Читать книгу: «Попаданка поневоле»

Предисловие

Знаешь, я всегда считала, что есть два типа людей.

Первые — те, кто читает предисловия. Вдумчиво, с чашкой чая, подчёркивая карандашом особо умные мысли автора. Вторые — те, кто пролистывает их не глядя и сразу ныряет в первую главу. Я, если честно, всегда была из вторых. Поэтому если ты сейчас это читаешь — ты уже лучше меня. Поздравляю.

Но я всё-таки напишу. Потому что эта история заслуживает честности с самого начала. Хотя бы чуть-чуть.

Меня зовут Кенни Линкс.

Ну, скажем так — это одно из моих имён. В сети оно прижилось раньше всего остального: под ним я выкладывала музыку, когда думала, что пишу музыку. Под ним же играла в игры, когда думала, что просто играю. А потом, когда мы с соавтором начали писать «Корону из костей и пепла», оно должно было переехать и туда, но я захотела быть собой, снять маску.

Я люблю истории про попаданцев. Всегда любила. Исекай, манга, манхва, любой жанр, где обычный человек вдруг оказывается где-то не там — и вынужден разбираться, выживать, становиться кем-то большим, чем он был. Это что-то задевает, понимаешь? Мысль о том, что где-то существует мир, где ты не просто ты — бледная, немного пухлая, с пальцами-сардельками и вечной войной с весом, которую я проигрываю примерно с тренадцаци лет, — а кто-то другой. Лучше. Красивее. Увереннее. С длинными пальцами, которые наконец-то умеют играть на фортепиано так, как я хотела в детстве, но так и не научилась — потому что мои неуклюжие пальцы спотыкались о клавиши быстрее, чем я успевала открыть ноты.

Когда мы придумывали Атэрис — нашу империю, — я вложила в неё всё, что любила. Магию. Интриги. Балы, от которых захватывает дух. Дворцы с резными колоннами и залами. Герцогства с историями, законами, тайнами. Демонов на горизонте и императора, который держит мир в кулаке — или думает, что держит. Я прописала каждую деревню, каждый лес, каждую границу. Я знала этот мир лучше, чем свой собственный район. Честно — лучше.

И мне никогда не приходило в голову, что однажды я окажусь внутри.

Если бы меня спросили заранее, какой я хочу видеть себя в другом теле — я бы, наверное, смутилась и сказала что-нибудь вроде «ну, не знаю, что-нибудь небольшое». Но это была бы ложь. Потому что внутри каждого человека сидит очень конкретный список правок к собственной внешности, который он никому не показывает, но отлично помнит наизусть.

Мой список выглядит примерно так.

Кожу — оставить светлой, это мне нравилось всегда. Но убрать эту жуткую прозрачность, через которую просвечивают все сосуды, как будто я медицинский атлас для студентов первого курса. Пусть будет фарфор — настоящий, ровный. Пальцы — переписать полностью. Длинные, тонкие, с аккуратными ногтями. Такие, которым не стыдно играть Шопена. Ну или хотя бы «Собачий вальс» без позора. Возраст — откатить до шестнадцати. Не потому что двадцать девять — это плохо. А потому что в шестнадцать у тебя ещё нет усталости. Ты злишься — ярко, громко, не умея сдерживаться. Радуешься — так же. И смотришь на мир не с той тихой настороженностью, которую взрослые называют мудростью, а с той открытостью, которую они уже давно разучились объяснять.

Глаза оставить прежними.

Левый — синий. Им я смотрю, когда думаю, анализирую, строю системы и ищу логику там, где её, может, никогда и не было.

Правый — другой. На половину — синий, на половину — карий. Потому что есть вторая я — та, которая в три ночи рыдает над персонажами, которых сама же убила. Та, которая верит в магию чуть крепче, чем следовало бы взрослой женщине. Та, которая написала целую империю — и влюбилась в неё раньше, чем успела дописать.

Пусть оба живут. Они не спорят. Просто смотрят — каждый своим.

Атэрис — не случайный выбор.

Это магия и средневековье — горький чай, бархатные занавески и кинжал под подушкой. Мир, где власть пахнет воском от свечей и старыми договорами, где на балу решают судьбы тише, чем на поле боя, и где конец света приходит не с войском, а с одним-единственным именем, произнесённым не вовремя.

Я выбрала этот мир, потому что придумала его сама. От первого камня в основании столицы до последнего закона в своде герцогских прав. Я знаю, где у него болит. Знаю, где он трещит по швам. Знаю, что впереди — апокалипсис, и знаю, что его можно остановить. Теоретически.

Практически — это уже другой вопрос.

Плана у меня нет.

Это, пожалуй, самое честное, что я могу сказать про начало этой истории. Я не рождалась в Атерисе. Я туда упала — внезапно, шумно и, как обычно, крайне неловко. Прямо в середину сюжета, который не дописан, в тело персонажа, которого никогда не существовало, в мир, который вот-вот начнёт разворачиваться к своей самой тёмной странице.

Веста жива. Бал дебютанток ещё впереди. Беатрис ещё не сделала то, что должна сделать — или не должна, это как посмотреть. Король демонов ещё молчит. Пока.

И я — я стою посреди всего этого с одной-единственной мыслью в голове: «я написала эту историю, но я понятия не имею, чем она закончится.»

Потому что мы её не дописали.

Потому что теперь её дописываю я — изнутри.

И если империя Атэрис сгорит — она сгорит вместе со мной.

Так что у меня есть веская причина постараться.

Добро пожаловать в мою историю.Я сама только что в неё въехала — в прямом смысле слова.Пристегнитесь.

— Кенни Линкс Руперт,наследница герцогства Руперт,попаданка поневоле,автор собственного апокалипсиса

Глава 1. История себя переписала

1 июля 1216 года

Если бы кто-нибудь заранее сказал мне, что мой первый официальный въезд в императорский дворец закончится тем, что я окажусь по пояс в фонтане, прижатая к мраморному бедру статуи первого императора, а мой старший брат будет стоять рядом — мокрый, злой и с выражением лица человека, который уже мысленно составляет список моих посмертных титулов и раздумывает, какой из них будет наиболее унизительным, — я бы наверное, поверила.

Потому что, если уж жизнь решила превратить меня в попаданку, она явно не читала инструкцию по изяществу.

— Кени, — произнёс Терренс Руперт голосом ледяного арктического ветра, который лично обиделся на глобальное потепление.

Вода стекала с его тёмных волос по вискам, за воротник, по идеально чёрному камзолу, который ещё минуту назад выглядел так, будто стоил больше, чем вся моя прошлая жизнь вместе взятая — ноутбук, синтезатор, неоплаченные доставки еды и нереализованные амбиции включительно.

Теперь камзол прилип к нему, как мокрая тряпка к оскорблённому аристократу.

Что, в принципе, именно так и выглядело.

— Да? — пискнула я.

Из всего богатства великого и могучего — «да». Браво.

— Объясни.

Я попыталась пошевелиться. Не вышло. Юбка дорожного платья, мокрая и тяжёлая, обмоталась вокруг ног, как щупальца болотного монстра, который прошёл курсы пассивной агрессии. Правой рукой я держалась за статую, левой — за край фонтана. Под пальцами скользил мрамор, под ногами было что-то подозрительно гладкое, а из-за моей спины торчала голова каменного орла с видом существа, которое за две тысячи лет стояния в воде уже видело всякое, но такого — ещё точно нет.

Нет, не настоящего орла. Слава всем богам Атэриса. Пока ещё не настоящего.

— Тут сложная ситуация, — сказала я с таким достоинством, какое только возможно в положении «по пояс в фонтане».

Терренс медленно закрыл глаза.

Это было не «я устал». Это было «я сейчас обдумываю, как стать сиротой по собственному желанию, причём чтобы это выглядело естественно».

— Сложная, — повторил он.— Да.— Кени.— Да?— Мы въехали в императорский фонтан.— Технически, — осторожно поправила я, — не въехали. Нас внесло. Это пассивный залог. Ответственность размыта.

Он открыл глаза.

Если бы взгляд мог резать, я бы уже состояла из аккуратных тонких ломтиков, завёрнутых в фамильный герб.

— Нас внесло в фонтан на родовой карете дома Руперт. На карете, которая по всем законам магии подчиняется только прямому наследнику.

Я кивнула.

— Да. Вот именно. Тут есть нюанс.— Нюанс, — повторил он тоном человека, для которого слово «нюанс» отныне является личным оскорблением.— Она решила, что прямых наследников двое.

Терренс очень медленно повернул голову к тому, что ещё недавно было каретой. С таким видом, будто надеялся, что она исчезнет, если смотреть достаточно долго. Карета не исчезала. Карета стояла в центре императорского двора — точнее, стояла наполовину. Передние колёса были в фонтане. Задние — на парадной мраморной плитке. Две чёрные лошади, сотканные из теней, обиженно фыркали клубами дыма и косились то на Терренса, то на меня с таким видом, будто мы вдвоём только что разрушили их безупречную профессиональную репутацию, которую они выстраивали веками.

На дверце кареты сиял герб Рупертов — волчья голова в профиль.

И сейчас у волка было две тени.

Одна тянулась к Терренсу.

Вторая — ко мне.

Вокруг нас стояла императорская стража, дворцовые слуги, несколько придворных, два святых рыцаря и, кажется, один садовник, который держал в руках ножницы для роз и выглядел так, будто стоял перед экзистенциальным выбором: перекреститься или немедленно уйти в монастырь, где подобные вещи не случаются с нормальными людьми.

На верхней ступени дворцовой лестницы стоял принц Александр Конрад.

Он смотрел на нас.

Потом на карету.

Потом снова на нас.

И, к его чести, держался почти минуту. Целую минуту. Шестьдесят прекрасных секунд самоконтроля.

Почти.

Потому что потом наследный принц Империи согнулся пополам и заржал так, что один из святых рыцарей испуганно дёрнулся к мечу — на случай, если это была атака неведомой магией смеха.

— Простите, — выдавил Александр, героически пытаясь выпрямиться. — Простите. Я я просто Руперт фонтан лошади

Терренс медленно повернул к нему голову с таким достоинством, что, казалось, вода сама смутилась и попыталась стечь тише.

— Ваше высочество.

Александр резко закашлялся в кулак с видом человека, который проиграл финальную битву с собственным смехом, но намерен умереть стоя.

— Да. Конечно. Очень серьёзная ситуация, — сообщил он голосом, в котором «серьёзная» было явно самым большим преувеличением дня.

Я осторожно подняла руку.

— Можно я уточню?

Все посмотрели на меня.

Абсолютно все.

Это было крайне неприятно. Особенно учитывая, что я сидела в фонтане, мокрая, с прилипшими ко лбу прядями, с одной туфлей и с видом человека, только что провалившего собственное торжественное появление в истории.

Вторая туфля, кажется, уже покинула сюжет добровольно и без объяснений.

— Уточняй, — разрешил Терренс голосом ледяного сфинкса.— У вас тут родовые артефакты часто ломают законы мироздания? Или это я так удачно дебютировала?

Наступила тишина.

Не просто тишина. Та особая дворцовая тишина, в которой можно услышать, как у ближайшего придворного со звоном ломается картина мира, и звук этот похож на бой часов, отсчитывающих конец чьей-то карьеры.

Терренс смотрел на меня.

Александр смотрел на меня.

Стража смотрела на меня.

Теневые лошади смотрели на меня. С профессиональным укором.

Потом одна из них тихо фыркнула — и из её ноздрей вылетела чёрная дымная бабочка. Она сделала круг над фонтаном, как маленький вестник хаоса, приземлилась мне на нос и растворилась с таким видом, будто выполнила миссию, смысл которой знала только она.

— Это нормально? — спросила я.— Нет, — сказал Терренс.— Совсем?— Совсем.— Поняла. Принято.

В этот момент одна из мраморных статуй вокруг фонтана — изображавшая первого императора с мечом — повернула голову.

Медленно. С каменным скрипом. Без спешки, потому что у того, кто стоит в мраморе пятьсот лет, другое отношение ко времени.

Я медленно повернула голову вслед за всеми.

Статуя посмотрела на меня пустыми каменными глазами. Потом на Терренса. Потом снова на меня — с видом того, кто наконец дождался своего выхода.

И сказала голосом, похожим на скрип саркофага:

— Двое наследников Тени. Закон нарушен. Род признал невозможное.

После чего мраморный император чихнул.

С достоинством.

Из его носа вылетела струйка чёрной пыли.

Садовник упал в обморок — тихо, культурно, как будто даже это он сделал по этикету.

Один святой рыцарь прошептал:

— Боги

Другой, судя по лицу, начал мысленно переосмысливать своё место в мироздании.

Александр опять начал смеяться. С новой силой.

Терренс закрыл лицо рукой. Обеими. На случай, если одной окажется недостаточно.

Я осторожно отпустила статую, попыталась встать, поскользнулась, снова плюхнулась в воду, подняв вторичный фонтан, уже совсем неприличный, и, совершенно потеряв силы сражаться с реальностью на её же территории, сказала:

— Как я докатилась до жизни такой? Хотите узнать как?

Очень жаль.

Я всё равно расскажу.

Потому что именно так устроен человек — или, в моём случае, попаданка — в момент, когда объяснять уже бессмысленно, зато терять нечего.

А за три дня до того, как родовая магия Рупертов в порыве демократического энтузиазма решила переписать законы наследования, я проснулась в чужой спальне, в чужом теле и с абсолютно чужой проблемой.

А именно — я оказалась в мире собственной недописанной книги.

И, что особенно приятно, в теле персонажа, которого в этой книге вообще не существовало.

Вселенная не просто пошутила. Вселенная написала панчлайн и сама над ним засмеялась.

* * *

Первое, что я почувствовала, когда очнулась, — боль в висках.

Не драматичную, красивую боль героини, которая приходит в себя после судьбоносного магического ритуала под торжественную музыку. А обычную, мерзкую, абсолютно бытовую боль человека, который либо ударился головой обо что-то твёрдое, либо вчера выпил нечто, что категорически не заслуживало быть выпитым.

Второе — одеяло.

Очень тяжёлое. Чересчур мягкое. Неприлично дорогое. Одеяло, которое явно никогда в жизни не видело маркетплейса и гордилось этим.

Я открыла глаза.

Надо мной был балдахин.

Настоящий. Не «у меня над кроватью висит тканюшка из интернет-магазина со скидкой», а огромный, резной, с тёмно-синим бархатом, серебряной вышивкой и кистями, которые выглядели так, будто каждая из них в отдельности могла оплатить мою ипотеку. Если бы у меня была ипотека. Если бы у меня было что ипотечить.

Я моргнула.

Потом ещё раз.

Потолок не исчез. Очень нелюбезно с его стороны.

— Так, — сказала я вслух.

Голос был не мой. Моложе. Выше. Звонче.

Я застыла.

Потом медленно подняла руку.

Рука тоже была не моя. Тонкая. Светлая. С длинными пальцами. Аккуратные ногти. Запястье узкое, почти хрупкое. На среднем пальце — кольцо с чёрным камнем, внутри которого двигалась тонкая серебристая дымка.

Я смотрела на эту руку очень долго.

Дольше, чем стоило бы.

Потом пошевелила пальцами.

Они послушно шевельнулись.

Предатели.

— О нет, — сказала я.

И резко села. Потому что когда жизнь показывает тебе чужую руку, иногда лучше смотреть на неё стоя. Или хотя бы сидя. Комната качнулась, как корабль в шторм. Я схватилась за край кровати, переждала головокружение с достоинством человека, который притворяется, что так и задумывал, и огляделась.

Спальня была огромной.

Не «большая комната», а именно огромная — той монументальной огромностью, которая говорит: здесь живут люди, для которых понятие «личное пространство» давно вышло на пенсию. Тёмные стены, резные панели, тяжёлые шторы, письменный стол у окна, шкафы, камин, несколько кресел, книжные полки. Всё выдержано в чёрном, серебряном и тёмно-сером.

Мрачно.

Дорого.

Очень узнаваемо.

С тошнотворно личной точки зрения.

Потому что я сама когда-то описывала интерьеры герцогства Руперт как «эстетику благородного траура, который решил, что ему мало просто скорбеть — нужно ещё и угрожать».

Это была моя фраза. Из моего черновика. Не помню точно, из какой главы, но и не суть.

Я медленно повернула голову к окну.

За окном был сад — строгий, геометрический, с тёмными кипарисами и белыми дорожками, словно сам не мог решить, клумба он или кладбище. Над ним висело серое небо. Вдалеке возвышалась башня из чёрного камня с серебряным шпилем.

Я знала эту башню.

Башня Теневого Архива. Резиденция дома Руперт.

— Нет.

Комната молчала с олимпийским спокойствием.

— Нет-нет-нет. Нет, потому что это физически, онтологически, метафизически невозможно.

И тут дверь открылась.

В комнату вошла женщина лет сорока пяти — строгая, высокая, в чёрном платье с серебряной цепью на поясе. Волосы убраны в идеальный пучок. Лицо такое, каким в старых сказках пугали детей, которые и так уже боялись темноты.

Она увидела, что я сижу на кровати, и слегка склонила голову.

— Доброе утро, леди Кени Линкс.

Я застыла.

Не потому, что она меня так назвала.

А потому, что я узнала имя.

Кени Линкс.

Моё интернет-имя. Моё авторское имя. Моё имя-маска, псевдоним, под которым я публиковала песни, написанные в ночи, и отвечала на комментарии, которые требовали хэппи-энда, пока я методично убивала их надежды.

Имя, которое я собиралась когда-нибудь отдать персонажу. Но не отдала. Потому что никакой Кени Линкс в книге не было.

У Терренса Руперта не было сестры.

Он был единственным наследником.

Единственным.

Я знала это совершенно точно. Я написала это сама. В трёх местах. С уточнениями.

— Леди Кени? — женщина нахмурилась. — Вам нехорошо?— Мне — Я сглотнула. — Мне прекрасно.

Ложь была настолько далека от правды, что правда даже не обиделась — просто отвернулась.

Женщина подошла ближе.

— Вы бледны.— Я всегда бледная, — автоматически ответила я своим любимым аргументом из прошлой жизни.

Она моргнула.

— Простите?— Прощаю.— Что?— Ничего. Просто утро.— Уже почти полдень, миледи.

Я медленно повернула голову к ней.

— Почти что?— Полдень, — повторила она осторожно. — Вы проспали завтрак. Герцогиня приказала вас не будить. После вчерашнего приступа— Приступа?

Женщина замолчала.

И это молчание вышло неестественно длинным. Таким молчанием, которое само по себе является ответом.

— Какого приступа?— Вы потеряли сознание в малой галерее, миледи. Врачи сказали, что это нервное истощение. Вы несколько дней почти не ели.

Я посмотрела на свои тонкие руки.

Прекрасно. Я попала в чужое тело, которое уже успело устроить внутренний кризис до моего прибытия. Любезно. Хоть что-то сделано заранее.

— Как вас зовут? — спросила я.

Женщина чуть напряглась — совсем немного, как опытный человек, который замечает странное, но пока не знает, как его классифицировать.

— Марта, миледи. Ваша старшая камеристка.

Марта. Отлично. Этого персонажа я тоже не писала.

Значит, мир не просто вставил меня в сюжет. Он достроил вокруг меня обслуживающий персонал, комнату, биографию, нервный срыв и, скорее всего, гардероб. Полную комплектацию. Добро пожаловать.

Я осторожно спросила:

— Марта, какой сегодня день?— Двадцать восьмое июня, миледи. 1216 год Эры Могущества.

У меня пересохло во рту.

Двадцать восьмое июня.

То есть Веста уже сбежала из замка. Или вот-вот сбежит.

Терренс уже вляпался в историю с Эккардами.

А до бала дебютанток — чуть больше двух недель.

Я зажмурилась. Потому что иногда это помогает. Это не помогло.

Марта испуганно шагнула ко мне.

— Миледи?— Воды, — попросила я.

Она быстро налила воду в хрустальный стакан — красивый, тонкий, явно ещё один предмет интерьера, который мог оплачивать ипотеку.

Я взяла.

И чуть не уронила, потому что пальцы были слишком длинные, непривычно чужие в своей элегантности.

Вот оно.

Мечта идиотки сбылась: красивые пальцы, а пользоваться ими не умею.

Обхватила стакан двумя руками, как кружку с утренним кофе в холодный понедельник, и выпила почти залпом.

Марта смотрела с таким видом, будто я на её глазах съела фамильный герб с гарниром.

— Миледи— Что?— Стакан

Я посмотрела на стакан.

— А что с ним?— Его не держат так.

Медленно поставила стакан на тумбочку.

— Марта.— Да, миледи?— С сегодняшнего дня я буду делать много вещей неправильно.

Она побледнела.

— Миледи?— Это не угроза. Это предупреждение. Считайте его профессиональной честностью.

Марта молча перекрестилась по-соларовски.

Я решила, что начинать новую жизнь с религиозного кризиса у камеристки — недостаточно продуктивно.

Хотя, если честно, никакого другого плана у меня не было вообще.

* * *

Зеркало нашлось в соседней комнате.

Большое. В полный рост. В серебряной раме с таким видом, будто знало о себе всё.

Я остановилась перед ним.

И некоторое время просто смотрела.

Из зеркала на меня смотрела девушка лет шестнадцати.

Светлая кожа — именно та, что я когда-то вписала в список желаний: не болезненно-прозрачная, а ровная, фарфоровая. Волосы золотисто-русые, длинные, до талии, чуть волнистые. Лицо тонкое, с острым подбородком, прямым носом и губами, которые выглядели так, будто умели язвить ещё до того, как я в них поселилась, и уже успели поднатореть.

А глаза

Я подошла ближе.

Левый — синий.

Правый — наполовину синий, наполовину карий.

Я резко выдохнула.

Это были мои глаза.

Не совсем мои — красивее, ярче, будто кто-то взял оригинал и пропустил через фильтр «главная героиня тёмного фэнтези с судьбой и проблемами». Но идея была моя. Та самая. Мой странный, любимый, неправильный взгляд — один глаз всегда немного другой, как будто два разных человека смотрят из одного лица.

Я протянула руку и коснулась зеркала.

— Ну здравствуй, авторская ошибка, — прошептала я своему отражению.

Отражение ничего не ответило.

И тут в дверь постучали.

Не как Марта — не осторожно, не деликатно, не с вопросом. Три коротких, чётких удара. Такой стук не спрашивает, войти ли, — он уведомляет, что уже входит.

Марта за моей спиной тут же вытянулась.

— Лорд Терренс.

Я обернулась так резко, что едва не запуталась в собственных волосах.

— Кто?

Дверь открылась.

Вошёл Терренс Руперт.

Живой.

Младше, чем я представляла, но именно такой, каким мы с соавтором его прописывали до последней запятой. Высокий, худощавый, с тёмными волосами до плеч, бледным лицом и серыми глазами, холодными до такой степени, что рядом хотелось надеть что-нибудь тёплое. Одет в чёрное.

Он остановился у двери и посмотрел на меня.

Не удивлённо. Не тепло. Не враждебно.

Как смотрят на улику. Внимательно. Без эмоций. С намерением разобраться.

— Ты проснулась, — сказал он.— Очевидно, — ответила я. Автоматически. Раньше, чем успела подумать.

Марта за моей спиной издала звук умирающей мыши в формате «пианиссимо».

Терренс чуть приподнял бровь. Чуть — это по его меркам целый спектакль.

— Вижу, приступ повлиял на манеры.— Да, — сказала я. — Теперь они мертвы. Их отпели и похоронили.

Марта тихо ахнула, наблюдая за тем, как я добровольно засовываю руку в огонь.

Терренс посмотрел на неё.

— Оставь нас.— Но, милорд— Марта, — произнёс он негромко и очень спокойно.

Она побледнела ещё на один оттенок — кажется, её запас оттенков подходил к пределу — и исчезла за дверью так стремительно, будто сама владела магией телепортации.

Мы остались вдвоём.

Терренс несколько секунд молчал, изучая меня с тем профессиональным вниманием, которое бывает у людей, привыкших к тому, что окружающие регулярно им лгут.

Я тоже молчала.

Потому что — вот он. Мой персонаж. Человек, которого я создавала месяцами: подозрительного, язвительного, опасного и при этом настолько одинокого, что хотелось его обнять, но он, прежде чем позволить это, наверное, сначала проверил бы тебя на яды, пересмотрел список мотивов и запросил три рекомендации.

И теперь он стоял передо мной как мой брат.

Мой брат.

У которого, согласно канону, сестры быть не должно.

— Что ты помнишь? — спросил он.

Я могла соврать. Сказать: «Всё». Но Терренс был не тем человеком, которому можно врать без подготовки, — он почувствовал бы ложь раньше, чем она успела бы устроиться поудобнее.

Поэтому я выбрала частичную правду. Старый добрый инструмент.

— Немного.

Он неспешно сделал шаг навстречу мне.

— Что именно?— Имя. Дом. Тебя. Марту. Некоторое общее.— Общее, — повторил он.— Да.— Например?

Я посмотрела ему в глаза.

— Ты мой брат.

Он замер.

Очень тонко. Почти незаметно. Почти — но я видела, потому что знала, как он двигается. Знала его маски. Знала, что их несколько и что каждая надета поверх предыдущей. И знала, что сейчас одна из них дала микротрещину — тонкую, как волосок, но вполне реальную.

— Да, — сказал он после паузы. — Я твой брат.

Не «старший». Не «единственный близкий человек». Не «тот, кто тебя терпит».

Просто факт. Сухой. Осторожный. Точный.

И почему-то именно от этой сухости у меня сжалось сердце. Потому что я написала этого человека одиноким, а он даже подтверждал родство так, будто любая теплота была роскошью, которую нужно экономить.

— И я, судя по всему, регулярно доставляю тебе проблемы, — сказала я.

— Обычно, — ответил он почти нежно.

Если измерять нежность по шкале Терренса Руперта, где ноль — это подвал и молчание, а десять — это он не угрожает тебе в первую же минуту разговора.

— Что произошло вчера? — спросила я.

Он коротко помолчал.

— Ты вошла в малую галерею, увидела родовой портрет прадеда, сказала: «А почему у него лицо как у налогового инспектора с запором?» — и упала в обморок.

Я закрыла глаза.

— О боже.— Какого именно?

Я открыла глаза.

Терренс смотрел совершенно серьёзно.

Я не выдержала и засмеялась. Не красиво, не мелодично — нервно, с хрипотцой, как человек, который понял, что мир сошёл с ума, но у мира хотя бы чувство юмора в порядке, и за это отдельное спасибо.

Терренс молча ждал.

Когда я наконец успокоилась, он произнёс:

— Мать хочет тебя видеть.

Мне сразу стало не смешно. Быстро и окончательно.

Моргана Руперт.

Герцогиня Теневых Пределов.

Женщина, которая могла одним взглядом заставить дворянина вспомнить все свои преступления — включая те, которые он ещё только планировал.

Мы с соавтором писали её как одну из самых опасных женщин Империи. Не опасных в смысле «держит яды», хотя, возможно, и это. Опасных в смысле «видит тебя насквозь и молчит об этом, пока не решит, что тишина ей больше не выгодна».

А теперь она была моей матерью.

— Прямо сейчас? — спросила я.— После того, как тебя оденут.

Я посмотрела на себя. Ночная сорочка, распущенные волосы, лицо человека, которому только что вручили роль в спектакле без репетиций, текста и базового понимания жанра.

— А если я скажу, что не готова?— Она скажет, что это не имеет значения.— Логично.— Кени.

Я подняла взгляд.

Терренс смотрел иначе. Всё ещё холодно.

— Что бы ни случилось — не спорь с ней сегодня. Просто слушай. Отвечай коротко. Не шути.

Я нервно улыбнулась.

— То есть запретить мне всё, что я умею, и посмотреть, что останется?— Именно.— Прекрасная стратегия.

Он повернулся к двери, но остановился.

— И ещё.— Что?— Если ты действительно что-то не помнишь — скажи мне. Не ей.

Сказано сухо. Почти без интонации. Как инструкция по безопасности, а не как забота.

Но смысл был очевиден.

Он не доверял мне.

Но был готов прикрыть.

Это было, наверное, самое сложное для понимания сочетание из всех возможных. И самое — хотя он бы ни за что не согласился с этим словом — человеческое.

Я сглотнула.

— Хорошо.

Терренс кивнул и вышел.

А я осталась стоять перед зеркалом, в теле Кени Линкс Руперт, сестры человека, у которого по всем законам моего же мира сестры быть не могло.

И поняла главное.

Я не просто попала в Атэрис.

Я уже изменила канон.

Своим существованием.

До того, как успела что-либо сделать.

Это было одновременно страшно и, если совсем честно, немного лестно.

* * *

Марта вернулась через пять минут с отрядом горничных — организованным, сосредоточенным, с таким видом, будто они шли выполнять государственную задачу.

И началась первая пытка.

Платье.

Раньше я, как автор, очень любила описывать платья. С удовольствием, со вкусом, с деталями. Бархат. Шёлк. Корсеты. Вышивка серебром. Юбки, струящиеся, как вода. Образ, эстетика, красота, которую создаёшь из ничего, кроме слов.

Теперь я хочу официально, публично и со всей искренностью извиниться перед каждой своей героиней.

Корсет — это не одежда.

Это архитектурное решение с политическим подтекстом против ваших внутренних органов.

— Потерпите, миледи, — сказала Марта, затягивая шнуровку с профессиональным хладнокровием.— Я уже терплю, — сообщила я.— Ещё немного.— Марта, если ещё немного, моя печень эмигрирует в соседнее герцогство и подаст на политическое убежище.

Одна из младших горничных фыркнула. Коротко. Непроизвольно. И немедленно пожалела об этом.

Марта посмотрела на неё — тихо, без слов, одним взглядом, который сказал всё необходимое.

Фырканье умерло молодым, не оставив наследников.

— Леди Кени, — строго произнесла Марта, — благородные девушки не говорят о печени.— А она о нас говорит?— Что?— Ничего. Продолжайте, пожалуйста.

Платье выбрали тёмно-серое, с серебряной вышивкой — красивое до невозможности и неудобное до состояния, которое в прошлой жизни я бы назвала уголовно наказуемым. Волосы собрали в причёску, именуемую, по словам Марты, «полуофициальной утренней укладкой». По моим ощущениям — «черепная конструкция класса B с претензией».

Когда меня наконец поставили перед зеркалом, я выглядела прекрасно.

Чуждо.

Но прекрасно.

Что-то примерно между «парадный портрет» и «человек, который не понимает, почему все части тела сейчас находятся именно там».

— Идёмте, миледи, — сказала Марта. — Герцогиня ждёт.

Мне захотелось лечь обратно в кровать, укутаться в это возмутительно роскошное одеяло и сообщить всем, что попаданчество отменяется по техническим причинам, перенос — на неопределённый срок.

Но я пошла.

* * *

Моргана Руперт сидела в кабинете.

Точнее — не просто сидела. Она занимала пространство полностью, без переговоров, с ощущением, что любой другой вариант был бы нелогичен.

Высокая женщина с серебристыми волосами в низком узле. Лицо красивое, строгое, почти без возраста — из тех лиц, которые не стареют, потому что возраст счёл за лучшее держаться на почтительном расстоянии. Глаза — серые, как у Терренса, но иначе. У Терренса они были холодными. У неё — точными.

На столе перед ней лежали бумаги. Письма. Карты. Печати. Свидетельства активной управленческой деятельности человека, у которого нет времени на праздные беседы, но который найдёт время, если понадобится.

Когда я вошла, она не подняла голову сразу.

Сначала дописала строку. Поставила точку. Посыпала чернила песком. Дала им высохнуть. Убедилась в результате.

И только потом посмотрела на меня.

— Кени.

Я присела в реверансе.

Ну, попыталась. Колени дрогнули, корсет перераспределил мои рёбра по новой схеме, и я застыла где-то посередине между «изящный поклон» и «сейчас я упаду лицом в ковёр, и это будет не так элегантно, как хотелось бы».

Моргана наблюдала.

Терренс, стоявший у стены, тоже наблюдал.

Я выпрямилась, сделав вид, что так и задумывала.

— Матушка, — сказала я.

Слово вышло странно. Не моё. Не её. Но правильное для этой роли — как реплика в спектакле, текст которого кто-то другой написал ещё до моего рождения. Этого рождения.