люди монолога, такие как Алекс, например, вполне могли бы общаться с тобой только в беседках. Ещё эти беседки можно было бы построить на высоких гладких столбах, например… Чтобы, добиваясь твоего общества, они совершали столь милые их сердцу усилия – на грани возможного…– Всегда с тобой, – сказал Пандем из глубины зеркала.