Читать книгу: «Круиз на краю бездны»

© Мартова Л., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Это очень важно для себя – знать от других, что ты не чепуховый человек.

Юрий Герман. Дело, которому ты служишь

Все события вымышлены. Любые совпадения случайны.

1969 год

Касимов

Речная вода неприятно холодила ноги. Май в этом году не радовал теплом, поэтому вода в Оке все еще была студеной, градусов шесть, не больше. Несмотря на то, что в реку по щиколотки я вошла не больше минуты назад, пальцы ног уже заледенели. Да, на подобное я не рассчитывала, когда готовилась.

Холодной воды я не боялась, конечно. С детства бегала купаться, лишь только сходил снег. Но одно дело, когда температура воды двенадцать градусов, и совсем другое – когда она в два раза меньше. Я поежилась, прикидывая, не ослабла ли моя внутренняя решимость. Нет. Готовность покончить со всей своей глупой, никчемной, не приносящей радости жизнью не стала меньше ни на йоту.

Кстати, кто-нибудь знает, почему девятая буква греческого алфавита, в лингвистическом смысле обозначающая звук «и», метафорически используется как обозначение чего-то очень малого по величине, количеству или степени проявления? Эта глупая мысль пришла мне в голову, и я тут же отогнала ее, как не имеющую никакого значения.

Сейчас не имело значения вообще ничего, кроме моего замысла, если и не преступного, то точно социально порицаемого. На Руси никогда не одобряли самоубийц. Их даже хоронят за оградой кладбища. Впрочем, я была почти уверена, что меня хоронить не придется. Не дам я им такой возможности.

Ног я уже совсем не чувствовала. Нет, так не годится. Они мне понадобятся, чтобы отплыть как можно дальше для воплощения своего замысла. Я в последний раз оглянулась на видневшийся вдалеке город Касимов, в котором прожила всю свою жизнь. На участке реки отсюда до Рязани есть места, где глубина достигает четырнадцати метров. Поэтому я была уверена, что меня не найдут, даже если и станут искать.

Место для осуществления задуманного я выбрала идеально. Ранним утром там совершенно безлюдно и пустынно. Когда я выскальзывала из дома, часы показывали половину четвертого. Домашние еще спали. Муж разметался на постели, я задела его тяжелую ногу, когда перелезала на пол, он пробормотал что-то во сне, переворачиваясь на другой бок. Я замерла. Если разбужу, вся затея насмарку. Нет, кажется, пронесло.

Из комнаты свекрови тоже доносилось ровное, чуть хриплое дыхание. Я снова остановилась, но только на мгновение, не более. За открытой дверью находился человек, от которого я и бежала. У меня просто нет другого выхода, потому что живой эта женщина меня не отпустит. Не потерпит позора, неизбежного, если сноха уйдет от ее драгоценного сыночка к кому-то другому.

Свекровь встает по будильнику в половине седьмого. Несмотря на то что она всегда везде совала свой нос, в нашу с мужем комнату она все же по утрам не вламывалась, а значит, мое исчезновение обнаружит муж, когда проснется. Это случится в семь утра. Я посмотрела на часы. Начало пятого. Время у меня есть, но надо поторапливаться.

Я сделала шаг, потом второй, третий. Ледяная вода теперь доходила мне до бедер, но по-прежнему не остужала моей решимости. Главное, не встретить рыбаков, способных сорвать мой продуманный до мелочей план. Но нет, еще очень рано, да и слишком холодно.

Мокрая юбка облепила бедра и опутала колени. По-хорошему, ее надо бы снять, но нельзя. Утопленнице негоже быть без юбки. Вот без резиновых сапог, в которых я вышла из дома, другое дело. Их я оставила на берегу в том месте, где вошла в воду. Река теперь обнимала меня за талию. Я наклонилась вперед, легла на воду и поплыла, ритмично совершая аккуратные гребки.

От холода перехватило дыхание, но я сумела справиться с собой и двинулась в свой последний путь, уверенно рассекая водную гладь. Мне нужно проплыть не так уж и далеко до того места, где, по моему плану, закончится мой неудачный брак и вся моя незадавшаяся жизнь. Я была уверена, что справлюсь, просто не ожидала, что объявший меня холод будет таким всепоглощающим, таким смертным.

Берега Оки по-прежнему были пустынны. Что ж, тем лучше. Некому будет прийти мне на помощь, если я вдруг передумаю и закричу. Некому, да и незачем. Плыла я минут двадцать, а может, тридцать. Часы на запястье давно остановились из-за попавшей в них воды. Что ж, пожалуй, пора. Я перевернулась на спину, чувствуя, как меня тут же подхватывает сильное течение, и до этого помогавшее мне и добавлявшее скорости.

Я отдалась ему, глядя в голубое утреннее небо, особенно прозрачное из-за прохладной весенней погоды. Да, вот то место, которое я просчитала в качестве конечной точки. Я снова перевернулась в воде, уже не чувствуя холода, шевельнула посиневшими губами, словно шепча молитву, которой не знала, вдохнула побольше воздуха и нырнула в толщу воды, в самую глубину, которая спасительно приняла меня, обнимая и даря долгожданную свободу.

В тот день я умерла.

Наше время. День первый

Москва

При виде теплохода Таисия затаила дыхание. Красавец! Конечно, она и по описанию с картинкой рассчитывала на что-то подобное, но реальность превосходила все ожидания. Трехпалубник «Звездная страна» построили всего-то три года назад. Новый круизный лайнер премиум-класса по своим габаритам и малой осадке проходил по Москве-реке под всеми ее мостами, а главной его фишкой являлся колесный двигатель. Собственно, именно на это Таисия и повелась при выборе речного круиза.

Удовольствие оказалось не из дешевых, поэтому к выбору она отнеслась со всей ответственностью, чтобы за свои деньги получить от путешествия максимум удовольствия. Круиз по Оке, по самому длинному кольцевому водному маршруту, занимавшему шестнадцать суток, был для нее не просто отпуском, а лекарством от разбитого сердца.

Как говорила мама, любая уважающая себя девушка должна периодически разбивать себе сердце. Точнее, мама цитировала свою любимую книгу «Гордость и предубеждение», и фраза эта – «Девицы любят разбивать себе сердечки время от времени. Это дает им пищу для размышлений и чем-то выделяет среди подруг» – принадлежала отцу главной героини.

Сердце Таисии не то чтобы разбилось, скорее, оно треснуло. Еще год назад она бы ни за что не поверила, что такое возможно. Ее молодой человек, с которым она бок о бок проработала три года в одной юридической фирме и пару лет прожила в одной квартире, в отпуск свозил ее во Владивосток, познакомиться с его мамой, а по возвращении сделал предложение, подарив кольцо с солидным бриллиантом. Перешел в статус официального жениха.

Таисия и кольцо и предложение приняла с одобрением, хотя и без особого восторга. Замуж она не стремилась, считая, что сначала нужно закрепить неплохо начавшуюся карьеру. После университета она устроилась в очень солидную компанию, где быстро доросла до заместителя начальника отдела, попутно закончила аспирантуру и дописывала кандидатскую диссертацию.

Собственно, единственным ее условием, при котором она соглашалась считаться невестой, являлось то, что свадьба должна была состояться после защиты, намеченной на следующий год. Заниматься организацией двух таких важных для себя событий одновременно Таисия считала неправильным. Артем, так звали ее жениха, согласился, хотя и неохотно. Он почему-то как раз очень стремился к свадьбе.

– Артюш, ну, штамп в паспорте ничего же не изменит, – говорила она. – Мы с тобой уже два года живем фактически семьей. На работу вместе, с нее вместе, вечера и выходные вместе. Мы уже дважды в отпуск съездили вдвоем, ты в дом к моим родителям вхож, а ребенка я до защиты все равно рожать не планирую, так что куда торопиться.

– Я хочу, чтобы ты была моя и больше ничья, – упрямо твердил он.

Что значит «только моя»? Что значит «ничья»? Таисия искренне не понимала. Она была, если перефразировать кота Матроскина, «сама по себе девочка, своя собственная», и никакой штамп в паспорте изменить этого факта не мог. Даже родители не считали ее собственностью, давно смирились с тем, что дочка довольно рано сепарировалась, квартиру ей купили на поступление в магистратуру, чтобы жила отдельно.

Родителям, кстати, Артем не нравился. Особенно отцу. Нет, папа, разумеется, молчал, потому что признавал право дочери самой решать, с кем ей жить и кого любить. И в путешествие в Санкт-Петербург на пять дней они в самый первый год их совместной жизни ездили, и в загородный родительский дом Артем приезжал с Таисией каждое воскресенье, и футбол они с отцом вместе смотрели, а все равно Таисия, что называется, спинным мозгом чувствовала, что отец Артема недолюбливает.

Ее это смущало, если честно. Между Таисией и ее отцом существовала та особая связь, которая случается только между мужчинами и их ненаглядными дочерями. Маму Таисия, конечно, очень любила, но никогда они не были особо близки. Мама была функцией, а папа с детства занимал большую часть души. И маленькая, и выросшая Тася знала, что и для него она – самая важная часть жизни. Несмотря на наличие старшего сына, жены, матери, брата и работы, сердцем Александра Николаевича Ермолаева владела дочь с того самого момента, как он впервые взял ее на руки, и навсегда.

У них существовали свои собственные милые традиции, типа ежегодной совместной покупки подарков на Новый год, а также встреч наедине раз в месяц в каком-нибудь новом маленьком ресторанчике, до коих Александр Николаевич был большой охотник. Он выискивал их с азартом настоящего сыщика, а потом с гордостью показывал дочери. Вот тут особая атмосфера, тут делают потрясающий коктейль «Винстон», входящий в пятерку самых редких в мире, здесь шикарно готовят сибаса, а вот тут всегда свежие устрицы.

Отец приучил ее любить устриц, и это ее пристрастие Артем не понимал, как ни пытался. Когда они гостили во Владивостоке, Таисия уговорила его съездить с экскурсией на устричную ферму в бухту Воевода. Там она с восторгом слушала экскурсовода, в то время как Артем со скучающим лицом с недоумением и брезгливостью взирал на устриц, морских ежей и гребешков. Не понимал он всю эту склизкую живность.

Таисия тогда даже не заметила этот тихий звоночек, свидетельствующий об их абсолютной разности, которая, как правило, не дает ужиться вместе. И отцовскую настороженность по отношению к Артему списывала на ревность, а не на жизненную мудрость. Нет, ее абсолютно ничего не смущало.

Она продолжала работать, «долизывать» диссертацию, преподавать в университете, куда приходилось ездить по субботам, вечерами смотреть сериалы, уютно устроившись у Артема под мышкой, в воскресенье гостить у родителей и вести ту обычную жизнь, к которой привыкла и которая ее вполне устраивала. Она, оказывается, пропустила свидетельства того, что эта жизнь не устраивала Артема.

Он ушел незадолго до Нового года. Просто собрал свои вещи и буднично сообщил, что влюбился в другую женщину. Та, другая, была на четыре года старше Артема и, соответственно, на шесть лет старше Таисии, занимала должность заместителя генерального директора в их юридической фирме и готовилась стать партнером.

Как и у Таисии, у нее имелась собственная квартира в Москве, правда, не «двушка», а четырехкомнатная, а еще две машины, на одной из которых теперь ездил Артем. В качестве основного козыря имелся еще и папа, работающий в какой-то из «башен» Кремля, а не заведующим одним из отделений Склифа, как Александр Ермолаев.

Их свадьба была назначена практически сразу, потому что никакая защита диссертации новоиспеченной невесте не мешала. Расписались они в последний день апреля, и на шумную вечеринку по поводу бракосочетания пригласили весь офис. И Таисию тоже. Разумеется, она никуда не пошла. И не потому, что в этот день у нее проходила защита кандидатской диссертации.

Так уж совпало, что Таисия Ермолаева стала кандидатом юридических наук, а Артем женатым человеком в один день – тридцатого апреля. На защите присутствовали лишь папа с мамой, ближайшая подруга Юлька и заведующий кафедрой, к которой Таисия была прикреплена в качестве аспиранта МГУ. Все остальные друзья и коллеги по работе гуляли на свадьбе у Артема и его новоиспеченной жены-начальницы. И это означало, что в ближайшее время Таисии придется перетряхнуть свою жизнь и поменять не только работу, но и друзей-коллег.

Предательство она еще могла простить, лицемерие нет. Она знала, что жену Артема в офисе не то что не любят, а терпеть не могут. И все-таки не пойти на свадьбу никто не посмел. Побоялись за устроенное сытое будущее. Что ж, ладно. Это личный выбор каждого, а свой Таисия уже сделала.

Папа всегда советовал: никогда не решай сгоряча, а потому швырять на стол заявление об увольнении она не стала. Майские праздники она провела в загородном доме родителей, бездумно качаясь в гамаке. Впереди был отпуск, запланированный еще в прошлом году. Вместе с Артемом запланированный, и отменять его Таисия не стала.

Изначально она хотела потратить эти две недели на собеседования, чтобы найти новую работу, однако неожиданно передумала и решила съездить в круиз. Слишком много и усердно она работала последние годы, пока писала диссертацию. Ей просто необходимо отдохнуть, выдохнуть, выкинуть из головы все неприятные мысли, переключиться, называй как хочешь, а потом уже другие новые цели и идти к новым вершинам, коли все старые либо покорены, либо рухнули под напором жизненных обстоятельств.

Прислушиваясь к себе, Таисия по привычке научного работника пыталась классифицировать и разложить по полочкам испытываемые ею чувства. Пожалуй, главным из них оказалась досада. Да-да, обычная досада, вызванная сломом привычной схемы и изменением житейского маршрута, который до ухода Артема казался простым и понятным.

После защиты они должны были съездить в отпуск, а потом вернуться и подать заявление в ЗАГС. Свадьба в голове Таисии планировалась на осень, а потом можно было задуматься и о рождении ребенка, даже двух подряд, чтобы за вынужденный перерыв в работе отстреляться и снова вернуться к построению карьеры.

Теперь ни замужество, ни дети, ни карьера в обозримом будущем не просматривались, и Таисию это не удручало, а, скорее, сердило, потому что нарушало построенные планы. Будучи системным человеком, изменения планов она не любила. Досада, а что еще?

Еще было немного противно, что Артем оказался таким банальным. Жена-начальница с ее квартирой, машиной, папой и служебными перспективами… Скучно. И пошло. И неприятно от мысли, что всю эту банальность и пошлость, присущую Артему, она не разглядела за целых три года.

Папа, когда она поделилась с ним своей горечью, пожал плечами:

– Да у него на лице это было написано. Что он крайне ограниченный, если вообще не скудоумный.

– А почему ты мне ничего не сказал? – возмутилась Таисия.

– Ты бы мне не поверила, – покачал головой папа. – Человек сам должен со всем разобраться, дочь. Иначе ему ничьи слова не на пользу.

– А если бы я не разобралась и вышла за него замуж сразу, как он предложил?

– Тасенька, никогда не ври себе. – Папа смотрел строго, но с той всепоглощающей любовью, в которой Таисия никогда не сомневалась. – Ты не кинулась в ЗАГС сразу, как только тебя позвали, именно потому, что интуитивно чувствовала: что-то не так. Все твои объяснения про защиту и нехватку времени – пустые отговорки. Не хотела ты за него замуж. Вот и не вышла. И он это понял, поэтому переключился на другой объект.

– Папа, получается, я его никогда не любила? – Таисия сама не верила, что может говорить ТАКОЕ вслух. – То есть я с самого начала знала, что сумасшедшей страсти не испытываю, но мне это казалось нормальным. Мы взрослые серьезные люди, которым не сносит башню. Но нам хорошо и спокойно вместе. Мы даже не ссорились никогда. А сейчас я страдаю из-за того, что мне предпочли кого-то другого, а еще из-за того, что рухнула привычная жизнь. И все. Я совершенно не грущу, что этот человек не пойдет дальше по жизни рядом со мной. Я моральный урод, да? Я не способна любить?

– Чушь не говори, – похоже, теперь папа сердился всерьез. – На все ты способна. А как сильно, узнаешь, когда встретишь человека, которого действительно полюбишь.

– Где ж я его встречу? – Таисия вздохнула. – Университет позади, в офисе я всех знаю как облупленных. Да и уйду я оттуда скоро. Невозможно же ежедневно сталкиваться со счастливыми молодоженами. И вообще, папочка, в двадцать восемь лет сложно встретить кого-то подходящего. Все давно расхватаны и пристроены. А уж с моим критическим умом задача становится вообще невыполнимой. И таких, как ты, больше нет.

– Таких, как я, нет, – согласился папа. – Другие есть. И не говори глупости. Двадцать восемь лет это еще практически детство. А встретить своего человека можно где угодно. Даже в магазине, куда ты за хлебом выскочила.

– Я не выскакиваю в магазин за хлебом, – покачала головой Таисия. – Я и хлеб-то не ем.

Кто-то мог бы подумать, что в круиз по Оке она отправилась для того, чтобы познакомиться с новым мужчиной. Но нет, такой задачи Таисия себе не ставила. Более того, была уверена, что от отпускных знакомств ничего хорошего, в принципе, ждать не стоит.

Обычно в такие недешевые путешествия отправлялись благополучные семейные пары почтенного возраста. Ну или искатели приключений, с которыми у Таисии Ермолаевой не могло быть ничего общего. Ей просто нужно сменить обстановку. Провести две недели вдали от Москвы, в комфортных условиях, с постоянно меняющейся за окном картинкой. Теплоход «Звездная страна» вполне обеспечивал подобную потребность.

Все его семьдесят четыре каюты для путешественников, независимо от категории, были оснащены санузлами и душевыми, а также холодильниками и кондиционерами. В стоимость путевки входило трехразовое питание с вполне приличным меню, скоротать время можно в двух барах, один из которых предлагал великолепный панорамный обзор, а еще в спа-салоне или тренажерном зале. Вдруг это как раз повод начать пользоваться и тем и другим.

Сьют с террасой Таисия себе заказывать не стала, цена на него казалась совсем неподъемной, а вот каюту Делюкс с небольшим балкончиком осилила, решив не экономить на лечении разбитого, точнее, треснувшего сердца. Придирчиво выбрала номер подальше от бара и поближе к сьютам на верхней палубе, разумно предположив, что там останавливаются респектабельные пассажиры, те, что не станут шуметь по ночам. Номер триста восемь.

Теплоход отчаливал от пристани в Северном порту ровно в полночь. Размещение пассажиров начиналось с шести часов вечера, и Таисия прибыла одной из первых. Не хотела терять ни минутки из своего путешествия. Да и в вечерних пробках стоять не желала.

Оказавшись в каюте, она с удовлетворением отметила широкую двуспальную кровать, убедилась, что в ванной комнате есть халат и фен, развесила вещи в шкафу, разместила сумку со всякими мелочами на кресле, оглядела стеклянный столик и маленькое плетеное креслице на узком балкончике, изучила рекламный буклет, гласивший, что ужин сегодня состоится ровно в девять, обошла весь теплоход по периметру, спустившись на среднюю и главную палубы, а потом, захватив книжку, разместилась на одном из шезлонгов на самом верху теплохода, на палубе, называемой солнечной.

В стеганой курточке, привезенной папой из Англии, ей было вполне тепло и комфортно, несмотря на то что день сменялся вечером, и температура, державшаяся на отметке плюс восемнадцать, постепенно начала снижаться. Зато отсюда, сверху, Таисии было хорошо видно остальных прибывающих на теплоход туристов.

Научная работа развила в ней присущую от природы внимательность, а еще Таисия с детства любила наблюдать за людьми, придумывая им внутри своей головы жизнь и биографию. Если впоследствии удавалось сравнить свои фантазии с реальностью, получалось очень интересно. Иногда она угадывала, а иногда нет. И к этой своей немного детской страсти Таисия относилась с азартом молодого ученого.

К примеру, вон тот мужчина, который прибыл на теплоход еще раньше ее, причем в полном одиночестве, и теперь стоял, опершись на поручни ограждения, с напряжением вглядываясь в снующих по пирсу людей. Он кто? Внешне смахивает на школьного учителя. Скажем, географии. Лет тридцати пяти – сорока. На человека с большим достатком не похож. И кроссовки потрепанные, и джинсы далеки от фирменных, и куртка, что называется, пожившая, из облезлой, потрескавшейся коричневой кожи, отливающей рыжиной. А путешествует на недешевой «Звездной стране», да еще и в явном одиночестве. Или он просто ждет своего попутчика или попутчицу, оттого и нервничает? Но все равно, откуда у него деньги на этот круиз, который стоит немногим меньше полумиллиона? Ладно, разберемся позже. Пока данных для анализа точно не хватает.

С пирса послышался какой-то шум, и Таисия отвлеклась от невзрачного мужчины, чтобы посмотреть, что там происходит. У трапа выгружалась дама солидных лет в сопровождении простенько одетой женщины помладше. Что ж, богачка, которую спровадили в круиз дети, в сопровождении компаньонки. Сиделка, судя по внешнему виду, даме явно не нужна, а вот наперсница для задушевных разговоров и исполнения капризов требуется.

Дама, одетая в бархатный спортивный костюм и широкополую плетеную шляпу, в этот момент задрала голову и уставилась прямо на Таисию. Та вздрогнула от неожиданности, застигнутая за таким неблаговидным делом, как подглядывание.

– Как там наверху? – требовательно вопросила дама. – Не сдувает? Я немного опасаюсь, что в мае путешествовать по реке еще холодно.

– Нет, вполне комфортно, – откликнулась Таисия. – Правда, теплоход стоит. На ходу может быть прохладнее.

– Ладно, разберемся, – сообщила дама и ступила на трап, заскрипевший под ее весом. Дама была корпулентной, хотя и двигалась с определенным изяществом. – Будем надеяться, что все эти испытания не зря. Да, Лиза?

– Конечно, Анна Михайловна.

Сопровождающая даму женщина лет тридцати, названная Лизой, вдруг быстро перекрестилась и поплевала через левое плечо. Таисию это позабавило. Как в одном человеке совмещается религия и вера в приметы и ритуалы? Вполне возможно, что объяснялось это какими-то тяжелыми жизненными обстоятельствами. Лиза эта выглядела измученной и как будто усохшей, словно стертой ластиком.

Все в ней было неярким, неброским, каким-то пыльным. Невыразительное лицо даже без намека на косметику. Запавшие глаза, какие бывают у людей, которым приходится часто плакать. Безжизненные волосы, стянутые в скучный хвост. Образ, а точнее его полное отсутствие, дополняли мешковатые голубые джинсы и бесформенная толстовка, не скрывающая худощавость, даже худобу.

Как и мужчина, продолжающий тревожно смотреть на пирс, Лиза совершенно не походила на пассажира дорогого лайнера, отправляющегося в шестнадцатидневное путешествие. Хотя компаньонку обычно никто не спрашивает, куда она хочет ехать, а куда не хочет.

Пожилую даму, названную Анной Михайловной, сопровождали три чемодана, а еще какие-то котомки и коробки. Таисия, сама того не желая, пересчитала их: девять мест. И как они это все разместят в каюте, интересно. Впрочем, ее это не касалось. Анна Михайловна и Лиза прошествовали внутрь теплохода, улеглась поднятая их прибытием суматоха, и Таисия переключилась на других пассажиров, постепенно поднимающихся на борт.

Молодые семейные пары с детьми. Их оказалось не менее пяти, причем две прибыли хоть и на разных такси, но явно компанией. Совместное путешествие, понятно. И детям веселее, и родителям есть с кем проводить вечера. Несколько взрослых пар от сорока до пятидесяти, путешествующие вдвоем. Выглядели они соответственно ситуации. У женщин были ухоженные лица и дорогая одежда, у мужчин брендовые куртки и очень недешевая обувь, а еще чемоданы всемирно известной фирмы с логотипом на коричневом фоне.

Две гламурные красавицы, примерно одного возраста с Таисией. Надутые скулы и губы, длинные ресницы, словно опахалами опускающиеся на лицо, наращенные волосы и ногти, накачанные попы, обтянутые кожаными лосинами, высокие каблуки. Ну да, эти отправляются в поездку ради выгодного знакомства. Ах, какое же разочарование их ждет. За час ведения наблюдения Таисия не увидела никого, кто подошел бы красавицам ради отпускного романа. Как она и ожидала, ни одного свободного мужчины, не считая тревожного «учителя географии».

Тот, кстати, волновался все больше, то и дело поглядывая на часы. Любопытно, кого он ждет. К пирсу подъехал очередной электромобиль, на котором от здания вокзала подвозили желающих, из него вылез еще один турист – молодой, довольно симпатичный мужчина лет тридцати, одетый неброско, но дорого. Одежду таких марок любил Александр Ермолаев. Папа Таисии был тем еще модником. Вспомнив отца, она невольно улыбнулась.

Надо ему написать, что у нее все хорошо. А еще отправить пару фотографий. Ему будет приятно, что дочка про него помнит.

– Леонид Петрович! Вы же Леонид Петрович, правда же, я не ошибся?

Привлекший внимание Таисии модный парень вдруг бросился к вылезающему из вновь подъехавшего электромобиля пожилому мужчине, лет восьмидесяти, не меньше. Невысокий, худощавый, он опирался на трость с крупным набалдашником в виде головы льва. Пока водитель доставал его чемодан, точнее старинный кожаный кофр, а сопровождающая его женщина лет пятидесяти терпеливо стояла рядом, он озирался по сторонам, словно искал кого-то. На «модника» взглянул лишь раз и с некоторым недоумением.

– Простите, мы с вами знакомы?

– Нет. Конечно, нет. Просто кто же не знает знаменитого Леонида Петровича Лурье! Я счастлив, что мы с вами будем путешествовать на одном теплоходе. Разрешите сфотографироваться с вами?

Пожилой мужчина решительно отодвинул собеседника тростью.

– Если мы с вами отправимся в одно и то же путешествие, то у нас еще для этого будет масса времени. А сейчас я хотел бы пройти. Мне нужно найти одного человека.

– Да-да, простите. Это я сплоховал.

Модник скорчил виноватое лицо и поспешил к трапу, волоча за собой чемодан. Неведомый Таисии Леонид Петрович, который, оказывается, был чем-то знаменит, еще немного поозирался по сторонам, после чего с легким выражением досады на лице ступил на трап. Интересно, все кого-то ищут.

Впрочем, «учитель географии», тоже наблюдавший за «модником» и отбрившим его Лурье, как будто успокоился. Более того, он быстрыми шагами покинул открытую палубу, словно вспомнил о каком-то срочном деле. А может, он как раз и должен путешествовать с этим самым Леонидом Петровичем? И они просто ищут друг друга? Но тогда почему он не окликнул его сверху?

Таисия вдруг почувствовала, что начинает подмерзать. Часы показывали уже восемь вечера. На палубе она провела почти два часа, за которые температура воздуха значительно упала. Вечера и ночи еще не теплые. Что ж, можно спуститься в каюту, чтобы согреться и переодеться к ужину. А заодно и позвонить папе. Для первого дня путешествия впечатлений вполне достаточно.

Спустившись на один пролет вниз, Таисия толкнула дверь, ведущую с палубы к каютам, и нос к носу столкнулась с давешней Лизой, только что вышедшей из каюты номер триста семь, расположенной как раз напротив ее собственной.

– Ой, простите, – извинилась та.

– Да ничего страшного. Вы ни в чем не виноваты.

– Нет, несусь как оглашенная. Мне просто нужно помочь Анне Михайловне собраться на ужин.

– Анна Михайловна – это такая пожилая дама, – проявила осведомленность Таисия. – Вы с ней не вместе живете?

– Нет, что вы. Анна Михайловна занимает сьют. Вон тот. Триста пятый.

– А вы, значит, моя соседка. Меня зовут Таисия. А вас, как я слышала, Лиза.

– Да. Очень приятно. Простите, мне нужно бежать. – Женщина рванула к нужному ей сьюту, словно от скорости появления там зависела ее жизнь.

Дверь в сьют она открыла своим ключом. Последним, что услышала Таисия перед тем, как дверь снова захлопнулась, были слова: «Анна Михайловна, он приехал. Он здесь».

Пожав плечами, Таисия повернула к своей двери и остолбенела. По узкому коридору по направлению к ней шел человек, которого она никак не ожидала здесь увидеть.

* * *

На теплоход он почти опоздал. То есть не опоздал, конечно, отправление в полночь, так что оставалось время практически добежать до канадской границы, но вот на ужин, значившийся в программе тура в девять вечера, успел с трудом. Пропустить ужин было бы совсем некстати.

С утра он не позавтракал из-за того, что вдумчиво собирал вещи для круиза, потом рванул в больницу, где с утра была назначена операция. Продлилась она дольше запланированного, так что обед тоже пришлось пропустить, чтобы успеть завершить все намеченные до отъезда дела.

Их круговерть ежедневно затягивала его во временную воронку, не оставляя шанса не только на еду, но и на более важные вещи. Хотя что может быть важнее еды? Отношения? С ними тридцатипятилетнему Ивану Орлову не везло. Отношения требовали времени, даже если встречаешься с все понимающей коллегой по работе. Оказывается, любая женщина, даже та, что носит белый халат и подает тебе инструменты во время операции, периодически хочет наряжаться, ходить в кино, проводить вечера в обнимку перед телевизором и ездить в совместный отпуск.

Вечерами Орлов писал докторскую диссертацию. Если не работал, конечно. И на все эти глупости, съедающие куски жизни совершенно впустую, у него времени не хватало. Он думал, что Маша это понимает, а она, оказывается, просто долго терпела его, как она выразилась, закидоны, потому что любила и ждала, что он изменится.

Изменяться Орлов не хотел. Не считал нужным. У него есть любимая работа, на которой он в прямом смысле слова спасал жизни. И наука, в которой хотелось оставить след, чтобы другим стало спасать жизни немного проще. А все остальное его никогда не интересовало. Нет, никогда – это громко сказано. Интерес к романтической стороне жизни он утратил на четвертом курсе, когда впервые попал на лекцию профессора Лурье.

Лекции и семинары по трансплантологии человеческих органов вообще-то проводились лишь с шестого курса, и на том занятии Орлов оказался совершенно случайно. У него была свободная пара, которую он намеревался провести в кафешке неподалеку от института со своей новой подругой, студенткой шестого курса Мартой Халвицкой. Но Марта прогуливать лекцию Лурье отказалась наотрез, и влюбленный Орлов потащился в аудиторию вместе с ней, чтобы иметь возможность полтора часа гладить круглые коленки Марты.

Про коленки он забыл, как только Лурье взошел на кафедру и открыл рот, и после этого ходил на все его лекции, пропуская собственные занятия, пока профессор не заметил это, не оставил в аудитории после очередной пары и строго не выговорил ему за прогулы.

– Врач, молодой человек, должен быть всесторонне образован. Вот вы сейчас какую лекцию пропускаете?

– По урологии, – честно признался Орлов.

– Скажите, вы собираетесь быть трансплантологом?

– Да. Я мечтаю об этом! – пылко воскликнул двадцатилетний Орлов.

– И как вы собираетесь пересаживать почки, не зная основ урологии? – Профессор смотрел с легкой насмешкой, как много позже уяснил Иван, своей фирменной. – Так что прекратите прогуливать и начните прилежно посещать занятия по расписанию вашего курса. А если увлекаетесь трансплантологией, то приглашаю вас на занятия нашего кружка. Они проходят во внеучебное время, так что урона собственному образованию вы не нанесете.

С того самого момента все свободное время Иван Орлов посвящал трансплантологии человеческих органов, жертвуя ради занятий в кружке и спортом, и развлечениями, и личной жизнью. Девушек он отныне выбирал невзыскательных, если можно так выразиться. Тех, кто легко и быстро соглашался на физиологическую сторону отношений между мужчиной и женщиной, не требуя длительных ухаживаний и изнуряющих реверансов.

Такие девушки Орлову не нравились. И даже не в доступности было дело, а в излишней простоте. Заглядывался он на совсем других женщин – строгих, неприступных, загадочных, вот только на разгадывание их нужно тратить драгоценное время, которого и так не хватало. С пятого курса Ивану пришлось еще и работать. В Ярославле, откуда он был родом, скоропостижно умер отец, и мама-медсестра не могла в одиночку тянуть сына в Москве.

Орлов тогда устроился санитаром в морг, правда, проработал всего пару месяцев, после чего его «повысили», перевели в медбратья. Ему повезло попасть не куда-нибудь, а в институт имени Склифосовского, где практики было столько, что ни один вуз не сравнится. После ночных дежурств он частенько засыпал на лекциях, времени на подготовку к занятиям не хватало, особенно потому, что кружок по трансплантологии он не бросал.

Естественно, Иван грезил ординатурой в институте трансплантологии, но попасть туда не смог. Не прошел по конкурсу, и даже Лурье не помог, потому что не признавал никакого кумовства и блата.

– Отучитесь в другом месте, приобретете опыт, тогда добро пожаловать, – сказал он Орлову, и тот поступил в ординатуру по сердечно-сосудистой хирургии все в том же Склифе, который к тому моменту стал для него практически родным домом.

Своеобразное шефство над Орловым взял заведующий отделением Александр Ермолаев. Иван даже не понимал, чем именно так уж приглянулся своему шефу, но тот никогда не жалел времени, чтобы что-то объяснить, надеясь сделать из «врачебной заготовки» думающего клинициста и кардиохирурга с золотыми руками.

Он даже домой его приглашал. Ермолаев и его семья жили за городом, и Иван любил у них бывать, хотя расходовать драгоценное время на дорогу и светские беседы все также жалел. Он по-прежнему все свое свободное время тратил на мечты о том, чтобы стать трансплантологом, благо в Склифе с этим направлением медицины тоже все было в порядке.

Первую трансплантацию почки здесь провели еще в 2007 году, в 2009-м сделали первую пересадку сердца, а в 2011-м открыли новое отделение, в которое Иван сначала мечтал перевестись, а потом передумал. Его целью был институт трансплантологии и работа с Лурье, вот к ней и нужно идти, не размениваясь на все остальное.

В НИИ имени Склифосовского проводили уникальную пересадку фрагмента тонкого кишечника и первыми в России начали пересаживать легкие. Новым достижением врачей стала аутотрасплантация, в ходе которой у пациента удаляли печень, но не заменяли ее донорской, а продолжали хирургическую работу на органе вне тела: удаляли опухоль или паразитов, реконструировали сосуды, восстанавливали и возвращали печень обратно.

В свободное от своей работы время Орлов следил за этими уникальными хирургическими вмешательствами, разговаривал с проводившими их врачами, попутно «набивая руку» на сердечно-сосудистых операциях. Разумеется, в качестве самостоятельного хирурга его к столу не подпускали, но вот ассистировать Ермолаев на свой страх и риск брал ученика довольно часто. Иван послушно учился, не переставая мечтать о том, что рано или поздно будет участвовать в пересадке сердца. Книгу Кристиана Барнарда он, разумеется, знал наизусть. А уж научные труды Лурье зачитал практически до дыр.

Свою связь с профессором он не разрывал ни на минуту. Тот за успехами своего пылкого последователя следил, разумеется. Не то чтобы пристально, но с неослабевающим интересом. Ивану исполнилось двадцать шесть лет, когда он с отличием окончил ординатуру и остался работать в отделении Ермолаева, втайне от того подав документы на поступление в аспирантуру в институте трансплантологии.

Его увольнение и переход туда Александр Ермолаев почему-то воспринял если не как предательство, то как личное оскорбление точно и перестал поддерживать с Иваном какие бы то ни было отношения. Орлов об этом сожалел, потому что Ермолаев ему нравился. И жена у него была хорошая, всегда норовила одинокого Ивана подкормить, еще и с собой всучить какие-нибудь пирожки.

Старший ермолаевский сын тоже учился на врача, заканчивая тот же Первый мед, что и Орлов. А младшая дочка, как помнилось Ивану, как раз выпускалась из школы, но будущую жизнь медицине посвящать не собиралась, готовилась к поступлению на юридический факультет МГУ. Дочку Орлов помнил смутно, потому что к медицине она отношения не имела. Красивая и забавная барышня, кажется, какое-то время была, как и положено юной девице, в него влюблена, и имя у нее было какое-то интересное, редкое. Как же ее звали? Агриппина? Акулина? Есения?

Орлов и сам не знал, почему в свой последний рабочий день перед отпуском вспомнил вдруг про Ермолаева и его семью. Вот много лет не вспоминал – и вдруг нате. Консультация, обход, истории болезни, потом еще одна консультация. Тяжелый разговор с мамой трехлетнего мальчика, нуждающегося в пересадке донорского сердца. Шанс сделать такую операцию в России практически равен нулю.

После того как в 2012 году внесли поправки в закон «Об основах охраны здоровья граждан», допускающие детское донорство исключительно в случае документально зафиксированной смерти мозга, а также наличия согласия родителей донора, в нашей стране не провели ни одной операции по пересадке органа от умершего ребенка к другому.

А для того, чтобы использовать орган совершеннолетнего донора, малышу требуется набрать не менее тридцати килограммов веса. Он попросту слишком мал, чтобы носить в себе сердце восемнадцатилетнего человека. Альтернативный выход – делать пересадку в другой стране, с менее жесткими требованиями. Вот только сначала нужно найти клинику, встать в очередь и собрать деньги. По нашим меркам, огромные.

С тем, что помочь удается не всем пациентам, особенно детям, Иван Орлов за годы работы так и не смирился. После разговора с отчаявшейся матерью он вышел из кабинета, чувствуя себя то ли больным, то ли опустошенным, и есть не мог – поехал сразу в благотворительный фонд, с которым не так давно сотрудничал, а там задержался допоздна и выехал в Северный порт, имея все шансы опоздать на ужин, о котором теперь истово мечтал.

О предстоящем ему круизе по Оке Орлов вообще думал с необычайным для него воодушевлением. Это был его первый за десять лет отпуск, хотя и не совсем отдых. Дело в том, что в круиз собрался научный руководитель его докторской диссертации академик Лурье. Год назад Леонид Петрович похоронил жену, с которой прожил пятьдесят пять лет, и не то чтобы закис, но заметно сдал.

В свои восемьдесят лет он по-прежнему активно занимался наукой, хотя операции собственноручно проводить перестал, считая это аморальным. Сосредоточился на общем руководстве научным институтом и взращивании научных кадров. Всю зиму он проболел, не вылезая из гриппа, ковида и других вирусных инфекций, следовавших одна за другой, и дети настояли на том, чтобы Леонид Петрович отправился в круиз, чтобы набраться сил и как следует отдохнуть.

Перспектива провести без дела шестнадцать дней деятельную натуру Лурье пугала, а потому он сделал Орлову неожиданное предложение. Отправиться вместе с ним, чтобы без суматохи довести до ума диссертацию, предварительное рассмотрение которой было назначено в первых числах июня. Иван сначала опешил, а потом подумал и согласился. Шестнадцать дней фактически наедине с Лурье, которого не будут дергать и отвлекать на другие дела, это бесценно.

У академика был забронирован сьют с террасой на верхней палубе. Номер триста шесть. Немного подумав, себе Орлов забронировал соседний, триста четвертый, не менее роскошный номер. Точнее, каюту. Он зарабатывал вполне достаточно, чтобы позволить себе такой сибаритский отдых. Впервые за десять лет.

Кроме того, сьюты стоили столько, что предусматривали размещение только крайне респектабельной публики, а это означало, что ночных воплей и алкогольного забытья за стенкой не случится, можно спокойно сосредоточиться на диссертации, высыпаясь по ночам и чередуя работу с экскурсиями по российским городам. И приятно, и полезно.

Главное, что необходимо для того, чтобы внезапный отпуск прошел успешно, это как можно дольше молчать о том, что он врач. Иначе нападут скучающие на отдыхе пожилые дамочки, решившие получить бесплатную консультацию о здоровье. И не объяснишь же, что он кардиохирург, специализирующийся на сложнейших операциях, включая трансплантацию донорских сердец.

Все равно кинутся объяснять про то, что у них трепыхается, ускоряется, замедляется и замирает в груди. А пошлешь куда подальше, пусть и в вежливой форме, так тут же напомнят про клятву Гиппократа. Когда Орлов слышал про клятву Гиппократа, то моментально зверел.

Когда он вбежал на трап теплохода «Звездная страна», часы показывали начало девятого. Ну надо же. Успеет заселиться и даже предстать пред светлые очи шефа перед тем, как отправиться ужинать. В животе заурчало, напоминая, что со вчерашнего вечера он ничего не ел. Что ж, остается надеяться, что еда здесь именно такая, как описано в рекламном буклете. Впрочем, гурманом Орлов не являлся, а потому был уверен, что на шведском столе обязательно найдет, чем утолить голод.

Лурье он обнаружил в зоне ресепшен. Старик, сопровождаемый старшей дочерью и зятем, уже успел получить ключ от каюты.

– Иван Александрович. – При виде Орлова он обрадовался, видимо, чувствуя себя в отпуске не совсем в своей тарелке. Несмотря на долгие годы знакомства, своего ученика, как, впрочем, и всех остальных коллег вокруг, он продолжал называть по имени-отчеству.

Въевшийся в кровь с наукой деонтологией врачебный этикет, будь он неладен. Даже самому себе Иван Александрович Орлов не признавался, что иногда предпочел бы побыть просто Иваном, а то и Ваней, Ванечкой.

– Добрый вечер, Леонид Петрович. Здравствуйте, Марина Леонидовна. – И потом пожал руку зятю академика.

Дочь Лурье он, разумеется, знал. Она тоже работала в их институте, выбрав ту же стезю, что и отец.

– Ой, Иван Александрович, раз вы здесь, то мы с Олегом убегаем, пожалуй. Званы на юбилей сегодня, а до него еще добраться надо. И так уже опоздали. Вы же проследите за папой, правда?

Она улыбнулась самой обворожительной улыбкой, на которую была способна, а Орлов вдруг с раздражением подумал, что отправляя восьмидесятилетнего отца одного в путешествие, о присмотре за ним можно было бы подумать и заранее. Или они и подумали, зная, что Орлов едет вместе с Лурье? Ладно, в конце концов, Леонид Петрович вполне в состоянии сам о себе позаботиться. Такой острый ум еще поискать.

– Марина, Иван Александрович еще не поселился. Донесите мои вещи до каюты и можете быть свободны. А вы, коллега, загляните ко мне, когда расположитесь в своих апартаментах.

– Я буду у вас за стенкой, – засмеялся Орлов, – так что загляну непременно. Вместе на ужин пойдем.

– Я уже в том возрасте, когда есть на ночь вредно. И я стараюсь не нарушать правило не принимать пищу после шести часов вечера.

– А я ужасно голодный. Со вчерашнего вечера ничего не ел, так что ужин не пропущу ни за что. Составьте мне компанию, Леонид Петрович. В конце концов, на теплоходе ужин – часть развлекательной программы. Думаю, нам представят команду и капитана.

– Ладно. Компанию составлю, – согласился академик. – Вечерний чай никто не отменял. Тогда заходите за мной, когда сочтете нужным. Марина, Олег, пойдемте.

Оформление не заняло много времени, так что спустя пять-семь минут Орлов, получив ключи, поднялся на нужную ему верхнюю палубу, остановился, чтобы разобраться, куда, собственно говоря, ему идти, и вдруг увидел молодую женщину, смотрящую на него так, словно она обнаружила привидение.

– Ванечка? – неуверенно произнесла женщина и вдруг стремительно залилась краской. – Ой, простите, Иван Александрович. Это я от неожиданности. Никак не ожидала вас здесь увидеть. Просто мама всегда называла вас Ванечкой, вот у меня и вырвалось.

Мама? Ванечкой? Этим именем Орлова звала только бабушка. Даже мама, вечно уставшая и замотанная, обходилась в лучшем случае Ваней, а когда была им недовольна, звала Иваном, подчеркивая сыновнее несовершенство. Отец же всегда звал его Ванькой.

– Ничего страшного, – произнес он, отчаянно пытаясь вспомнить, откуда она может его знать.

В ее облике действительно было что-то знакомое, хотя и основательно забытое. Высокая, с длинными прямыми волосами, красиво обрамляющими лицо. Цвета глаз не видно, они скрыты за довольно крупными очками. Да, кажется, раньше очков не было. Точно. Она всегда смотрела, не отводя взгляда, и выражение лица у нее было немного дерзкое, с легким вызовом. И ее мать действительно звала его Ванечкой, хотя это и являлось нарушением врачебного этикета, въевшегося в кровь после сдачи экзамена по медицинской этике и деонтологии, будь они неладны.

Орлов с изумлением осознал, что перед ним стоит дочь того самого доктора Ермолаева, ставшего его первым практическим учителем двенадцать лет назад. Ну да, в их первую встречу она была шестнадцатилетней девчонкой, а когда Орлов в последний раз гостил у Ермолаева в загородном доме, незадолго до увольнения, уже студенткой второго курса.

Он тогда как раз признался Ермолаеву, что поступил в аспирантуру и увольняется из Склифа, а тот так сильно расстроился, что наговорил Орлову много неприятных слов. Иван был вынужден быстро собраться и уехать с дачи, а девчонка бежала за ним до калитки, уговаривая не сердиться на папу, который вспыльчив, но отходчив.

– Вы меня не узнаете? – спросила она, покраснев еще больше, хотя это и казалось невозможным.

Ну да, от неловкости. Орлов сразу это понял и вдруг вспомнил ее имя, всплывшее из глубин сознания так естественно, словно он и не силился сделать это сегодня днем.

– Здравствуйте, Таисия, – ответил он. – Вас невозможно не узнать, потому что вы мало изменились. Я просто удивлен, потому что тоже никак не ожидал вас здесь увидеть.

От того, что с первых же минут путешествия он уже встретил пусть и давнюю, но знакомую, Орлов испытал вдруг острую досаду. У него нет времени на воспоминания и досужие разговоры. У него всего две недели, чтобы доработать свою докторскую до блеска, и он не может тратить их на краснеющих девиц, к тому же когда-то явно в него влюбленных.

Да, теперь Орлов точно помнил, что ермолаевская дочка когда-то испытывала по отношению к симпатичному ученику своего отца робкую детскую влюбленность. Впрочем, с тех пор прошло много лет. Сколько ей сейчас? Двадцать восемь? Скорее всего, она давно уже счастливо замужем. Или несчастливо. Впрочем, какая разница.

– Я не буду вам мешать, – каким-то встроенным чутьем она считала эту его внезапную досаду и отреагировала на нее, чуть закусив губу.

Самолюбивая, однако.

– Я не сомневаюсь. – Он галантно склонился в полупоклоне, улыбнулся краешком рта и двинулся в направлении своей каюты, чей номер на двери наконец увидел.

Таисия Ермолаева не могла ему помешать. И помочь тоже не могла. Он забыл про нее сразу, как переступил порог.

* * *

Придя на ужин и увидев накрытые столы, Таисия вдруг остро ощутила, что проголодалась. В желудке заурчало, и она с некоторым опасением оглянулась по сторонам. Не слышит ли кто. Выглядеть смешной ей не хотелось. Но нет, до Таисии Ермолаевой и ее желудка окружающим явно нет никакого дела.

Ресторан, расположенный на носу главной палубы, уже практически наполнился. Отдыхающие рассаживались за столиками, устраивались поудобнее в уютных креслицах. Сквозь панорамное остекление было хорошо видно реку и причалы на ней. До старта в неизведанное, коим, как известно, так богаты путешествия, оставалось почти три часа.

Таисия огляделась по сторонам. Большинство туристов были парами, а то и компаниями, так что выбрать столик для них не составляло труда. А ей куда сесть? Единственным ее знакомым на этом теплоходе, да и то явно не обрадовавшимся встрече, был Ванечка, Иван Орлов, бывший коллега отца, которого тот считал своим учеником.

Когда-то, в прошлой жизни, Таисия была в него немного влюблена. Безнадежно и тайно, разумеется, как всегда бывает с молоденькими девицами, к родителям которых периодически приезжает высокий и красивый молодой человек с открытым приятным лицом, да еще и помешанный на медицине.

Папа всегда говорил, что у Ивана Орлова огромный потенциал и из него выйдет отличный врач. А мама просто благоволила к Ванечке, как она его называла, и норовила угостить его чем-то вкусненьким, да еще и с собой всучить судочек с пирожками или со своим знаменитым ирландским рагу.

Да, фирменным блюдом мамы было именно ирландское рагу, которое наперебой заказывали все приезжающие в дом знакомые. Откуда мама выкопала рецепт национального блюда ирландской кухни, за давностью лет стерлось из памяти, но в ожидании гостей всегда закупалась на рынке свежайшая баранина, а также овощи, а еще петрушка и тмин.

С самого детства Таисия любила Джерома Джерома, а точнее его искрометное произведение «Трое в лодке, не считая собаки». Сначала папа уморительно рассказывал историю, как дядюшка Поджер вешал картину, повторяя ее каждый раз, когда Таисии хотелось послушать про злоключения несчастного неумехи, заливаясь при этом смехом.

Ее-то папа был мастером на все руки, в которых все горело. Александр Ермолаев одинаково виртуозно обходился и со скальпелем, и с рубанком, и с молотком, и с ручной косой. И Таисия всегда втайне гордилась папой, так выгодно отличавшимся от дядюшки Поджера.

К пяти годам она научилась читать, и «Трое в лодке» стали одной из первых самостоятельно прочитанных ею книг, которые они с папой тут же растащили на цитаты. Их Таисия использовала в своем обиходе и по сей день. Путешествие с пахучим сыром, фраза «Сити и не такое сожрет», шутка с поставленной у кровати Джорджа лоханью, фраза про отсутствие родильной горячки, а главное, история с ирландским рагу, для которого Монморанси притащил крысу, неизменно радовали ее, когда она перечитывала эту великую книгу. А делала это Таисия каждый год.

И всегда, когда мама затевалась с приготовлением своего фирменного блюда, дочь неизменно шутливо спрашивала, не надо ли принести крысу. И заливалась хохотом, хотя и признавала, что с годами шутка перестала быть смешной. Иван Орлов ел мамино фирменное рагу с искренним удовольствием, уверяя, что это лучшее блюдо из всех, что он пробовал в жизни. И охотно брал несколько отложенных специально для него порций с собой.

И почему сейчас Таисия об этом вспомнила? Из-за острого чувства голода или из-за неожиданной встречи с самим Орловым? За время, прошедшее с момента его увольнения из отделения отца, она ни разу о нем не вспоминала. Детская ее влюбленность к тому времени совсем прошла, вытесненная первыми студенческими романами. Одержимость медициной будущему юристу Ермолаевой уже не казалась таким уж огромным достоинством. Да и папа отнесся к переходу Орлова в другую больницу как к личному предательству. Горячо любящая отца Таисия простить такое не могла.

Она даже не знала, стоила в итоге овчинка выделки или нет. Стал ли Орлов трансплантологом, как мечтал? Осуществил ли пересадку сердца, которой бредил? Сказал ли свое слово в науке? До сих пор работал в институте трансплантологии или прозябал в какой-нибудь районной больнице? Таисия понятия не имела, потому что никогда этим не интересовалась.

Сколько лет прошло с того дня, как Иван был у них на даче в последний раз, тот самый, когда сообщил отцу о своем поступлении в аспирантуру? Накладывая еду на тарелку, Таисия прикидывала в уме. Получалось девять лет назад. И за все это время она ни разу о нем не вспомнила, зато узнала сразу, как только столкнулась лицом к лицу. Узнала, несмотря на то, что Орлов довольно сильно изменился.

Пленительная прелесть юности сменилась статью и зрелой красотой уверенного в себе, явно состоявшегося в жизни мужчины. Про захудалую районную больницу не может идти и речи. Она снова посчитала в уме. Да, ему должно быть тридцать пять. Самый расцвет. Точно успешен, скорее всего, женат, воспитывает двоих детей. А то и троих. Сейчас это модно.

Интересно, почему в коридоре теплохода он был один? Скорее всего, просто выходил за чем-нибудь, в момент столкновения возвращаясь в свою каюту, где оставалась его семья. Каюта была сьютом, что тоже говорило в пользу успешности и состоятельности. Впрочем, ей-то какая разница.

С полной тарелкой Таисия отошла от шведского стола и снова повернулась к столикам, прикидывая, куда бы присесть. Нет, все-таки путешествовать одной – не самая лучшая затея. Из-за одного из столиков, расположенных практически на самом носу, то есть с максимально прекрасным обзором, ей помахала та самая пожилая дама, на которую Таисия обратила внимание с солнечной палубы. Анна Михайловна, кажется. Рядом с ней сидела печальная Лиза, а третье кресло оставалось свободным.

– Идите к нам! – на весь ресторан прокричала дама, которую язык не поворачивался назвать старушкой. – Составьте нам компанию, милое дитя. Мы будем рады.

Что ж, за неимением лучших предложений надо соглашаться. На протяжении всего круиза быть третьей лишней у какой-то семейной пары или, еще хлеще, у молодоженов, будет совсем невыносимо. Таисия пробралась к нужному столику, поставила свою тарелку и вежливо представилась.

– Спасибо, что пригласили. Меня зовут Таисия.

Пожилая дама оценивающе осмотрела ее с ног до головы.

– Просто Таисия? И все?

– Таисия Ермолаева. Юрист. Только что защитила кандидатскую диссертацию и отправилась в отпуск, чтобы отметить окончание этого, признаюсь, крайне нудного и тягомотного отрезка своей жизни.

– Да, некоторые отрезки жизни бывают ужасно тягомотными, и их нужно забыть как можно скорее, – заметила дама. – Правда, я всегда считала, что это относится к жизни с неправильными мужчинами, а не к защите диссертации. Но тут, как говорится, не мне судить. Я никогда не имела ни малейшего отношения к науке. Точнее, при единственном столкновении с ней я проиграла и отползла в сторону зализывать раны.

От того, что пожилая дама попала не в бровь, а в глаз, Таисия даже вздрогнула. Ну и бабка. Мысли она читает, что ли? Как иначе объяснить, что она с первого взгляда поняла, что Таисия переживает расставание с мужчиной? Впрочем, жизненный опыт никуда не денешь. А у старухи он богатый, сразу видно.

– Я буду звать вас Тася, – вынесла между тем свой вердикт новая знакомая. – Вас ведь так родители зовут?

– Вообще-то для друзей я Тая, – пробормотала Таисия. – Тасей меня только папа зовет.

– Ну, значит, и мне можно, – заключила старуха. – Позвольте представиться. Анна Михайловна Быстрова. А это Лиза – моя воспитанница. Детей мне Бог не дал, так что Лиза мне с успехом заменяет дочь. Мы из Новосибирска. Я там прожила, страшно сказать, пятьдесят пять лет. И все эти годы работала в театре «Красный факел». Слышали про такой?

Таисия покачала головой.

– Это Новосибирский государственный академический драматический театр. Без преувеличения – один из лучших в стране.

– Так вы актриса?

Быстрова засмеялась.

– Нет, что вы. Мать моя была актриса, именно это ее и погубило. А я всю жизнь отработала в костюмерном цехе. И Лизу туда же пристроила. Если профессия в руках, то без куска хлеба никогда не останешься. Я, к примеру, в голодные годы обшивала всех театральных прим, да так, что они всегда выглядели сошедшими с картинок в глянцевых журналах. И сама одежду никогда не покупала. Носила только то, что сшила собственными руками. А сейчас Лиза шьет. И тоже очень хорошо.

Таисия окинула взглядом ладно сидящий на пожилой даме брючный костюм из жатого бархата. Действительно, не придерешься. На правой руке у нее красовался перстень. Тяжелый, массивный, явно старинный, с переливающимся глубокой зеленью камнем, слишком крупным для того, чтобы оказаться изумрудом. Кольцо было красивое, глаз не оторвать.

Зал ресторана продолжал наполняться людьми. Таисии уже попался на глаза и «учитель географии», видимо, окончательно переставший тревожиться и с удовольствием вкушающий пищу за отдельным столиком, и «модник», сидящий в другом конце ресторана. Тот поглощал еду так жадно и неаккуратно, словно это были не ресторанные кушанья, а какое-то, простите за выражение, хрючево. Таисию даже замутило слегка.

Две стильные красотки тоже были здесь, как и семейные пары с детьми. Не хватало только седого джентльмена, с которым хотел сфотографироваться «модник». И Ивана Орлова. Так, и почему она опять о нем думает? Таисия не успела рассердиться на себя за это, как дверь ресторана отворилась, и Орлов появился на пороге, аккуратно придержав дверь для того самого немолодого джентльмена. Никого больше с ними не было.

Так они вдвоем путешествуют, что ли? То есть Орлов сопровождает вот этого благообразного старика, а вовсе не жену с детьми? Почему-то от этого умозаключения у Таисии Ермолаевой сильно повысилось настроение.

Два свободных места оставались за тем столиком, за которым сидел «учитель географии». Орлов, обведя глазами зал, тронул своего пожилого спутника за локоть, указал глазами на свободные места, помог расположиться за столом и направился к зоне с расставленной едой, как будто не мог сдержать голод.

– Вам что-нибудь принести, Леонид Петрович?

– Благодарю, Иван Александрович. Я же сказал, что буду только чай.

От стены отделился до этого будто слившийся с ней официант, подскочил к столику, налил в стоящую на нем чашку чаю.

– Эклер, безе не желаете?

– Сахар – это яд, – усмехнувшись, заметил старик. – Я ограничил его потребление много лет назад и замечу, что для своего возраста неплохо себя чувствую. Ничего не надо, кроме чая.

Он начал пить свой чай, оглядывая глазами, Таисия это заметила, зал ресторана и собравшихся в нем людей. Его взгляд на мгновение задержался на ней и ее попутчицах. Был он благожелательным, но совершенно ровным, быстро переместившись дальше. Таисия подняла глаза на лицо Анны Михайловны и обомлела, таким горящим был этот взгляд. Она что, знает этого седого?

– Вы знакомы? – спросила она, скорее для поддержания разговора, чем из искреннего интереса.

– С кем? – Анна Михайловна очнулась и посмотрела на Таисию. – А, вы про того человека. Его в нашей стране много кто знает.

Таисия снова уставилась на седого старика, попутно отмечая, что Иван Орлов вернулся с полной тарелкой за столик и теперь благожелательно спрашивает что-то у «учителя географии». Видимо, знакомится с попутчиком, с которым ему предстоит две недели с гаком три раза в день встречаться за трапезами.

«Модник» тоже кричал что-то про то, что мечтал бы сфотографироваться с седым стариком. Он кто? Знаменитый актер? Тогда неудивительно, что Анна Михайловна его знает. Самой Таисии это лицо было совершенно незнакомо.

– Ну что вы, деточка, какой же он актер. Он врач, – вздохнула Быстрова в ответ на ее уточняющий вопрос. – Академик Лурье. Слыхали о таком?

Кажется, именно к профессору Лурье в аспирантуру и поступил девять лет назад Иван Орлов. Что ж, тогда нет ничего удивительного, что он путешествует в компании со своим наставником. Может быть, они добираются на какую-нибудь научную конференцию, совмещая таким образом приятное с полезным.

– А-а-а. Давно и немного, – призналась Таисия. – Но мы, разумеется, незнакомы. Я только фамилию слышала. Мои родители тоже врачи. Папа кардиохирург, работает в институте Склифосовского. А мама вышла на пенсию и начала заниматься разведением цветов. Она всю жизнь мечтала о собственной оранжерее, и теперь у нее есть такая возможность.

– Цветы – это прекрасно. И кардиохирургия тоже, – пробормотала Анна Михайловна.

Глаза ее неотступно следили за академиком Лурье, который в их сторону даже не смотрел.

– Не все так считают, – усмехнулась Таисия. – Вы видите рядом с этим Леонидом Петровичем молодого мужчину? Он выбрал быть трансплантологом, хотя мой отец научил его всему, что умел сам.

– Благодарность – редкое качество, – заметила Быстрова, но тут же снова полоснула Таисию острым взглядом. – Если вы не были знакомы с Лурье, то откуда знаете, как его зовут?

– Случайно. Вон тот мужчина, который жадно ест, обратился к нему по имени-отчеству на пирсе, а я услышала.

Быстрова повертела головой, чтобы рассмотреть «модника».

– Этот? По лицу видно, что негодяй, – вынесла свой вердикт она. – Но что поделать, если жизнь сводит именно с такими «попутчиками». Приходится, пусть и против воли, а иметь с ними дело.

Ужин закончился, и всех пригласили подняться в панорамный салон, где должна была состояться встреча с организаторами тура и обсуждение программы на ближайшие две недели. У Таисии неожиданно начали слипаться глаза, но она все-таки послушно прошла вслед за Анной Михайловной и Лизой, чтобы определиться с экскурсиями. Интересно, поедет ли на них Иван Орлов?

В салоне они чинно расселись на мягких диванчиках, обитых серой тканью с голубым отливом. На соседнем диванчике поместились Орлов с Лурье и новым попутчиком, которого Таисия про себя называла «учителем географии». Все трое не обратили на их живописную троицу никакого внимания. Таисия самолюбиво закусила губу, внезапно ощутив себя пустым местом.

Кажется, Анна Михайловна испытывала что-то похожее, потому что вдруг повысила голос, явно привлекая к себе внимание собравшихся.

– Ужасно люблю путешествия. И экскурсии беру обязательно. На них можно узнать так много нового. К примеру, когда я путешествовала по Ирландии, то именно на экскурсии услышала увлекательнейшую историю о чудесном воскрешении. Представьте себе, на дворе 1695 год, после страшных мучений от какой-то инфекции, от которых тогда не было спасения, скончалась женщина по имени Марджори Макколл. Чтобы не распространять заразу, ее в тот же день похоронили. Причем перед смертью муж ее не смог снять с пальца Марджори дорогое кольцо, которое подарил ей на свадьбу. Пришлось положить ее в гроб вместе с этим кольцом. Времена были лихие, в округе шныряли банды разбойников. И вот, узнав про кольцо, они в ближайшую же ночь раскопали могилу несчастной, чтобы прибрать себе ценное колечко.

Окружающие слушали внимательно. Даже академик Лурье, на лице которого был написан неподдельный интерес. А может, и что-то иное. Таисия не могла разобрать.

– Когда разбойники столкнулись с той же проблемой, кольцо-то не снималось, они попросту решили отрезать бедняжке палец. Приступили к процессу, а покойница вдруг очнулась, восстала из гроба и заорала от боли.

По салону прокатился смешок. Рассказ Анны Михайловны теперь слушали все. Все-таки не зря она всю жизнь проработала в театре, пусть и всего-навсего костюмером. Мама в таких случаях использовала выражение «Актриса Актрисовна».

– Разбойники в ужасе попадали без чувств, – продолжала старуха. – А покойница выбралась из могилы и, в чем была, пошла домой. Это вполне понятно. Куда же ей, бедняжке, еще идти. На улице ночь, ибо могилы днем никто не расхищает, дождь льет как из ведра, молнии хлещут. И посредине всего этого великолепия наша Марджори стучит в дверь родного дома, и открывает ей убитый горем муж. Как увидел он стоящую на пороге покойницу, так и умер от разрыва сердца. Похоронили его в ее же могиле. А что, не пропадать же добру.

– А с Марджори что стало? – спросила одна из двух томных красавиц.

Таисия отметила, что в салоне она уселась так, чтобы быть поближе к Ивану Орлову, и взгляда с него не сводила, то и дело призывно облизывая пухлые губы. Вот ведь гадость какая.

– Ну, Марджори долго горевать не стала. Выздоровела, вышла снова замуж. Все у нее было хорошо до самой старости. А когда она все-таки умерла, то на ее могильном камне выбили фразу «Жила однажды, похоронена дважды».

– Эта легенда в многочисленных вариациях кочует по Европе примерно с середины четырнадцатого века, – скучным голосом примерного ученика сообщил Иван Орлов. – У нее даже есть официальное название. «Леди с кольцом». Возникла она гораздо раньше рождения этой вашей Марджори и встречается не только у англичан и ирландцев, но и немцев, французов, голландцев, скандинавов и даже канадцев. И женщин в этих историях зовут по-разному. Кроме Марджори Макколл, можно встретить упоминание леди Катерины Уиндхэм, Аннет Беннале или Эммы Эдгрумбэ.

«Интересно, и откуда он это знает?» – удивленно подумала Таисия, которая всю эту старинную страшилку слышала впервые.

– Да какая разница, молодой человек, – насмешливо протянула Анна Михайловна. – Важно лишь то, что подобные события вполне могли происходить на самом деле. История знает случаи, когда человек, объявленный мертвым, внезапно оказывается живым.

Таисии показалось или академик Лурье отчетливо вздрогнул? Впрочем, внимание собравшихся тут же отвлек организатор тура, начавший собрание, разъясняющее правила внутреннего распорядка и программу их двухнедельного путешествия. Разговор пришлось свернуть, правда, расстроило это, похоже, одну Анну Михайловну. Что ж, старухе нравится ощущать себя в центре внимания. Это вполне можно понять.

В полночь они должны были отшвартоваться от причала в Северном порту, чтобы к шести часам утра прийти по воде на стоянку у Кремля. От первой экскурсии в рамках тура Таисия решила отказаться. Была она пешеходной, по центру Москвы, предусматривала посещение Каменного моста, Александровского сада, Манежной и Красной площадей, а также Зарядья. Разумеется, коренная москвичка Таисия Ермолаева все эти места знала, а потому никакого смысла сходить с теплохода в шесть часов утра, чтобы погулять до девяти, а потом плыть дальше, не было.

Желающих вообще набралось немного. Человек двенадцать, не больше. Остальные заверили, что вполне полюбуются красотами исторического центра с палубы, совмещая прекрасное с завтраком и утренним кофе. Разумеется, ни академик, ни его молодой коллега на экскурсию тоже не собирались. Да и Анна Михайловна, хоть и приехала из Новосибирска, в силу почтенного возраста наотрез отказалась «сбивать ноги», как она выразилась.

Из всей компании, которую Таисия уже почему-то считала своей, на пешеходную экскурсию собралась только Лиза. Быстрова встретила это пожелание с одобрением, заметив, что «девочке полезно развеяться». Лиза в ответ только печально улыбнулась. Попрощавшись со всеми присутствующими, отчаянно зевающая Таисия отправилась в свою каюту. Спать. Сначала она была полна решимости проснуться ровно в полночь, чтобы не пропустить момент отплытия, но заснула так крепко, что пропустила всю связанную с этим шумиху и даже традиционное «Прощание славянки».

Когда она проснулась, часы показывали три часа ночи, корабль мерно гудел своими электродвигателями и плавно двигался вперед по реке. Таисия выскочила на свой маленький балкончик и увидела проплывающий мимо ночной город. Ох, как жаль, что момент отправления она пропустила. Но теперь уж ничего не поделаешь.

Поежившись от ночного бриза, весьма ощутимого на скорости, она вернулась в каюту, улеглась в постель и снова крепко заснула.

День второй

Москва

Старик нервничал. Это Орлов понял сразу, хотя Леонид Петрович Лурье не относился к категории людей, которых было легко читать, словно открытую книгу. Нет, его душа оставалась заперта за семью замками даже для самых близких людей, в число которых Орлов, несомненно, входил.

Точнее, если считать чужую душу комнатой, то он, Иван, топтался где-то на пороге, который его так и не пригласили переступить. Академик был «вещью в себе» и обладал крайне непростым характером. Это все знали.

Что ж, Иван тоже не жил с душой нараспашку. Он ценил уединение и собственный душевный комфорт. Он привык считать себя одиночкой, тем редко встречающимся типом людей, которым никто не нужен, чтобы чувствовать себя счастливым. Ему никогда не было скучно наедине с собой, потому что своего свободного времени имел не так уж и много. К тому же и имевшееся всегда занимал работой или наукой.

Конечно, в его жизни были женщины, но только те, которые не переступали указанную им черту, не пересекали личных границ, не требовали ничего, кроме его безупречно функционирующего тела, и только в то время, которое он для этого выделял. Да, его жизнь устроена с максимальным удобством, вот только в последнее время Орлов все меньше любил возвращаться в свою холостяцкую квартиру: новую, со вкусом отремонтированную, обставленную с максимальным комфортом, удобную, словно разношенные тапки, где все соответствовало его запросам и потребностям, но отчего-то холодную и пустую.

В тридцать пять лет он впервые стал задумываться о том, что мужчина должен оставлять после себя детей. Как след на земле, как подтверждение, что он жил не зря. Он уговаривал себя, что десятков сделанных им успешных трансплантаций, а значит, спасенных жизней, среди которых были и детские, вполне достаточно для того, чтобы остаться в истории. Но получалось плохо. И с каждым месяцем все хуже и хуже.

Орлов все чаще спрашивал себя, как так получилось, что он ни разу в жизни не любил? Ему не был знаком тот душевный трепет, который неизбежно возникает, когда ты влюблен. И если в юности Иван был доволен, что подобные глупости не отвлекают его от работы, то сейчас, проснувшись ночью, он все чаще размышлял о том, что, пожалуй, ему просто довелось родиться инвалидом, лишенным значительной части души. Моральным уродом, обделенным способностью любить.

И успехи в науке тут совсем ни при чем. Тот же Лурье, ставший академиком и написавший тысячи научных работ, в положенный срок женился, родил детей и всю жизнь счастливо прожил со своей Надеждой Ивановной, искренне ценя домашний уют и торопясь в него из всех командировок, со всех операций и конференций.

Иван как-то полюбопытствовал у него, как Надежда Ивановна терпит постоянное отсутствие мужа дома, на что Лурье ответил, что настоящему врачу очень важно выбрать себе в спутницы жизни правильную женщину. Ту, что не будет ревновать к работе, а просто пойдет по жизни рядом, подставив плечо и обеспечив надежный тыл.

– А где встретить такую женщину? – полюбопытствовал Орлов.

– Ну что вы, мой мальчик, когда она вам встретится, вы сразу это поймете. И поверьте, такая встреча не будет иметь ничего общего с романтическими бреднями.

С чем старый академик совершенно не ассоциировался, так это с романтическими бреднями. И Надежда Ивановна тоже. Она была совершенно земная, спокойная, очень домашняя и уютная женщина, у которой дома всегда пахло свежей выпечкой. Когда Иван познакомился с ней, ей как раз исполнялось семьдесят, но было понятно, что даже в юности она вовсе не блистала красотой. Про таких обычно говорят «милая».

Надежда Ивановна умерла в прошлом году, Лурье тяжело, но достойно перенес ее уход, от тоски с головой уйдя в работу. Если бы не проклятые вирусы, так он бы и вовсе держался молодцом, несмотря на недавний восьмидесятилетний юбилей, который широко и с помпой отметили как раз незадолго до кончины его жены. Да, прошло уже больше года, но сейчас академика совершенно точно что-то беспокоило. Да так сильно, что он просто места себе не находил.

Иван, привыкший систематизировать и анализировать все вводные, пытался вычленить, в какой момент это произошло. Когда он, заселившись в свою каюту, зашел к старику, чтобы убедиться, что у того все в порядке, Лурье был спокоен и даже весел в предвкушении предстоящего путешествия.

За ужином он тоже находился во вполне нормальном настроении, с интересом расспрашивая их попутчика, оказавшимся третьим за столиком в ресторане, о его житье-бытье. От еды он отказался, только пил чай, но это тоже совершенно нормально, потому что академик следил за здоровьем и не позволял себе поздних ужинов.

Попутчика звали Павлом Бурчевским. Работал он научным сотрудником в Ботаническом саду, путешествовал в одиночку, потому что недавно развелся с женой.

– Решил развеяться, – смущенно пояснил он. – А вы кто?

– А мы с коллегой врачи, – ответил Лурье, опережая Ивана, видимо, чтобы не вдаваться в детали. – Меня зовут Леонид Петрович.

– А меня Иван Александрович. Можно просто Иван.

– Так и меня можете звать просто Павел, – с готовностью откликнулся попутчик. – Приятно познакомиться.

До конца ужина они болтали о каких-то простых, не запоминающихся вещах. Орлов вообще не был охоч до подобных пустых разговоров, но не затевать же интересующих его бесед о трансплантологии в присутствии постороннего человека, который в этом ничего не понимает.

Да, Лурье в тот момент вел себя, как обычно, а скуксился уже позже. Пожалуй, это произошло, когда они все перешли в салон и стали обсуждать программу предстоящего путешествия. По крайней мере, именно после этого вид у академика стал какой-то понурый, и он довольно резко отшил Ивана, который предложил проводить его до каюты. И позже, перед отправлением теплохода, когда Орлов вышел на носовую палубу, чтобы посмотреть на церемонию отплытия, он, увидев свет в окне Лурье, постучал к тому в каюту с предложением присоединиться к нему, на что получил довольно жесткое требование оставить его в покое.

Интересно, из-за чего старик так сильно расстроился? Вроде не произошло ничего такого, что объясняло бы такую стремительную смену эмоций. Кроме того, Лурье не слыл человеком настроения. Как, впрочем, и сам Иван. Ну да ладно. Выяснится рано или поздно. Или не выяснится, а просто пройдет. Вполне возможно, что академик просто устал от новых впечатлений. Выспится за ночь, и утром встанет в полном порядке.

Решив так, Иван выкинул сторонние мысли из головы и начал с удовольствием наблюдать за подготовкой к отплытию. Туристы высыпали на балконы и открытые участки палубы, наблюдая, как экипаж корабля ловко и споро делает свою работу. Правда, наблюдали за отплытием не все. Помимо Лурье Иван не нашел, например, глазами дочку Ермолаева. Зато бабка, с которой та сидела за столом, та самая, что рассказывала легенду о дважды похороненной ирландке, была тут как тут. Вместе со своей то ли компаньонкой, то ли служанкой.

– Вы один, молодой человек? – вопросила она громко при виде Орлова. – А где же ваш начальник? Или сейчас правильно говорить «босс»?

– Отдыхает, – односложно ответил Иван, не собираясь вступать в разговор.

Пожилая дама почему-то ужасно его раздражала. Было что-то нарочитое и в ней, и в ее манере говорить, и в ее рассказах. А вот Таисия Ермолаева ей, кажется, симпатизировала. Странно, и почему он опять подумал об этой девице, которая до сегодняшнего дня девять лет не вторгалась в его мысли, но по странному стечению обстоятельств появилась в них еще до того, как он встретил ее здесь, на «Звездной стране».

– Ну да. Он уже не молод, – заметила дама. – В таком возрасте по ночам предпочитаешь спать.

Орлов искоса оглядел ее с ног до головы. Пожалуй, выглядела она если не ровесницей Лурье, то и не намного младше. Точно за семьдесят и с большим гаком. Будучи врачом, возраст людей он, как правило, определял безошибочно. Но пропускать отплытие не стала. Пытается взять от путешествия максимум. Видимо, допускает, что оно может оказаться последним в ее жизни.

Заиграло «Прощание славянки» – своеобразный гимн речного флота, один из несомненных символов России, с которым десятилетия лайнеры покидали причал. Орлов знал, что сейчас традиция соблюдается не везде, но на Волге и Оке теплоходы отдавали швартовы именно под этот марш, и ему это нравилось. Хорошо, когда традиции есть и их чтут. Меньше хаоса, которого, к сожалению, и так хватает.

Как и многие врачи, Орлов иногда бывал суеверным. К примеру, он терпеть не мог меняться дежурствами. Соглашался, конечно, потому что, будучи свободным от семьи человеком, входил в положение женатых коллег, но верил, что ночка выпадет такая, что глаз сомкнуть будет некогда. И сбывалась эта чертова примета всегда.

Еще он никогда не давал поднимать с пола упавший во время операции инструмент, старался не назначать сложные операции на понедельник (а простых у него давно не бывало), верил, что лечение других врачей, а также рыжих и блатных пациентов не обойдется без осложнений, никому не желал спокойного дежурства, спать во время смены ложился только в спецодежде, а вот носки обязательно снимал.

– А где Леонид Петрович? – К Орлову подошел Павел, облокотился на палубные перила. – Спит уже? Да оно и правильно. Все эти отплытия похожи одно на другое.

– Но вы тем не менее вышли, – отметил Иван. – Тоже могли уже пятый сон видеть.

– У меня бессонница, – признался собеседник. – После развода началась. Вообще не сплю почти. Забываюсь под утро, на час-два. Не больше.

– Это вредно. Я вам как врач говорю.

Лицо Павла исказила какая-то болезненная усмешка.

– Не всегда врачи могут помочь, Иван Александрович. В некоторых случаях медицина бессильна.

Да, видимо, развод оказался болезненным. Все-таки, может, и хорошо, что он сам никогда не был женат. По крайней мере, через подобные разочарования Орлову проходить не приходилось, и сон он не терял. Еще чего не хватало.

– Ладно, я пойду, спокойной ночи, – попрощался Павел.

– Спокойной ночи. Правда, отплытие еще не закончилось.

– Я уже видел все, что хотел, – махнул рукой Бурчевский.

Теплоход наконец отчалил от пристани, дав два прощальных гудка. Часы показывали начало первого ночи, поэтому большинство пассажиров разошлись, стремясь улечься в постель. Оно и понятно, если первая экскурсия запланирована на шесть утра. На нее, правда, записалось так мало народу, что она вряд ли состоится, но гостям столицы это не помешает воспользоваться трехчасовой стоянкой и прогуляться по окрестностям Кремля самостоятельно.

Ивану уходить с палубы не хотелось. Мимо него проплывала ночная Москва. Столицу Орлов любил страстной любовью неофита, приехавшего в нее после школы, чтобы покорить, разумеется. Что ж, в свои тридцать пять он вполне мог считать, что покорение состоялось. Еще чуть-чуть – и он защитит докторскую. В его годы очень достойный результат.

Конечно, в этот круиз он отправился только для того, чтобы в тишине и спокойствии поработать с Лурье, но перспектива пройти под всеми московскими мостами от Северного до Южного порта его радовала. Багратионов мост, Крымский, большой Москворецкий, Большой каменный, Устьинский, Патриарший.

Программа круиза предполагала также, что туристы увидят с воды всю красоту и самые известные достопримечательности столицы: и «Москву-Сити», и Дом правительства, и здание МИДа, и Новодевичий монастырь, и Воробьевы горы, и Лужники, и здание Президиума Российской академии наук, в котором частенько бывает Лурье, и парк Горького, и Центральный дом художника, и памятник Петру Первому скульптора Церетели, и фабрику «Красный Октябрь», и колокольню Ивана Великого, и Софийскую набережную, и храм Василия Блаженного, и Зарядье с его парящим мостом, и Красную площадь, и три монастыря, и Кремль в конце концов.

Конечно, его ждет работа с Лурье, но, в конце концов, расположиться можно и на террасе сьюта, в его или академика каюте. И работать, параллельно созерцая всю эту красоту, к которой Орлов за годы жизни в Москве так и не привык. Да и не было у него особого времени, чтобы привыкать. В операционных, как известно, окон нет.

– Простите, сигареткой не угостите? – В мысли Орлова вторгся еще один неожиданный собеседник.

Он повернулся, увидев перед собой довольно привлекательного мужика, пожалуй, своего ровесника, одетого с той тщательной небрежностью, которая выдавала особое старание. Одежда на нем была сплошь брендовая, ноздри Орлова защекотал запах дорогого парфюма, на носу у мужика, несмотря на ночь, красовались темные очки, разумеется, тоже фирменные.

Такие представители мужского пола ужасно нравятся женщинам, а вот Орлов этаких хлыщей терпеть не мог.

– Не курю, – сухо ответил он. – И вам не советую.

– А вы тоже врач, да? Как и Леонид Петрович?

– А вы знакомы? – Орлов посмотрел на собеседника с внезапным интересом. На знакомого Лурье тот не был похож ни капельки. Может, родственник кого-то из пациентов.

– Нет, лично не имел чести, – рассмеялся мужик. – Но кто же не знает Леонида Петровича. Мировая величина. Знаменитость. Глыба. Матерый человечище.

– Надо же, а я был уверен, что наше поколение уже ни в школе, ни в институте не изучало трудов Ленина.

– Что? – Мужик внезапно опешил. – При чем тут Ленин?

– Потому что фраза «Глыба. Матерый человечище» принадлежит Владимиру Ильичу Ленину, – скучающе разъяснил Орлов. – Вождь мирового пролетариата так охарактеризовал писателя Льва Толстого.

– Да нет, это я так, к слову. – Мужик все так же добродушно рассмеялся. – Я когда на теплоход заходил, увидел Леонида Петровича, попросил разрешения с ним сфотографироваться, так он меня отшил. Вы уж поспособствуйте, чтобы он согласился. Вас, кстати, как зовут? Я – Константин Белов.

И он протянул руку. Пришлось пожать. Орлов был вежливым человеком.

– Иван Александрович Орлов. И да, я тоже врач.

– А я предприниматель. Кручусь в околомедицинской теме.

Что ж, интерес Белова к Лурье стал понятен. Скорее всего, этот красавчик торгует медицинским оборудованием или является представителем какой-нибудь крупной фирмы, вот и хочет воспользоваться случаем, чтобы впарить директору крупного центра какую-нибудь поставку. Хоть бы откат не вздумал предлагать, а то, зная характер Леонида Петровича, и до скандала недалеко.

– Крутитесь, – разрешил Иван. – Но мы с Леонидом Петровичем в отпуске, так что поддерживаем разговор исключительно о красотах природы.

– Понял. Принял. – Мужик озорно подмигнул и приложил руку к груди. – Обещаю не приставать. Только сфотографируюсь на память, и все. Иначе же мне никто не поверит, что я видел самого Лурье. А вы тоже светило, да?

– Восходящее. – Голос Орлова стал сухим. Ему отчаянно не хотелось уходить с палубы в каюту, но продолжать разговор желания не имелось. Просто до зубовного скрежета. А Белов этот сам не уйдет. Такая порода людей. Приставучие до липкости. – Всего доброго. Я пойду. Приятно оставаться.

Он потянул на себя дверь, очутился в коридоре, ведущем к каютам, на мгновение запнулся перед номером триста восемь, за дверью которого спала сладким сном Таисия Ермолаева, остановился у триста шестой каюты, где остановился Лурье. За дверью стояла тишина, но сквозь воздуховодные отверстия пробивался слабый свет. Академик еще не спал. Странно. Орлов знал, что тот ложится по расписанию, в одно и то же время. В половине одиннадцатого. А сейчас уже на два часа позже.

Он немного поколебался, не зная, постучаться с вопросом, все ли в порядке, или не приставать к человеку, который не в настроении. Выбрал не приставать, отпер дверь соседнего, триста четвертого номера, вошел внутрь, разделся, принял душ, улегся в кровать и тут же заснул, как поступал всегда, как только голова его касалась подушки.

* * *

За первую ночь на борту Таисия прекрасно выспалась. Проснулась она от того, что кровать, на которой она спала, перестала мерно покачиваться, как делала всю ночь, пока теплоход плыл по Москве-реке. И вот остановился. Таисия открыла глаза и посмотрела на часы. Шесть утра. Значит, они пришли на первую остановку и пришвартовались к причалу «Большой Каменный мост».

На палубе слышались голоса желающих сойти на берег и погулять по округе, знакомясь с красотами неподалеку от Кремля. Таисия сладко зевнула и поудобнее устроилась в кровати. Она гулять не пойдет, а значит, можно еще поспать.

В следующий раз она проснулась без пятнадцати восемь, чувствуя себя просто чудесно. Все-таки в отпуске сон – одно из главных удовольствий, позволяющее полностью распрощаться с накопившейся усталостью. Что ж, можно собираться на завтрак.

Таисия в прекрасном расположении духа пришла в ресторан, обнаружив его практически пустым. За ее столиком никого не было, впрочем, как и за тем, где накануне сидел Иван Орлов со своими попутчиками. Только за некоторыми столиками сидели туристы, в основном с детьми.

– А где все? – спросила Таисия у докладывавшего еду на общие тарелки шведского стола официанта.

– Так завтрак с семи, большинство наших гостей уже поели.

Ясно, получается, она все проспала. Хотя что «все»? Теплоход отходит от этой стоянки в девять. Как раз есть время не спеша позавтракать и хорошенько рассмотреть то, что она пропустила ночью. И никакая компания ей не нужна.

Ненадолго испортившееся настроение снова улучшилась, тем более что вскоре выяснилось, что Таисия все-таки не одинока. Минут через пятнадцать, когда она уже пила кофе, в ресторане появился турист, которого она про себя накануне назвала «модником».

Сегодня на нем был другой наряд, но тоже очень дорогой и, признаться, красивый. Ну да, модник и есть.

– Доброе утро всем! – провозгласил он.

– Здравствуйте, – ответила вежливая Таисия.

Отставила чашку в сторону, собираясь встать.

– Милая девушка, составьте мне компанию, я не привык завтракать в одиночку, – провозгласил модник.

– Я не милая девушка и уже позавтракала.

– А как вас зовут? Я – Костик.

– Таисия.

– Какое необычное имя. А сокращенно как получается?

– Сокращенно для вас Таисия, – довольно грубо ответила она, потому что этот самый Костик был ей почему-то неприятен.

Даже странно. Симпатичный парень и выглядит дорого. Не бомж, не безработный, чем же он ей так не нравится? И Анне Михайловне он тоже не глянулся. Та даже назвала его мерзавцем. Таисия почему-то вспомнила, как накануне Костик набивался сфотографироваться с Лурье, и снова скривилась. Видимо, у него привычка такая – клеиться ко всем без разбору. Скучно ему, что ли.

– Зря. Я прекрасный собеседник, со мной весело, – в спину ей прокричал Костик.

Таисия, не оборачиваясь, вышла из ресторана, поднялась на солнечную палубу, поежилась от утреннего ветерка. Зря она не взяла с собой куртку.

В шезлонге сидела завернутая в плед Анна Михайловна Быстрова, причем в гордом одиночестве. Верной Лизы рядом не оказалось.

– Доброе утро, милая девочка, – поприветствовала она Таисию. – А я уже встревожилась, что вас не было на завтраке.

– Так сладко спалось, – честно призналась Таисия. – И отплытие проспала, и завтрак. Пришла, а ресторан почти пустой.

– Не самое большое удовольствие есть на глазах у сотни человек, – заметила Быстрова. – Я бы предпочла завтракать в тишине и одиночестве, просто по стариковской привычке рано встаю. Мы с Лизой позавтракали в семь, а сейчас она ушла на экскурсию. Я собираюсь добыть кофе. Присоединитесь?

– Я только что выпила, спасибо.

– С пирожными, – Анна Михайловна смотрела лукаво. – Или вы не едите сладкое? Бережете фигуру?

Сладкое Таисия действительно не ела, но не потому, что ее беспокоил вес, стабильно держащийся на одной и той же отметке многие годы и немного упавший после того, как Артем объявил, что женится на другой. Она просто не любила сладкое, вот и все. О чем и сказала Быстровой.

– До этого я знала только одну женщину, которая терпеть не могла сладкое. Это была моя мать. А я вот без пирожных и конфет жить не могу. Впрочем, мне о фигуре заботиться не имело смысла. Я, в отличие от моей дорогой мамочки, не актриса.

– А ваша мама тоже играла в Новосибирском театре? – спросила Таисия.

Скорее из вежливости, чем из искреннего интереса. Впрочем, старуха ей нравилась. В ней было что-то неистовое, немного пугающее. Анна Михайловна выглядела как человек, способный на страстные поступки. И это проявлялось и в порывистости движений, немного неуместной для ее статной, почти дородной фигуры, и в постоянно меняющейся мимике.

– Моя мама была человеком с очень сложной судьбой. Она родилась в Петербурге, в 1910 году. Ее отцу принадлежал роскошный особняк на Английской набережной. Он был дворянин, адвокат, дружил с самим Шаляпиным. Деда моего звали Ростислав Финист, а маму Генриетта Ростиславовна Финист. Гета. Так ее звали в семье. Дед еще до революции помогал большевикам, например, возил газету «Искра» из Швейцарии, где она печаталась, в Россию. После революции он сильно разочаровался в социалистических идеях. Никак не мог принять того безобразия, которое творилось на улицах, так что в 1918 году спешно перевез семью – жену и трех дочерей, младшая из которых моя мама, в Крым, где у него тоже был особняк, на самом берегу моря.

Таисия слушала внимательно, словно интересную книгу открыла. Анна Михайловна пусть и не актриса, но рассказчица великолепная. Ее низкий, словно бархатный голос убаюкивал Таисию, заставляя покачиваться на мягких волнах плавного повествования.

– Крым стал советским три года спустя. Туда к тому моменту съехались все аристократы, бежавшие из Москвы и Петербурга, так что выпалывать дворянские сорняки новая власть принялась железной рукой. Моего деда расстреляли, старшая дочь, на глазах которой это произошло, умерла от разрыва сердца, а бабушка с мамой и средней дочерью Мариэттой несколько дней прятались по оврагам, издали наблюдая, как громят их родовое гнездо. Бабка моя была красивой женщиной, которую не испортили роды. Поэтому она нашла защиту для себя и дочерей в лице кого-то из тогдашнего руководства, благодаря чему девочки жили довольно сносно, вплоть до двадцать девятого года, когда мамочка окончила школу.

Пришел официант, притащил поднос, на котором стояли кофейник, сливочник, две небольшие чашечки, сахарница, тарелка с эклерами, крохотными, на один укус, и вазочка с клубникой.

– Пирожные ты не ешь, – Быстрова перестала выкать, видимо, решив, что они с Таисией уже достаточно хорошо знакомы, – поэтому бери клубнику.

Клубника в середине мая стоила целое состояние, так что Таисия начала вежливо отказываться, но пожилая дама была непреклонна, фактически силой сунув вазочку ей в руки. Таисия положила одну ягоду в рот и зажмурилась от удовольствия, почувствовав на языке сладкий сок. Клубнику, в отличие от конфет и пирожных, она любила.

– Мамочка моя бредила сценой. С детства мечтала быть актрисой, как Раневская. А бабушка ни в чем не могла ей отказать, так что они снялись с насиженного места и поехали обратно в Петербург. То есть тогда уже Ленинград. Бабушка и там сумела устроиться, по слухам, у нее начался роман с Кировым, и это дало возможность моей маме исполнить свою мечту и поступить в театральный институт, а ее старшей сестре Мариэтте позволило удачно выйти замуж за сына какого-то партийного бонзы. Снова потянулись относительно спокойные и счастливые годы, пока в декабре 1934 года не убили Кирова. Разумеется, маму сразу признали нежелательным элементом, и всем членам семьи официально запретили оставаться в Ленинграде. С Мариэттой развелся муж, и она покончила с собой, бедняжка. А бабушка с мамой, которая была вынуждена оставить театральные подмостки, уехали в Касимов.

Касимов? Этот небольшой городок, расположенный недалеко от Рязани, значился в маршруте их путешествия. Признаться, раньше Таисия никогда даже не слышала о существовании такого города, а Анна Михайловна, оказывается, имела к нему отношение. Не поэтому ли они с Лизой отправились именно в этот круиз?

– В маленьком городке они нашли жилье и работу. Мамочка моя все понимала, окончила бухгалтерские курсы, устроилась работать на пристань. Бабушка в сороковом году умерла, и мама осталась совсем одна. А спустя год, когда началась война, ее арестовали. Еще бы, молодая женщина дворянского происхождения, да еще и с иностранной фамилией. Приговорили ее к восьми годам исправительно-трудовых лагерей. Оказалась она в Карлаге, в одном бараке не с кем-нибудь, а с Анной Тимиревой. Знаешь, кто это?

– Возлюбленная Колчака! – воскликнула ошарашенная Таисия.

– Вот-вот. Они с моей мамой дружили много лет, пока Тимирева не умерла. Там же в лагере мама встретила моего отца. Его звали Михаил Ольшевский, он был польским инженером. Когда мама забеременела, у нее пытались вызвать выкидыш, на морозе холодной водой обливали, но мне была судьба родиться. Так и вышло, что в 1946 году я появилась на свет в лагерной больнице. Отец мой до этого дня не дожил, его расстреляли за месяц до моего рождения. А меня отобрали и увезли в детдом. Мама забрала меня оттуда в пятидесятом году, привезла в Касимов, некуда ей было больше податься. Пока она еще работала бухгалтером, подружилась с одной женщиной. Алевтина Федоровна ее звали. Мама Аля. Когда в пятьдесят втором году маму снова арестовали, я осталась с той. Фактически она стала мне второй матерью. Она и фамилию мне свою дала, так что из Анны Финист я превратилась в Анну Христенко.

– А маму свою вы больше никогда не видели? – У Таисии даже горло перехватило от этого горького рассказа.

– Да ты ешь клубнику. – Анна Михайловна заметила, что девушка не может проглотить ни кусочка. – Ишь ты какая. Переживательная. Маму мою после смерти Сталина реабилитировали, и она вернулась в Касимов. Худая была, черная, иссохшая. Я ее, признаться, боялась, все пряталась в юбки мамы Али. Мама смирилась, что фактически меня потеряла. Ее гораздо больше волновало, что она потеряла возможность выйти на сцену. Впрочем, ей помогла Тимирева. Мама уехала к ней в Москву и начала сниматься в кино. В эпизодах, разумеется, но все же. Во многих советских фильмах снялась. Ты их можешь найти, если забьешь в поисковик Генриетту Финист.

– Я посмотрю, – пообещала Таисия. – А вы? Вы с ней в Москву переехали?

– А я осталась в Касимове, с мамой Алей. Мама в Москве дворником работала, жила в каморке. Потом мама Аля умерла, а я замуж в первый раз вышла, но это уже другая история. Нет, ты не подумай, с годами наши отношения с мамой, конечно, наладились. Она мне со своих киношных гонораров всегда подарки в Касимов привозила. Цветные платки, шали, бусы. Она любила яркое, как сорока была до самой старости. Умерла в семьдесят восемь лет. Столько же, сколько мне сейчас. Ладно, заболтала я тебя. Ешь клубнику, Тасенька.

Она отвернулась и смотрела на воду, словно в ней было невесть что интересное. Блеснул на солнце камень в старинном кольце. Неужели все-таки изумруд? Таисия чувствовала: что-то неощутимо изменилось. Словно Анна Михайловна уже жалела, что рассказала случайной попутчице историю своей матери. Интересно, почему. Для себя Таисия решила, что обязательно найдет в интернете все, что можно, про актрису Генриетту Финист. А может, и фильмы с ее участием посмотрит. Все равно в отпуске делать нечего.

Ей вдруг стало любопытно, как из города Касимова ее новая знакомая очутилась в Сибири. Но в ту часть прошлого, которая касалась ее самой, Анна Михайловна допускать собеседницу не спешила. Ну и ладно. Лезть с расспросами к малознакомому человеку неприлично.

За разговорами время пролетело незаметно. Теплоход издал гудок, и началась та самая суета, которая всегда происходит с отправлением от пристани. Таисия немного огорчилась, что «Прощание славянки» на этот раз не играли, наверное, от того, что плыть им предстояло всего полтора часа, а затем будет очередная часовая стоянка, теперь уже на Южном речном вокзале, где теплоход, как знала Таисия, должен принять на борт новых пассажиров.

Круиз вообще был свободным. Новые туристы могли взойти на борт в любом из населенных пунктов, где планировались стоянки, и провести на борту кто три, кто четыре, кто шесть ночей. Далеко не все путешествовали по полному кругу. Шестнадцать дней в путешествии – это много, да и больших денег стоит. Таисия, к примеру, вряд ли решилась бы на столь дорогой тур, если бы папа ей не помог. Александр Ермолаев был уверен, что дочь нуждается в хорошем отдыхе, а главное – в смене впечатлений.

На мгновение в голову вдруг ударила шальная мысль, такая неожиданная, что Таисия перестала дышать, словно пропустила хук справа. А что, если это папа подстроил все так, чтобы она оказалась в длительном путешествии одновременно с Иваном Орловым? Хотя нет, это просто невозможно. Папа никогда не был замечен в сводничестве, да и с Орловым они расстались если не врагами, то точно не друзьями. Плохо они расстались, чего уж там.

– Боже, какая все-таки вокруг красота, – произнесла Анна Михайловна, вырвав Таисию из дум. – Но на ходу сидеть на палубе слишком холодно. Красотами Москвы я, пожалуй, полюбуюсь из окна своей каюты. Да и Лиза уже вернулась. Спрошу, как ей понравилась экскурсия. Хотя, признаться, я никогда не любила этот город.

Она ушла, и Таисия, которая вдруг ощутила, что тоже продрогла, выждав для приличия пару минут, тоже спустилась вниз, к себе, решив, что до следующей стоянки, пожалуй, с удовольствием что-нибудь почитает.

На Южном речном вокзале на борт поднялась одна семейная пара с ребенком лет пяти, а также две молодые женщины, примерно ровесницы Таисии, может, чуть старше. В отличие от вчерашних красоток и интернет-див, выглядели они естественно и вполне прилично. Таисия увидела их с балкончика собственного номера, где расположилась с книжкой.

Одна из девушек, явно подруг, была высокая, худощавая, со светлыми волосами, собранными в хвост, вторая – низенькая пышечка с короткой стрижкой и подвижным смешливым лицом. У высокой помимо чемодана с собой была еще сумка с ноутбуком, а у низенькой – плетеная корзинка, из которой торчали горлышки каких-то банок.

– Нинка, зачем ты пошла на поводу у моей бабушки и согласилась тащить все эти варенья и соленья, – в сердцах выговаривала высокая. – Она же неподъемная, эта корзина. Ну неужели в Козьмодемьянске варенье и компоты не продают.

– Если и продают, так что с того. – Пышечка говорила, запыхавшись, видимо, корзина и впрямь была тяжелая. – Твоей бабушке было приятно, что она передала гостинцы моей маме. Ты же знаешь это старшее поколение. Они убеждены, что в гости нельзя заявляться с пустыми руками, а я не хочу расстраивать твою бабушку, и ради этого мне нетрудно допереть эту корзину от такси до каюты.

– А в Козьмодемьянске наоборот, – фыркнула высокая.

– А в Козьмодемьянске наоборот, – согласилась девушка, названная Нинкой. – Вера, не делай проблему там, где ее нет. И вообще корзину тащу я, а не ты.

– Потому что я заранее отказалась. Но бабуля нашла выход из положения. В твоем лице.

– Да, я слабое звено. – Видимо, пышечка не любила спорить. Она повернула голову, и вдруг лицо ее осветилось, словно она увидела невесть что приятное. – Костик, привет. Ты что, тоже путешествуешь на этом корабле?

В поле видимости Таисии попал модник, представившийся Константином и навязчиво пристающий чуть ли не ко всем пассажирам. Впрочем, при виде Нины он никакого восторга не выразил.

– Оу, привет, Нинка. Вот уж не ожидал здесь тебя увидеть. Тоже домой? В Козьмодемьянск?

– Да, вот решила показать подруге город. А по реке прикольнее добираться, чем поездом. А ты? Решил Марию Игнатьевну проведать?

По подруге Костик лишь скользнул взглядом, лицо у него было скучающее.

– Нет, у меня бизнес-дела. Надо кое с кем в Нижнем встретиться, перетереть, – туманно пояснил собеседник. – Хотя к маман зайду, конечно, когда в Козьмодемьянске остановимся. Не без этого. Деньжат подкину.

– А чем ты сейчас занимаешься? – полюбопытствовала Нина.

Костик зачем-то огляделся по сторонам и чуть понизил голос:

– Дарю людям надежду. За деньги, разумеется. Ладно, Нинка, это неинтересно и тебя точно не касается. Без лоха и жизнь плоха. Слышала такое выражение? Впрочем, ты не поймешь.

– Ну, у нас только ты один в чем-то понимаешь. – В голосе Нины прозвучала насмешка. – Ладно, бывай, увидимся еще.

Они с Верой зашли на корабль и пропали из вида. Минут через пятнадцать теплоход начал процесс отшвартовки от причала. В этот раз все происходило по правилам. Заиграл марш «Прощание славянки», экипаж деловито совершал необходимые действия, впереди был отрезок водного пути длиной почти в сутки. Часы показывали половину двенадцатого дня, а на следующей стоянке – в селе Константиново – они должны были появиться только завтра в девять утра.

Именно с этого момента, по представлению Таисии, и начиналось настоящее путешествие. Она посмотрела на водные бурунчики, поднимаемые электроколесом, спрашивая себя, не жалеет ли о принятом решении. Ей предстояли две недели круиза, и последняя возможность сойти на берег и остаться в Москве была уже упущена.

– Если мне надоест, я могу покинуть теплоход в любую минуту, – напомнила себе Таисия, чтобы избежать наступающей легкой, но все же паники. – И вернуться в Москву поездом. Или автобусом. Или позвонить папе, чтобы он приехал за мной на машине.

Даже странно, что отпускное приключение, совершенно простое и незатейливое, заставляло ее так сильно нервничать. Или дело было вовсе не в путешествии, как в таковом, а в Иване Орлове, которого сегодня Таисия вообще еще не видела? Интересно, кстати, почему они с профессором сидят взаперти в каюте? Зачем платить огромные деньги за поездку, крутизной которой ты не наслаждаешься? Или все еще впереди?

Отогнав глупые мысли, которые не несли ничего, кроме риска испортить настроение, Таисия отложила книжку на столик, встала с кресла и начала собираться на обед. Она была полна решимости сделать все, чтобы получить от своего отпуска максимум удовольствия.

День третий

Константиново

В девять утра теплоход пришвартовался у причала в селе Константиново. Туристы толпились у сходней, потому что собирались на автобусную экскурсию, которая должна была начаться прямо здесь, у причала, а закончиться уже в Рязани. Двухчасовая «константиновская» часть включала в себя пешеходную прогулку по усадьбе Есениных.

Экспозиция сохранила внутреннее убранство дома в том же виде, в котором оно существовало в двадцатых годах прошлого века, когда, уже будучи прославленным поэтом, Сергей Есенин приезжал сюда к родителям. Затем в планах значилось посещение Литературного музея, а потом – усадьбы Кашиной. Признаться, Орлов понятия не имел, кто это такая, о чем вчера имел неосторожность проговориться Таисии Ермолаевой.

Дочь своего бывшего заведующего отделением он встретил на ужине. Лурье идти туда наотрез отказался, так что Орлову пришлось довольствоваться компанией Павла Бурчевского. Академик вообще продолжал вести себя странно. К примеру, обедать накануне они отправились чуть ли не в полдень, и сидели в ресторане в полном одиночестве, после чего Лурье вернулся в каюту и не выходил из нее до самого вечера.

Орлову это, конечно, было только на руку, потому что они с научным руководителем прошли значительную часть диссертации, гораздо больше, чем Иван запланировал. Но его все равно не покидала мысль, что Леонид Петрович словно прячется, и его нежелание покидать каюту связано в первую очередь с неготовностью столкнуться с кем-то за ее пределами. Интересно, и кого он мог тут увидеть? Бывшего пациента? Родственника погибшего больного, которому не смог помочь? Научного оппонента? Врага? Все эти предположения выглядели дико.

Отказавшись от ужина, Лурье отправил Орлова в ресторан одного, велев к нему не возвращаться, а провести вечер в другой приятной компании. Никакой компании у Орлова не было, да и не нужна она ему, поэтому, быстро поев, он вышел на палубу и облокотился на перила, лениво наблюдая за проплывающими вдалеке берегами. Коломну они прошли, так что Москва-река уже впала левым притоком в Оку, которая в этих местах стала достаточно широкой.

Левый берег ее был щедро изрезан оврагами. Глядя на эту картину, Орлов, вообще-то не страдающий особо развитым воображением, вдруг представил себе человека, все тело которого испещрено шрамами от полученных ран. Лежит себе такой гигантский исполин, припав жадным ртом к речной воде. Пьет, не может напиться, мучимый неутолимой жаждой, возникшей в результате многократных испытаний.

– Какая тишина. И благодать, – услышал он женский голос и вздрогнул от неожиданности. Рядом стояла Таисия Ермолаева. – Такое чувство, что в мире не бывает боли. И несправедливости. И жестокости. Только небо, нежно целующее реку на горизонте. И покой. Иван, вам так не кажется?

Орлов, только что представлявший себе берег в виде раненого человека, изрезанного жизнью, как осколками, никакого умиротворения не ощущал. Только какую-то смутную тревогу, разливающуюся в груди под тонким кашемировым свитером.

– Вы завтра на экскурсию поедете? Или на теплоходе останетесь?

Орлову не нужна была никакая экскурсия, в этот круиз он отправился совсем с другой целью. Но, может быть, Лурье захочет посмотреть на усадьбу Есенина? В конце концов, у старика отпуск. Эгоистично лишать его развлечений.

– Я спрошу у Леонида Петровича. Если он захочет, то я его сопровожу. А если нет, останемся на теплоходе работать.

– Работать?

Во взгляде Таисии читалось непонимание. Конечно, не операции же они собрались делать на теплоходе «Звездная страна».

– Над диссертацией. У меня защита докторской через месяц.

– А я только что защитила кандидатскую, – с какой-то детской гордостью доложила Ермолаева. – Так что вы в этот круиз отправились перед защитой, а я – после.

Он помолчал, не зная, что на это отвечать.

– А мы поедем. На экскурсию, – продолжила она.

– Мы?

– Я и мои попутчицы. Мы сидим за одним столиком. Вы их, наверное, видели. Анна Михайловна и Лиза.

– Вы с ними давно знакомы? – Он и сам не знал, зачем ему эта информация. Из вежливости, наверное.

– Нет, что вы. Они из Новосибирска. Вернее, Анна Михайловна родилась в Касимове. То есть родилась она в лагере, где ее мать сидела, а потом из детского дома ее привезли в Касимов. А потом она переехала к своей матери в Москву, а оттуда как-то попала в Новосибирск. Правда, я так и не поняла, каким образом. Ей почему-то не нравится об этом говорить.

Орлов откровенно заскучал. Все это были лишние и совершенно ненужные ему подробности.

– А мне интересно посмотреть на музей Есенина. Его моя мама очень любит. Есенина, а не музей. Вы помните мою маму, Иван?

Он сказал, что, разумеется, помнит. И вкуснее приготовленного ею ирландского рагу ничего в жизни не ел.

– Да. Это мамино фирменное блюдо, – просияла Таисия, словно воспоминания Орлова о ирландском рагу ей жизненно важны. – А я лирику Есенина не очень понимаю, какая-то она для меня слишком простая, что ли. Но на усадьбу Кашиной посмотреть хочу. Мне любопытно.

Вот тут-то Орлов и ляпнул, что понятия не имеет, кто такая Кашина. Таисия Ермолаева уставилась на него так, словно он признался в чем-то совершенно неприличном.

– Ну, как же. «Анна Снегина»…

Орлов покачал головой и развел руками.

– «Иду я разросшимся садом, лицо задевает сирень», – продекламировала Таисия. – Иван Александрович, вы что? Это же очень известная поэма. А прообразом ее героини как раз и была Лидия Кашина, последняя константиновская помещица. Есенин с ней познакомился незадолго до революции. Она унаследовала этот дом после смерти отца и устроила в нем литературно-музыкальный салон. Собственно говоря, потому Есенин там и оказался. Когда дом реквизировали, а Кашину вынудили уехать, говорят, именно Есенин его спас от разграбления. Там детский дом разместили, а потом, много позже, музей сделали. Впрочем, чего я болтаю, вам это совсем неинтересно.

Орлов хотел открыть рот и признаться, что да, совсем неинтересно, а вместо этого вдруг произнес всплывшие невесть откуда в голове строчки, которые не вспоминал с того момента, как окончил одиннадцатый класс:

 
Когда-то у той вон калитки
Мне было шестнадцать лет,
И девушка в белой накидке
Сказала мне ласково: «Нет!»
 

Ермолаева просияла, словно он с риском для жизни продемонстрировал какой-то сложный трюк.

– Вот видите! Все-таки помните. В общем, мы решили, что пойдем на эту экскурсию, а потом поедем в Рязань на автобусе. Тут всего сорок минут езды, зато обзорно город посмотрим, а потом в Кремле побываем. Поедемте, Иван Александрович. Интересно же. Там Салтыков-Щедрин жил. А еще памятник Евпатию Коловрату у них есть.

– А грибы с глазами? – Орлов почему-то улыбался, хотя в их разговоре вовсе не было ничего смешного.

– Что?

Теперь Таисия смотрела на него непонимающе.

– В Рязани грибы с глазами. Их едят, а они глядят, – сообщил Орлов. – И там стоит памятник, который считается символом Рязани. Вы что, не знаете? Эх, вы, путешественница.

У нее мгновенно стало несчастное лицо, и Орлову расхотелось дразниться.

– В общем, я спрошу у Леонида Петровича, – пообещал он и распрощался, пожелав Ермолаевой спокойной ночи.

Лурье от экскурсии отказался наотрез.

– Иван Александрович, нам с вами работать нужно, а не прохлаждаться, – отрезал он. – Вы что, такой фанат Есенина?

– Вовсе нет.

– Тогда остаемся на теплоходе. Если всем этим праздным людям хочется ходить по пыльным усадьбам, а потом трястись в душном автобусе, то мы воспользуемся часовой остановкой, чтобы немного пройтись, а потом, пока теплоход пойдет в Рязань, примемся за дело. Эти туристы, ко всему прочему, еще и обед пропустят.

С террасы своего сьюта Орлов наблюдал, как экскурсанты сходят на причал, а потом гуськом отправляются на пешую часть своего сегодняшнего похода. Часы показывали начало десятого утра. Ну да, минут через пятьдесят теплоход с оставшимися пассажирами отчалит от пристани в Константиново и двинется в Рязань, где все участники круиза воссоединятся только после трех часов дня. Действительно, прекрасная возможность поработать в тишине и покое.

Детей на теплоходе было немного, учебный год еще не кончился, но тех, что присутствовали, родители, разумеется, потащили знакомиться с творчеством Есенина. Орлов улыбнулся. На его взгляд, именно в таких поездках навсегда вырабатывается стойкая аллергия ко всему «прекрасному». Приобщать детей к литературе и искусству нужно все-таки по-другому. Впрочем, откуда ему знать как, если у него у самого нет детей. И, наверное, уже не будет.

После плодотворного рабочего дня Лурье отобедал с неожиданным аппетитом. Настроение у него, похоже, улучшилось. По крайней мере, академик охотно шутил, раскатисто смеялся на весь ресторан и совершенно точно не боялся находиться в центре внимания.

За столиком они сидели вдвоем, потому что их сосед Павел как раз оказался в числе тех, кто на экскурсию поехал. Как и прилипчивый Константин Белов, все-таки подкарауливший их с Лурье, когда они ненадолго спустились на берег, чтобы размять ноги, и упросивший сделать совместную фотографию на фоне теплоходного колеса с логотипом.

– Знакомым буду показывать, – горделиво сообщил Белов. – Все, Нинка, хватит щелкать. Мне столько дублей не надо. Потом в других локациях еще фотографий сделаем.

Пухленькая веселая девушка с готовностью протянула ему телефон и повернулась к стоящей неподалеку с недовольным выражением лица подруге.

– Держи, Костик. Вера, пойдем.

После обеда Лурье решил немного вздремнуть, и Орлов остался предоставлен самому себе, не очень представляя, чем ему заняться. Он катастрофически не умел сидеть без дела и просто отдыхать. Скоро теплоход подойдет к Рязани, и можно будет снова ненадолго сойти на берег. А пока что прикажете делать? Он дошел до бара, сел за стойкой, взяв 50 граммов коньяка. Никогда он не пил сразу после обеда.

– Скучаем?

И вновь Орлов не заметил, что стал объектом женского интереса. Правда, теперь рядом с ним стояла не Таисия Ермолаева, а скуласто-бровасто-губастая красотка, пытающаяся обратить на себя внимание с первых же минут путешествия. Точнее, красоток было две. Орлов все время их путал, настолько они похожи.

– Нет, я никогда не скучаю, – честно признался Орлов и отвернулся, давая понять, что на разговор не настроен.

Но красотку оказалось не так-то просто смутить.

– Муза.

– Простите, что?

– Я – Муза!

Ему снова стало смешно. Стоящая перед ним девушка олицетворяла собой все то, что он терпеть не мог в женщинах. В том числе и глупость.

– Каллиопа, Эвтерпа или Талия? А может, Эрато?

Красотка смотрела на него так, словно он был больной, и она только сейчас об этом догадалась. Названные им имена ничего ей не говорили.

– Я уточняю, какая именно муза? – пояснил Орлов. – Их, как известно, было девять. Про Уранию и Клио я даже не спрашиваю. Но, может быть, хотя бы Терпсихора или Мельпомена? Или, упаси господь, Полигимния?

– Муза – это мое имя. – Девушка обиженно надула губки. – И нечего обзываться. Полигамния, надо же… Я, по-моему, не давала вам повода упрекать меня в неверности.

В этом месте она послала Орлову полный лукавства взгляд, в котором читался откровенный призыв. Он не выдержал, расхохотался.

– Полигимния – это муза пантомимы и гимнов. А не то, что вы подумали. Но вы не расстраивайтесь. У вас действительно очень красивое имя.

– Да? Вы так считаете? Мне все так говорят, – обрадовалась красотка. – Многие мужчины сразу восклицают: «У меня теперь есть своя муза». Так прикольно.

– Я уж как-нибудь обойдусь без музы, – заверил ее Орлов. – А подругу вашу как зовут?

– Клавдия. – Девица вновь надула губки. – А она вам что, больше нравится?

– Нет, – чистосердечно признался Орлов.

Девица обрадовалась:

– Вот и чудненько. Тогда, может быть, вы меня угостите коктейлем?

– Нет, не может быть. – Голос Орлова был полон раскаяния. – Муза, дело в том, что я очень занят. Мне нужно работать.

И он позорно бежал, скрылся из бара, оставив на стойке бокал с коньяком, который едва пригубил. Нет, не умеет он отдыхать. Катастрофа, если подумать.

В одном из номеров, с табличкой «328», была чуть приоткрыта дверь. Орлов не собирался подслушивать, но, проходя мимо, невольно услышал то, что заставило его замедлить шаги.

– Ты же понимаешь, что это яд? – спрашивал мужской голос, такой старческий, чуть надтреснутый.

Орлов вдруг подумал, что академик Лурье, в прошлом году отметивший восьмидесятилетний юбилей, голос имел звонкий, задорный, хорошо поставленный. К примеру, по телефону его, если не знать, с кем разговариваешь, вполне можно было принять за ровесника самого Орлова. Человек за приоткрытой дверью по голосу представлялся седовласым старцем, согбенным и едва двигающимся. Ивану вдруг стало любопытно на него посмотреть. В ресторане он никого подобного не видел.

– Прекрасно понимаю. И что с того? – немного нервно отвечал голос женский. Определить по нему возраст Орлов не смог.

– Всего двукратное превышение рекомендованной дозы – и все. Летальный исход. Это нельзя пускать на самотек.

– Я ничего никогда не пускаю на самотек, и уж тем более такое серьезное дело, как это.

– Я понимаю, ты устала. Она тебя измучила. Но я тебя умоляю, потерпи еще немного. Мы что-нибудь придумаем.

– Да ничего мы не придумаем. – В женском голосе теперь сквозила безмерная усталость. – Мы уже опробовали все, что смогли. Осталось только одно…

Говорящая дама вдруг замолчала, оборвав себя на полуслове.

– Кстати, а где она? Тебе не кажется, что ее слишком долго нет?

Послышались быстрые шаги, приоткрытая дверь распахнулась на всю ширь, из каюты выскочила женщина лет сорока пяти – пятидесяти, с короткой, чуть взлохмаченной стрижкой на начинающих седеть волосах и без капли косметики на довольно напряженном лице. Чуть не врезалась в застывшего посредине коридора Орлова.

– Вы кто? Вы что здесь делаете?

– Иду в свою каюту. – Иван состроил гримасу скуки и бодрым шагом направился к своему сьюту.

Женщина, тяжело дыша, бросилась по коридору в противоположную сторону, ту, откуда Орлов пришел. Интересно, кого она потеряла. В этот момент открылась другая дверь, та, что вела на палубу, и в коридор вплыла Анна Михайловна Быстрова. С экскурсии они уже вернулись, что ли?

Орлов машинально глянул на часы. Ну да, начало четвертого. Скоро отправление. Немудрено, что туристы собираются на теплоходе.

– Вы одна? – поинтересовался он у Быстровой. – Где ваши спутницы?

– Зашли заказать чай и пирожные. Пирожные для меня. А мне нужно переодеться и освежиться. Я не могу пить чай сразу с дороги, – степенно ответила пожилая дама. – Простите, молодой человек, а какая из моих спутниц вас интересует? Лизонька или Тасенька?

Она лукаво улыбнулась, от чего Орлов как-то сразу озверел. Не терпел он все эти бабские штучки. И видел насквозь.

– Никакая, – прошипел он сквозь стиснутые зубы. – Мне нет никакого дела до ваших спутниц.

– А вот нам есть до вас дело, – вздохнула Быстрова. Получилось отчего-то довольно горько. – И до вас, и до вашего спутника.

Теперь Орлову пришла пора удивляться:

– До моего спутника? Вы Леонида Петровича имеете в виду?

– Хотя нет. До него нам нет никакого дела. Какое дело может быть до этого сухаря, неспособного на полет. Ладно, это все потом. – Пожилая дама предпочла проигнорировать его вопрос. – Пока я нуждаюсь в чашечке чая. Полцарства за чай с эклером.

Последние слова она пропела, уже скрываясь за дверью своего номера. Орлов пожал плечами. До чего же все на этом теплоходе любят говорить загадками. Так чем же заняться? В бар нельзя, там Муза, в ресторан тоже, там Лиза и Таисия готовятся к ритуальному чаепитию. В каюте скучно. На палубе неинтересно. Орлова вдруг осенило, как он может убить оставшееся до отплытия время.

Он с легким сомнением осмотрел себя, прикидывая, стоит тратить время на переодевание или нет. К счастью, с обеда он так и остался в спортивном костюме, мягком и комфортном. Да, переодеваться он не станет. Развернувшись, Орлов спустился на одну палубу ниже и направился в тренажерный зал.

Рязань

На экскурсии Таисии не понравилось. Она вообще не любила экскурсий, ощущая на них всю натужность искренности экскурсовода, которому, несомненно, неинтересно рассказывать одно и то же в сотый, а то и в тысячный раз. Сама бы она с тоски повесилась при такой работе. Хотя…

Весь последний год Таисия в рамках подготовки к защите читала лекции в университете. Готовилась она к ним вдумчиво, и ей было ужасно интересно находить такие факты и аргументы, которые способствовали бы искреннему интересу, если не любви студентов к изучаемому предмету. И все же каждый раз думала, каково ей будет читать тот же курс через год. А через пять?

Сейчас, когда угроза увольнения из фирмы встала перед ней в полный рост, точнее, возникла такая жизненная необходимость, университет оставался для нее единственным шансом не стать временно совсем безработной. Надо же, еще совсем недавно она думала, что после защиты сразу же уволится, оставит своих студентов, сосредоточится на практической работе, а вот оно как вышло.

Неотступные мысли вызывали чуть ощутимый привкус горечи. Может, и экскурсия ей от того не нравилась, что Таисии трудно было сосредоточиться на рассказе экскурсовода. А той вовсе не надоело талдычить одно и то же, и она искренне любит свой город и его историю.

– В конце XI века в северной части кремлевского холма, в удобном для обороны месте возникает славянская крепость, положившая начало городу Переяславлю-Рязанскому, – рассказывала между тем экскурсовод. – Здесь вы увидите Успенский и Христорождественский соборы, знаменитую колокольню Кремля, здание Дворца Олега – памятник архитектуры XVII–XIX веков. Когда-то здесь находился княжеский двор, затем палаты рязанских архиереев, а сейчас хранятся исторические экспонаты Рязанского края.

– Костик, мне надо с тобой поговорить. – Женский голос, нервный, какой-то придушенный, вторгся в этот рассказ, и Таисия невольно оглянулась.

Чуть в стороне от всей остальной группы стоял «модник», которого, как она теперь знала, звали Костиком, и рядом с ним одна из двух подруг, споривших по поводу бабушкиных банок с закатками, та, что повыше. Вера, кажется. Лицо у нее было напряженное.

– Вера, не о чем нам разговаривать. Поговорили уже, – усмехнулся Костик. – Ты зачем на теплоход-то поперлась? Следишь за мной, что ли?

– Мы с Ниной едем в Козьмодемьянск, к ее маме. В гости.

– Ну-ну. И на том же самом рейсе, что и я, вы обе оказались совершенно случайно. – В мужском голосе звучала снисходительная насмешка.

– Нет. Я специально купила именно этот круиз, знала, что смогу тебя тут застать. Нина не в курсе. Она вообще понятия не имеет, что мы с тобой встречаемся. Встречались.

Таисия скосила глаза, отыскивая в толпе ту самую толстушку Нину, которая якобы была не в курсе романа Костика и Веры. Та стояла в самом центре туристской группы, не сводя внимательных глаз с экскурсовода. Того, что ее подруга уединилась с Костиком, она действительно не замечала. Те стояли чуть в стороне и за деревом. Пожалуй, видно их только с того ракурса, где находилась Таисия, не очень увлеченная экскурсией.

– Рядом с музеем Есенина расположен Рязанский областной художественный музей имени Пожалостина, – продолжала вещать экскурсовод. – Его коллекция включает свыше десяти тысяч подлинных произведений отечественных и западно-европейских мастеров XV–XX веков разных видов и жанров искусства. Произведением искусства является и здание музея – памятник архитектуры русского классицизма конца XVIII – начала XIX века. Экспозиции русского искусства в диапазоне от древних икон до произведений мастеров начала XX века представляют полотна Тропинина и Венецианова, пейзажи Айвазовского, Саврасова, Левитана, портреты кисти Перова и Репина, скульптуры Коненкова. Музей располагает коллекцией картин, рисунков, гравюр и произведений прикладного искусства мастеров Западной Европы XVI–XX веков. В залах декоративно-прикладного искусства экспонируется мебель, керамика, стекло, фарфор разных заводов XVIII–XX веков. Народное искусство представлено в работах мастеров художественных промыслов, в том числе рязанских: скопинская керамика, михайловское кружево, сапожковское ткачество, кадомская вышивка.

Таисия вздохнула. Охо-хо, грехи мои тяжкие, вышивку и ткачество ей, пожалуй, не пережить. Зря она вообще поехала на эту экскурсию, нужно было остаться на теплоходе. Хотя зачем? Там-то что делать? В этот момент Таисия Ермолаева вдруг остро пожалела о том, что вообще отправилась в этот нелепый круиз. Они хороши для путешествия парой, чтобы было с кем поговорить и поделиться дорожными впечатлениями. Иначе же одиночество ощущается еще острее.

– Вера, отстань от меня. По-хорошему прошу.

Услышала она свистящий голос Костика, словно змея прошипела.

– А то что? Убьешь?

– Убью, – легко согласился Костик. – Ты же меня знаешь.

– Знаю. – В голосе Веры прозвучала такая ненависть, что Таисия даже поежилась. – Только ты учти, Белов, что я ведь тоже могу тебя убить. Первая.

– За борт скинешь? – осведомился Костик насмешливо. – Так ведь силенки не хватит.

– Отравлю.

– Слава Юлии Тофаны не дает покоя? Так ты так не сможешь, дорогуша. Чтобы убить человека, нужно обладать определенными качествами характера, а у тебя их нет.

– Думаешь, что можешь выкинуть меня на свалку, как использованный презерватив? Не выйдет! Учти, я все про тебя знаю. И чем ты зарабатываешь на жизнь – тоже. Я всем расскажу, кто ты есть.

Он сделал небольшой шаг вперед, едва заметный, но стремительный, как прыжок кобры, очутился вплотную к Вере и схватил ту за горло. У Таисии даже дыхание перехватило. Они по-прежнему ее не видели, так уж удачно она стояла, и она растерянно замерла, не понимая, что предпринять. Или не вмешиваться?

– Не. Смей. Лезть. В мои. Дела, – очень отчетливо произнес Костик. – А то пожалеешь. Считай, что я тебя предупредил. И будь добра, сделай так, чтобы до конца путешествия я тебя не видел. Ты мне мешаешь.

Он разжал руку и исчез, словно растворился в пространстве. Таисия даже головой завертела, пытаясь понять, куда именно девался этот противный Костик. Вера же осталась стоять, потирая длинную тонкую шею и тяжело дыша. Таисия незаметно отошла, чтобы не выдать своего присутствия и тем самым ненароком не смутить Веру.

На своей, что называется, шкуре она знала, какими расчетливо подлыми могут быть мужчины. В конце концов, Артем тоже бросил ее, поведясь на более выгодное с точки зрения карьеры предложение. Может быть, и Костик оставил Веру по той же самой причине. А может, просто разлюбил. Или даже не любил никогда. Такое случается сплошь и рядом.

Чужие драмы интересовали Таисию Ермолаеву не сильно. Со своими бы разобраться. Она тихонько присоединилась к остальной группе туристов, где ей приветственно замахала Анна Михайловна Быстрова.