Читать книгу: «Ночь, когда он исчез»

Laura Dave

THE NIGHT WE LOST HIM

Copyright © 2024 by Laura Dave

© Хохлова Ю., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Посвящается Джошу и Джейкобу. Все это – для вас

 
Как циркачка на проволоке
Шест в руках своих держит,
Чтобы руки длиннее казались,
Ты меня нес, а я тебя
Сквозь этот мир.
 

Джейн Хиршфилд

Пролог

Он знал – описывая его жизненный путь, биографы ограничатся одной фразой: когда Лиам Сэмюэл Нун принялся сколачивать состояние, то первым делом купил участок земли как можно дальше от родных пенатов.

Несомненно, существуют уголки и более удаленные от бруклинского района Мидвуд, нежели Центральное побережье Калифорнии, однако стоило Лиаму оказаться в городке Карпинтерия, его охватило удивительное чувство обновления. Сердцебиение успокоилось, дыхание выровнялось – сущая малость, зато какой эффект! Он мчался по уединенному приморскому городу будто в полусне; дул свежий ветер, над дорогой причудливым шатром колыхались разросшиеся кроны кипарисов.

Лиам, недавно принявший на себя руководство компанией, направлялся на встречу с потенциальным инвестором. Они собирались обсудить строительство роскошного бутик-отеля неподалеку от Санта-Барбары: сорок восемь коттеджей, извилистые горные тропы, открытые камины, мощеные дорожки, а также ресторан, отделанный камнем.

Лиам встретился со своим деловым партнером, бывшим однокурсником по имени Бен, в его прибрежном загородном доме на Падаро-лейн. Они расположились на веранде и, уплетая яйца пашот, изучали чертежи. С океана тянуло прохладой: Лиам озяб в костюме, но отказался от пальто, предложенного Беном, лишь выпил еще одну чашку кофе.

Бросив случайный взгляд на восток, он заметил маленький домик, примостившийся на склоне Гагачьего мыса. Ослепительные лучи восходящего солнца отражались от крутого утеса, освещая белые камни, апельсиновую рощу и розарий.

Имение раскинулось на обширном участке земли – пять великолепных акров, с которых открывался вид на бескрайний океан и предгорья Санта-Инес.

У входной двери висела белая деревянная табличка с названием: «ВЕТРОЛОМ». Постучавшись, Лиам поинтересовался у хозяйки, одинокой пожилой женщины, за сколько она готова продать дом. Та ответила, что мечтает жить в тишине и покое, без назойливых посетителей, которые стучатся в дверь с глупыми вопросами. Лиам с улыбкой принес извинения. «В любом случае такая покупка мне не по карману», – сказал он.

Тогда хозяйка его впустила.

С тех пор миновало более трех десятков лет. Как же быстро пролетело время! Лиам подходит к северо-восточному склону. Оттуда открывается восхитительный вид – внизу шумит океан, свежий бриз колышет ветви оливковых деревьев, все вокруг в движении.

Вспомнив тот день, Лиам глубоко вздыхает, сглатывая подступившие слезы.

Обычно он не склонен к ностальгии и никогда не был любителем фантазий, но сегодня невольно представляет себя задорным юнцом, стучащимся в дверь к пожилой даме в надежде начать новую жизнь. Теперь он старик, за его спиной опустевший дом, и некому ответить на вопрос, где он свернул не туда, как оказался здесь, измученный и утомленный, но готовый наконец вслух признать свои ошибки. Им руководит не сожаление – банальное, бездеятельное чувство, – а покаяние.

Он перематывает назад свою жизнь, тщательно отбирая мгновения, которые хотел бы прожить заново. В восемнадцать лет, двадцать, двадцать шесть, тридцать семь, сорок пять. Пятьдесят восемь, шестьдесят один, шестьдесят восемь. Хотя, если вдуматься, это одно и то же мгновение.

Все тот же выбор: либо шагнуть навстречу судьбе, либо прочь от нее.

Лиам упирается ногами в белый камень. Накрапывает мелкий дождик. Когда именно «Ветролом» превратился в памятник его провалам? Слишком просто (и, вероятно, ошибочно) считать, что подобная метаморфоза произошла недавно. В любом случае теперь это место напоминает Лиаму о нем самом. Какая ирония судьбы! Он рассчитывал, что «Ветролом» станет для него спасением от родительского дома, из которого он так стремился сбежать, а получилось ровно наоборот. Теперь это его капсула времени, хранящая воспоминания и ошибки прошлого.

Лиам оборачивается, окидывает взглядом «Ветролом». Все окна озарены светом: две спальни, две ванные комнаты, небольшая кухня. Коттедж меньше, чем гостевые домики на соседних участках, не говоря уже о хозяйских особняках площадью в восемь тысяч квадратных футов¹. Никто не сомневался, что рано или поздно Лиам снесет маленький дом и построит новый. Идеальное и в то же время совершенно не подходящее для жизни бунгало не предназначено для большой семьи, а уж для всех его семей – тем более.

Даже если построить дом попросторнее, проблемы не закончатся. Лиам всегда волновался, приводя сюда дочь, а потом сыновей. Скала почти отвесно обрывается на восемьдесят футов вниз, под ней – камни и океан. Невысокая изгородь – плохая защита. Вдруг дети перелезут через нее прежде, чем он успеет их поймать?

Так он убеждал себя. А может, все намного проще? Ему нравилось жить здесь одному. Или с ней.

Лиам вглядывается вниз, за край обрыва, где плещутся волны, из которых величественно вздымаются зазубренные скалы. В этот миг он отчетливо понимает: нет, дело не только в эгоизме. Всю жизнь он по-своему пытался защитить детей. Даже когда ошибался (что греха таить, как отец он гораздо чаще терпел поражения, чем достигал успеха), все равно стремился их уберечь.

Через несколько мгновений Лиам Сэмюэл Нун падает с обрыва. Пока он, кувыркаясь, летит вниз, в его сознании вспыхивает прощальная мысль.

Лучше я, чем они.

Часть I

Архитектор работает на территории памяти.

Марио Ботта

День открытых дверей

– Как считаете, его можно спасти?

Я стою в дверях пятиэтажного особняка из коричневого песчаника, расположенного на окраине бруклинского района Коббл-Хилл. По моему профессиональному мнению, дом великолепен: необычайно просторная планировка, металлические оконные переплеты, сохранившиеся еще с постройки деревянные перила, обшитые панелями высокие потолки. И чудесный сад на крыше с видом на утопающий в зелени перекресток Генри-стрит.

– В каком смысле «спасти»? – уточняю у своей заказчицы Морган.

– Я считаю, все нужно полностью переделать. Здесь слишком уныло, понимаете?

Морган качает головой, ожидая поддержки. Она молода и красива (лет двадцать пять – двадцать шесть), на ней те же самые синие сапоги до колена, которые я замечала при наших немногочисленных личных встречах. Каждый раз она выглядит все более расстроенной предстоящим переездом в Бруклин. Не знаю, что ей не нравится, – то ли дом, то ли она просто не хочет покидать Манхэттен. В любом случае мысль о смене места жительства определенно не вызывает у нее воодушевления.

По словам Морган, в Бруклин она перебирается по настоянию жениха – какого-то бизнесмена. Модный район Трайбека и уютный лофт на Норт-Мур-стрит ему не по душе, поэтому он решил променять Манхэттен на пригород. Я еще не встречалась с женихом Морган, хотя, по-видимому, именно он посоветовал меня нанять. Он желает провести свадьбу на крыше, а пока идет подготовка к торжеству, полностью отремонтировать пять этажей.

– Как считаете, когда все будет готово? – интересуется Морган.

– Что именно?

– Ну, все. – Она широким жестом обводит дом и, стуча каблучками, спускается на цокольный этаж, в гостиную.

– Давайте сперва обсудим ваше видение в целом, – отвечаю я, – затем углубимся в детали, а уже после этого оговорим план работ и сроки.

– Отлично.

Морган усаживается на диван, вроде бы соглашаясь с моим предложением, но тут же достает из сумочки телефон – ей уже наскучили подробности, которые мы еще не начали обсуждать. Она заходит в Инстаграм², где ее встречают пятьсот тысяч подписчиков. Я для нее больше не существую.

Невзирая ни на что, принимаюсь раскладывать чертежи. Предыдущим владельцем особняка был архитектор, с которым я знакома еще со студенчества. Он почти три года перестраивал этот дом для своей семьи, однако его жене предложили работу в Колорадо, и они переехали, не успев толком обжиться. Разумеется, существует множество способов оформить жилое пространство, но я отчетливо ощущаю, с каким вниманием он отнесся к каждой детали: просторная уютная гостиная, скругленные углы, оливковое дерево, изящно уравновешивающее массивный камин, льющийся с трех сторон естественный свет.

Считается, что основная задача архитектора – созидать оригинальные, необычные здания. Однако лично я глубоко убеждена – окружающая среда может благотворно влиять на качество жизни, поэтому проектирую пространства, способные улучшать самочувствие. Я специализируюсь в области нейроархитектуры. Большинство моих клиентов заинтересовано именно в таком подходе к дизайну помещений: главное – благополучие человека.

Не знаю, что в этой гостиной показалось Морган унылым, но ее вряд ли привлекает подобная философия.

– Ваш жених к нам присоединится или мы будем вдвоем?

Вместо ответа Морган включает камеру в режиме «селфи», жеманно вытягивает губки. Поспешно уворачиваюсь, чтобы не попасть в кадр.

– Он скоро подойдет.

Дверь открывается, впуская внутрь холодный зимний воздух, и на пороге появляется мужчина лет тридцати. Весьма привлекательный – высокий, широкоплечий, с волевым подбородком и пронзительным взглядом. На нем спортивный пиджак, из-под которого выглядывает толстовка, отчего он кажется моложе своих лет.

А еще этот красавец – мой брат Сэм.

– Привет, Нора, – кивает он мне.

– Это что, розыгрыш? – спрашиваю я.

Морган удивленно смотрит то на меня, то на Сэма.

– Вы знакомы?

– Нора – моя сестра, – поясняет он.

– Твоя сестра?!

Ничего себе. Наши встречи с Сэмом можно пересчитать по пальцам одной руки. В детстве мы виделись нечасто, а во взрослом возрасте – еще реже. Я единственная дочь своего отца от первого брака, Сэм – один из двух сыновей от второго. Можно сказать, Сэм и его брат-близнец Том стали причиной этого второго брака – неожиданная беременность их матери послужила подтверждением, что отношения моих родителей безнадежно разладились.

– Сэм, какого черта? – говорит Морган. – Вообще-то можно было предупредить.

Я не поняла, о чем именно, – то ли что он нанимает свою сестру, то ли что у него вообще есть сестра. Склоняюсь ко второму варианту, но прежде чем Сэм успевает ответить, у Морган звонит телефон. Пояснив, что это организатор свадьбы, она удаляется в коридор.

– Рад тебя видеть. Как жизнь? – улыбается Сэм.

– Зачем было темнить?

Его улыбка гаснет.

– Я месяц не мог до тебя достучаться. Ты ни разу не перезвонила. И кто из нас темнит?

Действительно, после смерти отца я не отвечала ни на его звонки, ни на электронные письма. Отец завещал не устраивать похороны, поэтому личной встречи тоже удалось избежать.

Просто я не хотела иметь с Сэмом никаких дел. Практика показала: ни с кем из второй семьи отца лучше не связываться. И из третьей тоже, раз уж на то пошло.

– Надо поговорить.

– Ты купил дом за восемь миллионов долларов ради беседы?

– Разговор очень важный.

Принимаюсь собирать чертежи.

– Мне пора к другому клиенту.

– Морган ангажировала тебя до конца дня, так что…

Я редко берусь за частные проекты вроде этого, но Морган внесла щедрый аванс, который, с одной стороны, дает мне возможность заниматься любимой работой, а с другой – позволяет ей располагать моим временем.

– С радостью верну чек.

– Мы можем просто сесть и спокойно поговорить?

– Кажется, я выразилась вполне ясно. Деньги отца меня не интересуют – ни при его жизни, ни теперь.

– Я здесь не за этим.

Поднимаю голову, встречаюсь с ним взглядом. У Сэма такие же дымчато-зеленые глаза и светлые волосы, как у отца. Сердце сжимается от боли, но я стараюсь сохранять спокойствие.

Мне становится легче, когда я напоминаю себе: мой брат здесь по делу. Несмотря на нашу общую утрату, он определенно не испытывает желания наладить отношения. Вот и хорошо. Я тоже не хочу с ним общаться. И уж тем более не собираюсь иметь что-либо общее с отцовской фирмой.

Переслав последнее письмо от Сэма (тема: «Надо поговорить») юристам отца, я ответила: пусть распоряжается наследством, как ему будет угодно. И все остальные тоже.

– До свидания.

Направляюсь к двери. Прочь отсюда, да поскорее.

– Подожди!

Еще пара шагов, и я свободна – от Сэма, его семьи и остальной их шайки. Однако мой брат произносит несколько слов, которые заставляют меня остановиться.

– Нора, ты помнишь, как умер отец? Его падение…

Замираю, прислушиваюсь.

– …не было случайным.

Родственников не выбирают

В последний раз мы с Сэмом виделись больше пяти лет назад, на дне рождения дяди Джо. Вообще-то Джо – папин двоюродный брат, но они были близки как родные: вместе росли, ходили в школу, жили в одной квартире после окончания колледжа и несколько десятков лет работали в одной компании. Обычно братья часто ссорятся, но эти двое ухитрялись жить в мире и согласии. Не просто родственники – лучшие друзья.

Отец организовал празднование дня рождения Джо в «Перри-стрит» – их любимом ресторане неподалеку от Вестсайдского шоссе. Нам с Сэмом достались места рядом, на дальнем конце стола. Брат недавно начал работать в отцовской фирме; ему поручили организовать ввод в эксплуатацию нового объекта на Гавайях – небольшой пляжный отель на северном побережье острова Кауаи.

По настоянию отца Сэм специально прилетел в Нью-Йорк на праздник, хотя явно не горел желанием здесь находиться, в особенности из-за брата-близнеца Томми, который провел большую часть ужина на улице, отвечая на рабочий звонок. По лицу Сэма нельзя было понять – то ли он завидует, что у Томми есть причина отсутствовать за столом, то ли ревнует из-за того, что Томми отсутствует по причине, не связанной с ним.

В любом случае меня больше занимал разговор с Грейс, сидевшей с другой стороны.

– Твой отец говорит, ты открыла собственное бюро? – спросила она. – Как здорово!

Грейс всегда мне нравилась. Спокойная и невероятно умная, она работала в компании, сколько я себя помню. Почти так же долго, как Джо. По словам отца, Джо обеспечивал, чтобы все шестеренки крутились без остановок, а Грейс отвечала за творческую часть. Наверное, именно по этой причине она искренне радовалась, что я набрала достаточно собственных заказов, погасила кредиты на учебу (бакалавриат по нейробиологии и изобразительным искусствам, магистратура по архитектуре), ушла из крупного архитектурного бюро, превратила гараж в Коббл-Хилл в студию и открыла собственную фирму.

А главное – я не прибегала к финансовой помощи отца. Разумеется, в детстве он помогал деньгами, но когда я выросла и уехала из дома, предполагалось, что дальше мне предстоит справляться своими силами. Я не мученица, просто всего в жизни нужно добиваться самостоятельно. Меня так мама воспитала. «От больших денег большие беды», – говорила она. Отец уважал подобный подход.

Разумеется, Грейс это знала; она улыбнулась, радуясь, что мой тернистый путь увенчался успехом.

– Мы начали работы на стройплощадке в Ривьере Наярит. Ты в курсе?

– Нет.

– Есть некоторые геологические сложности, но объект очень интересный. Мы хотим интегрировать здания в ландшафт, уделить особое внимание экологии и здоровью. Возьмем пример с курорта, который твой отец только что посетил в Азии: создадим оздоровительный центр, наймем в штат главного врача. Разумеется, нужно начать с планировки…

Грейс не случайно подняла этот вопрос. Пару недель назад отец посетил мой семинар о влиянии городской и жилой среды на здоровье и долголетие. Вероятно, он увидел возможность привлечь меня к работе в компании и решил закинуть удочку.

– В общем, – продолжила Грейс, – твой отец надеялся, тебе будет любопытно.

– Разве ты не знаешь? Нора не интересуется нашей маленькой фирмочкой, – встрял Сэм.

– Верно. Однако я в состоянии сама выразить свое мнение, – раздраженно парировала я. Отец неоднократно заводил со мной разговор о работе, и всякий раз я решительно отказывалась. Но все равно приятно, что он гордится моими профессиональными достижениями. – Сейчас у меня полно заказов.

– Ты уверена? Мы с радостью привлечем тебя к нашему проекту.

– Уверена. Но спасибо, что спросила.

Грейс кивнула, с облегчением завершая разговор. Вообще-то вовлекать меня в семейное дело – забота отца. Он махнул ей рукой, приглашая присоединиться к ним с дядей Джо.

– Я скоро вернусь, – сказала она и, дружески сжав мне плечо, ускользнула.

Мы с Сэмом остались наедине.

– Значит, ты открыла собственное бюро? Что ж, поздравляю. – В последнем слове прозвучала ирония, будто он имел в виду прямо противоположное.

Я вымученно улыбнулась, нервно расправила юбку. Я приехала на праздник с деловой встречи и не успела переодеться. Мой профессиональный наряд составляли строгое платье, вельветовый пиджак и кожаные туфли на удобном каблуке; волосы аккуратно собраны в пучок – просто и без излишеств. Сэм смотрел на меня с осуждением (сам-то в замшевой куртке и дорогих ботинках), словно считал одновременно модницей и оборванкой.

Я бестрепетно встретила его взгляд. Мама всегда говорила: самый быстрый путь к несчастью – обращать внимание на недовольство других людей, особенно незнакомых.

– Спасибо, – ответила я.

– Отец говорил, ты получила большой заказ в районе Ред-Хук. Картинная галерея или что-то вроде того?

Начальная школа. Я трудилась над ней последние два с половиной года вместе с командой инженеров, педагогов и нейробиологов. Школа находится прямо у воды, там большие окна и просторные классы, много естественного света и свежего воздуха, полно места для игр и беготни. Журнал «Рекорд» недавно упоминал о ней в статье о зданиях, построенных на стыке образования и нейроархитектуры. Благодаря положительному отклику на этот проект мне удалось стать хозяйкой собственного архитектурного бюро.

– Вроде того.

– Сколько планируешь заработать за год? – осведомился Сэм.

– В смысле?

– Интересуюсь с чисто деловой точки зрения.

– С чисто деловой точки зрения это не твое дело.

– Если примешь папино предложение – станет мое.

В поисках спасения я посмотрела на Томми, однако тот стоял за окном спиной к нам и не видел моего отчаянного взгляда. Можно подумать, он раньше обращал внимание.

Я хотела уточнить у Сэма, с чего он взял, будто меня интересует его работа, его жизнь, – но отказалась от подобной идеи. Дело вовсе не во мне: мой брат думает только о себе.

– Если хочешь вписаться, пожалуйста, – сказал он. – Я ничего против тебя не имею.

– А что ты можешь иметь против? Мы же едва знакомы.

Он отсалютовал бокалом с виски:

– Вот именно.

* * *

– Да не мог он просто так упасть, – говорит Сэм.

Мы переместились на кухню, которую Морган планирует полностью раскурочить, невзирая на панорамные окна с видом во двор, свежепокрашенные потолки и роскошную ярко-зеленую плиту фирмы «Бертаццони».

Нас с братом разделяет кухонный стол – точно островок безопасности или непроходимый ров.

Сэм стоит с одного края стола, я с другого. Оба избегаем садиться на высокие табуреты, оставляя возможность для бегства. Морган уже уехала на Манхэттен, в таверну «Грамерси», обсуждать с организатором подробности свадебного торжества. Я ей завидую – по целому ряду причин.

– Что же, по твоему мнению, произошло?

– Ему помогли.

– В смысле, специально столкнули с обрыва?

– Если человека толкают, он падает.

Отворачиваюсь. «Ветролом» был для отца убежищем, тайной берлогой. Неудивительно, что в день смерти он находился там один. Местные силы правопорядка и служба безопасности «Нун Пропертис» пришли к единодушному выводу: было темно, край скалы оказался скользким. Нет никаких свидетельств, позволяющих предполагать постороннее вмешательство или самоубийство. Отец просто оступился.

– Мне сказали, полиция провела расследование, – говорю я.

– Ну да. – Сэм пренебрежительно пожимает плечами. – Очень тщательное. Так старались, что закрыли дело меньше чем за месяц.

Губы брата плотно сжаты, плечи напряжены. В юности он играл в бейсбол; у отца на столе стояла фотография – Сэм на бейсбольном поле. Глядя на него, я невольно вспоминаю, каким он был раньше. Его сосредоточенное лицо. Его преданность игре. Его талант.

Сэм выступал стартовым питчером за университетскую команду «Вандербилт» и помог ей завоевать чемпионский титул в первом дивизионе³. Вскоре после выпуска он получил предложение от «Миннесота Твинс», однако через две недели тренировок судьба преподнесла ему жестокий сюрприз: во время мощной грозы начинающий водитель на учебной машине врезался в его внедорожник. Осколки лобового стекла распороли руку в двух местах, и карьера в Главной лиге бейсбола закончилась, не успев начаться.

– Сэм, я понимаю, ты взволнован…

– Понимаешь? Неужели?

– У тебя есть доказательства, что в ту ночь отец был не один?

– Нет. Ты же помнишь, как он оберегал свое личное пространство. В «Ветроломе» охрана только у главного входа. Даже если там никто не проходил, на участок можно проникнуть другим путем. Я навскидку могу придумать несколько способов.

– Согласна, но… кому понадобилось его столкнуть?

– Ты что, не знаешь нашего отца?

Вроде шутка, но в каждой шутке есть доля правды. Даже находясь вдали от отцовского бизнеса, я знала – у него был свой подход, из-за которого многие его уважали, а многие терпеть не могли. Сторонники называли отца требовательным, критики – привередливым. Например, за день до торжественного открытия отеля в долине Напа, недалеко от Сент-Хелены, он обошел участок и остался недоволен: шум дорожных работ на Двадцать девятом шоссе нарушал покой возле главного бассейна. Поэтому отец отложил открытие на полгода, отправил всех сотрудников в отпуск и лично разместил приглашенных на празднество гостей в других пятизвездочных отелях, оплатив расходы из своего кармана. И разумеется, едва отель открылся, все постояльцы смогли воспользоваться бесплатным проживанием на выходных. Как только у бассейна стало тихо.

Сэм достает из сумки голубую папку и кладет передо мной. Внутри – стопка бумаг.

– Что это?

– Среди прочего – копия завещания. Ты знала, что незадолго до смерти отец внес туда изменения?

Отрицательно мотаю головой.

– Неизвестно, как оно выглядело изначально и почему он решил его переписать. Разумеется, юристы ничего не скажут.

Пристально смотрю на брата, пытаясь уловить намек.

– Там, в завещании, что-то необычное?

– На первый взгляд вроде нет.

– Тогда в чем дело?

– Я считаю, там было что-то необычное, до того, как отец его изменил.

– Это лишь догадка. А что думает Томми?

– Меня не интересует мнение Томми. – В голосе Сэма сквозит напряжение.

– В каком смысле?

Сэм качает головой, игнорируя вопрос.

– Согласись, странное совпадение. Отец впервые за десятки лет вносит изменения в завещание и вскоре умирает…

Смотрю на голубую папку. Если открыть ее – получится, будто я соглашаюсь с Сэмом. Не хочу совершать поступки, которые поместят нас на одну сторону. Странно, почему он так взволнован?

– Откуда ты вообще узнал про завещание?

– У меня есть доступ к его календарю. За несколько недель отец и дядя Джо провели целых восемь встреч с юристами по наследственным делам. Вероятно, он существенно переосмыслил свою последнюю волю.

Ну не знаю. Как по мне, встречи с юристами и изменение завещания (которое могло быть пересмотрено по сотне причин) вовсе не свидетельствуют о заговоре с целью убийства. Скорее безутешный сын и наследник корпорации отчаянно пытается осмыслить произошедшее.

– Ты, наверное, думаешь, будто я раздуваю проблему или желаю свести личные счеты…

Примирительно поднимаю руки, хотя Сэм буквально прочитал мои мысли.

– Ни в коем случае.

– Еще как думаешь. Так вот знай: нет никаких личных счетов. И вообще, дополнительные разбирательства мне вовсе не на руку.

– Как это понимать?

– Отец посвятил нас в свои планы. Он все продумал. Мы с Томми получаем равные доли в компании…

Разница между братьями составляла каких-то две минуты, но Томми вел себя так, будто старше Сэма на десять лет. Сразу после окончания университета он получил дополнительное образование в области бизнеса и права, женился на давней подруге и незадолго до тридцатилетия стал одним из топ-менеджеров «Нун Пропертис». Отец частенько шутил, что из троих его детей Томми и я – настоящие близнецы. У нас темные волосы и глаза, длинные ноги и атлетическое телосложение. Наверное, мы пошли в отцовскую породу, хотя все говорят, что мы похожи на матерей. Несомненное родство выдают очертания губ и точеные скулы, но на том сходство заканчивается – по крайней мере, больше ничего общего я не наблюдаю.

Мы с Сэмом тоже не особенно похожи. После несчастного случая он (по выражению отца) пустился на поиски себя: сперва устроился бейсбольным тренером в престижную школу в Коннектикуте, затем переехал в Бристоль, где получил должность ассистента на спортивном канале «И-Эс-Пи-Эн», наконец вернулся в Нью-Йорк, устроился в отцовскую фирму и стал работать вместе с Томми.

На лице Сэма отражается смесь разочарования и настороженности. Я уже видела его таким, сразу после завершения бейсбольной карьеры. И все же не могу понять, почему он не в себе. Неужели правда думает, что отца убили? Или дело в другом?

– В общем, – говорит Сэм, – отец оставил нас с Томми за главных.

Он пожимает плечами, словно изумляясь подобному решению. Хотя чему тут удивляться? Отец никогда не отдавал предпочтения ни одному из сыновей. Не такой он был человек. Если бы я проявляла чуть больше интереса к его делу, он нашел бы способ привлечь и меня.

– Здорово, поздравляю.

– Пока руководство фирмой взял на себя дядя Джо – ненадолго, всего на четырнадцать месяцев, чтобы инвесторы не волновались, а бизнес-процессы шли своим чередом. Потом мы с Томми будем вместе управлять компанией.

– Так в чем же дело? Разве ты не к этому стремился?

– Знаешь, когда отец обсудил с нами свои планы?

– Когда?

– За восемь дней до смерти.

Да уж, выглядит подозрительно.

– Может, совпадение? – осторожно спрашиваю я.

– Очень странное совпадение.

– Сэм, понимаешь…

– Что?

– Мне кажется, все слишком запутанно. По крайней мере, для меня. Только из-за того, что у тебя есть ощущение…

– Хорошо, допустим, измененное завещание – просто совпадение. Но все равно в последнее время отец вел себя необычно.

– В каком смысле?

– Стал рассеянным, отрешенным. Реже приходил в офис. Ты же знаешь, он всегда близко к сердцу принимал дела компании, а тут его словно подменили.

Сэм бросает на меня торжествующий взгляд, будто это все объясняет. Однако я вижу лишь следующее: мой брат убедил себя, что с отцом случилась беда. Если его догадки верны, значит, я оставалась в полном неведении. От осознания этого факта – и причин, по которым я ничего не знала, – мне становится больно. Виски пульсируют, словно там отбивает ритм невидимый барабан, за ушами разливается обжигающее тепло.

– Все сказанное не противоречит версии о несчастном случае, – замечаю я.

Сэм кивает:

– За исключением того, о чем мне не нужно тебе говорить.

Барабанный бой становится громче. «Ветролом» был папиным любимым местом, его тайным убежищем. Он знал участок как свои пять пальцев. Даже в дождливую безлунную ночь, накачавшись виски, он вряд ли мог забыть, где находится обрыв.

– Сделаешь мне одолжение? – спрашивает Сэм. – Завтра я лечу в «Ветролом». Поговорю со смотрителем и местной полицией. Может, удастся выяснить, что именно произошло в тот вечер.

– Какое одолжение?

– Поехали со мной.

Невольно разражаюсь смехом.

– В Калифорнию? Шутишь?

– Я серьезно.

Намереваюсь категорически отказаться, но, встретив его взгляд, чувствую, как мучительно ему просить меня об этой поездке. Я впервые вижу Сэма таким уязвимым. Его лицо изменилось: морщины вокруг глаз стали глубже, брови сошлись на переносице. Внезапно, словно по волшебству, передо мной оказался отец.

Открываю папку, просматриваю стопку документов. Каждый аккуратно скреплен и помечен цветным ярлычком.

– Завещание огласили две недели назад, – говорит Сэм. – Будь ты на связи, знала бы, что отец оставил его тебе.

– Что именно?

– «Ветролом».

Щеки пылают огнем. В памяти всплывает один из последних наших с ним разговоров. Отец просил поехать с ним в «Ветролом». Обычно он приезжал туда без посторонних, чтобы отдохнуть и развеяться в тишине, поэтому его предложение застало меня врасплох. Но еще больше поразило его желание: «Хочу посоветоваться с тобой по поводу ремонта. Есть мысль кое-что изменить». Я отказалась, сославшись на занятость, однако истинная причина крылась в другом. Я злилась и не хотела выплескивать свое раздражение на отца.

В груди тоскливо ноет. Делаю глубокий вдох, пытаясь унять боль.

– Сэм…

– Если ты права и все это полная ерунда, завтра вернемся ночным рейсом.

Сэм берет у меня папку, открывает первую страницу, вытаскивает лист с маршрутом.

– Хотя бы подумай, – просит он.

Смотрю на документ: аэропорт, номер рейса, время вылета выделено жирным шрифтом. 10 часов 08 минут. Завтра.

Закрываю папку, готовясь отказаться, но когда поднимаю глаза, брата уже нет.

Нотный лист

Сажусь в вагон метро, втискиваюсь на сиденье в углу, достаю голубую папку. В ней завещание, договор о покупке «Ветролома», полностраничный некролог об отце в «Нью-Йорк таймс». Поскольку официальные похороны не проводились, у меня не было возможности ознакомиться с документами ранее. Отец хотел, чтобы его кремировали, а пепел развеяли в «Ветроломе», над океаном. Исполнителем последней воли стал дядя Джо.

Достаю некролог (единственный документ, который я уже читала), вглядываюсь в фотографию отца. Он стоит, скрестив руки на груди, на вершине зеленого холма; на заднем плане – горы Сан-Исидро. Текст под снимком гласит: «Лиам Сэмюэл Нун, основатель компании “Нун Пропертис энд Резортс”, на фоне флагманского отеля “Ранчо”».

Сноска под именем поясняет, что фамилия произносится «Нун», а не «Ноун»⁴. Я знаю – отцу нравилось, когда люди ошибались. Ничейный отель, шутил он, – идеальное место, чтобы скрыться от посторонних глаз.

Всматриваюсь в фотографию. Отец выглядит сильным, целеустремленным, мужественным. Неудивительно, что газетчики использовали именно этот снимок.

Отель «Ранчо» стал первым проектом отца после того, как он возглавил компанию «Хэйз», и эта фотография символизирует его впечатляющий путь от бедности к процветанию. Лиам Нун – уроженец Бруклина, единственный сын иммигрантов из Ирландии и России. Его отец был водопроводчиком, а мать помогала с бухгалтерией. Лиам первым из своей семьи поступил в колледж, а после с отличием окончил Йельский университет. Затем он получил степень мастера делового администрирования в Колумбийском университете, где вошел в тройку лучших выпускников, и устроился на работу операционным директором в «Хэйз Хотелс», семейную гостиничную сеть, владевшей пятью отелями на Восточном побережье. На первый взгляд странный выбор, ведь перед ним открывались двери в крупные консалтинговые фирмы и инвестиционные банки, охотившиеся за талантливой молодежью.

Но когда Уолтер Хэйз умер, выяснилось, что он оставил компанию моему отцу, которого ранее называл «самым взыскательным молодым руководителем, с каким ему доводилось работать за сорок восемь лет». Под управлением отца скромная сеть превратилась в роскошную империю, включающую тридцать пятизвездочных отелей по всей Северной Америке и еще восемнадцать в процессе строительства, общей стоимостью миллиард долларов. Со временем он и сам стал чрезвычайно богатым и могущественным человеком, но сохранил имидж неприметного бизнесмена, для которого главное – не личная слава, а безупречная репутация его отелей. Каждый обладал собственной уникальной легендой – мифологической историей, которая вызывала у людей непреодолимое желание остановиться именно там. Это были места из списка заветных мечтаний, и Лиам Нун неустанно работал над тем, чтобы они неизменно превосходили все ожидания.

Последний абзац некролога посвящен личной жизни усопшего. Сообщалось, что у отца остались дети: дочь от первого брака и двое сыновей от второго. Жены (и тот факт, что все они бывшие) не упоминались.

Отец женился трижды, но при этом умудрялся сохранять связи со всеми семьями. Даже после расставания с моей матерью он изо всех сил старался поддерживать со мной хорошие отношения и прилагал максимум усилий, чтобы развод не нанес урон моему будущему. Впрочем, дело не только во мне. Отец стремился сохранить гармонию во всех сферах своего существования: в отношениях со мной и мамой, с его новой семьей, а затем и с последующей. Словно отыскав особый путь, он научился выстраивать жизнь так, чтобы ее части не пересекались; это давало ему возможность чувствовать себя полноправным участником каждой из них.

Я никогда не держала на него зла. У меня было прекрасное детство, проведенное с матерью в Кротон-он-Гудзоне. Мое сердце принадлежало родному дому, школьным товарищам и богатой истории нашего маленького уютного городка. Я искренне гордилась тем, что в центре, на пересечении главных улиц, стоит самый старый светофор во всей Америке. И меня совершенно не тянуло наведываться в роскошный нью-йоркский пентхаус, к отцу и неприветливой мачехе.

Несмотря на мою любовь, наша с отцом близость была ограниченной – его жизнь словно существовала в параллельной реальности. Мы встречались по пятницам, он неизменно приходил на все мои школьные спектакли, однако большую часть времени посвящал другим семьям, жившим в неведомых для меня мирах, о которых я имела весьма смутное представление.

Вот почему я так ошеломлена тем, насколько мучительно переживаю его уход. Сама боль понятна, но меня поражает глубина моей скорби.

В последний год, после смерти мамы, мы с отцом отдалились друг от друга. Ее уход словно воздвиг между нами невидимую стену. Наверное, все дело в том, что мама умерла скоропостижно: однажды вечером она возвращалась домой на велосипеде, водитель грузовика забыл включить фары – и вот ее не стало.

Мама занимала особое место в моей жизни. Она часто говорила: то, что делаешь с утра, и есть для тебя самое главное. Пока я росла, каждое утро принадлежало только нам двоим. С первыми лучами солнца мы отправлялись в город, покупали в пекарне свежий хлеб и горячий шоколад, а затем усаживались на берегу реки и разговаривали. Этот ритуал оставался неизменным, даже когда я поступила в колледж. Невзирая на расстояние, телефон звонил каждое утро ровно в восемь. Мы беседовали по пути на занятия, делились впечатлениями по дороге на работу и вместе выпивали кофе, пусть и находясь в разных местах. Именно эти ежедневные звонки были лучшим доказательством того, как сильно мама меня любила.

Невозможно выразить словами, насколько я опустошена после ее смерти. Уже четырнадцать месяцев подряд каждое утро в восемь я смотрю на телефон, надеясь услышать родной голос.

Мое запоздалое чувство преданности маме особенно ярко проявлялось в отношении к отцу. Я не могла контролировать свои эмоции, хотя знала, что мама никогда на него не сердилась.

Возможно, мой гнев покажется не вполне обоснованным. Отчасти он был вызван тем, что отец пытался играть более активную роль в моей жизни (чего никогда раньше не случалось). Другая причина заключалась в неутихающей скорби по матери.

Мне казалось неправильным, что в отсутствие мамы отец вторгается в мое личное пространство. Поэтому я намеренно оставила это место незаполненным, тщетно пытаясь сохранить память о маме столь же яркой, как при ее жизни.

Теперь, когда отца больше нет, я окончательно осознала бессмысленность своих поступков. Отчужденность не воскресила маму и не уменьшила горечь от потери обоих.

Что мне теперь делать? Понимание собственной неправоты пришло слишком поздно: некому выслушать мои извинения.

Вагон дергается и останавливается. Свет гаснет.

Пассажиры недовольно ворчат, но так даже лучше: никто не видит мои слезы.

* * *

Вечереет. Идет снег.

На окраине Бруклина, где я живу, станция метро находится над землей. Стоит покинуть ее пределы, снежинки тут же начинают украшать пальто и кожу белыми узорами.

Мне нравится мой район, в том числе его отдаленность от суеты. Дитмас-парк, историческая часть Флэтбуша, скорее напоминает провинциальный городок, чем мегаполис. Здесь царит спокойствие: тихие улочки, величественные кизиловые деревья и старинные викторианские особняки создают свою атмосферу. Моя преподавательница из архитектурной школы, проживавшая в одном из таких домов, сдавала мне комнату по сходной цене, а когда ее супруг получил работу в Северной Каролине, передала в аренду весь дом, дав возможность накопить на его покупку.

Мое жилище представляет собой очаровательный особняк мятного оттенка; несмотря на годы, внутренняя обстановка отлично сохранилась. Величественная лестница ведет на верхние этажи, металлические оконные рамы окаймляют панорамные окна. Паркетные полы, отполированные временем, излучают тепло и уют, раздвижные двери добавляют пространству воздуха и свободы. Особую прелесть дому придает ухоженный задний двор с аккуратными грядками.

При взгляде на родной квартал на Мальборо-роуд сердце наполняется безмятежным спокойствием. Но вместо того чтобы направиться домой, я пускаюсь по Кортелиу-роуд, где мерцают рождественские огни, указывающие путь в самое сердце гастрономической жемчужины Дитмас-парка. Там, среди множества ресторанов, меня ждет «Нотный лист» – заведение, расположенное в помещении бывшего магазина музыкальных инструментов. Небольшая деревянная вывеска над входом напоминает о днях, когда изнутри доносились звуки настраиваемых гитар.

Сегодня в этих стенах талантливый шеф-повар творит кулинарные шедевры – готовит ароматную пиццу, а также изысканные блюда из фермерских продуктов. Мне выпала честь стать соавтором этого преображения и поучаствовать в создании уникального интерьера. Мы постарались организовать гармоничное пространство, где современность встречается с прошлым. В обновленном зале соседствуют оштукатуренные стены и стильный навес из нержавеющей стали над рабочей зоной кухни, а винтажные стулья добавляют обстановке особый шарм. При этом мы бережно сохранили атмосферу прежнего музыкального магазина: оригинальный потолок с жестяной облицовкой и лакированный кабинетный рояль в глубине зала напоминают об истории этого места.

Ресторан был и остается моей страстью. Неудивительно, ведь шеф-повар – мой жених Джек.

Направляюсь к служебному входу, попутно заглядывая в окна. В зале людно и шумно, звучит музыка, мягкий приглушенный свет манит зайти внутрь. Вечер пятницы – по крайней мере, в «Нотном листе» – самое оживленное время за всю неделю: влюбленные пары приходят на первые (или последние) свидания, друзья собираются за столиками, а отцы семейств позволяют себе немного расслабиться с бокалом перед тем, как с головой погрузиться в домашние заботы.

Толкнув заднюю дверь, окунаюсь в облако кухонного дыма. Джек на рабочем месте – в неизменном поварском кителе и бейсболке с эмблемой клуба «Сан-Франциско Джайентс». Его красивое лицо (как же я люблю на него смотреть!) раскраснелось от жара и выражает полную сосредоточенность.

От одного взгляда на Джека дыхание становится ровнее, а пульс учащается. После тяжелого дня, стоит его увидеть, меня охватывает удивительное сочетание спокойствия и восторга. Так происходит и сейчас, спустя столько времени.

Мы с Джеком помолвлены чуть больше года, однако наши отношения длятся уже больше двадцати пяти лет. Впрочем, «отношения» – пожалуй, слишком громко сказано. Все началось в восьмом классе, когда мы оказались за одной партой на уроках труда. Признаться, в то время я не обращала особого внимания на его внешность, хотя он был настоящим красавцем: статный, стройный юноша с выразительными темными глазами и вьющимися волосами. Зато отчетливо помню его манеру держаться. Тогда я не могла подобрать слов, чтобы ее описать, но сейчас понимаю: Джек излучал внутреннюю уверенность – качество, редкое даже для взрослых и уж тем более для подростков.

Это было заметно с первого взгляда – стоило только послушать, как он говорит. Его голос отличался бархатной глубиной и чистотой, будто он выступал в прямом эфире на радио, а не сидел за школьной партой. В каждом слове чувствовалась непоколебимая уверенность в правдивости сказанного.

Именно эта особенность притягивала меня к нему.

Возможно, как раз поэтому – хотя мы оба, наверное, не могли точно объяснить причину – я поступила совершенно нехарактерно для себя в восьмом классе: хлопнула Джека по плечу и предложила после уроков зайти за мороженым. Интересно, можно ли считать это приглашением на свидание? За все свои тринадцать лет я никогда прежде не делала ничего подобного.

К его чести, Джек повел себя очень зрело, хотя за свои тринадцать лет тоже никогда не получал приглашений на свидание.

– Конечно, – ответил он, заливаясь румянцем. – Обожаю мороженое.

После уроков мы на велосипедах отправились в магазин, купили вафельные рожки с пломбиром и печеньем, а затем устроились на берегу реки, наслаждаясь угощением. Наши встречи продолжались какое-то время, пока родители Джека не приняли решение о переезде – их новый дом находился в Милл-Вэлли, уютном городке к северу от Сан-Франциско.

В следующий раз мы встретились уже во взрослом возрасте. Помню свое первое свидание в раскрученном ресторане неподалеку от парка Мэдисон-сквер. Мой кавалер, юрист по патентному праву и совладелец заведения, решил произвести на меня впечатление и провел на кухню для знакомства с шеф-поваром.

Им оказался Джек.

– Привет, Нора, – сказал он, будто мы расстались не двадцать лет, а двадцать минут назад. Уже на следующий день он разыскал меня в социальных сетях и отправил лаконичное сообщение: «Рад встрече. Дай знать, если захочешь мороженого».

Сейчас я наблюдаю за работой Джека. Он сбрызгивает маслом хрустящую корочку своего фирменного пирога, который славится неповторимым клубничным соусом софрито. Этот восхитительный соус представляет собой ароматную смесь из свежей садовой клубники, отборных томатов Сан-Марцано, бальзамического уксуса, лука и кедровых орешков. Джек готовит этот соус по особой технологии, выдерживая несколько часов до тех пор, пока тот не приобретает неповторимый вкус – такой сочный и пряный, что его невозможно забыть. Именно благодаря этому уникальному соусу ресторан «Нотный лист» всего за полтора года своего существования попал в городские гастрономические путеводители, а фирменная клубничная пицца была отмечена в рейтингах лучших блюд от ведущих кулинарных экспертов.

Джек отправляет пиццу в зал и, подняв глаза, замечает меня. Его лицо озаряется особенной улыбкой – трепетной и проникновенной, которую он дарит только мне. В этой улыбке есть нечто невероятно личное, словно он до сих пор не может до конца осознать, что я принадлежу ему – будь то два с половиной года или двадцать пять лет спустя. И я, в свою очередь, все еще не верю, что этот человек – мой.

Я приближаюсь к Джеку, он встречает меня поцелуем. Теплая ладонь мягко опускается мне на спину, губы касаются моих с той неповторимой нежностью, которую умеет дарить лишь он один. Поцелуй успокаивает, окутывая теплом и уютом.

– Не знал, что ты придешь.

Закрываю глаза, вдыхаю его запах.

– Все хорошо? – спрашивает Джек.

– Наверное.

Он смеется.

– «Наверное» – не ответ.

– Сегодня ко мне приходил Сэм Нун.

Джек удивленно отстраняется.

– Твой брат? Чего он хотел?

– Повидаться, выпить кофе… и заодно сообщить, что нашего отца, видимо, убили.

– Да ладно?!

Киваю.

– Идем.

Джек делает знак су-шефу Кайле, давая понять, что скоро вернется, после чего провожает меня в свой кабинет. Проходя мимо, ловлю взгляд Кайлы и пытаюсь изобразить извиняющуюся улыбку. Меньше всего мне хотелось бы мешать их работе в пятницу вечером. Кайла, даже для виду не улыбнувшись, возвращается к своим обязанностям. Она невзлюбила меня с тех самых пор, как Беккер – подруга Джека по кулинарной школе – попросила его временно возглавить ее ресторан в Северной Калифорнии. Это заведение, отмеченное двумя звездами «Мишлен», нуждалось в руководстве на период ее декретного отпуска. Если бы Джек согласился и уехал, Кайла заняла бы его место и стала бы единоличной начальницей в «Нотном листе». И хотя я убеждала Джека поехать, Кайла винит меня за то, что он отказался.

Думаю о том, насколько отстраненной я была в последнее время. Возможно, она не так уж и неправа.

Заходим с Джеком в небольшой кабинет. Он закрывает дверь, поворачивается ко мне:

– Что именно он сказал?

– Сэм считает, отца столкнули с обрыва…

Взгляд Джека преисполнен скептицизма и недоверия. Примерно так же я смотрела на брата пару часов назад. Остается только ждать, когда туман рассеется и я пойму, что все это – просто нелепость.

– Тому есть доказательства?

– Вроде нет, – отвечаю я. – Если и существуют какие-то зацепки, мне показалось, будто Сэм преследует свои личные цели. Может, его манят деньги. Или власть. Не знаю.

– Тогда почему ты так разволновалась?

– Есть одно «но».

– Какое?

– Почему Сэм решил поделиться именно со мной?

Джек сочувственно качает головой. Хоть мы с братом не очень близки, он знает меня достаточно хорошо, чтобы понимать – я не отступлюсь. Возможно, я всегда была такой, но специфика моей профессиональной деятельности требует пристального внимания к важным деталям: техника безопасности, энергетическая эффективность, эвакуационные выходы. Даже вне работы я не могу игнорировать тревожные сигналы. Не могу закрыть глаза на подозрения.

– Сэм желает, чтобы завтра я поехала с ним.

– Куда?

– В «Ветролом».

– Серьезно?

– Хочет убедиться, вдруг его опасения оправданны.

– Что, прямо в Калифорнию?

Тон Джека созвучен моим чувствам: как-то непривычно вот так, спонтанно, лететь через всю страну. Особенно следуя за едва знакомым человеком, чьи мотивы до конца не ясны.

– Понимаю, это безумие…

– Я такого не говорил.

Джек пристально смотрит на меня, словно ожидая, когда я приму верное решение. Подобной интуицией обладал лишь один человек в моей жизни – мама. Она знала мои потребности еще до того, как я сама о них догадывалась. Рядом с ней я ощущала себя защищенной, окутанной заботой и пониманием. Раньше я испытывала похожие чувства и в обществе Джека, но после смерти отца что-то изменилось. Теплые, доверительные отношения с ним стали приобретать угрожающий характер.

– Я поеду с тобой, – говорит он. – Если хочешь.

– Я бы не стала тебя об этом просить.

В глазах Джека вспыхивают боль и удивление.

– Тебе и не нужно просить.

Опускаю глаза, не в силах выдержать его взгляд. Что тут скажешь? Он прекрасно понимает то, о чем я предпочитаю молчать: после смерти отца я возвела стену между собой и окружающим миром. Любая близость, особенно с Джеком, отзывается острой болью в сердце, напоминает о том, что уже утрачено, и о том, что я могу утратить в любой момент.

Даже если Джек и осознает причины моего отчуждения, это не делает ситуацию менее мучительной для нас обоих. К тому же по иронии судьбы именно он стал тем единственным человеком, рядом с которым я действительно хочу находиться.

Но Джек не обижается на мое отчуждение, наоборот – проявляет удивительное понимание и дает мне пространство, чтобы справиться с горем.

Его прикосновения полны нежности и заботы. Слегка сжав мою руку, он запечатлевает на ней трепетный поцелуй. От этого простого жеста на сердце сразу становится теплее, а тревога уступает место умиротворению и покою.

– Я приду домой попозже. Отдохни, – говорит он и возвращается к работе.

– Джек, подожди! – кричу я ему вслед. Он отошел не так далеко и отлично меня слышит, но не оборачивается, будто понимает: если обернется, я окажусь в тупике – без слов, без объяснений, без ответов на его немой вопрос.

* * *

Часы показывают полночь, а сон все не идет.

Джек еще не вернулся из ресторана. Не в силах лежать в постели, направляюсь в кабинет. Распахиваю окно, и в комнату врывается освежающий ночной воздух.

Присаживаюсь за рабочий стол с намерением заняться делами. У меня наклевывается интересный проект в Западном Челси – два редактора, вышедшие на пенсию, планируют открыть детский книжный магазин неподалеку от Хай-Лайна.

Надеюсь, тишина поможет сосредоточиться, но стоит бросить взгляд на голубую папку, как в памяти тут же всплывает недавний разговор с Сэмом. Снова и снова возвращаюсь к нему, пытаясь сложить кусочки головоломки в единую картину.

Вибрирует телефон. На экране высвечивается знакомое имя. Сообщение от Эллиота:

Можешь говорить?

Отодвигаю телефон, стараясь заглушить чувство вины.

Пытаюсь убедить себя: наверняка Эллиот хочет поговорить об Остине. А может, это вообще пишет сам Остин – хотя он, конечно, никогда не стал бы писать так поздно.

Остин Абрамс, восьмилетний пианист-виртуоз, первоклассный выпекатель кексов, самый дорогой для меня человек во всем мире. Сын Эллиота.

Мы с Эллиотом начали встречаться четыре года назад, вскоре после его развода с матерью Остина. Он переехал в тот же дом в Вест-Виллидж, где жил мой отец, и не успел купить в новую квартиру пианино для Остина, поэтому мальчику приходилось заниматься на стареньком инструменте в лобби.

Однажды вечером отец услышал, как Остин играет, и от всего сердца пригласил воспользоваться своим роялем «Стейнвей». Эллиот и Остин с радостью приняли столь щедрое предложение.

Как-то раз, когда я зашла к отцу на ужин, мне открыл Эллиот. Он предстал во весь свой внушительный рост – шесть футов и шесть дюймов⁵, в толстовке и очках с тонкой оправой. А рядом стоял маленький Остин – всего четыре фута и четыре дюйма⁶, точная копия отца, в такой же толстовке и очках.

Наши отношения развивались непринужденно и стремительно. Я с головой погрузилась в дела собственной фирмы, а Эллиот совмещал медицинскую практику (он детский кардиолог) с родительскими обязанностями. «Мы с тобой как в море корабли – то встречаемся, то расходимся», – шутила я. Впрочем, в каждой шутке есть доля правды. Одна из причин, по которой Эллиот развелся, – его жена не могла смириться с тем, что он постоянно погружен в работу. «Она говорила, я присутствую лишь частично», – вздыхал он.

Я от этого не страдала – возможно, из-за собственной занятости. К тому же работа настолько меня поглотила, что я сочла нужным немного отстраниться. Как раз в это время мать Остина решила дать Эллиоту возможность восстановить их брак, и я с готовностью отошла в сторону, не желая вносить раздор в их семью.

Тем не менее Остин хотел сохранить со мной отношения, и мы с Эллиотом поддержали его инициативу. Я старалась присутствовать в жизни мальчика деликатно и ненавязчиво: если Эллиот задерживался в больнице, забирала его из школы и угощала какао, посещала выступления, иногда в компании отца.

Я старалась соблюдать дистанцию еще до того, как начала встречаться с Джеком. А когда мать Остина и Эллиот окончательно разошлись, стала проявлять гораздо большую осмотрительность. Это было несложно.

Но потом умер отец, и Эллиот вновь появился в моей жизни.

Его возвращение принесло неожиданное облегчение. Наверное, поскольку он был близок с моим отцом и они искренне уважали друг друга.

Можно ли считать это безобидным утешением? В двенадцать часов восемь минут пополуночи оно не выглядит таким уж невинным. Как и тот факт, что в последнее время общение с Эллиотом дается мне гораздо легче, чем с Джеком.

Вероятно, причина в том, что Джек – полная противоположность понятию «частичное присутствие». Он всегда вовлечен на сто процентов. Разговор с ним подобен общению с зеркалом: он все видит, все знает. После кончины отца я вижу в лице Джека свое отражение: печаль в глазах, усталость кожи. Я взрослая женщина, но одновременно остаюсь ребенком, который тоскует по родителям и не успел с ними попрощаться.

Вновь беру в руки телефон, провожу пальцем по имени Эллиота, размышляя, стоит ли отвечать. Всего лишь звонок, обычная беседа. Повторяю эти слова про себя, как мантру.

Прежде чем я нажимаю кнопку «Ответить», мобильник снова начинает вибрировать. Вызов с незнакомого номера.

От неожиданности едва не роняю телефон. Первая мысль – это Эллиот звонит из больницы. В ту же секунду вспыхивает вторая: что-то случилось. После утраты родителей любой звонок с неизвестного номера, особенно в поздний час, автоматически ассоциируется с несчастьем: кто-то из близких в беде, а я ничем не могу помочь.

Поднимаю трубку.

– Ну, ты решила? – выпаливает Сэм.

– Какого черта?.. Почему звонишь так поздно?

– По той же причине, по которой ты взяла трубку. Не могу уснуть.

Раздраженно прикрываю глаза, стараясь успокоить сердцебиение.

– Ты меня до смерти напугал.

Он пропускает эту реплику мимо ушей.

– Смотрела документы?

– Некоторые.

– И?

Открываю голубую папку, достаю договор о покупке «Ветролома». На нем подпись отца, печать и дата – более трех десятков лет назад. Первый дом, который он купил для себя. Его любимое место на всем белом свете.

– Алло, – говорит Сэм.

Скрипит входная дверь. За стеклом возникает фигура Джека. Наконец-то он дома. Я не окликаю его; не хочу, чтобы он догадался о моем присутствии внизу.

Потираю глаза, чувствуя, как накатывает волна изнеможения. Горе высасывает энергию, и об этом редко говорят вслух. Никто не предупреждал, насколько тяжело носить его в себе. Скорбь задействует те же душевные силы, что и любовь. Когда любишь по-настоящему, открываешься чувствам – и отдаешь, и принимаешь. Но я словно разучилась это делать. Теперь каждое движение дается с огромным трудом.

– О чем думаешь? – спрашивает Сэм.

Мотаю головой, будто он способен меня увидеть. Спешу возразить – мол, это сумасбродная затея, обреченная на провал. В глубине души я даже хочу, чтобы она провалилась. Но внезапно во мне пробуждается странное чувство. Возможно, это вина за то, что я отдалилась от отца. А может, отчаянное желание оказаться где-то в другом месте.

Или же нечто иное – какой-то древний инстинкт, подсказывающий, что брат, вероятно, прав. Может быть, именно его появление в особняке Коббл-Хилл пробудило во мне этот инстинкт. Или же само его присутствие наконец-то заставило меня произнести это вслух.

– Думаю, отец слишком много раз гулял ночью по участку, чтобы случайно оступиться.

– Значит… ты поедешь со мной?

Мы оба долго молчим. А потом Сэм не своим голосом произносит, словно умоляя:

– Нора… пожалуйста.

И я соглашаюсь.

Ранний вылет

Я у гейта. Сэма нет.

Сажусь в самолет, устраиваюсь у иллюминатора. Сэм взял нам билеты в бизнес-класс – мы с Джеком не позволяем себе подобную роскошь, предпочитая вкладывать деньги в мою фирму и его ресторан. Откидываюсь на спинку кресла, смотрю в окно. Идет снег, по стеклам барабанят тяжелые капли. После бессонной ночи так и тянет вздремнуть. Одним глотком допиваю кофе, извлекаю из сумки голубую папку. Мне не терпится поделиться с Сэмом тем, что удалось выяснить про «Ветролом».

Отец дважды нанимал архитекторов для разработки плана реконструкции. В первый раз – более двадцати лет назад, будучи в браке с Сильвией, матерью Сэма и Томми. Сильвия загорелась идеей снести старое здание и возвести на его месте роскошное средиземноморское палаццо площадью десять тысяч квадратных футов⁷, а рядом – гостевой дом. Моя бывшая мачеха славилась пристрастием к помпезности и гигантомании. Впрочем, сей амбициозный замысел так и остался на бумаге. Выйдя замуж за отца, Сильвия бросила работу, но не пожелала отказываться от привычной жизни в Нью-Йорке с его светскими раутами и общественными мероприятиями. Хотя в теории ей нравилась идея владения недвижимостью на Западном побережье, на практике Сильвия посещала «Ветролом» еще реже, чем я.

Но вот что удивительно – меньше года назад отец все же вернулся к перестройке дома. На сей раз планы кардинально изменились: вместо сноса здания он задумал его модернизировать – поднять потолок в спальне, расширить кухню и превратить ее в зону отдыха. Просто и со вкусом; я бы поступила точно так же. Только не ясно, что именно сподвигло отца на размышления о ремонте и почему он вдруг передумал.

В памяти всплывает наш недавний разговор. Отец звал меня с собой в «Ветролом», желая узнать мое мнение. «Есть мысль кое-что изменить», – обронил он тогда. Может, хотел, чтобы я пересмотрела последний проект или взялась за разработку нового? Почему именно сейчас?

– Вообще-то я собирался сесть у окна.

Поднимаю взгляд. Рядом стоит Сэм – в потертых джинсах и фирменной бейсболке «Миннесота Твинс», запыхавшийся и вспотевший. Он небрежно бросает рюкзак в отделение для ручной клади и плюхается в кресло у прохода.

– Чуть не опоздал…

– Рада, что для тебя это важно.

– Еще как важно. Просто я не привык летать регулярными рейсами. Забыл про долгие досмотры.

– Шутишь?

– Я сначала думал взять бизнес-джет, но потом решил доказать тебе, что я обычный парень.

– Обычный парень и бизнес-джет – вещи несовместимые.

Сэм пристегивает ремень безопасности, подзывает стюардессу, разносящую напитки.

– Можно мне? Спасибо. – Он берет с подноса бокал шампанского и делает большой глоток. – И еще виски, если есть. Без льда, пожалуйста. В чем дело? – спрашивает он, заметив мой взгляд.

– Сейчас десять утра.

– Слишком рано для нравоучений. В любом случае у меня уважительная причина: я расстался с девушкой.

С удивлением смотрю на него:

– Вы с Морган расстались? Вчера?

– Кто сказал, что речь о Морган?

Сэм опустошает бокал. Я начинаю всерьез задумываться о том, чтобы сбежать, пока не поздно.

– Чувствую твое осуждение, – говорит он.

– А я и не скрываю.

Капитан по громкой связи объявляет о снегопаде. На секунду во мне вспыхивает надежда, что я вытянула карту «Выйти из тюрьмы бесплатно», и рейс отменят. Однако мои мечты разбиваются вдребезги: голос из динамика сообщает, что вылет состоится по расписанию, хотя при взлете возможна некоторая турбулентность. Посадка окончена, дверь самолета плотно закрывается.

Откидываюсь на сиденье, делаю глубокий вдох.

– В любом случае это не то, о чем ты думаешь, – говорит Сэм.

– Я думаю, что твои дела меня не касаются.

– Значит, ты думаешь правильно.

– Давай лучше поговорим о папе, ладно?

– Идет.

Передо мной результаты тщательного анализа данных о «Ветроломе» – вся информация аккуратно систематизирована в таблице. Планы территории и чертежи здания готовы к подробному изучению.

– Прежде чем мы приступим к разговору с полицейскими, необходимо прояснить несколько важных моментов. Вдобавок у меня возникли некоторые вопросы касательно периметра объекта. Кстати, ты не хочешь привлечь Томми?

– Зачем?

– Это напрямую его касается. Кроме того, он может что-то знать.

– Вряд ли.

Сэм мотает головой, решительно отвергая мое предложение.

– Ты уже второй раз так напрягаешься при упоминании Томми, – замечаю я. – Что у вас случилось?

– Ничего особенного, – отвечает Сэм, вытирая лоб.

Бросаю взгляд на правое запястье брата, перехваченное широким черным браслетом. То самое, травмированное, из-за которого завершилась его бейсбольная карьера.

– На холоде всегда ноет, – поясняет он. – Алкоголь помогает.

– Мне кажется, спиртное действует иначе.

Сэм прикрывает ладонью глаза.

– Давай отложим этот разговор. Я сейчас малость не в форме.

– Вообще-то ты сам настоял на поездке.

– Знаю.

– С тобой все в порядке?

– Я справлюсь.

Отворачиваюсь к окну. Самолет, вздрогнув, медленно отъезжает от гейта к взлетной полосе.

– Дай знать, когда будешь готов, – говорю я.

* * *

Дорога от аэропорта Лос-Анджелеса до «Ветролома» занимает около полутора часов. Сэм управляет арендованным автомобилем, следуя по живописному Тихоокеанскому шоссе, затем сворачивает на шоссе 101. Вскоре появляются знаки, указывающие путь к Карпинтерии.

Миновав железнодорожный переезд, мы выезжаем на улицу Падаро-лейн. Послеполуденное солнце прячется за густой листвой. Лучи с трудом пробиваются сквозь пелену тумана и зеленый шатер ветвей, окутывая все вокруг таинственным сумеречным светом.

Каждый раз, когда я еду по этой дороге, меня охватывает удивительное чувство, будто мне снова шесть лет и я впервые вижу эти места.

Мы приехали сюда вместе с отцом. Родители тогда готовились к разводу, и папа очень переживал за меня. Стараясь создать видимость беззаботности, всю дорогу от аэропорта он рассказывал, как мы, едва закинув домой вещи, отправимся на пляж и будем купаться в океанских волнах. Однако на подъезде к Карпинтерии сгустились тучи, а когда мы добрались до Падаро-лейн, разразилась настоящая буря. Насквозь промокшие, мы поспешно укрылись в доме и ждали, пока стихия успокоится.

К тому времени, как дождь утих, купаться уже не имело смысла. Тем не менее папа не позволил мне расстроиться. Он повел меня на скалы; мы пили молочный коктейль, ели сэндвичи с помидорами и смотрели на солнце, медленно опускающееся в серебристо-оранжевую дымку.

«Погода встретила нас неласково, Нора-Ну, – сказал отец, – но теперь все наладится».

По скрипучим ступенькам мы спустились к пляжу. Папа крепко держал меня за руку. Я спросила, не могли бы мы переехать сюда насовсем. Позже он часто вспоминал этот эпизод с улыбкой. Помнил ли он свой ответ? «Ветролом» принадлежит не только мне».

– Приехали, – говорит Сэм, вырывая меня из пучины воспоминаний.

Машина останавливается у ворот. Сэм опускает стекло, вводит код на панели электронного замка.

Створки со скрипом открываются. По выложенной камнем дороге мы движемся вперед, навстречу изумрудному лугу, бездонному небу и величественному океану.

Сам дом горделиво возвышался посреди этого великолепия, купаясь в золотистых лучах солнца. Несмотря на скромные размеры, он выглядел безупречно: два изящных эркера по обе стороны от входной двери, уютная веранда по периметру, скамейка-качалка в углу – и потрясающий вид на океанские просторы и скалистые утесы.

– Нравится? – спрашивает Сэм.

Неуверенно киваю.

– Думаешь его оставить?

– Что?

– Если продашь, выручишь кучу денег. Один участок стоит больше десяти миллионов.

– Я об этом не думала.

– Не злись. Отец знал, что ты не хочешь долю в компании и денег от него не возьмешь. Наверное, решил хоть так тебя оделить. Впрочем, не знаю.

Меня бросает в жар, чувства обостряются. Прошло уже около двух лет с тех пор, как я в последний раз переступала этот порог. Тогда мы с Джеком устроились на тех самых качелях; это был его единственный визит в «Ветролом». Помню, как папа протянул ему бокал вина и нежно коснулся моего лба поцелуем. До сих пор перед глазами рука Джека, покоящаяся на моем колене, и улыбка отца, согревающая душу.

– Ночной рейс вылетает в одиннадцать пятнадцать, – хрипло говорю я. – Хотелось бы успеть.

– Может, припаркуемся, а потом уже будешь строить планы на побег? Если задержимся, остановимся у дяди Джо. Или прямо здесь.

– С чего это мы вдруг задержимся?

– Подожди немного, дай хотя бы машину поставить.

Сэм выключает зажигание. Из дома выходят двое мужчин. Узнаю того, что слева, – это Кларк, он присматривает за «Ветроломом» с незапамятных времен и помнит еще прежнюю хозяйку. Я много лет его не видела, но он совсем не изменился – такой же крепкий, высокий, поджарый, в неизменных джинсах и массивных ботинках. На загорелой коже ни единой морщинки, а улыбка словно стирает годы.

Второй мужчина мне незнаком. Грузный, в тесном костюме, с короткой стрижкой. Красная обветренная кожа выдает человека, много времени проводящего на свежем воздухе. Он заметно моложе Кларка – примерно одного возраста с Сэмом.

К груди он прижимает папку. Даже отсюда я вижу на ней логотип полиции.

Сэм поднимает руку в знак приветствия.

– Это детектив О'Брайен, – поясняет он. – Наш главный контакт в полицейском управлении.

– Значит, он занимался расследованием? – спрашиваю я.

Сэм открывает дверь автомобиля.

– Да, и, очевидно, не слишком успешно.

* * *

– Вы проделали столь долгий путь, но я могу лишь пересказать содержание отчета, – говорит детектив О'Брайен. – У нас не осталось открытых вопросов…

Кларк ушел в дом, а мы гуляем по участку. Точнее, О'Брайен шагает впереди – быстро, не останавливаясь. Его взгляд прикован к страницам полицейского протокола – такой же подшит в моей голубой папке.

– Падение произошло в промежутке между восемью пятнадцатью и восемью тридцатью вечера. – Детектив направляется к юго-западному краю участка – тому самому месту, где, по данным полиции, находился отец и откуда он упал. – В тот вечер шел дождь. Нам повезло, что на пляже оказались свидетели.

– Слово «повезло» в данном случае не вполне уместно, – замечает Сэм.

О'Брайен оборачивается, едва заметно ухмыляется уголком рта.

– На побережье находились три человека, – продолжает он. – Пара, выгуливавшая собаку, шла к месту происшествия с западной стороны, а с Гагачьего мыса возвращался бегун.

Мы приближаемся к границе участка. Зеленая трава сменяется каменистой тропинкой, которая упирается в невысокую ограду. За ней открывается крутой обрыв.

– Благодаря показаниям свидетелей нам удалось определить точное время падения, – сообщает детектив.

В землю врыт неприметный желтый колышек. Такой мог бы отмечать розовый куст или садовую клумбу. Но сейчас он указывает на место трагедии.

Переступаю через колышек и замираю у самого края обрыва. Даже в ясный день камни здесь предательски скользкие. Достаточно пары неверных шагов – и ты летишь вниз. Но что могло заставить отца подойти так близко к краю? Совершенно на него не похоже, если только он не потерял ориентацию в пространстве. Возможно, бокал виски и затуманенный взгляд сыграли роковую роль. Мгновение – и он несется с высоты восьмидесяти футов прямо на острые скалы.

– Мы считаем, ваш отец упал именно с этого места, – говорит детектив. – Смерть наступила в результате удара.

В результате удара. Фраза звучит сухо и официально.

– Как вы это установили? – спрашиваю я.

– Простите?

– Откуда вы знаете, что он погиб от удара?

– После падения с такой высоты выжить невозможно.

С каждой минутой становится все очевиднее: детектива О'Брайена не интересуют наши переживания и горечь утраты. Наверное, он относится к нам так же, как я вчера к Сэму, – с равнодушием и недоверием. Что бы мы ни говорили, это ему малоинтересно.

Решаю сменить тактику и склонить его на нашу сторону. Мы ведь должны быть на одной стороне, разве не так?

– Детектив, вы, конечно, гораздо более опытны в подобных вопросах. Спасибо, что уделили нам время. Но позвольте вернуться немного назад. Мне кажется, в этой истории не хватает деталей, будто часть мозаики потерялась.

– Какой еще мозаики?

– Мы считаем, в тот вечер отец был не один, – встревает Сэм.

– Уверяю вас, он был совершенно один. – Детектив О'Брайен значительно смотрит на нас, точно подтверждая правдивость своих слов.

– Почему вы так думаете? – спрашиваю я.

– По данным службы безопасности «Нун Пропертис», ваш отец в последний момент скорректировал свои планы и решил приехать сюда вместо мероприятия в Нью-Йорке. Никто из его команды, включая смотрителя, не располагал информацией о визите в «Ветролом».

Странно. Насколько я помню, Кларк неизменно встречал отца у входа.

Сэм озадаченно смотрит на детектива.

– Кларк всегда в курсе, – говорит он.

– Очевидно, не в тот раз, – отвечает О'Брайен, перелистывая страницу отчета. – Мои сотрудники детально восстановили весь день вашего отца. Водитель забрал его в аэропорту Санта-Барбары и доставил в «Ветролом». Они прибыли на территорию в двенадцать пятнадцать. С этого момента и до момента смерти ваш отец находился там в полном одиночестве.

– Если не брать в расчет водителя, – добавляет Сэм.

– Водитель покинул участок в двенадцать тридцать две. – В голосе детектива зазвенело напряжение. – Компания по прокату лимузинов предоставила полный отчет о его передвижениях за день…

– Я вовсе не намекаю, что водитель – убийца, – произносит Сэм.

– О чем же вы тогда говорите?

– Вы сказали, отец был единственным человеком на территории. Но это не так.

Детектив О'Брайен бросает на Сэма предостерегающий взгляд. Я беру брата за руку, стараясь успокоить, но внутри у меня все дрожит от волнения. Объяснения только запутывают ситуацию, вызывая новые вопросы.

Взгляд скользит по каменной ограде, исполинским скалам и неистовому океану. Пытаюсь вообразить, каково это – сорваться вниз. Отец, случись такое, знал бы, что делать: как восстановить равновесие, как добраться до безопасного места.

– Вчера вечером я изучила план территории, – произношу я. – Верно ли я понимаю, что по периметру нет камер видеонаблюдения?

– Именно так. – Детектив кивает. – В доме установлена сигнализация, подключенная напрямую к полицейскому участку. Единственная камера – у въездных ворот.

– Согласитесь, необычно. По роду деятельности я часто сталкиваюсь с подобными объектами, и везде обязательно присутствует охрана. Здесь больше ста ярдов обрыва…

– Этот вопрос следует адресовать охранной фирме. Насколько я понял, ваш отец сам отказался от охраны на въезде. Из всех систем безопасности лишь кодовый замок на воротах.

Мой взгляд невольно устремляется налево, к соседнему участку, который отсюда едва просматривается. Вряд ли мне доводилось встречаться с его владельцами. Из всех соседей я знала только одного – он живет дальше по дороге. Бенджамин Кинг, инвестор. Они с отцом вместе учились в колледже. Именно благодаря Бену отец и узнал о «Ветроломе». Помню, он рассказывал, что впервые увидел этот дом с веранды Бена во время обсуждения какого-то делового предложения.

Однако он ни разу не упоминал о ближайших соседях. Между владениями высится внушительная каменная стена, смежный участок почти полностью занимает массивный особняк в тюдоровском стиле, размером с три «Ветролома».

– А с соседями вы общались? – интересуюсь я. – Вдруг у них есть камеры наблюдения?

– Мы получили доступ к их камерам, – отвечает детектив. – Изучили записи за весь вечер. К сожалению, объективы направлены исключительно на стену. Вашего отца на записях нет. – Он замолкает на мгновение и добавляет: – Зато могу с уверенностью подтвердить: через стену никто не перелезал.

– На том отрезке времени, который вы видели, – говорит Сэм.

– Еще раз повторяю, мои люди изучили записи за весь вечер. – Детектив листает страницы отчета. – И за весь день тоже.

– А за предыдущий день? – спрашиваю я.

– У нас нет оснований полагать, что за день до приезда вашего отца на участке кто-то находился.

– Значит, нет, – резюмирует Сэм.

Оглядываю обрыв, старинную калитку, за которой начинается шаткая деревянная лестница, спускающаяся к каменистому берегу.

– Возможно, кто-то пришел со стороны пляжа… – говорю я.

– Только если знал код от калитки. Это мог быть кто-то из знакомых вашего отца.

– Допустим.

– Но зачем знакомому пробираться с пляжа, карабкаться по лестнице под покровом темноты, чтобы попасть на участок?

– Вот именно, – торжествующе улыбается Сэм. – Наконец-то вы задали правильный вопрос.

Детектив О'Брайен с недовольным видом погружается в изучение отчета.

Подхожу к калитке, дергаю за ржавую ручку. На ней небольшой кодовый замок.

– А вдруг кто-то узнал код от отца или еще откуда? Существует ли электронный журнал посетителей?

– Нет, замок не подключен к охранной системе.

– Почему? Это же небезопасно.

Детектив О'Брайен вымученно улыбается, тщетно пытаясь скрыть раздражение.

– Ваш отец так решил. Как я уже упоминал, для него главным приоритетом были приватность и уединение.

– Вы хотя бы установили, кто мог знать код? – спрашиваю я. – Разве не положено отрабатывать все пути проникновения, проверять алиби потенциальных подозреваемых…

– Только при наличии доказательств преступления. А таковых не имеется.

– Может, стоит провести проверку сейчас? – вмешивается Сэм. – Чтобы полностью исключить эту версию.

О'Брайен выразительно приподнимает брови, как бы давая понять: ни дополнительных проверок, ни продолжения разговора не будет. Вряд ли кто-то мог проникнуть на территорию по лестнице, однако выражение лица детектива окончательно убеждает меня в том, что его единственное желание – закрыть дело. Это лишь укрепляет мою решимость не отступать.

– Не могли бы вы рассказать нам о свидетелях, обнаруживших тело отца? О семейной паре и бегуне.

О'Брайен листает отчет, находит нужную страницу.

– Мередит и Ник Купер, присматривают за домом номер 2082, принадлежащим семье Веласкес. Они проживали там последние несколько месяцев, пока Веласкесы находились в своем особняке в округе Росс. В момент происшествия с вашим отцом Куперы гуляли с собакой, золотистым ретривером. Именно Ник вызвал службу спасения.

– А бегун?

Детектив О'Брайен медлит с ответом.

– К моменту прибытия полиции он уже ушел.

Мы с Сэмом обмениваемся озадаченными взглядами.

– Что значит «ушел»?

– Мередит раньше работала фельдшером на «Скорой помощи». Она осмотрела вашего отца и поняла, что он не выжил после падения. Они с мужем решили дождаться полиции. Присутствие постороннего человека не требовалось.

– Вам это не кажется странным? – с нажимом спрашивает Сэм.

– Люди живут здесь, потому что ценят уединение. Ваш отец скончался, ему уже никто не мог помочь. Вероятно, третий свидетель не захотел вмешиваться в ситуацию.

«Или был причастен к случившемуся», – мелькает беспокойная мысль.

Возвращаюсь к калитке, продолжая внимательно наблюдать за детективом.

– А Куперы смогли опознать того бегуна?

– Нет. Они ведь всего лишь смотрители, не владельцы…

– Если верить вашим словам, они прожили здесь несколько месяцев, – вставляет Сэм.

Детектив неохотно кивает. По выражению его лица видно – он понимает намек Сэма, хоть и старается это скрыть. Если Куперы регулярно гуляли с собакой, а тот человек регулярно бегал, они просто обязаны были пересечься – либо до рокового вечера, либо после. На столь небольшом участке побережья невозможно не встретить соседей, особенно если те ведут активный образ жизни.

Есть еще тревожный момент: почему только сейчас выясняется, что один из трех очевидцев, которого не опознали остальные, просто исчез, не дождавшись допроса?

– По-моему, вы утверждали, что взяли показания у всех свидетелей, – замечаю я.

– Вам послышалось.

– Значит, нам обоим послышалось, – говорит Сэм. – Потому что я точно помню ваши слова.

Детектив О'Брайен утомленно вздыхает.

– Послушайте, я сам год назад потерял отца и понимаю, как вам тяжело. Но в полицейской академии нас с первых дней учат: если слышишь топот копыт, ищи лошадь, а не зебру.

– Безусловно, – отвечает Сэм. – Прекрасно понимаю ваше желание видеть ситуацию именно в таком свете. Ведь если лошадь оказывается не лошадью, значит, кто-то плохо выполняет свою работу. Следовательно, этот престижный район с дорогой недвижимостью не так уж безопасен под вашей защитой.

– Это просто нелепо, – возмущается детектив.

– Возможно, – соглашается Сэм. – Но еще более нелепо ваше предположение о том, что человек, ставший потенциальной жертвой преступления, вдруг забыл, как ходить по собственной земле. Не говоря уже о том, что один из трех свидетелей до сих пор не найден. Более того, нам неизвестно, что происходило с нашим отцом с момента, когда водитель высадил его в полдень, до рокового падения с обрыва.

Я замечаю, как нервно сжимаются пальцы Сэма на запястье, и решаю встать рядом с ним – на всякий случай.

– Будьте добры, объясните нам, – настаивает мой брат. – Где же та самая лошадь?