Читать книгу: «Тайна воспоминаний»

Пролог

Константинополь, 6 ноября 1913 года

Фотограф попросил их не двигаться.

Второй раз.

В первый раз мужчина будто не услышал: повернул голову к переулку, откуда они пришли, и задержал взгляд на человеке, остановившемся у кофейни. Во второй женщина осторожно коснулась его локтя.

— Мы всё ещё фотографируемся.

— Я помню.

— По тебе незаметно.

Он посмотрел на неё, даже теперь с той настороженностью, от которой встречные охотно уступали ему дорогу. Потом взгляд смягчился на долю секунды, как мягчеет лёд над тёплой водой.

Женщина улыбнулась и встала у перил.

Чугун был таким холодным, что ладонь сразу начала неметь. Перчатку она сняла нарочно: ей хотелось чувствовать что-нибудь настоящее, металл, ветер, соль на губах, чтобы удержать себя здесь, у воды, пока фотограф возится с аппаратом. Четыре пальца она расправила на перилах. Мизинец поджала: слишком больно.

Под пристанью плескалась вода. Между мокрыми досками застряла кожура мандарина; порыв ветра перевернул её, но не унёс. Неподалёку рабочий затягивал верёвку вокруг ящика. С парохода кричали на трёх языках, передавая багаж.

Обычный день.

Она заставляла себя смотреть на эти простые вещи. Человек мог купить фрукт, съесть его, бросить кожуру и пойти дальше. Мог поссориться из-за чемодана. Опоздать на судно, махнуть рукой вслед уходящему борту и вечером жаловаться кому-нибудь на собственную невезучесть.

Ей хотелось иметь право на такую маленькую беду. Сердиться только на ветер, испортивший причёску.

— Руку чуть левее, сударыня, — сказал фотограф. — Да. Вот так. Господин, встаньте ближе к даме.

Мужчина подошёл.

Его плечо загородило её от ветра. Она почувствовала это раньше, чем повернула голову: ткань перестала хлестать по груди, край вуали опустился. Он всегда замечал такие вещи. Мог не ответить человеку, спросившему дорогу, мог отодвинуть чужой стул так, что обрывался разговор и оставались две злые пары глаз. Но стоило ей замёрзнуть, и он находил причину оказаться с той стороны, откуда дует.

Она знала, каким его считали. И знала, что эти люди порой бывали правы.

Но она знала и другого. Того, кто прошлой ночью, в тесной комнате над булочной, снимал с неё платье так медленно, что она первой потеряла терпение. Кто смеялся ей в ключицу, когда она ругалась на застёжки. Чьи ладони были шершавыми и горячими, а голос таким тихим, что она не столько слышала его, сколько чувствовала кожей. Она до сих пор помнила, как они лежали потом в темноте, переплетя ноги, и он выводил пальцем у неё на спине буквы, каждый раз одни и те же, ни разу не назвав слова вслух.

Сейчас на ней были шерсть, шёлк и три слоя приличий. Но тело помнило всё и отзывалось так, словно между ними не осталось ни ткани, ни людей, ни холодного ветра.

— Вы сейчас уйдёте из кадра, — предупредил фотограф.

Мужчина снова смотрел в переулок.

Там продавец газет выкрикивал новости. Мальчишка с корзиной уворачивался от прохожих. Двое спорили у кофейни; тот, за кем наблюдал Александр, наконец поднял чашку и вернулся за столик.

Опасности не было видно.

От этого спокойнее не становилось.

Под подкладкой её пальто лежала небольшая книга. Угол переплёта упирался в бок всякий раз, когда она дышала глубже. За последние полчаса она раз десять проверила, на месте ли книга, и каждый раз боялась, что он заметит. Рядом с ним невозможно было скрыть дрожь. Он замечал слишком многое.

— Александр.

Он сразу перевёл взгляд на неё.

Она любила эту короткую перемену. Только что он смотрел мимо, считал выходы, оценивал руки незнакомцев. Теперь видел её. Дымчато-голубые глаза оставались холодными на свету, но взгляд становился внимательным совсем по-другому: тёплым, тяжёлым, почти осязаемым.

— У тебя пальцы замёрзли.

— Это можно пережить.

— Надень перчатку.

— После снимка.

Он хотел возразить. Она видела это по движению челюсти.

— Только сейчас, — попросила женщина. — Побудь со мной только сейчас.

Он взглянул на аппарат, потом снова на неё.

— Я здесь.

Она крепче сжала его локоть.

— Тогда посмотри на меня.

Ветер приподнял край вуали. Александр придержал тонкую ткань и осторожно убрал её с лица. Пальцы задели щёку, мимолётно, почти случайно, а потом большой палец медленно провёл по её нижней губе.

Она перестала улыбаться.

Рядом с ним такое случалось постоянно: достаточно было простого прикосновения, чтобы звуки отступили. Она могла сердиться, спорить, собираться сказать что-нибудь колкое. А потом он касался её, и приходилось заново вспоминать, зачем между ними оставлено расстояние. Низ живота налился тёплой тяжестью, и она почувствовала, как предательски приоткрылись губы.

— Что? — спросил он.

— Ничего.

Он не поверил.

Она наклонилась и прижалась губами к его пальцам. Холодным, солёным, пахнущим табаком и мылом.

Его взгляд изменился.

— Ты выбрала неподходящее место.

— Для фотографии?

— Для этого.

Он сказал тихо, но от этих слов ей стало тепло, даже промёрзшим рукам.

— Тогда не отвлекай фотографа.

Александр смотрел на неё ещё несколько секунд. В лице держалась привычная сдержанность, а за ней было то, что она знала слишком хорошо: он хотел притянуть её к себе, закрыть ладонью затылок, убрать ветер, людей, весь причал, всё, что стояло между ними и возможностью остаться вдвоём. Хотел обнять так, чтобы она почувствовала каждую пуговицу его пальто.

Она хотела того же. Почти до боли.

В другой день они ушли бы. Он нашёл бы экипаж, она смеялась бы над его нетерпением, а потом сама попросила бы кучера не задерживаться. Они едва успели бы закрыть за собой дверь, и всё началось бы у стены, в тёмной прихожей, жадно и слепо, пока шпильки одна за другой падали на пол.

Но под пальто упирался в бок чужой переплёт.

Она не могла уйти.

— Прошу вас, — вмешался фотограф. — Мне нужен всего один спокойный миг.

Он высунул голову из-под чёрного полотна и устало вздохнул. Края пальто потемнели от влаги, шнурок на правом ботинке развязался. Он взял двойную плату за работу на ветру и уже жалел об этом.

Женщина посмотрела на ботинок.

— Вы сейчас наступите на шнурок.

Фотограф опустил голову, выругался под нос и присел.

Александр коротко выдохнул.

Она повернулась к нему.

— Что смешного?

— Ничего.

— Ты смеёшься.

— Ещё нет.

— Тогда попробуй. Вдруг тебе понравится.

Его рот дрогнул.

Она ждала, не отводя глаз.

— Ты невозможная, — сказал он.

— А ты слишком серьёзный для человека, которого сейчас сохранят на память.

Александр улыбнулся.

Всего на несколько секунд.

Улыбка изменила его лицо так сильно, что женщина невольно рассмеялась. Он стал ближе: не спокойнее, не безопаснее, просто ближе. Человеком, у которого тоже могло быть что-то кроме вечной готовности защищаться.

Она забыла о книге. О том, кого ждала. О переулке, куда он снова посмотрит через мгновение.

Фотограф торопливо вернулся к аппарату.

— Вот так. Не двигайтесь.

Александр смотрел на неё.

Затвор сработал.

Позже она будет искать именно этот миг: свой смех, его улыбку, руку на холодных перилах. Не начало чего-нибудь и не обещание будущего. Несколько секунд, в которые они принадлежали только себе.

— Готово, — сказал фотограф. — Отпечаток пришлю завтра. Адрес, который вы назвали?

Женщина кивнула прежде, чем Александр успел ответить.

Он заметил.

Но пока ничего не сказал.

Она надела перчатку. Пальцы плохо слушались, ткань зацепилась за кольцо. Александр осторожно расправил её, провёл ладонью по запястью.

— Ты вся холодная.

— Здесь ноябрь.

— Дело не только в ноябре.

Она подняла на него глаза.

Он стоял совсем близко. Достаточно было наклониться, и она коснулась бы его рта. Она знала, как он ответит: сначала замрёт, потом притянет её так, словно все силы, что он держал в себе, наконец получили направление.

Но сейчас ей хотелось другого. Продлить секунду, в которой он ещё не задал вопрос.

Александр убрал выбившуюся прядь под край шляпы.

— Мы уезжаем, — сказал он.

Она молчала.

— Ты слышишь?

— Да.

— Тогда идём.

Фотограф кашлянул. Александр обернулся и протянул ему деньги. На правом мизинце белела тонкая полоска; женщина поймала себя на том, что смотрит на неё, хотя видела тысячу раз.

Ей вдруг захотелось запомнить всё. Складку на рукаве. Мокрый край пальто. То, как он отдал монеты, не считая, и тут же снова оказался рядом.

Так не запоминают обычный день.

Фотограф поблагодарил и занялся аппаратом. Женщина оглядела причал.

Рабочий закончил с ящиком. Мальчишка с корзиной исчез в переулке. У самого края пристани стоял мужчина, почти скрытый перилами. Он смотрел вниз, под настил, и не поднимал головы.

Она увидела его и позволила себе один свободный вдох.

Мужчина на мгновение коснулся двумя пальцами края шляпы, так поправляют головной убор, и снова склонился над водой. Знак. Всё готово.

Александр проследил за её взглядом.

— Кого ты ждёшь?

— Никого.

Он не ответил.

Это молчание оказалось хуже вопроса.

Она уже открыла рот, собираясь сказать правду, когда у дальнего входа в переулок показались двое.

Один нёс свёрнутую газету.

Второй держал руку под полой пальто.

Между ними и пристанью проходили люди, проезжала тележка, хлопала на ветру вывеска кофейни. Мужчины не торопились. Им не нужно было искать глазами: они шли прямо к фотографу, чёрному полотну и женщине у перил.

Она почувствовала, как пальцы Александра сомкнулись вокруг её руки.

Он ещё не обернулся. Заметил по ней.

— Он нашёл нас, — сказала она.

Александр не обернулся. Только посмотрел на проход между ящиками.

— Идём.

— Не к лодке. На лодке ждут.

Его рука застыла.

— Откуда ты знаешь?

Женщина посмотрела на мужчину у края пристани. Он продолжал стоять, склонившись над перилами. С их места не было видно его лица.

— Посмотри на меня, — сказал Александр.

Она повернулась.

Он ждал.

Перед тем как ответить, она успела представить другой разговор. Сейчас скажет, что ошиблась, что испугалась пустяка. Он выведет её с пристани. Они найдут другое судно. Доберутся до комнаты, где можно запереть дверь, и она положит голову ему на плечо. Он будет целовать её волосы, а она делать вид, что засыпает.

Книга останется у неё.

И всё останется как было.

Она слишком долго молчала.

Александр смотрел ей в лицо, и она увидела, как из его глаз уходит только что родившееся счастье.

— Мари. Что ты сделала?

Её имя прозвучало негромко. Без обвинения, пока ещё.

От этого отвечать было труднее.

— То, что должна была сделать раньше.

Он опустил взгляд. Заметил, как она прижимает локоть к боку, пряча выступающий угол под пальто.

— Что у тебя?

Мари не ответила.

Александр на мгновение закрыл глаза. Когда открыл, смотрел уже совсем иначе.

— Ты назначила встречу.

Она кивнула.

— Здесь.

Ещё один кивок.

Он посмотрел на человека у перил. Тот наконец поднял голову, увидел приближающихся мужчин и отступил от края.

— Почему ты не сказала мне?

Мари почувствовала, как в груди собирается злость. На себя, на него, на то, что отвечать приходится теперь, когда времени почти не осталось.

— Ты бы увёз меня.

— Да.

Он не стал притворяться, что это не так.

Мужчина с газетой обошёл тележку. Второй остановился, пропуская женщину с ребёнком. Та раздражённо поправила корзину и прошла между ними, даже не подняв головы.

Мари смотрела на ребёнка. На его маленькую руку, вцепившуюся в край материнского пальто.

Александр потянулся к внутреннему карману.

Она перехватила его запястье.

— Здесь люди.

— Тогда ему следовало прислать меньше людей.

Голос был ровным. Мари знала эту ровность: ещё немного, и он перестанет замечать всё, кроме того, что нужно сломать, чтобы довести её до выхода.

— Послушай меня.

Он посмотрел на её руку, удерживавшую его, потом на лицо.

— Мы поговорим, когда уйдём отсюда.

— Нет. Сейчас.

Он сжал челюсть.

Мари шагнула ближе. Встала так, чтобы он видел её, а не переулок. Рука в перчатке лежала на его запястье; второй она коснулась лацкана пальто. Сквозь шерсть билось его сердце, быстро, неровно, совсем не так, как должно биться у человека, которого боялись на причалах.

— Если однажды я тебя не узнаю, не напоминай мне, что я обещала.

Александр перестал двигаться.

— Что ты сказала?

— Ты слышал.

Он смотрел на неё с таким напряжением, будто пытался удержать не лицо, а смысл произнесённых слов.

— Не говори этого.

— Мне нужно, чтобы ты услышал.

— Я слышу.

— Тогда не заставляй меня возвращаться только потому, что когда-то я была с тобой.

Он разозлился так, как злился всегда, когда боялся за неё: лицо застыло, голос стал совершенно тихим.

— Ты никуда не исчезнешь.

Мари провела большим пальцем по ткани его пальто. Под ладонью чувствовалось тепло. Вот что оказалось труднее всего: говорить о возможной утрате, когда человек стоит рядом, живой, доступный для самого простого прикосновения.

Она хотела обнять его. Хотела прижаться губами к его шее, туда, где пульсировала жилка, и забыть обо всём на свете. Хотела, чтобы он хоть раз не оказался сильнее её страха и не пообещал ничего невозможного.

Фотограф поднял аппарат со штатива. На мгновение чёрное полотно заслонило переулок.

Потом опустилось.

Мужчины были ближе.

Мужчина с газетой перестал смотреть на её лицо. Его взгляд задержался на руке Мари, прижатой к боку.

Александр заметил и это.

Он чуть повернулся, закрывая её плечом. Мари удержала его за рукав.

— Обещай другое.

Из часов на соседнем доме донёсся первый удар.

Александр смотрел ей в глаза.

— Что?

— Дай мне выбрать тебя самой.

Второй удар прокатился над водой.

Она увидела, как дрогнуло его лицо. Как он хотел ответить, но не нашёл сразу ни одного слова, которое можно было произнести честно.

Мужчина у перил сделал шаг к ним.

Третий удар.

Под полой чужого пальто блеснул металл.

Первый выстрел заглушил последний удар часов.Глава 1

Глава 1. Половина человека

Через семь лет после больницы Мари обнаружила, что умеет заряжать револьвер.

Это случилось во вторник, в половине пятого, между покупательницей, искавшей подарок свекрови, и доставкой бумажных пакетов.

Покупательница долго выбирала серебряную сахарницу, потом спросила, нельзя ли убрать с неё чужие инициалы.

— Они принадлежат первым владельцам, — объяснила Мари.

— Но подарок должен быть личным.

Мари взглянула на две переплетённые буквы. Кто-то когда-то заказал их гравёру, подержал новую вещь на ладони, подарил человеку, имени которого теперь никто не знал.

— Можно подобрать сахарницу без монограммы.

— Мне нравится эта.

На мгновение Мари захотелось спросить, почему чужую жизнь так легко считать лишней деталью. Вместо этого она улыбнулась, достала другую коробку и положила перед посетительницей похожую сахарницу.

— Тогда сравните обе.

Она умела разговаривать мягко даже в те минуты, когда внутри уже начинала спорить. Люди принимали это за уступчивость. Ника, работавшая у неё второй год, давно перестала путать одно с другим.

Покупательница ушла ни с чем: обещала вернуться завтра. Следом появился мужчина из театральной мастерской, принёс деревянный ящик, попросил расписаться и оставил на половике мокрые следы.

В ящике лежали треснувшие бинокли, перчатки с пожелтевшими пуговицами, латунная пряжка и револьвер. На рукояти потемнело дерево; надпиленный барабан делал оружие негодным для стрельбы. К нему прикрепили бирку с актом деактивации.

Мари прочитала бирку, взяла револьвер, чтобы проверить клеймо, и больше не успела ничего решить.

Рука сама повернула его нужной стороной. Большой палец нашёл защёлку. Другая ладонь легла под барабан — уверенно, точно зная, что должна принять.

Щелчок прозвучал негромко.

Мари резко подняла голову.

В лавке всё оставалось на месте: за стеклом ползли зонты, Ника сверяла накладную, на старом комоде мерно тикали часы. Однако на какую-то долю секунды Мари оказалась уверена, что сейчас погаснет свет и нужно будет действовать быстрее.

Она не знала, что именно делать.

Пальцы знали.

Мари осторожно положила револьвер на стол. Подушечки пальцев всё ещё помнили сопротивление металла. Ей было не страшно держать оружие — и именно это испугало сильнее всего.

— Реквизит, — сказала Ника, не поднимая головы. — Если клиент спросит, никого из него не убивали. По крайней мере, в нашей постановке.

Мари попыталась улыбнуться.

— Ты раньше держала такой?

— В руках? Нет. А что?

— Ничего.

Ника наконец посмотрела на неё. Карандаш замер над бумагой.

— Мари.

— Я просто… — Она провела ладонью по краю стола. — Не думала, что он так открывается.

Ника перевела взгляд на револьвер, затем на её руки. Лицо у неё изменилось совсем немного: ушла насмешливая готовность что-нибудь ответить.

— Опять?

Мари кивнула.

Слово было удобным. В него помещалось всё, для чего они до сих пор не нашли нормального названия.

Однажды Мари поняла французскую фразу раньше, чем покупатель перевёл её на русский. В другой раз завязала сложный узел, понадобившийся для упаковки зеркала, хотя на обычных шнурках иногда делала две петли, чтобы не развязались. Она знала, чем нельзя чистить старое серебро. Знала, как взяться за хрупкую чашку, где искать скрытый дефект в раме, как удержать руку человека, порезавшегося стеклом.

Всё это приходило без объяснений. Как будто кто-то оставил ей подробные инструкции, убрав из них имя автора.

Но прежде её тело не вспоминало оружие.

— Убрать его? — спросила Ника.

Мари хотела сказать «да», а вместо этого ответила:

— Сначала надо проверить документы на весь ящик.

— Проверю. А тебе принесу кофе.

— Не надо.

— Тогда воды.

Ника не стала спорить. Отошла к маленькой кухне за занавеской, и Мари услышала, как ударился о раковину стакан.

Она посмотрела на свои руки.

Тонкие пальцы, короткие ногти, маленький белый шрам на запястье. Эти руки она знала семь лет. Они прикручивали полки, заполняли заявления, обжигались о противень. Однажды дрожали так сильно, что она не смогла набрать номер телефона.

А до этого?

Кого они касались? Кому принадлежали те движения, которые возвращались без разрешения? И почему от знакомого щелчка ей захотелось оглянуться на дверь?

Мари убрала с лица выбившуюся тёмную прядь, сняла с соседней полки мягкую салфетку и накрыла револьвер.

В больнице ей объясняли, что процедурная память часто переживает утрату личных воспоминаний. Человек может забыть своё имя, но продолжать играть на пианино. Не узнавать дом и при этом помнить дорогу к выключателю.

Мари слушала эти объяснения, сидя на кровати, и пыталась понять, почему слово «мама» не вызывает в ней ничего.

Врач говорил про травму, про последствия аварии, про время. Рядом лежала её выписка. Двадцать лет. Амнезия. Прогноз осторожный.

Она спрашивала, кто сидел с ней в машине.

Ей отвечали, что она была одна.

Спрашивала, куда ехала.

Ей предлагали пока не утомляться.

В первые дни Мари даже не понимала, на каком вопросе следует настаивать. Чужие слова были единственной опорой, и она цеплялась за них с такой благодарностью, которую теперь стыдилась вспоминать.

Потом ей выдали документы. Рассказали о квартире, доставшейся от тёти. Объяснили, какие лекарства принимать и куда обращаться, если усилятся головные боли.

Никто не пришёл забрать её домой.

Мари долго представляла эту сцену: в дверях появится человек, который не станет спрашивать, как она себя чувствует, а назовёт её так, что она сразу поймёт — вот он, тот, кто знает. Человек принесёт любимую кофту, скажет, что дома остыл ужин, обнимет привычным движением.

В последний день медсестра помогла ей застегнуть новую куртку.

Мари поблагодарила её и ушла одна.

— Воду хотя бы выпей, — сказала Ника.

Стакан появился у самого локтя. Мари взяла его обеими руками.

— Спасибо.

— Тот театральный сказал, что за остатками реквизита приедут в четверг. Я оставлю этот в ящике. Хорошо?

— Хорошо.

Ника вернулась к накладной. Она была одним из немногих людей, которые не пытались превратить жизнь Мари в интересную историю.

Лавка «После дождя» занимала первый этаж старого петербургского дома. В комнате с низким потолком пахло древесным воском, шерстью мокрых пальто и кофе, который Ника варила преступно крепким. Подоконник зимой подмерзал, а над дверью висел колокольчик с трещиной: вместо чистого звона получалось два коротких хриплых удара.

Мари отказалась его менять.

Ей нравилось, что посетитель слышал именно этот звук и потом узнавал его, возвращаясь.

Она открыла лавку три года назад на деньги от продажи квартиры. По документам, квартира принадлежала ей ещё до больницы. Тётя, оставившая наследство, к тому времени давно умерла. Фотографий не сохранилось.

Мари проверяла эту историю.

Сначала осторожно: ей казалось невежливым подозревать людей, которые помогли ей начать всё заново. Потом настойчивее. Писала запросы, ездила по архивам, пыталась найти хотя бы один снимок, где стояла бы среди других детей.

В детском доме, указанном в справке, её не числилось.

Другая справка направляла в учреждение, которое уже закрылось.

Человек с вкрадчивым голосом взял аванс, а через месяц вернул деньги. Он сказал, что дальнейшие поиски потребуют затрат, несопоставимых с результатом. Мари спросила, был ли хоть какой-нибудь результат. Человек перестал смотреть ей в глаза.

Некоторое время она собирала ответы в папку. Потом перестала её открывать.

Каждый день, потраченный на поиски, заканчивался одинаково: вечером она не знала о себе ничего нового, зато хорошо помнила, как ей снова отказали.

Врач посоветовала не превращать отсутствие прошлого в единственное занятие настоящего.

Мари тогда разозлилась так, что вышла из кабинета, не попрощавшись. На улице расплакалась, села на мокрую скамейку и долго не могла встать.

Через неделю увидела объявление о продаже помещения.

Её привлекла витрина. Старая, с неровным стеклом, через которое улица выглядела чуть искажённой. Она стояла перед ней и представляла лампу, книги, фарфоровую собаку на полке. Впервые за долгое время думала о том, что могла сделать сама.

Так появилась лавка.

Здесь у каждой вещи находилось прошлое: клеймо, подпись, почерк, след ремонта. Даже самая потёртая шкатулка могла сохранить то, чего не осталось у её хозяйки, — доказательство, что однажды она была частью чьей-то жизни.

К вечеру дождь усилился. Люди проходили мимо витрины, прикрывая лица ладонями. Пришла доставка пакетов, за ней — постоянный покупатель, забравший настольную лампу. Мари проверила провод, объяснила, как менять абажур, нашла подходящую коробку.

Она улыбалась, отвечала на вопросы и ловила себя на том, что всё время прислушивается к двери.

В половине седьмого Ника в третий раз посмотрела на телефон.

— Иди уже, — сказала Мари.

— До закрытия ещё полчаса.

— Лавка переживёт. А вот кавалер, которого заставляют ждать, может и не пережить.

— Он пишет, что забронировал стол.

— Значит, есть кому постеречь твою сумку, пока ты будешь выяснять, приличный ли он.

Ника засмеялась, достала из шкафчика пальто, затем замерла с одной рукой в рукаве.

— Ты точно в порядке?

Мари могла бы ответить правду: после истории с револьвером ей хотелось уйти домой, закрыть дверь и не касаться ничего чужого. Но домой было идти хуже. Там никто не прерывал её мысли.

— Я разберу посылку из Стамбула и уйду. Курьер обещал до восьми.

— Напиши мне, когда доберёшься.

— Не буду мешать.

— Если он испугается сообщения от моей начальницы, я хочу знать это до десерта.

Ника положила на стол булочку, накрыла её чашкой, чтобы не высохла, и ушла. Колокольчик над дверью стукнул дважды.

В семь Мари перевернула табличку на стекле.

За занавеской тихо гудел холодильник. Старые часы отстукивали секунды, и впервые за день их стало слышно отчётливо. Лавка сразу показалась больше: исчезли голоса, запах свежего кофе, Никина привычка переставлять предметы туда, где они «смотрелись менее одинокими».

Мари разобрала бумажные пакеты. Протёрла прилавок. Нашла под кассой потерянную пуговицу и положила в маленькую коробку с такими же бесхозными находками.

Потом достала телефон.

«Всё нормально. Жду курьера».

Ника ответила почти сразу: «Булочку тоже дождись. Она пришла раньше».

Мари улыбнулась и подняла чашку.

В семь пятьдесят к стеклу постучали.

Она вздрогнула так резко, что ударилась коленом о стол.

За дверью стоял обычный курьер: мокрые волосы, жёлтая куртка, раздражённый взгляд человека, у которого впереди ещё несколько адресов.

— Мари? Посылка. Код назовите.

Она открыла, продиктовала цифры. Пока курьер проверял их, посмотрела на коробку.

Отправителем значилась стамбульская мастерская Аслана.

Мари заказывала у неё недорогие латунные предметы для витрины. Нашла мастерскую в торговом каталоге, переписывалась с человеком, подписывавшимся коротко: «Д. Аслан». Он отвечал вежливо и присылал хорошие фотографии изделий. Пробная закупка, ничего необычного.

— Долго шла? — спросил курьер, передавая коробку.

— Чуть больше недели.

— Сейчас всем долго.

Он ушёл, не дожидаясь ответа.

Мари закрыла дверь на ключ.

Коробка оказалась легче, чем следовало. Она заранее приготовила место для заказанных вещей: две дверные ручки, несколько небольших подсвечников и латунные накладки.

Внутри обнаружились только ручки.

И деревянный футляр.

Он лежал на дне, завёрнутый отдельно, так тщательно, что Мари сначала приняла его за упаковку самого хрупкого предмета. Но на крышке не было ни логотипа мастерской, ни товарной наклейки.

Три окружности пересекались, не сходясь в общей точке.

Мари провела по рисунку большим пальцем.

В зубах отозвался тонкий металлический вкус.

Она убрала руку.

Взглянула на пальцы, затем на футляр. Могла порезаться о щепку. Могла прикусить щёку. Она осторожно провела языком по зубам, но крови не почувствовала.

Крышка не поддалась сразу. Мари взяла нож для писем, завела тупой конец в щель и осторожно приподняла дерево.

На потемневшем бархате лежал компас в латунной оправе.

Под стеклом не было привычных букв сторон света. Только мелкие деления и узкая чёрная стрелка. На крышке оправы кто-то когда-то выгравировал тот же рисунок из трёх окружностей. В углублениях осталась почти чёрная грязь.

Мари подняла компас, поднесла к лампе. Стрелка лежала неподвижно.

Она перевернула его. Снизу обнаружился старый винт с повреждённым шлицем. Прибор явно разбирали, и не один раз.

«Работающий» или «на реставрацию» — в накладной такого предмета вообще не значилось.

Мари вернула компас на стол и потянулась за упаковкой: вдруг письмо затерялось между слоями бумаги.

Рядом с футляром лежал сложенный лист.

Из него выпала половина фотографии.

Мари успела поймать её прежде, чем снимок соскользнул на пол.

Бумага была плотной, холодной, чуть выгнутой. На разрыве торчали короткие волокна. Старое повреждение: края успели потемнеть, но не настолько, чтобы исчезла разница между ними и поверхностью снимка.

Она поднесла фотографию ближе.

Пристань. Перила. На воде — размытое судно. У края виднелась женская рука и часть светлого рукава. Снимок разорвали по фигуре: от женщины почти ничего не осталось.

Мужчина стоял слева, в тёмном пальто.

Мари сначала подумала, что знает актёра.

Так бывает: видишь незнакомое лицо, и память находит ему удобное объяснение. Старый фильм. Чужая фотография в книге. Человек, мельком встреченный на улице.

Она присмотрелась.

И перестала дышать.

У него были глубоко посаженные глаза, жёсткая линия рта и едва заметный излом носа. Возраст определить оказалось трудно: сорок? Чуть больше? На лице не было улыбки, однако голова была повёрнута к женщине за краем снимка, и этот поворот почему-то делал его выражение совсем другим.

Мари не смогла бы объяснить, что в нём изменилось.

Суровый взгляд оставался суровым. Рот — сжатым. Но она внезапно знала, каким стало бы это лицо, если бы женщина произнесла его имя.

Знала так отчётливо, что захотелось проверить.

Губы разомкнулись.

Ни одного слова не появилось.

Мари опустила снимок на стол и отступила на шаг.

Сердце билось высоко, почти в горле. Она посмотрела на окно, на комод, на чашку, под которой Ника оставила булочку. Всё было знакомым. Настоящим. Принадлежало этой комнате и этому вечеру.

А потом снова взглянула на мужчину.

Ей стало неловко смотреть на него при ярком свете. Как будто она открыла дверь в спальню, не постучав, и застала что-то, чего не должна была видеть. Только неловкость быстро уступила место другому чувству — настолько неожиданному, что Мари рассердилась на себя.

Она хотела, чтобы он поднял глаза.

Хотела увидеть, как двинется его рука. Почувствовать её тяжесть на своём плече. И ещё — совсем необъяснимо — придвинуться к нему настолько близко, чтобы перестать разглядывать лицо и услышать голос.

В чёрно-белой фотографии не было ни голоса, ни тепла.

Однако тело отозвалось так, будто между ними уже однажды не осталось расстояния.

Мари стиснула край стола.

— Хватит.

Слово прозвучало громко в пустой лавке.

Она разозлилась ещё сильнее. На себя. На фотографию. На человека, приславшего ей предмет, от которого за несколько секунд стало трудно дышать.

Мужчина смотрел на ту, кого оторвали от него вместе с половиной бумаги.

Ко мне, подумала Мари.

И сразу испугалась этой мысли.

Она перевернула снимок.

На обороте выцветшими чернилами было написано:

«6 ноября 1913. Не отдавай ему вторую половину».

Мари перечитала дату.

Потом ещё раз.

Сто тринадцать лет.

Она провела пальцем рядом с цифрами, стараясь не касаться чернил. Это могла быть поздняя надпись. Ошибка. Чья-то мистификация. Мари прекрасно знала, сколько способов существует придать новой вещи убедительный возраст.

Но бумага была старой. Поверхность, трещинки, серебристый отлив на тёмных участках — всё требовало хотя бы внимательного осмотра, а не поспешного объяснения.

Подписи не было.

«Ему».

Кому?

Мари повернула фотографию обратно. Если записку адресовали женщине справа, почему разорвали сам снимок? Чтобы она сохранила только мужчину? Или чтобы не узнала себя?

Она взяла телефон, включила камеру и приблизила изображение.

Перила стали отчётливее. На поверхности воды появились неровные полосы. У мужчины на мизинце белела тонкая черта — шрам или дефект снимка.

Мари прикоснулась к экрану.

На затылке возникло давление чужой ладони.

Осторожное. Почти боязливое.

Она замерла.

Это было не прикосновение снаружи: за спиной никого не стояло. Она знала. И всё равно не смогла сразу повернуться, потому что вместе с ощущением пришла уверенность — ладонь сейчас сдвинется, большой палец пройдёт за ухом, мужчина наклонится ближе.

В груди стало тесно.

Она не отняла пальцев от экрана. Не смогла.

Лавка исчезала не сразу: сначала из неё ушли звуки. Умолкли часы на комоде, затих холодильник за занавеской, перестал стучать по стеклу дождь.

Вместо него пришёл другой дождь — частый, мелкий, по жестяному подоконнику. Пахло табаком, мокрой шерстью и горячим воском. Комната была незнакомой: низкие балки, закрытые ставни, узкая лампа с тёмным абажуром. После уличного холода здесь было так тепло, что оттаивали ладони, и от этого покалывало кончики пальцев.

Он стоял за её спиной. Она не видела его, но чувствовала каждой пуговицей на платье и каждым волоском на шее.

— Ты дрожишь, — сказал он.

Голос был низкий, с хрипотцой, не предназначенный для чужих ушей.

— Это от холода.

— Лжёшь.

Он сказал это почти нежно. Пальцы коснулись затылка и принялись вынимать из причёски шпильки — по одной, неторопливо. Она слышала, как они падают на столешницу, тонко и звонко. С каждым звоном волосы опускались всё ниже, пока не легли на плечи тяжёлой тёплой тканью.

— Мне нельзя здесь оставаться.

— Знаю.

— Ты обещал отвезти меня до рассвета.

— Я много чего обещаю.

Его ладонь легла ей между лопаток — горячая даже сквозь платье. Он повёл её вниз вдоль позвоночника, к первой пуговице, и Мари закрыла глаза. Она считала пуговицы. Одна. Две. Три. Сбилась на пятой, когда его губы коснулись её шеи.

Платье соскользнуло с плеч. Прохладный воздух коснулся кожи, а сразу за ним — рот, уже совсем не нежный. Мари вцепилась в край стола.

— Александр.

Он замер.

Имя прозвучало так, словно она произносила его тысячу раз и каждый раз — впервые.

— Повтори, — попросил он у самого её уха.

— Нет.

— Мари.

— Не так легко.

Он тихо засмеялся ей в плечо; она почувствовала этот смех всей спиной. А потом развернул её к себе — одним движением, будто давно знал, где она уступит, а где станет сопротивляться. Ладонь легла на затылок, другая обхватила талию, и дымчатые глаза оказались так близко, что в них отражалось пламя лампы.

В этом взгляде не было ничего от человека, которого боялись на причалах. Только голод. И терпение, которое давалось ему труднее любой драки.

— Если хочешь уйти, — сказал он, — скажи сейчас.

Она взяла его лицо в ладони. Провела большим пальцем по жёсткой складке у рта.

— Я пришла не затем, чтобы уходить.

Он поцеловал её так, как целуют после долгой разлуки, не доверяя собственным рукам. Комната накренилась. На пол упало его пальто, потом её платье, тяжёлое, шуршащее, оставшееся лежать вокруг щиколоток, как сброшенная кожа. Пальцы его дрожали, пока он расстёгивал последние крючки корсета, и эта дрожь растрогала её сильнее любых слов.

Он поднял её на стол, легко, как поднимают ребёнка, и она оказалась выше него, держась за его плечи, с его губами на своей шее, на ключице, на нежной коже над краем сорочки. Тонкое полотно скользнуло вниз. Он целовал её грудь медленно, почти благоговейно, и она запрокинула голову, ударившись затылком о стену, и впервые за много месяцев не подумала ни о ком, кроме него.

— Скажи, если хочешь, чтобы я остановился.

— Не смей.

Она расстегнула ему рубашку сама, быстро, нетерпеливо, оторвав одну пуговицу, и ладони легли на горячую грудь, на старые шрамы, на сердце, бьющееся так, что удары можно было сосчитать пальцами. Он выдохнул сквозь зубы. Её пальцы скользнули ниже, к пряжке ремня, и он поймал её руку.

— Подожди. Я хочу…

— Чего?

— Увидеть тебя при свете.

Он отнёс её на кровать. Тяжёлое покрывало холодило спину, но холод держался секунду: он лёг рядом, и тепло его тела стало второй кожей. Лампа с тёмным абажуром бросала на стену золотой круг. Он раздевал её последними движениями: чулок, лента, тонкая ткань. И целовал каждое место, которое открывалось. Колени. Внутреннюю сторону бёдер. Мягкий изгиб живота. Мари вцепилась в простыню; её дыхание превратилось в рваные короткие вздохи, и она слышала собственный голос, незнакомый, низкий, зовущий его по имени, и не стыдилась.

— Не обещай мне вечности, — выдохнула она, когда он поднял голову.

— Я и не умею.

— Тогда пообещай эту ночь.

— Эту обещаю.

Он накрыл её собой, и дождь за ставнями стал далёким, как чужой город. Они двигались медленно, глядя друг другу в глаза, и она чувствовала каждое его движение всем телом: тяжесть, жар, мучительную нежность, от которой хотелось плакать и смеяться одновременно. Потом ритм изменился; её ногти оставили на его спине полосы; он прижался лицом к её шее и повторял её имя, словно ничего другого не знал. Волна поднималась откуда-то из глубины, из живота, из самых костей, пока не накрыла её с головой, и она закричала в его плечо, выгнувшись, а он следом, глухо, хрипло, вздрогнув всем телом. Они остались лежать, мокрые, дрожащие, склеенные дыханием, пока в комнате не осталось ничего, кроме дождя.

Потом, лёжа в темноте с его рукой на своей груди, она увидела на спинке стула своё пальто. Из-под подкладки выглядывал угол небольшой книги.

«Только бы он не заметил», — подумала она.

— Что? — спросил он сонно, не открывая глаз.

— Ничего.

Он не поверил. Но поцеловал её в плечо и промолчал — и от этого молчания ей стало хуже, чем от любого вопроса.

Мари услышала свой вдох и отдёрнула руку от телефона.

Ощущение исчезло.

Она повернулась. Увидела пустой проход между шкафами, занавеску, часы на комоде.

Никаких шагов.

Никакого человека.

Мари подняла руки к лицу. Пальцы были ледяными, щёки — горячими. Между лопаток, там, где лежала невидимая ладонь, кожа горела, как после ожога. Она вдруг поняла, что несколько секунд назад ждала продолжения.

Ждала с такой отчаянной готовностью, которой не было места в её спокойной, аккуратно выстроенной жизни.

Её собственное тело вспомнило то, что отказывалась помнить голова.

Компас стукнул о стол.

Мари резко обернулась.

Латунная оправа чуть покачивалась. Стрелка дрожала у самого стекла, вытянувшись в сторону фотографии.

Она была уверена, что положила прибор ровно.

Мари дождалась, пока оправа перестанет двигаться, затем взяла снимок и перенесла его к краю стола.

Стрелка повернулась следом.

В лавке тикали часы.

Мари перенесла фотографию обратно.

Стрелка развернулась.

Она убрала телефон подальше. Сняла с руки кольцо, отложила нож для писем. Проверила, не качается ли стол.

Снова передвинула снимок.

Стрелка последовала за ним.

На четвёртый раз Мари выключила верхний свет. Под небольшой лампой бумага сразу стала темнее; лицо мужчины будто приблизилось.

Она рассмеялась коротким, злым смехом.

Магнит. Фокус. Переделанный прибор. Кто-то вложил достаточно денег и труда, чтобы заставить хозяйку антикварной лавки почувствовать себя героиней дешёвого розыгрыша.

Вот только шутнику нужно было знать, куда ударить.

Мари не рассказывала о своей памяти покупателям. В интернете не было истории о её пробуждении в больнице. Даже Ника узнала об этом спустя несколько месяцев после начала работы.

Она опустила фотографию изображением вниз.

Компас всё ещё указывал на неё.

Мари нашла накладную. Номер мастерской был напечатан в нижней части листа, под адресом.

Первый звонок остался без ответа.

Пока шли гудки, она посмотрела на закрытую дверь. На нижнем стекле дрожало отражение лампы; выше тянулась чёрная улица. За витриной остановилась пожилая женщина, поправила сползший пакет и пошла дальше.

Мари набрала номер снова.

Ответили на третьем гудке, по-турецки. Мужской голос был низким, с хрипотцой. Слышалось дыхание — слишком близкое к телефону.

— Я из Петербурга. Меня зовут Мари. У вас была моя закупка…

— Вы получили?

Вопрос прозвучал по-русски.

Мари сжала накладную.

— Я получила вещи, которых не заказывала.

На другом конце что-то упало. Мужчина произнёс несколько слов, уже не ей. Потом снова приблизился к телефону.

— Футляр тоже?

— И фотографию.

— Не фотографируйте их для каталога. Вы уже выложили?

— Нет. Кто вы?

— Джем Аслан. Это моя мастерская. Послушайте, мне нужно знать: кто-нибудь, кроме вас, видел посылку?

Мари посмотрела на Никину чашку.

— Нет.

— Хорошо.

— Для кого хорошо?

Он не ответил.

Она почувствовала, как внутри поднимается злость, знакомая и гораздо более удобная, чем страх.

— Господин Аслан, вы отправили мне чужую фотографию и странный прибор. Теперь спрашиваете, кто их видел. Объясните, что происходит.

— Я должен был сначала позвонить. Не знал, как сказать. Боялся, что вы…

— Что я?

Он помолчал.

— Вы помните клинику доктора Демир?

Мари села.

Нога задела коробку, дверные ручки ударились друг о друга. Она слышала этот звук очень отчётливо. Вопрос мужчины на несколько секунд перестал быть словами и остался только ощущением: кто-то поднёс ладонь к месту старого ожога, о котором она научилась не думать.

— Повторите имя.

— Доктор Демир. Лейла.

Фамилия лечащего врача в выписке была другой.

Но в первые ночи после пробуждения к ней приходила женщина с небольшим ожогом у подбородка. Говорила по-русски с мягким акцентом. Не включала верхний свет, садилась рядом и иногда просила Мари посмотреть на неё, прежде чем спрашивать, что она помнит.

Мари спрашивала в ответ, почему ей снится вода.

Женщина каждый раз находила что-нибудь другое: поправляла одеяло, проверяла повязку, брала стакан. На этот вопрос не отвечала никогда.

Однажды Мари проснулась от собственного крика и увидела, что женщина стоит в дверях. Она плакала — тихо, совершенно неподвижно. Когда заметила, что Мари смотрит, отвернулась.

Утром Мари решила, что это тоже приснилось.

— Откуда у вас мой адрес? — спросила она.

— Вы сами сделали заказ.

— Откуда вы знали, кому отправляете эти вещи?

Джем выдохнул. Где-то у него скрипнула дверь.

— Мне помогли вас найти.

— Кто?

— Человек, который пытался исправить ошибку.

Мари закрыла глаза.

Она слишком часто слышала такие фразы от тех, кто ничего не знал. Обтекаемые обещания, осторожные намёки. Разговор о надежде, за который платит только один из собеседников.

— Какую ошибку, Джем? Говорите точно.

Молчание затянулось.

За стеклом прошла пара под одним зонтом. Девушка смеялась, мужчина остановился, чтобы поправить ей капюшон. Она нетерпеливо тряхнула головой, затем сама взяла его за руку.

Мари почему-то стало невыносимо смотреть на них.

Она повернула фотографию лицом вверх.

Мужчина в тёмном пальто всё ещё смотрел на отсутствующую женщину.

— Вашу аварию, — сказал Джем.

Мари застыла.

— Что с ней?

— Я нашёл документы. В день, когда она якобы произошла, автомобиль стоял на таможенном складе.

Она смотрела на фотографию, но перестала видеть лицо.

— Вы ошиблись номером машины.

— Я проверил.

— Датой.

— Тоже проверил.

В дверной проём лавки упёрся свет фар.

Мари подняла голову.

У тротуара остановилась машина. Водитель не выключил двигатель. Через мокрое стекло различался только силуэт человека за рулём.

Машина могла ждать жильца. Могла приехать за покупателем из соседнего магазина. На этой улице постоянно кто-нибудь останавливался.

Мари знала это.

И всё равно отодвинулась от окна.

— Если аварии не было… — Она с трудом проговорила конец фразы: — Что со мной случилось?

— Я не знаю всего.

— Тогда расскажите то, что знаете.

В трубке послышался глухой удар, потом другой. Джем отнял телефон от лица. Несколько секунд Мари слышала только его дыхание и какой-то шорох.

— Джем?

— Вам нужно приехать.

— В Стамбул?

— Да. В мастерскую. Адрес у вас есть.

— Я не поеду неизвестно к кому, потому что он назвал фамилию врача. Пришлите документы.

— Часть у меня. Остальное… — Он оборвал себя. — Послушайте. Главное: не обращайтесь к людям, которые вас лечили.

— Почему?

— Мари…

Она впервые услышала, как он произнёс её имя без вопроса. Торопливо, почти с просьбой.

— Скажите, кто на фотографии.

Джем молчал.

— Вы ведь знаете?

— Знаю.

Мари наклонилась к телефону, будто это могло сократить расстояние.

— Тогда скажите.

Связь оборвалась.

Она ещё несколько секунд держала телефон у уха.

Затем набрала номер снова.

Гудки шли долго. Никто не ответил.

В стекле двери дрожал белый свет. Снаружи шумел двигатель.

Мари подняла фотографию. Вгляделась в незнакомое лицо и вдруг поняла, чего боялась все семь лет: однажды найдётся человек, который сможет объяснить её прошлое, а она не захочет услышать ответ.

Но сейчас ответа хотелось так сильно, что страх не помогал остановиться.

Она положила снимок в чистый конверт. Вернула компас в футляр, закрыла крышку. Убрала в сумку накладную, телефон и ключи.

На столе осталась недоеденная булочка.

Мари набрала Нике сообщение: «Я ухожу. Позвоню, когда буду дома».

Не стала писать о фотографии. Не смогла придумать, с чего начать, чтобы самой не услышать, насколько безумно это звучит.

У двери она остановилась.

В ящике с театральным реквизитом лежал накрытый салфеткой револьвер.

Мари посмотрела на него. Несколько часов назад руки вспомнили, как держать оружие. Несколько минут назад — каково это, когда чужая ладонь касается затылка.

Оба воспоминания пришли из жизни, о которой ей ничего не рассказали.

Она закрыла ящик.

Мари не знала, кем была раньше.

Но очень не хотела узнавать это, взяв оружие.

Глава 2. Дата на обороте

Ночью ей приснился не мужчина, а потолок.

Низкий, сводчатый, с полосой сырости между кирпичами. По нему полз свет, как по дну бассейна. Кто-то удерживал её за плечи, и она знала: если начнёт сопротивляться, человек справа заплачет.

Она проснулась в темноте, с мокрым лбом, и несколько секунд не могла понять, где находится. Ника оставила в коридоре лампу — так оставляют свет детям. Мари слушала, как в стене стучит труба, и перечисляла про себя простые вещи: Никин диван. Никин плед с оленями. Никины носки на подлокотнике. У этих вещей были имена и происхождение. Их можно было удержать.

Потом она уснула снова.

Потолок не вернулся. Вместо него пришёл мужчина.

* * *

Было утро. Она узнала его по запаху: мокрый уголь, остывший кофе, горячий хлеб из пекарни внизу. Где-то над водой протяжно ревел пароход, и от этого рёва тонко звенели стёкла.

Она лежала на животе, уткнувшись лицом в подушку, и чувствовала на спине тяжесть его руки. Не давящую, просто присутствующую, как присутствует свет в комнате. Под ладонью кожа была тёплой, а всё остальное тело ленивым и тяжёлым, как после долгого сна и долгой ночи.

— Ты притворяешься, — сказал он над самым её ухом.

— Я сплю.

— Ты улыбаешься.

— Во сне тоже можно улыбаться.

Он тихо засмеялся. Она услышала этот смех позвоночником: сначала дыхание у основания шеи, потом губы. Они двигались вдоль позвонков медленно, останавливаясь на каждом, будто он считал их и нарочно сбивался, чтобы начать сначала. Мари перестала притворяться. Пальцы сжали простыню.

— Это нечестно, — выдохнула она.

— Знаю.

— Ты обещал дать мне поспать.

— Обещал. — Его ладонь прошла по изгибу талии и остановилась на бедре. — Но ты сама сказала, что во сне можно улыбаться.

Она перевернулась. Свет из-за ставен лёг полосами на его плечи и грудь, на старые шрамы, которые она знала, как дорогу в темноте. Без пальто, без привычной хмурости он выглядел моложе и беззащитнее. Дымчатые глаза в этом свете были почти прозрачными.

— Скажи что-нибудь, — попросил он.

— Что?

— Что угодно. Я хочу слышать твой голос, пока ты не передумала.

Она потянула его к себе за шею. Простыня сползла. Его рот нашёл её рот, потом подбородок, потом впадинку над ключицей, где билась жилка, потом грудь. Он целовал её так, словно за ночь не насытился, а только распробовал. Её пальцы запутались в его волосах. Ладонь скользнула по рёбрам, по животу, ниже, и она вздрогнула, выгнулась ему навстречу, чувствуя, как глубоко внутри разгорается тяжёлое горячее нетерпение.

— Тише, — шепнул он ей в губы. — Хозяйка внизу.

— Ты сам…

Она не договорила: он улыбнулся и поцеловал её в то самое место под ухом, и все слова кончились.

Она обхватила его ногами, и он издал низкий, сорванный звук, от которого по ней прошла дрожь. Он двигался сначала нежно, потом всё настойчивее. Дыхание сбилось. Мари вцепилась в его плечи, глядя в потолок, где дрожали отражения воды, и думала, что никогда не знала, как много можно чувствовать одной кожей. Потом думать стало нечем: остались его руки, его дыхание, мерное нарастание ритма, в котором растворялись слова, пока не осталось одно-единственное.

Волна пришла внезапно и накрыла обоих.

Пароход загудел снова. Они не услышали.

* * *

Мари проснулась оттого, что сердце колотилось, как после бега. Простыня сбилась, плед с оленями сполз на пол, кожа горела от затылка до колен. Она села, провела ладонями по лицу и обнаружила, что улыбается — глупо, счастливо, без всякой причины, — пока взгляд не наткнулся на кресло.

Ника спала там, свернувшись клубком и обняв телефон. Накануне она отменила свидание после одного сообщения: «Можно я приеду? Мне страшно».

— Ты что-то говорила во сне, — не открывая глаз, сказала Ника. — Я не подслушивала. Но у тебя очень выразительный сон.

Мари натянула на голову подушку.

— Сколько ты слышала?

— Достаточно, чтобы уважать твоего мужчину. И пожалеть соседей.

— Он не мой.

— Конечно. — Ника приоткрыла один глаз. — А чей?

Мари не нашла ответа. Она вспомнила мокрый уголь, чужую ладонь на бедре и тот странный, обжигающий покой — первый за семь лет. Лицо стало горячим снова.

Это было хуже кошмара. От потолка просыпаешься испуганной. От такого — тоскующей.

* * *

Пока Ника гремела на кухне, Мари достала из сумки маленький блокнот. Он ездил с ней столько лет, что резинка вытянулась и уже ничего не удерживала. Вначале в нём были записаны простейшие вещи: код домофона, название ближайшей остановки, часы работы отделения, где выдавали документы. Потом появились суммы, адреса поставщиков, чьё-то «забрать после пятницы». Последние страницы занимали обмеры книжного шкафа. Между первой и последней записью существовала жизнь, которую можно было перелистать пальцем.

На внутренней стороне обложки Ника когда-то нарисовала нелепое животное с шестью лапами.

— Чтобы не перепутала с другим блокнотом, — объяснила она тогда.

— У меня нет другого.

— Будет.

Мари провела ногтем по выцветшей лапе. Раньше этот рисунок казался ей доказательством, что всё постепенно наладится. Теперь она поймала себя на желании выяснить, какую ручку Ника использовала и сохранилась ли покупка в банковской истории. Недоверие расползалось далеко за пределы фотографии. Если не остановить, оно доберётся даже до животного, которому не хватило места на бумаге.

— Ты считаешь шкаф или боишься? — спросила Ника от двери.

В руках у неё были две чашки. Одна треснула у основания ручки; Мари собиралась заменить её с прошлого Рождества.

— Пытаюсь вспомнить, как мы познакомились.

— Я не отдала тебе сдачу. Ты решила, что это отличный повод подружиться.

Мари подняла голову.

— Серьёзно.

Ника поставила чашки и села на край дивана. Её лицо изменилось не сразу: улыбка ещё держалась, хотя глаза уже внимательно следили за Мари.

— Ты пришла в магазин с листком. Там было написано «настольная лампа, тёплый свет». Выбирала сорок минут. Я закрывала смену и очень хотела есть. Потом ты спросила, какая лампа выглядит так, будто всегда стояла у тебя дома. Не какая лучше, понимаешь, а какая уже твоя.

Это Мари помнила. Длинный ряд картонных коробок, запах горячего пластика от образцов, слишком громкое радио. Она тогда ещё пугалась собственных решений. Любая покупка казалась самозванством: настоящий прежний человек мог любить другую форму абажура.

— Ты сказала, что дома всегда стоит та, на которую не хватает денег.

— Я была глубока от голода.

— И мы пошли за пирожками.

— Нет. Сначала ты ушла. Вернулась через два дня. Принесла мне пирожок в пакете, потому что запомнила, что я не успела поужинать. Мы ели за кассой, и начальник сделал вид, что ничего не заметил.

Мари нахмурилась. В её памяти всё умещалось в один вечер. Даже лампа стояла уже у неё под мышкой, пока они переходили улицу к пекарне.

— Я совсем иначе это помню.

— Я тоже могу путать. Но пирожок был с капустой. Этого я не прощу никогда.

Они обе засмеялись. Смех получился коротким, осторожным, но настоящим.

Ника взяла блокнот, перевернула несколько страниц и вернула, не читая записей.

— Что ты хочешь проверить?

— Была ли я странной.

— Была. И я. И все люди, которые покупают лампы в ноябре после девяти вечера.

— Не такой странной.

Ника положила руки на колени.

— Ты не знала, любишь ли корицу. Помнишь? Покупала всё, где она была: кофе, булочку, какие-то ужасные леденцы. Потом решила, что не любишь. Через полгода передумала. Я думала, это очень честно — не изображать вкус, которого у тебя нет.

— А если он был? Если я всегда любила корицу?

— Тогда ты всё равно имела право полгода её ненавидеть.

Мари закрыла блокнот. На кухне щёлкнул чайник, хотя вода в нём давно закипела: старое реле никак не могло успокоиться.

Она вспомнила первый собственный ключ. Пластмассовый брелок в форме маленького дома подарили вместе с замком. Мари носила ключ в ладони по дороге от метро, словно кто-то мог незаметно подменить его в сумке. Дома проверяла табличку с номером этажа. Входила, включала свет, медленно осматривала комнату. Незнакомая кровать, чужой шкаф, её лекарства на подоконнике. Особенно тяжело было вечером: целый день она выполняла понятные действия, а потом оставалась одна с человеком, которого все называли ею.

Однажды она набрала Нику и полчаса говорила о чайниках. Просто чтобы слышать голос. Ника не спросила, почему взрослой женщине нужно обсуждать, сколько воды наливать на две чашки. На следующий день пришла с отвёрткой: посмотреть, отчего мигает лампа.

— Ты тогда поняла? — спросила Мари.

— Что?

— Что я боюсь остаться одна.

— Да.

— Почему ничего не сказала?

Ника задумалась.

— А что я могла сказать? «Не бойся»? Ты бы постаралась ради меня. Мне казалось, у тебя и так слишком много работы.

Мари отвернулась к окну. По стеклу медленно сползала дождевая капля, собирая в себя меньшие. Внизу дворник тянул к воротам контейнер, и одно колесо всё время уводило его в сторону. Дворник ругался, возвращал контейнер на дорогу, шёл дальше. В обычной упрямой жизни было что-то мучительно дорогое.

— Если выяснится что-нибудь плохое…

Ника не дала ей договорить сразу. Подождала, пока она сама подберёт слова.

— Если я раньше была плохим человеком, — сказала Мари, — ты бы хотела узнать?

— Да.

Ответ оказался слишком быстрым. Мари почувствовала, как сжались пальцы вокруг обложки.

— И перестала бы со мной общаться?

— Не знаю. Смотря что ты сделала. Смотря что будешь делать теперь.

Она сказала это без суровости. Именно поэтому было больнее.

— Я не могу заранее пообещать тебе удобный ответ, Марь. Ты бы мне не поверила. Но я бы не исчезла, пока ты рассказываешь.

Мари кивнула. Она не ожидала, что отсутствие обещания может удержать крепче клятвы.

Ника встала за тарелками. На пол упала чайная ложка; она подняла её и привычно вытерла о полотенце.

— Давай договоримся о том, что мы действительно можем сделать. Если поедешь, пришлёшь адрес. Если передумаешь, не будешь считать это позором. И если этот Джем потребует деньги, сначала позвонишь мне.

— Ты разоблачишь мошенника?

— Я напомню про шкаф. Мы ещё за него не рассчитались.

Мари снова посмотрела на фотографию в телефоне. Складка пересекала воду, чужое плечо уходило за край. Она попыталась представить, что выбрасывает снимок, возвращается в лавку, принимает заказ, обсуждает с мастером лак. Неделю всё будет почти нормально. Месяц. Потом каждый звонок станет возможным ответом, от которого она сама отказалась.

— Я не хочу ехать из-за него, — сказала она.

Ника поняла, о ком речь, без пояснений.

— Тогда назови другую причину.

— Кто-то знает, что случилось со мной. И уже решил, сколько мне об этом рассказать.

— Вот с этого и начни.

Ника придвинула ей тарелку. На краю лежал кусок подгоревшей корочки, которую она всегда оставляла себе. Сегодня отдала Мари и, заметив её взгляд, пожала плечами.

— Не делай из этого знак. Я просто плохо разделила яичницу.

Мари взяла вилку. От горячей еды заболели пустые зубы; она не замечала голода с предыдущего вечера. Несколько минут они ели молча. На столе между чашками лежал телефон, и экран оставался тёмным.

Позже Мари записала на свободной странице: «Спросить про 2019. Кто перевёз. Кто оплатил. Почему нет вещей». Не «кто я». На этот вопрос нельзя было ответить одним звонком. На остальные, возможно, ещё удастся.

Под списком она вывела имя Джема, затем долго смотрела на оставшееся пустое место. Хотела написать имя мужчины со снимка, но не знала его. Вместо имени поставила вопросительный знак и сразу зачеркнула: ей надоело превращать человека в обозначение.

Ника тем временем собирала посуду. Мари поднялась помочь, задела чашку локтем и успела поймать её у края стола. Резкое движение отдалось в запястье странной знакомой болью. Она замерла, ожидая, что сейчас снова увидит воду или чью-то руку. Ничего не произошло.

Оказалось, можно просто неловко задеть чашку. Даже теперь.

Теперь было стыдно. Машина могла ждать кого угодно. Компас мог оказаться подделкой. Даже Джем мог быть мошенником, достаточно хорошо изучившим будущую жертву. А она, взрослая женщина, из-за сна о незнакомом мужчине выдернула подругу из постели и сорвала ей вечер.

— Отлично, — сказала Ника, когда Мари перечислила эти возможности. — Тогда мы их проверим. Но завтрак остаётся настоящим.

Они позвонили в мастерскую по номеру, найденному независимо от накладной. Ответил тот же Джем. Он согласился на видеозвонок.

Выглядел он плохо: небритый, с красными глазами человека, который не ложился. Позади него на стене висели рамки с пожелтевшими снимками, на столе горела лампа с зелёным абажуром. Он то и дело поглядывал на дверь, и Мари заметила, что стул, на котором он сидит, придвинут спинкой к стене.

— Покажите вывеску, — попросила она.

Он послушно развернул камеру к окну: низкая дверь, медная табличка, под ней — миска для кошки. Потом показал рабочий стол, отправочные квитанции, стопку упаковочной бумаги, точно такой же, в какую был завёрнут компас. Затем перевёл камеру на лист под стеклом.

На нём были напечатаны имя Мари, дата госпитализации и номер автомобиля.

Номер ей ни о чём не говорил. Но выписка лежала в сумке — последние дни Мари носила её с собой, как талисман, — и она проверила по ней. Совпало всё, включая ошибку в отчестве.

— Почему вы решили, что фотография имеет ко мне отношение?

— Потому что я видел её целиком.

— Что написано на обороте?

Джем не удивился проверке.

— «Шестое ноября тысяча девятьсот тринадцатого. Не отдавай ему вторую половину». Больше ничего.

Мари почувствовала, как под рёбрами стало холодно. Ника, стоявшая за её плечом, перестала жевать.

— Кому «ему»?

— Если бы я знал точно, я бы не сидел спиной к стене.

— Где вторая часть?

Джем потёр лоб.

— У меня есть копия. Оригинал хранит другой человек. Я не хочу называть его в телефоне.

— Вы уже достаточно сказали в телефоне, чтобы я не могла просто положить трубку.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Да. Простите. Я реставратор. Мне проще разговаривать с вещами.

Это прозвучало настолько обыкновенно, что Мари впервые поверила его страху.

* * *

Днём она отнесла снимок Валентине Павловне, которая сорок лет работала с фотографическими коллекциями. В её мастерской пахло камфорой и тёплой пылью, на столе лежали белые хлопковые перчатки, а на подоконнике дремал толстый серый кот, представленный Мари как «заведующий архивом».

Валентина Павловна не стала называть год с первого взгляда и сразу велела перестать дышать на бумагу.

— Старый отпечаток, — сказала она после осмотра. — Серебряный. Основа и характер повреждений соответствуют началу прошлого века. Но дату на обороте это не удостоверяет. Дату подтверждают другими источниками.

Она подвинула Мари лупу.

— Вот следы окисления. Вот старая ретушь. А вот здесь, по разрыву, две группы загрязнений. Его рвали давно, а сгиб раскрыли недавно. Где ты его взяла?

Мари ответила не сразу.

— В посылке.

— В следующий раз пусть присылают вазу.

Валентина Павловна надолго замолчала, склонившись над снимком. Потом выключила верхний свет и подвела лампу сбоку, так что бумага ожила рельефом.

— Любопытно. Серебро по краю, у лица мужчины, стёрто сильнее, чем на остальном поле. Вот здесь. И здесь. Видишь жирные овальные следы?

— Отпечатки?

— Много слоёв. Один и тот же палец, одно и то же место, годами. — Она сняла очки. — Снимки обычно хранят в темноте. А этот доставали. Часто. И вот так, — она показала в воздухе короткое движение, — водили большим пальцем по его лицу.

В мастерской стало тихо. Только кот перевернулся на другой бок.

— Скажу не как эксперт, — добавила Валентина Павловна уже мягче. — Человек, державший этот снимок, любил то, что на нём изображено.

Мари посмотрела на свой большой палец и спрятала руку в карман.

Валентина Павловна выдала краткое описание состояния. Мари сфотографировала обе стороны при ней и загрузила копии в закрытую папку, доступ к которой дала Нике.

У двери Валентина Павловна остановила её.

— Погоди. Ты ведь приехала не только узнать возраст бумаги.

Мари уже держала ручку двери. В коридоре кто-то встряхивал мокрый зонт; капли били по плитке, как мелкие камешки.

— А что ещё можно узнать?

— Иногда — что именно тебе хочется услышать. И вовремя перестать помогать себе это услышать.

Валентина Павловна достала с полки пустой конверт, написала на нём дату и положила рядом с фотографией. Попросила Мари снять их вместе, затем отдельно переснять оборот, оставив в кадре линейку.

— Первую версию не обрезай. Не усиливай резкость. В телефоне можно сделать из царапины усы, а потом двадцать человек будут уверять, что узнали усатого деда.

— Я умею работать с изображениями.

— Вот поэтому и говорю.

Мари вернулась к столу. Кот открыл один глаз и немедленно закрыл: их работа его разочаровала.

Валентина Павловна положила между ними чужой снимок. Двое детей на ступеньках, собака без головы у края кадра, женщина в белом платье. На обороте карандашом стояло: «Мама с братьями. Лето».

— Принесли на прошлой неделе. Заказчица полжизни считала, что здесь её мать. Оказалось — соседка. Семья снимала у них комнату. Мать фотографировала.

— И как выяснили?

— Нашёлся другой отпечаток. На нём подписали всех. У заказчицы совпадали дом, платье, даже собака. Не совпал один человек, ради которого она всё это берегла.

Мари посмотрела на женскую руку у края своей фотографии.

— Значит, ничего нельзя знать наверняка.

— Нет. Значит, нужно оставить место для второго отпечатка.

Валентина Павловна вернула чужой снимок в папку. Под ним лежала открытка, выцветшая только с одной стороны: половину много лет закрывала рамка.

— Тебе прислали вопрос, — сказала она. — Не отвечай на него за отправителя.

Мари хотелось возразить. Её вопрос был не про соседку в чужом платье. Он ждал семь лет, сидел с ней в очередях, возвращался домой вместе с очередной справкой. Она почти рассердилась на спокойную женщину, которая могла открыть семейный альбом и просто прочесть подписи.

Валентина Павловна, словно заметив это, подвинула конверт ближе.

— Я понимаю, что тебе хочется прямо сейчас получить заключение со словами «это невозможно». Но у меня нет прибора для невозможного. Есть лупа.

Мари тихо выдохнула.

— Можно я позвоню вам, если найду вторую часть?

— Только не ночью. Ночью всё кажется более убедительным, чем заслуживает.

Она помогла уложить бумагу между листами защитного материала. На конверте Мари написала место получения и имя отправителя. На секунду рука остановилась над следующим словом: «Александр». Имя возникло во сне. Оно ещё ничего не доказывало.

Она записала его на отдельном листке и добавила: «Вспомнила. Не проверено».

На улице дождь забил по конверту. Мари спрятала его под пальто, дошла до навеса аптеки и только там достала телефон. В списке недавних вызовов был номер больницы. За ним не стояло ни сна, ни узнавания; туда уже звонила она сама, много раз. Палец всё равно не сразу попал в зелёный кружок.

Она позвонила в больницу.

В регистратуре сказали, что архив старого юридического лица не передавался новой организации. Письменный запрос обещали принять. Когда Мари назвала доктора Демир, девушка замолчала, попросила подождать, а вернувшись, повторила слово в слово первую фразу — так повторяют заученное. На заднем плане кто-то быстро заговорил, и трубку прикрыли ладонью.

Мари записала время разговора.

Это занятие успокаивало: вместо пустоты возникали маленькие проверяемые факты. Дата. Минута. Слово.

На письменный запрос ушло больше часа. Мари несколько раз начинала с фразы «прошу объяснить» и всякий раз стирала её. В форме требовалось другое: даты пребывания, копии выписок, основания перевода. Она нашла старую папку. Прозрачные файлы слиплись; край одного пришлось разрезать ножницами, потому что пластик захватил угол справки.

Больничная фотография лежала отдельно. На ней Мари сидела у окна в серой кофте. Снимал сотрудник, оформлявший документы. Она помнила, как долго не могла понять, куда смотреть. Ей говорили: в объектив. Но объектив представлялся отверстием, за которым кто-то должен был узнать её раньше, чем она узнает себя.

Теперь на фотографию упала тень от её руки. Лицо почти не изменилось. Та же складка между бровями, появлявшаяся, когда она старалась не заплакать. Зато кофта давно пропала. Мари попыталась вспомнить, сама ли её выбросила, и испытала внезапное желание найти хотя бы эту дешёвую вещь. В ней она точно существовала. Без даты на обороте, без половины мужчины рядом.

Из папки выпал квиток за хранение вещей. В графе «количество мест» стояла единица. Сама Мари помнила только пакет с обувью, слишком большой для выданных больничных тапочек. Она позвонила ещё раз, уже не в регистратуру, а по старому номеру хозяйственного отдела, напечатанному мелким шрифтом.

Ответили не сразу. Женщина на другом конце попросила говорить громче: у неё рядом работал принтер.

— Это старый бланк, — сказала она, выслушав. — По номеру квитанции я сейчас не найду. Направьте копию вместе с запросом.

— Там мог быть чемодан?

— Мог. Или пакет. Я не знаю, что было семь лет назад.

Прямое незнание прозвучало почти успокаивающе после регистратурного заученного ответа.

— Простите, — сказала Мари. — Я не требую, чтобы вы помнили.

— А я не отказываюсь поискать. Только не по телефону.

Мари записала адрес отдела. Сотрудница терпеливо продиктовала название ещё раз и велела не присылать оригинал квитанции. Разговор закончился обыкновенно: пожеланием хорошего дня. Мари ещё несколько секунд держала телефон возле уха. Ей давно не отвечали о прошлом так, будто оно состояло из бумаг, способных завалиться за шкаф, а не из запретной тайны.

Она сделала копию квитка. Сначала на снимке оказался её палец, затем тень, в третий раз всё получилось. Номер был плохо пропечатан. Последняя цифра походила и на тройку, и на восьмёрку; Мари увеличила изображение до бессмысленных квадратов, поняла, что дорисовывает желаемое, и вернулась к обычному размеру.

Рядом с номером кто-то поставил галочку фиолетовой ручкой. Мари развернула лист к свету. Бумага на сгибе истончилась, но надпись оставалась ясной: «выдано сопровождающему». Подписи получателя не было. Возможно, её просто не скопировали на этот экземпляр. Возможно, она находилась на обороте другого бланка. Мари заставила себя записать оба предположения, прежде чем разрешила третье: кто-то забрал вещи, которые могли бы ей помочь.

На кухне остывала вода. Она снова включила чайник и впервые за день позвонила в лавку не по поводу снимка.

Ника разбиралась с покупателем, уверенным, что на комоде неправильные ручки. По голосу было слышно, что она уже три раза объяснила: ручки новые и это указано в карточке товара.

— Подожди секунду, — сказала она и прикрыла трубку. — Да, если вам важно полностью исходное состояние, этот комод вам не подходит. Нет, я не могу сделать его старее к пятнице.

Мари рассмеялась прежде, чем успела остановить себя.

— Жива, — заключила Ника, вернувшись. — Это хорошо. Что там?

— Квитанция на вещи. Их получил сопровождающий.

— Ты знаешь, кто?

— Нет.

Ника помолчала.

— Ты хочешь, чтобы я посмотрела старые коробки в подсобке?

Мари не просила. От этой догадки у неё перехватило горло.

— Если не трудно.

— Трудно. Там твои восемь одинаковых ножек от стульев и моя надежда когда-нибудь найти пол. Но посмотрю.

— Они не одинаковые.

— Вот именно поэтому я и не выбросила.

Когда связь прервалась, Мари стала собирать разбросанные бумаги. Под фотографией обнаружился листок с упражнениями, которые ей давали после больницы: перечислить вещи в комнате, назвать дату, записать три события дня. Внизу её рукой было выведено: «Купила зелёное яблоко. Оно оказалось сладким. Я огорчилась». Не событие, а нелепая маленькая претензия к миру. Она прочла запись ещё раз и вдруг вспомнила вкус. Плотную мякоть, почти медовую; ожидание резкой кислоты; собственное раздражение, которое тогда казалось первым несомненно личным чувством.

Ей не требовалось разрешение неизвестной прежней женщины, чтобы предпочитать кислые яблоки. И всё же семь лет назад она записала это как открытие.

Мари вложила лист обратно, но не закрыла папку. На следующей странице находился перечень звонков, сделанных социальным работником. Часть фамилий была зачёркнута. Возле некоторых стояло «не подтверждено», возле одной — «ошибка». Тогда Мари читала этот список как счёт собственным несуществующим родственникам: столько людей, и никто не её. Сейчас заметила, что после определённой даты звонки прекратились.

Она не помнила, чтобы просила перестать искать.

В запросе появилась ещё одна строка: кто сообщил сведения, на основании которых оформили документы после выписки. Мари смотрела на неё долго. Из аккуратных вопросов складывалось подозрение, которое уже нельзя было снова превратить в обычную медицинскую путаницу.

Ответ на письмо пришёл автоматически: обращение зарегистрировано. Мари сохранила номер. Никаких тайных имён, никакой двери в прежнюю жизнь. Только уведомление, что бумага теперь находится ещё у кого-то, кроме неё.

За окном стемнело. В собственном отражении Мари заметила, как сильно устала, и впервые позволила себе оставить папку открытой на столе. Она не исчезнет, если перестать на неё смотреть.

* * *

Вечером Джем прислал адрес мастерской в Каракёе и контакт журналистки Дефне Кая. «Если меня не будет, звоните ей. Она знает про клинику».

— Не нравится мне эта фраза, — сказала Ника.

— Мне тоже.

— И ты всё равно поедешь.

Мари стояла у окна. Внизу мужчина выгружал из машины коробки; на лестнице пахло чьим-то ужином. Семь лет она завидовала людям, способным ненавидеть школьные фотографии. Даже плохое детство казалось ей роскошью: была точка, от которой можно было отсчитывать свою жизнь.

Теперь кто-то утверждал, что эту точку нарисовали за неё.

— Если не поеду, — сказала она, — всё равно буду жить там. Каждый день представлять, что лежит у него на столе.

Ника отдала ей пауэрбанк и маленькую аптечку.

— Тогда не становись героиней фильма, которая отключает телефон ради красивого одиночества. Адрес отеля у меня. Паспорт скопирован. Пишешь утром и вечером. Если планы меняются — сразу.

— Ты младше меня на три года.

— Ужасная ошибка природы.

Она села на край кровати и долго складывала в чемодан один и тот же свитер.

— Можно я скажу одну плохую вещь?

— Говори.

— Если ты вспомнишь, кто ты, и окажется, что ты какая-нибудь… — Ника неопределённо повела рукой. — Принцесса. Шпионка. Женщина в розыске. Ты всё равно останешься моей Мари? Которая не умеет красиво заворачивать подарки и ворует мои булочки?

— Я не воровала булочку.

— Ты съела половину.

Мари обняла её. От Никиных волос пахло кофе и чужим вечерним дождём.

— Кем бы я ни оказалась, — сказала она в плечо подруге, — зарплату тебе я всё равно буду платить вовремя.

— Вот это уже серьёзное обещание.

* * *

В самолёте Мари не спала. Она смотрела на закрытый футляр в сумке и пыталась вспомнить хоть что-нибудь, что не было бы телесным: имя учительницы, вкус детского лекарства, песню.

Ничего.

Зато кожа между лопатками всё ещё помнила чужую ладонь. Стоило закрыть глаза — и возвращались сквозняк из-под ставен, смех у самого уха, горячее дыхание на шее. Она открывала глаза, и вокруг снова был узкий салон, шуршание пакетов, сонный ребёнок в соседнем ряду.

Перед посадкой за окном появилась вода, разделённая полосами света. Мари вдруг отчётливо почувствовала запах мокрого угля.

Она закрыла глаза.

На мгновение шум двигателей стал низким гудком парохода.

Телефон вернулся к жизни вместе с табло «Пристегните ремни» и тут же вздрогнул в руке. Сообщение с незнакомого номера.

«Добро пожаловать. Если на улице кто-нибудь назовёт вас по имени — не отвечайте. Д.»

Мари перечитала его дважды. Потом, когда самолёт коснулся полосы и пассажиры дружно защёлкали ремнями, — в третий раз.

Она не знала, что страшнее: что кто-то в этом городе знает её имя — или что она, возможно, отзовётся.

Глава 3. Человек у воды

Стамбул не оставил ей времени на первое впечатление.

Водитель искал нужный поворот, мотоцикл протиснулся между машинами, у открытой двери пекарни спорили двое мужчин. Мари прижала колени к чемодану и смотрела на улицу с внезапной досадой: город оказался слишком живым для тайны, ради которой она приехала.

В отеле ей дали номер с окном в узкий двор. Она отправила Нике фотографию двери и позвонила Джему. На этот раз он ответил с первого гудка.

— Вы получили моё сообщение?

— Получила. Кто может назвать меня по имени?

— Тот, кому не нужно отвечать. — Голос у него был торопливый, глухой, словно он говорил из шкафа. — Приходите через час. Мне нужно закончить одну работу. Вы далеко?

— Недалеко от воды.

— Пока останьтесь там, где люди.

Он отключился раньше, чем она успела спросить что-нибудь ещё.

Час был слишком длинным, чтобы сидеть в номере, и слишком коротким, чтобы начать что-нибудь делать. Мари решила принять душ.

Горячая вода стала первым, что в этом городе принадлежало ей одной. Она стояла, упираясь ладонями в плитку, и позволяла струям барабанить по затылку и плечам. Самолёт, чужие запахи, страх — всё стекало вниз и уходило в решётку. Струя била в затылок, и сначала это было просто приятно.

Потом она почувствовала ладонь.

Не воду. Ладонь. Тяжёлую, горячую, прижавшую её затылок к чему-то шершавому. Вместо плитки — стена, облупленная штукатурка, запах воска и сырости. Узкая лестница с крутыми ступенями; наверху, в коридоре, смеялся чужой человек. Кто-то спускался со второго этажа, и каблуки стучали всё ближе.

— Тише, — шепнул он ей в губы.

— Мы не можем здесь…

— Тогда не издавай ни звука.

Он прижал её к стене всем телом. Его колено оказалось между её коленями, его рот — на её рту: жадный, злой от того, как долго пришлось ждать. Она слышала собственное сердце. Слышала, как шаги на лестнице остановились, помедлили — и двинулись дальше. Она рассмеялась прямо в его губы, беззвучно, неудержимо, а он закрыл ей рот поцелуем, чтобы заглушить смех.

Его ладонь легла ей на бедро, притянула ближе — и она поняла, что этот человек, умеющий молчать часами, рядом с ней не способен молчать: из груди у него рвался выдох, низкий, почти болезненный.

— Мари. Если ты не перестанешь так на меня смотреть…

— То что?

— Я отнесу тебя в комнату. Через весь холл.

— Попробуй.

Он попробовал. Она вскрикнула и вцепилась в его воротник, хохоча и злясь одновременно, а он нёс её по лестнице, не обращая внимания ни на скрипнувшую дверь, ни на чей-то удивлённый возглас, — быстро, упрямо, будто боялся, что стоит остановиться, и она исчезнет. Дверь комнаты закрылась за ними с глухим щелчком. Всё остальное — шпильки, перчатки, пуговицы, её слабые протесты и его бесконечно терпеливые руки — осталось по ту сторону щелчка.

Мари выключила воду.

Тишина оглушила. Она стояла мокрая, дрожащая, с ладонью, прижатой к губам, и чувствовала, как под кожей ещё бежит то, чему не было названия: вкус чужого поцелуя, настоящий, как соль.

— Я тебя не знаю, — сказала она плитке.

Плитка не возразила. Тело, как всегда, промолчало, но молчало теперь убеждённо.

* * *

Она надела тёмное платье и зелёное пальто, спрятала в сумку конверт с фотографией и футляр с компасом и вышла на улицу, пока не передумала.

Мари купила стакан чая и пошла вдоль набережной. Чай обжигал пальцы сквозь картонную подставку. Над водой кричали чайки. Она уже начинала сердиться на себя за нервозность, когда увидела перила.

Не те, что на фотографии: новые, с другой оградой. Но угол причала, линия склона на противоположном берегу и расстояние до входа в узкую улицу совпали в ощущении так точно, что она остановилась посреди тротуара. Ветер пах мокрым углём, хотя уголь здесь не жгли уже много лет.

Кто-то крикнул.

Мари обернулась слишком поздно. Курьер на велосипеде резко затормозил, заднее колесо занесло. Её оттолкнули к ограде, стакан вылетел из руки.

Мужская ладонь легла ей на талию.

Она успела почувствовать мокрую шерсть чужого пальто, холодные пуговицы и собственный ужас — непропорционально сильный, будто вместо велосипеда на неё летело что-то гораздо страшнее. Но под ужасом, глубже, проступило другое: горячая волна, какая бывает, когда входишь с мороза в натопленную комнату. Тело узнало этот захват раньше, чем она успела разозлиться. Ладонь чуть выше, чем следовало. Пальцы раскрыты широко, привычно — так держит человек, который делал это не впервые.

— Смотрите перед собой, — произнёс мужчина по-русски.

Она подняла голову.

Дымчато-голубые глаза. Суровый, почти злой взгляд. Седина у висков, которой не было на фотографии. Тот же рот.

Мари перестала чувствовать пальцы.

Мужчина тоже замер.

Его рука всё ещё придерживала её, но теперь в этом движении не осталось уверенности. Он смотрел ей в лицо с таким напряжением, словно боялся моргнуть.

— Мари?

Звуки набережной отдалились.

— Откуда вы знаете моё имя?

Слишком поздно она вспомнила сообщение: «Не отвечайте». Она ответила с первого же слова.

Мужчина отпустил её, будто вопрос обжёг. Но не сразу — на полмгновения пальцы ещё удерживали, не желая слушаться.

Велосипедист извинялся, поднимая сумку. Мужчина ответил ему коротко и резко. Мари не поняла слов, но поняла достаточно, чтобы вмешаться:

— Он меня не тронул. Вы успели.

Незнакомец перевёл взгляд на велосипед. Пальцы его правой руки всё ещё сжимали погнутую металлическую стойку, за которую он схватился, удерживая их обоих у края. Он заметил это и разжал ладонь.

На мизинце белела тонкая полоса.

Мари вытащила из сумки конверт.

— Это вы?

Он посмотрел на фотографию. Лицо стало непроницаемым.

— Кто вам её дал?

— Сначала ответьте.

— Где вы остановились?

— Я задала вопрос.

Он шагнул ближе, заслоняя её от прохожих. Это было не угрожающее движение, но Мари всё равно отступила.

— Не делайте так.

Он остановился.

Несколько секунд они молчали. Мари замечала совершенно ненужные вещи: тёмную щетину, маленькую царапину у уха, то, как ровно он дышит, заставляя себя не двигаться. От него пахло дождём, холодным табаком и чем-то тёплым, чему она не могла подобрать имя, — а тело уже подобрало. Ему было около пятидесяти. Может быть, меньше. Она была достаточно взрослой, чтобы её не смущала разница, но сейчас её смущало другое: тело узнавало человека, которому разум не мог доверить даже сумку.

Хотелось коснуться его щеки.

Хотелось ударить за то, что он это заметил.

И ещё — совершенно непристойно, посреди набережной, при свете дня — хотелось, чтобы он снова взял её за талию.

На рассвете она смотрела на этого мужчину изнутри собственного сна. Теперь видела при ярком свете, и от этого стало жарко до самых ушей.

— Да, — сказал он наконец. — На фотографии я.

Мари почти обрадовалась. Безумие, произнесённое вслух, можно было отвергнуть.

— Ей больше ста лет.

— Знаю.

— Тогда вы плохо выбрали шутку.

Она убрала конверт. Он посмотрел на её сумку и увидел латунную крышку футляра.

— Джем, — сказал он. — Он нашёл вас.

— Вы с ним знакомы?

— Мне нужно отвести вас отсюда.

— Вам нужно перестать говорить, что мне делать.

Это вырвалось громче, чем она собиралась. Прохожая с пакетом оглянулась.

Мужчина сжал челюсть. Потом отступил на полный шаг.

— Меня зовут Александр Волков. Джем пытался связаться со мной вчера. Сегодня утром он сообщил, что отправил посылку. Я пришёл на встречу с ним. Вас здесь не должно было быть.

Имя не вызвало ничего: ни щелчка, ни вспышки. Только обиду, нелепую, детскую: тело знало его лучше, чем она — это имя.

— А где мне следовало быть? В больнице?

Она увидела, как он изменился. Почти незаметно: взгляд ушёл с её лица на запястья, потом вернулся.

— Когда?

— Семь лет назад.

Он выдохнул сквозь зубы.

Мари стало холодно. Ей вдруг захотелось сказать ему всё: про потолок, про револьвер, про то, как она каждый год покупала себе подарок на день рождения, не зная, её ли это день. Про сон — нет. Про сон она не скажет ему даже под пыткой. Но само желание рассказать было опаснее любого приказа.

Она достала телефон и набрала Джема.

Длинные гудки.

Александр тоже позвонил. С тем же результатом.

Они одновременно опустили телефоны и посмотрели друг на друга: двое людей, у которых на другом конце никого не оказалось.

— Я иду в мастерскую, — сказала Мари.

— Я с вами.

— На расстоянии.

Он посмотрел на неё так, что на мгновение ей показалось: сейчас усмехнётся.

Но он только кивнул.

* * *

Они поднимались по узкой улице молча. Он держался на шаг позади и левее, так, чтобы закрывать её от проезжей части, и было неясно, подчиняется он просьбе о расстоянии или нарушает её с безупречной вежливостью.

На втором повороте он вдруг сказал, не меняя тона:

— Возьмите меня под руку.

— Нет.

— Мари. Пожалуйста.

Слово «пожалуйста» прозвучало так, будто он редко им пользовался и не был уверен в произношении. Но это не был ни флирт, ни приказ. Она положила пальцы ему на локоть.

Рука под сукном оказалась как камень: тёплая, напряжённая, готовая в любую секунду стать чем-то совсем другим.

— Не оборачивайтесь. Человек у лотка с кукурузой. Со свёрнутой газетой. Он остановился, когда остановились мы на набережной. Сейчас идёт в сорока шагах.

Мари посмотрела в витрину лавки медника. В стекле, поверх выставленных кофейников, отразился серый плащ, газета под мышкой и лицо, старательно изучавшее чужие подносы.

— Совпадение, — сказала она.

— Возможно.

— Но вы так не думаете.

— Я думаю, — ровно ответил Александр, — что человек, который держит газету и не читает её, обычно ждёт кого-то.

Он повёл её не по улице, а сквозь лавку: мимо удивлённого торговца, мимо стены сверкающих ковшей, потом по тёмному коридору, пахнущему кардамоном и мокрым камнем. Хозяин сказал что-то вслед; Александр бросил ему несколько монет, не считая, и открыл боковую дверь.

За ней оказалась арка — глубокая, узкая, пустая. Он втянул Мари внутрь и встал так, чтобы заслонить её от улицы.

Они оказались слишком близко.

Мари прижалась спиной к холодному камню. Его ладонь упёрлась в стену рядом с её головой, плечо загородило свет. Она слышала его дыхание — частое, глубокое, — и чувствовала, как бьётся его сердце: быстро, неровно, совсем не так, как должно биться у человека, которого она минуту назад считала каменным.

Мимо арки прошли шаги. Остановились. Двинулись дальше.

Ни он, ни она не пошевелились.

Её ладонь лежала у него на груди — она не помнила, когда успела её туда положить. Под ладонью толчками билось тепло. Его взгляд опустился на её губы и вернулся к глазам, и в этом возвращении было столько усилия, что Мари перестала дышать.

— Он ушёл, — сказала она шёпотом.

— Да.

— Можно отойти.

— Можно.

Никто не отошёл.

Потом Александр отвёл руку от стены, и холод сразу кинулся ей в лицо, как вода.

Она достала телефон, потому что надо было куда-то деть дрожащие пальцы. Отправила Дефне адрес и короткое сообщение. Потом сфотографировала Александра, не спрашивая разрешения, и переслала Нике.

— На случай, если вы окажетесь убийцей, — объяснила она.

Его лицо осталось суровым.

— Правильно.

Этот ответ понравился ей гораздо меньше, чем мог бы понравиться смех.

Глава 4. Красный свет

У двери мастерской стояла миска для кошки.

Позже Мари будет помнить именно её: белую, со сколотым краем, наполненную ещё влажным кормом. Джем совсем недавно выходил сюда. Наклонялся. Может быть, подзывал животное и ворчал, что оно слишком привередливо для уличного кота.

У входа в переулок Александру позвонили с неизвестного номера. Он слушал молча, не меняясь в лице; только свободная рука медленно сжалась в кулак. Потом убрал телефон во внутренний карман.

— Кто это? — спросила Мари.

— Ошиблись.

— Вы слушали две минуты.

— Люди иногда подолгу ошибаются.

Он ответил слишком ровно. Она не стала спорить, просто запомнила. Он велел ей подождать у стены и пошёл вперёд, осматривая окна верхнего этажа. Мари кивнула.

Но дверь мастерской была приоткрыта, и изнутри доносился звук воды. Забытый кран — такая мелочь, что ради неё легко нарушить любое обещание подождать.

— Джем?

Первую комнату занимали столы с лампами. На стене висели деревянные рамки, на сушилке лежали листы промокательной бумаги. На рабочем месте стояла чашка с недопитым чаем; над ней ещё поднимался пар. За перегородкой горел красный свет.

Мари шагнула внутрь.

Вода переливалась через край раковины. Мужчина сидел на полу, спиной к шкафу. Подбородок упирался в грудь. Одна рука была вытянута вперёд, будто он хотел выключить кран, но передумал.

Она узнала лицо с видеозвонка.

— Джем.

На этот раз собственный голос испугал её сильнее тишины.

Она опустилась рядом, не касаясь лежавших на полу предметов. Кожа у шеи была ещё тёплой, но пульса Мари не почувствовала. Пальцы дрожали; она знала, что может ошибаться. Она сняла пальто и накрыла им его плечи — глупое, ненужное движение, которым люди пытаются согласиться с очевидным.

Набирая экстренный номер, она заметила красную точку на белой плитке. Не кровь — отражение индикатора от маленького прибора под столом. Он мигнул один раз, когда она вошла, словно кто-то далеко отсюда отметил её приход.

Дверь во внутреннем коридоре скрипнула.

Мари подняла голову.

Мужчина в серой куртке стоял в трёх шагах. В руке у него была не отвёртка, хотя сначала она попыталась увидеть именно её.

— Телефон, — сказал он по-русски.

— Зачем?

— Не заставляйте повторять.

На экране у неё были фотографии снимка и запись звонка Джема. Мари поняла это раньше, чем успела испугаться. Её телефон нужен был не самому человеку. Он был нужен тому, кто его прислал.

Она бросила в него подставку с кистями.

Не обдумывая. Тело снова оказалось быстрее. Кисти рассыпались веером, мужчина прикрыл глаза, и Мари ударила коленом по выдвинутому ящику. Тот загрохотал между ними.

Она побежала к выходу.

Сзади схватили за ворот. Ткань натянулась на горле. Мари попыталась вывернуться; плечо пронзило болью.

Потом хватка исчезла.

Александр вжал человека в дверной косяк. Всё произошло так быстро, что она услышала удар прежде, чем поняла движение. Металл звякнул о пол.

— Кто послал?

Человек закашлялся.

Александр повторил вопрос. В его голосе не было ни ярости, ни страха. Именно это было страшно.

— Отпусти его, — сказала Мари. — Я уже вызвала помощь.

Он не услышал.

Она положила ладонь ему на предплечье.

— Александр.

Он посмотрел на её руку, словно возвращаясь с огромного расстояния. Ослабил хватку, но не отпустил. Из коридора донёсся топот. Второй человек ударил металлической дверцей, преградил проход и скрылся через чёрный выход. Александр отвёл Мари за перегородку, продолжая удерживать первого. Во дворе уже кричали.

— У вас кровь, — сказал он.

Она посмотрела на ладонь. Порез от разбитого стакана был совсем маленький. Но на рукаве темнел отпечаток чужой руки, а на запястье — чужая кровь, уже подсохшая.

— Там Джем.

Александр передал задержанного двум прибежавшим мужчинам из соседней лавки, велел держать его и вошёл в лабораторию. Мари осталась у двери, повторяя диспетчеру адрес.

Красный свет падал на её руки.

* * *

Он был очень густой, почти вязкий. Ложился на кожу, как нагретый воск, и от него хотелось двигаться медленнее.

Она стояла над ванночкой, опираясь локтями о края стола. В воде лежала стеклянная пластина, и на ней начинало проступать лицо. Она знала, чьё. Но смотреть на него было почти невыносимо.

— Не шевелись, — сказал он за её спиной. — Испортишь.

— Тогда не касайся меня.

— Не могу.

Он говорил совсем тихо, и от этого признания стало жарко. Его ладони легли ей на плечи, сухие, тёплые, пахнущие реактивами. Он не торопился. Большие пальцы медленно прошли по шее, вдоль позвонков вниз, и остановились на первой пуговице.

— Здесь красный свет, — заметила она. — Мы ничего не видим.

— Тебе нужно видеть?

— Нет.

Он расстегнул пуговицу. Потом вторую. Ткань сползла, и сквозь неё в кожу вошёл тот же густой тёмный жар. Губы коснулись плеча. Не торопливо, не жадно — так касаются того, что боятся уронить. Она закрыла глаза, но красный свет продолжал светить сквозь веки.

— Пластина… — выдохнула она.

— Подождёт.

— Она проявится.

— Пусть проявляется. — Его рот был у её уха. — Она всё равно не будет красивее тебя.

Мари развернулась. Лопатками упёрлась в край стола; ванночка качнулась, вода плеснула на пол. Они оба засмеялись — шёпотом, чтобы не нарушить тишину. А потом он взял её лицо в ладони и перестал смеяться. Всё стало медленным: его пальцы в её волосах, её руки, вцепившиеся в его рубашку, дыхание, которое он делил с ней на двоих. Красный свет качался на его ключицах, на её запястьях, на влажном блеске губ. Она слышала, как капает вода, как стучит сердце — не поймёшь чьё, — и думала только: пусть пластина проявляется сколько ей угодно.

Позади них, в ванночке, из тёмной воды медленно проступало лицо — женское, строгое, с широко открытыми глазами. Оно смотрело в потолок. Оно смотрело на них.

— Не смотри на неё слишком долго, — прошептал он.

— Почему?

— Она смотрит в ответ.

* * *

Мари вздрогнула.

Вода шумела на полу лаборатории, холодная, обычная. Сердце колотилось так, что отдавало в зубы. Кожа на плечах горела — именно там, где в её видении лежали его губы. И на несколько секунд, глядя на мёртвого человека, накрытого её пальто, она ощутила то, чему не должно быть места в такой комнате.

Желание.

Отчаянное. Беспамятное. Совершенно неуместное.

Она прижала ладонь ко рту. Захотелось умыться, содрать с себя эту кожу, которая не понимала, что произошло. Телу было всё равно. Оно знало только красный свет и человека, который снимал с неё одежду.

Она не заплакала. Для слёз было слишком стыдно.

Александр вышел из-за перегородки.

Лицо у него было серым. Он смотрел на неё так, будто ждал, что она скажет что-нибудь резкое, и приготовился выдержать.

— Он… — начала она.

— Нет, — тихо сказал Александр. — Уже нет.

— Он был тёплый.

— Они ушли за минуту до вас. Может быть, за секунду.

Он стоял слишком близко. Она заметила красный отсвет на его щеке. И подумала с ужасом: сейчас он поймёт.

Он ничего не понял. Только взял её руку — ту, с порезом, — повернул ладонью вверх. Мари стояла и смотрела, как он перевязывает её платком Джема, найденным на столе, неумело, неловко, с мучительной осторожностью. Его пальцы скользнули по запястью. Остановились. Мари перестала дышать.

— Больно?

— Нет.

Больно было совсем в другом месте.

* * *

Потом появились полицейские.

Они разделили свидетелей. У Мари спросили паспорт, время входа, знакома ли она с погибшим. Из угла достали нож нападавшего; у Александра из-под пальто — пистолет. Он назвал номер разрешения прежде, чем спросили.

— Вы пришли на встречу вооружённым? — спросила Мари по-русски, когда их на минуту оставили вдвоём у двери.

— Я пришёл на встречу с человеком, который прислал вам фотографию столетней давности. Мне показалось разумным.

— А мне — нет.

— Тогда вам повезло, что на этот раз я ошибся.

Нападавшего уводили мимо них. Он поднял голову и, не обращаясь ни к кому, сказал Мари, тихо, вежливо, почти ласково:

— Вас ждут, госпожа. Давно.

Александр шагнул к нему. Полицейские сомкнулись.

Пока санитар закрывал лицо Джема, из-под шкафа выплыла полоска бумаги. Вода уже покрывала пол тонким слоем. Мари хотела поднять её, но полицейский остановил.

— Там что-то написано, — сказала она.

Он достал бумагу сам, в перчатках, и положил в прозрачный пакет.

На ней стояли цифры: 146.

А ниже, по-русски, неровными буквами:

«Не все умерли».

Она посмотрела на Александра.

Он смотрел на цифры. Одну секунду. Меньше. Но Мари успела заметить, как из его лица ушла кровь, а в глазах вспыхнуло что-то слишком быстрое, чтобы назвать его страхом. Скорее узнавание.

Потом он отвернулся, и лицо снова стало каменным.

* * *

Когда Мари вывели на улицу, кошка ела из белой миски. Люди обходили её, стараясь не наступить на хвост.

Мари остановилась, согнулась, и её вырвало у стены.

Александр был уже в полицейской машине. Он увидел это через стекло и дёрнулся к двери, но сидевший рядом сотрудник положил руку ему на плечо.

Мари выпрямилась сама.

Она ещё не знала, верит ли этому человеку. Она не знала даже, что хуже: что он, возможно, лжёт — или что её собственное тело не сомневается в нём ни секунды.

Но впервые за семь лет она заметила, что кто-то смотрит на её боль как на собственную.

И ещё: что человек, увидевший число «146», не удивился.

Глава 5. Показания

В полицейском кабинете пахло остывшим чаем. На подоконнике стоял кактус с единственной сухой иголкой, а рядом с клавиатурой — кружка, на которой детской рукой была нарисована оранжевая собака.

Мари смотрела на собаку, пока переводчица повторяла её имя.

Час назад она сидела на мокром полу рядом с человеком, который уже не дышал. Теперь ей предлагали уточнить, в котором часу она вошла в мастерскую. Ей хотелось ответить: между прежней жизнью и той, в которой руки не отмываются, сколько ни подставляй их под кран, прошло ровно четыре минуты.

— В телефоне есть звонок в экстренную службу, — сказала она. — За две или три минуты до него.

Следователь Эмре Тунч проверил запись. Он не перебивал, не утешал и не изображал недоверия, когда она рассказала о фотографии. Только попросил оригинал и объяснил, что вернёт после осмотра.

— Вы утверждаете, что человек на старом снимке похож на господина Волкова?

— Он не похож. Это он.

Тунч поднял глаза.

— Сейчас я могу записать, что вы его опознали. Причину сходства мы будем устанавливать отдельно.

Его спокойствие помогало держаться. Мир, в котором существовали протоколы и часы приёма, ещё не окончательно уступил место другому.

— Задержанный что-нибудь сказал? — спросила она.

— Ни имени, ни документов. Отпечатков в базе нет. — Он покрутил в пальцах карандаш. — В его телефоне один контакт. Буква «Р». Русский номер, которого не существует ни у одного оператора.

— А то, что он сказал мне у выхода?

— «Вас ждут, госпожа. Давно». Я слышал. — Тунч положил карандаш. — Скажите честно: вы когда-нибудь бывали в Стамбуле?

— Нет.

— Тогда обычно люди не ждут давно того, кого видят впервые.

Она хотела ответить резко, но у неё не нашлось сил. На вопрос, зачем Джем Аслан позвал её в город, Мари показала переписку. Следователь долго смотрел на фразу о больнице. Затем попросил согласия снять копии и записал ещё два телефонных номера.

— Мы нашли в мастерской три пустых ячейки в стеллаже для стеклянных негативов, — сказал он напоследок. — Пыль вокруг них свежая. Мне кажется, их вынули утром.

— Что в них было?

— Вот это я и хотел бы у вас спросить.

* * *

В коридоре ждала женщина в жёлтом плаще. Короткие тёмные волосы прилипли к вискам; бумажный пакет с едой промок насквозь.

— Дефне Кая. Я журналистка. Джем должен был прислать мне материалы сегодня вечером.

Мари остановилась.

— Откуда вы знаете, что я здесь?

— Он написал утром: «Если не отвечу, найди русскую антикваршу». Дал ваше имя. А потом я позвонила ему, и трубку взял полицейский. — Дефне показала экран, не приближаясь. — Я привела адвоката. Вы можете выбрать другого. Еда при этом остаётся вашей.

Мари вдруг поняла, что с утра ничего не ела. Она взяла пакет, села на пластиковый стул и откусила от ещё тёплой лепёшки. Челюсти не слушались.

— У Джема была семья?

— Мать умерла прошлой зимой. И кот, который отказывался считать его хозяином.

Мари вспомнила белую миску у двери мастерской. Вода в ней была совершенно чистой. Джем успел её сменить.

Дефне села рядом. Не стала говорить, что всё будет хорошо.

Через несколько минут она достала из бумажника фотографию мужчины с огромной рыбой.

— Мой брат. Керем. Семь лет назад уехал чинить проводку в частной клинике. Позвонил вечером: задержится до утра. Больше я его не видела.

— Полиция искала?

— Искала. Потом нашлись сообщения, будто он решил начать другую жизнь. Только перед исчезновением он купил матери запас лекарства на три месяца. Он мог быть безответственным с деньгами, но никогда не оставил бы её без звонка.

Мари посмотрела на смеющегося человека. На фотографии его большой палец неловко прикрывал рыбе глаз.

— Джем что-то узнал?

— Список. Последняя строка — сто сорок шестая. Мы связались с двадцатью семьями. Некоторые люди вернулись. Они помнят профессию, умеют водить машину, разговаривают на прежних языках. Но не узнают собственных детей.

Мари перестала жевать.

— Сто сорок шестая, — повторила она. — Это то, что было на бумаге.

— Какая бумага?

Мари рассказала. Дефне побледнела, но не перебила.

— Он не успел отправить мне главное, — сказала она наконец. — Значит, это и есть главное.

Из соседней двери вышел Александр.

На костяшках его руки была свежая ссадина. Полицейский вернул ему телефон, но не оружие. Несколько секунд мужчины разговаривали; Александр подписал бумагу.

Дефне встала.

— Вы знали Джема?

— Да.

— Тогда почему не были с ним раньше?

Он посмотрел на неё, и Мари впервые увидела в его лице не холод, а усталость человека, которому этот вопрос уже задавали изнутри.

— Не успел.

— Очень удобные слова.

— Нет.

Дефне хотела сказать что-то ещё, но у неё зазвонил телефон. Она отошла к окну, прижимая трубку к уху; адвокат спрашивал, где её искать.

Коридор опустел. Они остались вдвоём.

* * *

Александр сел рядом, на самый край стула. Не коснулся её, не заговорил. Мари смотрела на собственные руки: на левой был платок Джема, пропитанный чужой кровью и её собственной. Он давно задубел и неприятно стягивал кожу.

— Дайте.

— Не надо.

— Это грязная повязка. Дайте руку.

Она не сразу поняла, что подаёт её. Он взял ладонь обеими руками и повернул к свету. Из кармана достал сложенный бинт и маленький пузырёк — всё это он, оказывается, выпросил у дежурного, пока писал показания.

Мари смотрела на его пальцы.

Они были крупными, с рубцами и затёртыми костяшками; пальцы человека, привыкшего к оружию. Но с её ладонью он обращался так, как обращаются с чем-то, что можно сломать взглядом. Платок осторожно отлепился от кожи. Он смочил ватку и коснулся пореза.

— Будет щипать.

— Знаю.

Щипало. Она втянула воздух сквозь зубы, и он на секунду поднял глаза — дымчатые, близкие, слишком внимательные. Потом опустил голову, и она увидела седину у него на виске, пробор, который не удавалось уложить, тонкую жилку у скулы.

— Расскажите что-нибудь, — попросила Мари. Голос подвёл её: вышло хрипло.

— Что?

— Что угодно. Чтобы я не думала.

Он помолчал, продолжая обматывать бинтом её ладонь. Виток, ещё виток. Каждый раз его большой палец проходил по внутренней стороне запястья, над самой жилкой, и там, где он касался, кожа становилась тонкой, как бумага.

— Ты терпеть не могла чужих перевязок, — тихо сказал он. — Говорила, что у меня руки как у мясника.

— Это неправда.

— Правда. А потом всё равно подставляла ладонь.

Они оба замолчали. Мари поняла, что говорила «вы», а он отвечает «ты», и ни один не поправил другого.

Он закончил. Завязал узелок и не отпустил её руку.

Тишина стала плотной. Из-за двери доносился шелест бумаг и чей-то кашель. Пальцы Александра медленно прошли вверх по её запястью и остановились там, где под кожей билась жилка — неровно, быстро, выдавая её с головой.

— Мари.

— Не надо.

— Я ничего не делаю.

— Вы делаете.

Это была правда. Он сидел неподвижно, не пытаясь придвинуться, не пытаясь поцеловать, не говоря ничего, — и тело её тянулось к нему само, как растение к свету. Хотелось уткнуться лбом ему в плечо. Хотелось, чтобы он обнял её и держал, пока не перестанут трястись руки. Хотелось большего — того, о чём утром, в красной темноте, ей напомнила собственная память, — и от этого было так стыдно и так горячо, что она отдёрнула ладонь.

— Простите.

— Мне не за что.

— Мне есть.

Он кивнул, словно понимал больше, чем она сказала.

— Ты не должна ничего решать сегодня, — сказал он. — Ни доверять мне, ни гнать. Я просто посижу здесь.

И остался сидеть.

Дефне вернулась через несколько минут. Окинула взглядом их обоих — рядом, но не вместе — и ничего не сказала.

Дефне села напротив и достала из сумки пакетик влажных салфеток. Мари посмотрела на него с неожиданной злостью: сегодня слишком много людей предлагало ей вытереть руки, словно этим можно было закончить случившееся.

Журналистка не протянула пакетик. Положила между ними.

— Для телефона, — сказала она. — На чехле кровь. Ты всё время переворачиваешь его этой стороной вниз.

Мари опустила взгляд. В бороздках пластика темнели сухие полоски. Она провела салфеткой, и кровь стала размазываться, не исчезая. Александр молча передвинул ближе урну.

— Кого-нибудь известили? — спросила Мари.

Дефне поняла не сразу.

— У Джема есть семья?

— Двоюродная сестра. Вызвали. Она едет.

— Я должна…

Мари остановилась. Что именно она должна? Рассказать женщине, что её родственник умер, дожидаясь гостьи из Петербурга? Объяснить, ради какого невозможного снимка она прилетела? Извиниться за собственное опоздание, хотя ей никто не назначал времени, в которое ещё можно было успеть?

— Ты можешь пока просто сидеть, — сказала Дефне.

На другом конце коридора мужчина в рабочей куртке спорил с сотрудником. Рядом с ним стояла маленькая девочка с рюкзаком и тихо водила ногой по шву между плитками. Мари заметила, что каждый раз ребёнок останавливается перед трещиной, будто та была настоящей ямой. Ей вдруг стало важно увидеть, сумеет ли девочка переступить. Мужчина договорился раньше, взял её за руку, и они ушли.

— Он знал, что я приеду, — произнесла Мари.

— Джем?

— Да. Я могла прилететь вчера.

Дефне посмотрела на неё устало и внимательно.

— Могла. Могла не получить посылку. Могла не поверить. Мы сейчас составим очень длинный список того, чего не произошло. Он не объяснит, кто пришёл в мастерскую.

Мари снова взялась за телефон. Салфетка порвалась на углу чехла.

— Ты всегда так разговариваешь?

— Когда очень боюсь.

Честность обезоружила. Мари подняла голову.

— Ты тоже боишься?

Дефне отвела волосы от лица. За ухом темнело пятно краски, похожее на след от маркера.

— Джем обещал позвонить мне вчера вечером. Я занималась матерью и не перезвонила. У нас с тобой разные списки. Результат один.

Александр сдвинулся на стуле, будто собирался что-то сказать, но промолчал. Мари была благодарна: сейчас ей не хотелось слушать утешение от человека, чьё присутствие само требовало объяснений.

Из кабинета вышла переводчица. Протянула Мари стакан воды и спросила, правильно ли записана фамилия. Они сверили буквы. Две оказались переставлены; сотрудница исправила и попросила проверить ещё раз. Мари стало стыдно за облегчение, которое вызвала эта маленькая работа. Здесь было ясно, что верно, что неверно и как сделать лучше.

— Можно я добавлю кое-что к показаниям? — спросила она.

Переводчица кивнула.

— Я не уверена насчёт запаха в мастерской. Сказала «лекарство». Но, возможно, это было проявочное средство. Я с ними не работаю.

— Так и уточним.

— Это важно?

— Важно, что вы не уверены.

Позже Мари часто вспоминала именно эту фразу. В тот вечер она казалась разрешением не превращать каждое ощущение в улику только потому, что мёртвому человеку уже не помочь иначе.

Она допила воду. Пластиковый стакан прогибался под пальцами и издавал неприятный треск.

В коридоре появилась женщина в коротком пальто поверх домашней кофты. Обута она была в разные по цвету, но похожие туфли; заметив это, Мари поняла, как поспешно та собиралась. Женщина держала пакет с папкой документов. Дефне встала.

Они поговорили тихо, по-турецки. Женщина посмотрела на Мари, затем на Александра, спросила что-то короткое. Дефне ответила. Лицо женщины не изменилось. Она будто берегла его неподвижность, потому что любое движение могло разрушить остаток порядка.

— Она спрашивает, был ли он один, — перевела Дефне.

Мари выпрямилась.

— Когда мы вошли…

Она не смогла закончить. Александр начал было говорить, но женщина подняла ладонь. Ей не нужен был подробный рассказ.

Мари поняла вопрос слишком поздно. Не кто находился в помещении. Успел ли рядом оказаться хоть кто-нибудь, пока он ещё мог это заметить.

— Я держала его руку, — сказала она.

Это была правда, но не ответ. Она не знала, чувствовал ли Джем её пальцы. Не знала, слышал ли голос. Не могла подарить его сестре даже этой уверенности.

Дефне перевела без добавлений. Женщина кивнула, прижала папку к груди и прошла в кабинет. Пакет тихо зашуршал у неё под локтем.

Мари закрыла глаза. Хотелось, чтобы кто-нибудь осудил её: тогда можно было бы защищаться или просить прощения. Эта чужая женщина не сделала ни того ни другого. Унесла собственное горе мимо, и Мари осталась со своим бесполезным желанием иметь в нём понятное место.

— Как её зовут?

Дефне назвала имя. Мари повторила, чтобы не забыть, затем записала на свободном месте в блокноте. Рядом хотела поставить «сестра Джема», но остановилась. У женщины было собственное имя; хотя бы на этой странице оно могло постоять отдельно.

Телефон зазвонил. Ника. Мари увидела на экране кухню, знакомый абажур и испуганное лицо подруги.

— Я жива, — сказала сразу.

— Почему ты начинаешь с этого?

— Потому что всё остальное плохое.

Она рассказала коротко. Убрать подробности оказалось трудно: любое сокращение превращало смерть человека в новость, которую можно сообщить между делом. Ника слушала, не перебивая, только один раз отвернулась к кому-то за кадром и жестом попросила тишины.

— Хочешь, я приеду?

Мари посмотрела на Александра, потом на Дефне. Ей хотелось сказать «да» с такой силой, что стало ясно: сейчас она переложит на подругу свой страх, даже не подумав о дороге, деньгах, лавке.

— Пока не надо. Только побудь на связи.

— Я на связи.

Ника не стала предлагать обратный билет. За это Мари почувствовала к ней почти детскую благодарность.

Когда звонок закончился, Дефне подняла с пола упавший колпачок от ручки. Покрутила в пальцах, не зная, чей он, и положила на подоконник. Ничтожное движение вдруг напомнило Мари миску у мастерской.

— Кошка, — сказала она.

— Что?

— Её кормил Джем. Теперь кто?

Дефне посмотрела на неё, потом быстро написала кому-то сообщение.

— Сосед по мастерской. У него ключ от внутреннего двора. Я попрошу.

Мари кивнула. Спасти сегодня удалось только этот маленький завтрашний завтрак, о котором никто не обязан был помнить. Она вцепилась в него мысленно, пока за дверью объясняли незнакомой женщине, какие документы нужно подписать.

* * *

В дверях кабинета появился Тунч.

— Господин Волков. На минуту.

Мари услышала разговор, хотя её не звали. Следователь говорил по-русски, неторопливо, подбирая слова:

— Ваш вид на жительство выдан в тысяча девятьсот девяносто восьмом году. Основанием служит свидетельство о рождении, подписанное врачом. Врач этот умер в восемьдесят седьмом.

— Бывает, — сказал Александр.

— Бывает. — Тунч достал блокнот. — Ещё три ваших документа выдавались на разные фамилии. Я ничего не утверждаю. Я записал. Пока не спросил.

— Спасибо.

— Это не любезность, — ответил следователь. — Это сроки. Но не слишком надолго.

Он вернулся в кабинет. Александр постоял, глядя в пол. Потом поднял глаза и увидел Мари.

Она слышала всё.

Ни он, ни она не сказали ни слова.

На улице шёл мелкий дождь. Александр предложил отвезти их, но Мари отказалась. Ей нужно было хотя бы один раз за этот день самой решить, в какую машину сесть.

Он принял отказ сразу. От этого почему-то стало труднее.

— По вам не видно, что вам страшно, — сказала она.

— Это не достоинство.

Дефне открыла дверь такси. Мари забралась внутрь, прижимая к себе остывший пакет. Забинтованная ладонь отдавала теплом, точно к ней всё ещё прикасались.

Когда автомобиль тронулся, она обернулась. Александр стоял под дождём, не делая попытки его избежать. Уличный фонарь высветил серебро у его виска.

Он смотрел так, словно уже видел эту машину уезжающей.

— Что он сказал тебе? — спросила Дефне. — Этот человек. Волков.

— Что не успел.

— И ты ему веришь?

Мари посмотрела на свою ладонь.

Она могла бы ответить правду: тело верило ему с первой секунды. Каждый раз, когда он был рядом, оно становилось умнее разума. Но следователь только что назвал три чужие фамилии и умершего врача. Человек, которого она целовала в красном свете, мог оказаться кем угодно.

— Я хочу не верить, — сказала она. — Это самое страшное.