Читать книгу: «Просто няня»

Глава 1

– Так, котята мои дорогие, внимание на меня! – я хлопнула в ладоши, пытаясь перекричать весёлый гвалт. – Представьте, что у вас было пять сочных, красных яблочек. Пять! – для наглядности я растопырила ладонь, демонстрируя свой не самый свежий маникюр всему второму «Б». – И вот, значит, к вам в сад прискакала белка. Наглая такая, с пушистым хвостом. И одно яблочко – цап! – утащила. Сколько яблочек у вас осталось?

Класс на секунду затих. Тридцать пар глаз уставились в потолок, на свои пальцы, куда-то в глубины своего детского сознания. Я обожала эту тишину, когда маленькие шестерёнки в их головах начинали крутиться. Но идиллию, как всегда, разрушил один маленький засранец. Простите, вундеркинд.

– Дарья Ивановна, а можно уточнить вид белки? Это была обыкновенная Sciurus vulgaris или, возможно, её канадский подвид? И вообще, постановка задачи некорректна. Белки предпочитают орехи и семена, а фрукты едят только в случае острой нехватки основной пищи. Это нелогично.

Я медленно вдохнула, надув щёки, и так же медленно выдохнула, мысленно отправляя этого юного всезнайку в долгое путешествие по реке Дон, без весла. Марк Соколов. Моя персональная головная боль и ходячая «Википедия» в идеально отглаженных брючках. Восемь лет от роду, а заноза и занудство как у профессора на пенсии.

– Марк, дорогой мой, это была особенная, сказочная белка, – я натянула на лицо свою самую обаятельную улыбку, ту, что мама называла «обезоруживающей». – В нашем волшебном лесу белки едят всё, что плохо лежит, особенно яблоки из математических задачек. Так сколько яблок-то осталось?

– Четыре! – неуверенно пискнул кто-то с задней парты, и класс тут же радостно подхватил.

– Молодцы! Золотые мои! – я захлопала в ладоши, изо всех сил игнорируя громкий, полный вселенской скорби вздох Марка. Он явно был разочарован моим антинаучным подходом.

Работа в элитной частной школе «Перспектива» была тем ещё аттракционом. Сюда привозили детей на машинах, каждая из которых стоила как весь мой родной квартал в Ростове-на-Дону. Мои простые, «казачьи» методы преподавания с прибаутками и примерами из жизни вызывали у детей искренний восторг, а вот у их родителей и некоторых моих коллег – плохо скрываемое недоумение. Они привыкли изъясняться на языке «компетенций», «образовательных траекторий» и «личностного роста». А я что? Я человек простой. Для меня главное, чтобы ребёнок понял, а не вызубрил параграф, не вникая в суть.

Сразу после уроков я, как подбитый истребитель, завалилась в каморку Светы, школьного администратора и моей единственной подруги в этом серпентарии. Света, в отличие от меня, была здесь своей – всегда на высоченных шпильках, с идеальной укладкой и телефоном, разрывающимся от сплетен столичного бомонда.

– Свєтка, всё! Я скоро начну выть на луну, – драматично выдохнула я, плюхаясь на стул напротив неё. – Этот Соколов-младший меня в могилу сведёт. Он сегодня мне лекцию про рацион белок прочитал! Не ребёнок, а поисковая система с ножками!

Света грациозно отхлебнула кофе из крошечной чашечки и посмотрела на меня взглядом, полным сочувствия и лёгкого превосходства.

– Дашенька, я же тебя предупреждала. Ты хоть знаешь, кто его папа?

– Знаю, – буркнула я, ковыряя заусенец. – Какой-то там строительный магнат. Нефтяной король? Или кто он там?

– «Какой-то там»? – Света закатила глаза так, что я испугалась, как бы они у неё там не остались. – Даша, Андрей Соколов – это человек, который строит половину Москвы! Он привык, что все вокруг него ходят на цыпочках и дышат через раз. А своего Марка он просто обожает. Считает его непризнанным гением. Любая жалоба на сыночка – и он тебя с землёй сровняет. Купит школу и сделает тебя ответственной за полив фикуса в холле.

– Гений, которому не мешало бы научиться общаться с живыми людьми, а не только с «Алисой» в колонке, – проворчала я. – Он же абсолютно не приспособлен к жизни в коллективе.

– Просто будь с ним помягче, Даш. Улыбайся, хвали его интеллект. Тебе же проблемы не нужны, так ведь?

– Проблемы мне даром не сдались, – согласилась я, вставая. – Но и делать вид, что всё прекрасно, когда у меня на глазах растёт маленький эгоистичный сноб, я не могу. Совесть не позволит. Ладно, прорвёмся! Не таких быков за рога брали!

Я с присущим мне донским оптимизмом отмахнулась от её предостережений. Ну что он мне сделает, этот папа-миллионер? Подумаешь! Дети – они и в Африке дети. К каждому можно найти ключик.

Ох, как же я ошибалась. Моя уверенность испарилась без следа на следующий же день.

На большой перемене я разливала детям компот, когда мой слух уловил тихие, сдавленные всхлипы. В дальнем углу игровой комнаты, сжавшись в комочек на пуфике, сидел тихий и скромный Егорка из небогатой, по местным меркам, семьи. А над ним, словно хищная птица, нависал Марк Соколов. В руках у Марка сиял новенький планшет, который стоил, наверное, как моя годовая зарплата.

– Ну что ты разревелся, как девчонка? – с ледяным превосходством в голосе бросил он. – Я же тебе просто по фактам объяснил, что твой планшет – это доисторический хлам. У него даже процессор двухъядерный и разрешение экрана ниже, чем у моих смарт-часов. Тебе его что, в музее техники выдали?

Егор зарыдал в голос, закрыв лицо маленькими ладошками. Остальные дети замерли, превратившись в зрителей этого жестокого спектакля.

Внутри меня будто лопнула струна. Одно дело – спорить с училкой про белок, демонстрируя свой не по годам развитый интеллект. И совершенно, кардинально другое – унижать слабого, самоутверждаясь за его счёт. Моя фирменная «обезоруживающая» улыбка сползла с лица, уступив место выражению, которое мой дед-казак называл «Щас кто-то огребёт».

– Марк, – мой голос прозвучал непривычно тихо, но так, что даже дети в другом конце комнаты обернулись. – А ну-ка извинись. Немедленно.

Он вскинул на меня свои умные, но абсолютно холодные глаза, в которых не было ни тени раскаяния.

– А за что? Я же сказал правду. Объективные технические характеристики – это просто факты.

В этот момент я поняла, что все мои надежды на «авось пронесёт» и «дети-везде-дети» разбились вдребезги. Пора было действовать. И действовать так, как я умела – прямо и решительно. Разговоры с восьмилетним гением-социопатом были бесполезны. Похоже, мне предстоял очень, очень серьёзный разговор с его «всемогущим» папой. Ну что ж, Соколов-старший, держись. Донская педагогика идёт в наступление.

* * *

– Итак, мои дорогие, сегодня мы поговорим о том, как наши зелёные друзья обедают, – с энтузиазмом объявила я на следующий день. Для наглядности я водрузила на свой стол самый несчастный фикус, который только смогла найти в школьных коридорах. Он сидел в горшке, из которого явно вырос ещё в прошлом году. – Кто-нибудь знает, что такое фотосинтез?

Я и договорить не успела, а одна рука уже взлетела вверх. Так быстро, что я испугалась, как бы она не отвалилась. Ну конечно, кто бы сомневался.

– Дарья Ивановна, фотосинтез – это сложный химический процесс преобразования энергии видимого света в энергию химических связей органических веществ, – пробубнил себе под нос Марк Соколов, даже не пытаясь встать. Он вещал со своего места так, будто был не второклассником, а как минимум профессором в университете. – Если по-простому, растение берёт углекислый газ, воду и свет, а делает из них глюкозу и кислород. Я вчера как раз смотрел документалку на эту тему. Рейтинг 8.4, очень советую.

Класс затих. Бедные дети пытались понять, что за абракадабру сейчас выдал их одноклассник. А я, глядя на это маленькое самодовольное лицо, почувствовала, как внутри закипает мой знаменитый донской педагогический азарт. Вчерашняя история с Егором, который рыдал из-за отобранного планшета, всё ещё не выходила из головы. Знать теорию – это, конечно, замечательно. Но что насчёт практики?

– Марк, это просто… невероятно! – я картинно всплеснула руками, изображая такой восторг, что мне бы позавидовала любая актриса. – Какая эрудиция! Сразу видно – будущий учёный! Раз ты у нас такой эксперт, я предлагаю тебе сегодня стать моим главным помощником. Проведёшь для нас мастер-класс!

На лице Марка мелькнуло удивление, но оно тут же сменилось гордостью. Ещё бы! Его гениальность наконец-то оценили по достоинству.

– Вот, посмотри, – я с сочувствием погладила жёлтый, поникший листик фикуса. – Наш бедный друг страдает. Ему очень тесно в старом домике, его корешки задыхаются. Твоя задача, как нашего главного ботаника, – переселить его вот сюда. – Я с грохотом поставила на стол большой, красивый и, главное, пустой керамический горшок. – В новую просторную квартиру. Ты ведь знаешь, как это делается? В твоей документалке наверняка показывали.

Марк на секунду замялся. Его взгляд забегал от старого горшка к большому пакету с землёй, который я предусмотрительно притащила с собой. В его умных глазках промелькнула тень паники.

– Ну… в общих чертах, – неуверенно протянул он. – Там… земля нужна. И полить потом.

– Прекрасно! Всё, что нужно, перед тобой! – я сделала широкий приглашающий жест рукой. – Прошу, маэстро! Весь класс замер в ожидании чуда от нашего юного гения.

Под хихиканье одноклассников Марк нехотя вылез из-за парты и подошёл к столу. Он смотрел на пакет с землёй с таким видом, будто там лежало что-то очень неприличное. С выражением крайнего омерзения на лице он развязал пакет и брезгливо, двумя пальчиками, попытался зацепить немного земли. Чёрные комочки тут же посыпались на пол и, что самое страшное, на его белоснежную, дорогущую рубашку.

– Ой! – пискнул он и отдёрнул руку, словно дотронулся до раскалённой плиты.

Класс не выдержал и прыснул со смеху.

– Марк, не бойся, она не кусается! – подбодрила я, изо всех сил стараясь не улыбаться. – Представь, что это такой новомодный кинетический песок. Только натуральный. Эко-версия!

Он насупился, покраснел как рак и снова полез в пакет, на этот раз зачерпнув целую пригоршню. Но когда он понёс руку к новому горшку, то промахнулся, и добрая половина земли оказалась на столе, создав живописный чёрный холм.

– Дарья Ивановна, оно же грязное! – возмущённо воскликнул он, с ужасом глядя на свои испачканные ладошки.

– Да ты что! – ахнула я. – Кто бы мог подумать, что земля в пакете с надписью «Земля» окажется грязной? Марк, да это же научное открытие! Нужно срочно записать!

Хохот в классе стал ещё громче. Марк злился всё сильнее. Он схватил старый горшок и, вместо того чтобы аккуратно вынуть растение, как это делают все нормальные люди, просто перевернул его и со всей силы тряхнул. Фикус с жалким хрустом вывалился на стол. Земляной ком развалился, обнажив тонкие, беззащитные белые корешки. Один из молоденьких ростков не выдержал такого обращения и отломился.

– Ой, – снова сказал Марк, но теперь в его голосе слышался настоящий испуг. Он сломал живое существо.

И тут смех в классе резко прекратился.

– Ты его сломал! – крикнула с первой парты Аня, самая сердобольная девочка в классе.

– Ему же больно теперь! – вторила ей Катя.

– Надо корешки скорее землёй присыпать, а то они засохнут! – неожиданно громко сказал вчерашний плакса Егорка. – Моя бабушка всегда так говорит!

И тут началось нечто невероятное. Дети, забыв про смех и насмешки, повскакивали со своих мест и бросились к учительскому столу.

– Давайте поможем!

– Марк, ты держи стволик, а мы землю насыплем!

– А я за водой сбегаю!

Через пять минут, общими усилиями, несчастный фикус был спасён и пересажен. Дети, перемазанные землёй с ног до головы, но ужасно гордые и довольные собой, дружно убирали со стола и подметали пол. А Марк… Марк стоял в стороне. Он молча смотрел то на свои грязные руки, то на цветок, который только что спасли всем классом. Он был смущён, зол и, кажется, впервые в своей жизни совершенно растерян. Он, который знал всё про фотосинтез, оказался абсолютно беспомощным в простом деле, с которым справились даже те, кого он считал глупее себя. Кажется, мой урок практической ботаники удался на славу.

Но моё тихое счастье было недолгим. Сразу после уроков, когда я, уставшая, но довольная, уже собиралась бежать домой, в дверях класса появилась запыхавшаяся секретарша директора.

– Дарья Ивановна, вас срочно к Елене Викторовне!

Я устала вздохнула и потёрла переносицу. Зачем это ещё? Я вошла в приёмную, где меня уже ждала Света. Подруга была бледнее мела. Она тут же схватила меня за руку.

– Дашка, что ты натворила? – прошептала она, и её глаза были похожи на два больших блюдца.

– В смысле? – не поняла я, хотя нехорошее предчувствие уже начало скрестись где-то внутри.

– К директору приехал отец Марка Соколова, – выдохнула Света так, будто сообщала о начале третьей мировой. – Он в ярости. Просто в бешенстве и он ждёт тебя.

Глава 2

Дверь в кабинет нашей директрисы, Елены Викторовны, распахнулась так, словно её вышибли ногой. Без стука, естественно. Висевший на стене портрет какого-то бородатого учёного мужа испуганно подпрыгнул. Я от неожиданности икнула и вжала голову в плечи, чисто на автомате.

На пороге, заполнив собой весь проём, стоял он. Андрей Соколов. Собственной персоной.

Я, конечно, поддалась любопытству и погуглила папашу моего маленького тирана, Марка. Но ни одна, даже самая глянцевая фотография из интернета, не передавала этой… мощи. Высоченный, плечистый, в идеально сидящем костюме такого цвета, который я бы назвала «мокрый асфальт в лунную ночь». Стоил этот костюм, наверное, как моя скромная однушка в спальном районе. Короткая стрижка, упрямый подбородок и холоднющие серые глаза. Сейчас эти глаза смотрели на меня так, будто я была не учительницей начальных классов, а жвачкой, прилипшей к подошве его сияющего ботинка за тысячу евро.

Елена Викторовна, обычно гроза всей школы, тут же сдулась, как проколотый шарик, и превратилась в трепетную мышку.

– Андрей Игоревич, здравствуйте! Какая радость! Проходите, пожалуйста, присаживайтесь… – защебетала она, указывая на стул для посетителей, который рядом с Соколовым выглядел как детский стульчик из «Икеи».

Он её попросту не заметил. Сделал два шага ко мне, и я почувствовала, как в кабинете резко упала температура. Воздух как будто сгустился.

– Вы – Дарья Ивановна? – его голос, низкий и ровный, без единой эмоции, мог бы замораживать воду.

– Она самая, – пискнула я, но тут же взяла себя в руки. Так, Потапко, не дрейфить! Я заставила себя расправить плечи и посмотреть этому ледяному человеку прямо в глаза. Мама всегда учила: «Даша, никогда не прячь глаза. Ты не золотой рубль, чтобы всем нравиться, но и не дырявая копейка, чтобы тебя ногами пинали».

Уголок его рта едва заметно дёрнулся в подобии усмешки, но глаза остались такими же холодными.

– На каком основании вы позволили себе унизить моего сына перед всем классом?

Ну, началось. Наезд был такой прямой и бесцеремонный, что я на секунду потеряла дар речи. Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как где-то в глубине души закипает моя горячая донская кровь. Унизить? Да он хоть в курсе, как его драгоценное чадо вчера другого ребёнка до слёз доводило?

– Прошу прощения, а не могли бы вы уточнить, в чём именно заключалось унижение? – я позволила себе самую капельку своего южного говора, чуть растягивая гласные. Пусть знает, что я не из тех, кто в обморок падает от строгого взгляда.

– Вы заставили его копаться в земле! Выставили его на посмешище! Мой сын пришёл домой в слезах, потому что какая-то… учительница, – он буквально выплюнул это слово, – решила устроить ему показательную порку.

– Во-первых, не «какая-то», а Дарья Ивановна, – я говорила спокойно, но внутри всё клокотало. – А во-вторых, это была не порка, а урок труда и биологии в одном флаконе. Ваш сын, который может процитировать наизусть параграф о фотосинтезе, испугался пересадить один-единственный цветочек. Потому что, о ужас, можно испачкать ручки в земле. Вы сами не находите это немного… странным для восьмилетнего мальчика?

Брови Соколова поползли вверх. Кажется, такого ответа он не ожидал. Видимо, он привык, что при его появлении все сразу падают на колени и начинают биться головой об пол, вымаливая прощение. А тут какая-то учительница в простенькой блузке и смешной юбке в горошек смеет ему возражать.

– Мой сын станет программистом, а не садовником! Ему не нужно уметь возиться в грязи!

– А программисту обязательно нужно уметь доводить одноклассника до истерики, потому что у того планшет «неправильной» фирмы? – мой голос предательски дрогнул от возмущения. – Ваш сын растёт очень умным, я не спорю. Но он растёт абсолютно нечутким, понимаете? У него эмпатия на нуле. Он не умеет дружить. Он не уважает никого, кроме себя и своих навороченных гаджетов. И никакие деньги, Андрей Игоревич, не купят ему ни друзей, ни простого человеческого тепла. А тот несчастный цветок мы сегодня спасали всем классом. Все вместе. И даже тот мальчик, которого Марк вчера обидел, помогал ему. Вот это, я считаю, и есть настоящий урок. А не унижение.

В кабинете повисла такая тишина, что было слышно, как за окном чихнула ворона. Елена Викторовна, кажется, вообще забыла, как дышать. Я стояла, тяжело дыша, и смотрела прямо в ошарашенные серые глаза Соколова. Ну всё, Даша, договорилась. Сейчас тебя вместе с твоим фикусом вышвырнут из этой элитной школы. Можно паковать чемоданы и возвращаться в Ростов.

Андрей молчал. Он смотрел на меня долго-долго, и я видела, как выражение его лица меняется. Ледяная ярость медленно сходила на нет, а на её месте появлялось… что-то другое. Удивление? Задумчивость? Я не могла разобрать. Казалось, он впервые в жизни столкнулся с человеком, который не испугался его статуса и миллионов. С тем, кто посмел сказать ему в лицо правду о его сыне. Горькую, но очевидную.

Он медленно опустил взгляд на свои идеальные руки с дорогими часами. Потом снова посмотрел на меня.

– И что вы предлагаете? – его голос прозвучал совершенно иначе. В нём больше не было стали, только глухая усталость и… растерянность.

Я даже моргнула пару раз, не веря своим ушам. Он не орёт. Не угрожает увольнением. Он… спрашивает совета? У меня? У «какой-то учительницы»?

В этот момент я вдруг поняла, что мой маленький урок ботаники дал совершенно неожиданные всходы. И не только для маленького Марка, но и для его всемогущего отца. Похоже, этот разговор это начало чего-то очень интересного.

* * *

Я уставилась на него, как на восьмое чудо света, и мысленно прокручивала в голове его вопрос. Мне не послышалось? Этот мужчина, который только что метал в меня молнии из своих серых глаз, теперь спрашивал моего совета? Ну всё, приехали. Кажется, где-то в мире сейчас плачет один очень растерянный бизнес-консультант, потому что его работу бесплатно выполняет учительница начальных классов.

– Что я предлагаю? – переспросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул от изумления. – Ну, для начала, можно попробовать поговорить с вашим сыном. Только не как с подчинённым на планёрке, а как с обычным восьмилетним мальчишкой. Ему, может, и не нужен новый айпад последней модели, а нужно, чтобы папа просто посидел с ним рядом и спросил, как дела.

Я сделала паузу, набираясь смелости.

– Спросите, не кто его обидел, а с кем он дружит. Не какие оценки получил, а что смешного было сегодня на перемене. Объясните ему, что быть сильным – это не значит унижать уборщицу или хвастаться дорогими вещами. Настоящая сила – это когда ты можешь заступиться за слабого и признать, что был неправ.

Андрей Соколов слушал меня, и его лицо, до этого напоминавшее дорогую каменную столешницу, вдруг начало меняться. Он взъерошил свои идеальные волосы совершенно обычным, уставшим жестом. Этот простой человеческий жест впечатлил меня куда больше, чем его костюм, который стоил, как моя годовая зарплата. Он тяжело опустился на стул напротив, и тот страдальчески скрипнул. Директриса, Елена Викторовна, поняв, что сейчас начнётся что-то интересное, но уже не про школу, тихонько испарилась из кабинета. Мудрая женщина, ничего не скажешь.

– Вы и правда думаете, что я не пробовал? – он криво усмехнулся, не стесняясь демонстрироват горечь. – Я прихожу домой – они уже спят. Ухожу – они ещё спят. У меня их трое, Дарья Ивановна. Трое. Марк – средний. Есть ещё Кира, ей одиннадцать. Эта вообще объявила мне бойкот после того, как… – он запнулся, – как жена ушла. Просто молчит и смотрит. И Алина, младшая, ей пять. Это не ребёнок, это стихийное бедствие в розовых колготках. Она крушит всё, до чего дотягивается, просто чтобы на неё обратили внимание.

Он говорил это тихо, глядя мимо меня. Вся его напускная строгость слетела, обнажив уставшего и замученного мужчину, который не знал что ему делать со своими детьми.

– Няни от нас бегут, как от огня, – продолжил он. – Одна не выдержала моих правил, другая – детских истерик. Последняя уволилась вчера. Сказала, что её тонкая душевная организация не переживёт ещё одной художественной инсталляции из гуаши на её волосах. Это Алина постаралась. А я… я не знаю, что им ещё нужно. Я покупаю им всё самое лучшее, самое дорогое. А они несчастны. Все трое.

Вот тебе и Соколов. Большой, сильный, а в глазах – вселенская тоска и отчаяние. Проблема оказалась куда глубже, чем я думала.

Он замолчал, а потом резко вскинул на меня свои серые, как тучи перед грозой, глаза. В них больше не было ни холода, ни злости. Только внимательный, изучающий взгляд и что-то похожее на отчаянную надежду.

– Вы. Вы им нужны, – произнёс он так просто, будто это было решением уравнения два плюс два.

– Простите, что? – я точно решила, что у меня сегодня проблемы со слухом. Может, от нервов?

– Я предлагаю вам работу, – чётко, разделяя слова, сказал Андрей Соколов. – Увольняйтесь из этой школы. Становитесь гувернанткой для моих детей. Будете жить у меня. Платить буду… – он на секунду прищурился, оценивая меня, – в пять раз больше, чем здесь. Нет. В десять.

Десять раз больше.

Цифра взорвалась в моей голове фейерверком. Перед глазами пронеслись все мои финансовые проблемы: кредит за холодильник, вечно барахлящая стиралка, мечта свозить маму на море, да и просто возможность купить себе торт, не дожидаясь зарплаты. Десятикратная зарплата! Это очень серьезные деньги, это пропуск в другую жизнь!

Сердце застучало так громко, что, казалось, его слышал даже Соколов. Во рту моментально пересохло. По всем законам жанра я должна была подпрыгнуть, закричать «Я согласна!», может, даже пустить слезу счастья и немедленно начать писать заявление на увольнение.

Но вместо этого я сидела истуканом. Я смотрела на него как на доброго волшебника. Но нет, это был всё то же бизнесмен, который привык, что всё и вся имеет свою цену. Он не просил меня о помощи. Он пытался меня купить. Так же, как покупал своим детям игрушки, которыми они не играли.

И тут до меня дошло. Если я сейчас соглашусь, я стану для него просто очередной дорогой покупкой. Функцией и обслугой. А я, Даша Потапко, простая девчонка из-под Ростова, никогда в жизни не была прислугой. И не собиралась начинать.

Я сделала медленный, глубокий вдох, заставила сердце биться ровнее и натянула на лицо самую вежливую и непроницаемую из своих улыбок.

– Андрей Игоревич, ваше предложение невероятно щедрое, – проворковала я так спокойно, будто он предложил мне не новую жизнь, а всего лишь чашечку кофе. – Но я, пожалуй, откажусь.

Глава 3

Лицо Андрея Соколова в этот момент надо было видеть. Серьёзно, я бы заплатила, чтобы иметь фотографию этого выражения. Мне кажется, если бы я сейчас достала из своей потёртой сумочки гармошку и заиграла «Мурку», он бы и то удивился меньше. Его глаза округлились как пятирублёвые монеты. А губы, которые, казалось, были вырезаны из камня, слегка приоткрылись. Он смотрел на меня так, как будто я сообщила, что являюсь тайным агентом из Зимбабве.

– Откажетесь? – переспросил он шёпотом. Таким тихим, что я едва расслышала.

Я сделала паузу. В голове промелькнула мысль: «Даша, ты что творишь?». Но я тут же её отогнала. Я выдержала молчание, мысленно считая до десяти, как учу своих второклашек, когда они не могут поделить мелки. Сделала максимально задумчивое лицо, какое только смогла изобразить, и посмотрела в потолок, будто там был написан сценарий моей дальнейшей жизни.

– Хотя… – протянула я, наслаждаясь моментом. – Знаете, предложение, конечно, заманчивое… Просто… надо всё обдумать. Взвесить, так сказать, все за и против.

– Думать? – в его голосе звякнул металл. Всё, кажется, ледяной король оттаял и начал злиться. – Дарья Ивановна, я предложил вам столько, сколько вы в своей школе и за десять лет не заработаете.

– Деньги – это, конечно, хорошо, Андрей Игоревич, кто же спорит, – я вздохнула, как будто мне было невыносимо тяжело от его непонимания. – Но тут дело тонкое. Душевный подход нужен. И если мы с вами, чисто теоретически, начнём работать, то надо сразу договориться, как мы будем жить. Чтобы потом не было сюрпризов.

Я села прямее.

– Итак, правило номер один, самое главное, – я подняла указательный палец. – Воспитанием детей занимаюсь я. От и до. Ваши методы – это прекрасно, но они будут жить отдельно от моих. Я не говорю вам, как заливать бетон, вы не говорите мне, как лечить разбитые коленки и проверять домашку. Мы друг к другу в работу не лезем. Вообще. Понятно?

Не дожидаясь ответа, я загнула второй палец.

– Дальше. Моё личное пространство. Мне нужна не конура рядом с кухней, а нормальная комната, обязательно своя. С дверью и замком и с ванной. Я люблю петь в душе, а мой репертуар не для детских ушей. И это будет моя территория. Куда никто, – я сделала паузу и посмотрела ему прямо в глаза, – вообще никто, без стука не заходит. Ни дети, ни, – я снова выдержала паузу, – их папа.

Его бровь дёрнулась. Ага, зацепило. Но он молчал, и это было хорошо. Это была моя маленькая победа.

– Третье. Выходные. Два дня в неделю. Пусть будут суббота и воскресенье. И это – святое. Никаких «Дашенька, у нас тут гости, а дети бегают по потолку». Мои выходные – это мои выходные. Я могу уехать к маме, пойти в кино или просто лежать и плевать в потолок. Мне нужно время, чтобы из няни снова превратиться в Дашу.

Я набрала побольше воздуха. Сейчас будет самое сложное. Контрольный в голову. Я посмотрела на этого мужчину, который привык, что мир крутится вокруг него, и поняла, что сейчас или всё, или ничего. Или я возвращаюсь к своим второклашкам, или начинаю самую безумную авантюру в своей жизни.

– Ну и последнее… раз уж мы о деньгах заговорили, – я улыбнулась ему самой милой и невинной улыбкой, на которую была способна. – Ваше предложение, конечно, щедрое. Но оно, скажем так, не совсем учитывает сложность работы. Трое детей, Андрей Игоревич. Трое! С разными характерами и проблемами. Это же работа в режиме нон-стоп, пять дней в неделю. Поэтому моя цена – шестьсот пятьдесят тысяч рублей в месяц. Ну и еда, проживание – это само собой.

В кабинете стало так тихо, что, казалось, я слышу, как у него в голове крутятся шестерёнки. Я чувствовала себя так, будто играю в покер на последнюю тысячу, имея на руках только пару двоек. Я ждала чего угодно: что он засмеётся, что вышвырнет меня из кабинета, что позовёт охрану.

А Андрей Соколов просто смотрел на меня. Долго, внимательно. И я видела, как в его серых глазах удивление сменяется чем-то другим. Чем-то, чего я совсем не ожидала.

Уголки его губ, до этого сжатые в одну линию, дрогнули и поползли вверх. Нет, это была не ухмылка. Это была настоящая, искренняя улыбка. Она вдруг полностью изменила его лицо, сделав его из сурового босса похожим на обычного человека. Даже симпатичного.

– Дарья Ивановна, – он медленно покачал головой, и в его голосе я услышала смех и… восхищение? – Да у вас деловая хватка посильнее, чем у некоторых моих партнёров по бизнесу.

Он смотрел на меня уже не как на учительницу-простушку, а как на равную. Как на человека, который не побоялся бросить ему вызов. И, кажется, ему это чертовски понравилось.

Он понял, что я торговалась не за деньги. Я торговалась за уважение. И, судя по этой улыбке, которая так и не сходила с его лица, я этот раунд выиграла.

* * *

Андрей Соколов откинулся на спинку дорогущего кожаного стула и смерил меня таким долгим взглядом, будто пытался просканировать мою душу на наличие скрытых дефектов. Улыбка всё ещё играла на его губах, но глаза, серьёзные и пронзительные, не улыбались совсем. Он словно взвешивал что-то на невидимых весах. Мою ростовскую дерзость на одной чаше и свою отчаянную потребность в ком-то, кто разгребёт его семейные завалы, – на другой. Я затаила дыхание так, что, кажется, перестала снабжать мозг кислородом. Ну всё, сейчас он скажет «нет», вежливо укажет на дверь, и моя карета снова превратится в тыкву, а я – в обычную учительницу с непогашенным кредитом на холодильник и мечтами о нормальной жизни.

– Договорились, Дарья Ивановна, – наконец произнёс он, и в его голосе прозвучал металл. Ни капли сомнения, ни тени колебания. – Кажется, моим детям и правда предстоят очень, очень интересные времена.

Он поднялся – огромный, как скала, – и протянул мне руку. Ладонь большая, сильная, с длинными пальцами. Я, немного опешив от того, что всё получилось, вложила в неё свою ладошку. Его рукопожатие было крепким, деловым. Никакой фамильярности. Контракт заключён. Не на бумаге с печатью, а по-старинке, по-купечески – на честном слове и одном рукопожатии. В этот самый момент я поняла, что пути назад нет. Прощай, мой любимый второй «Б» и тихие вечера с книжкой. Здравствуй, безумная семейка Соколовых и, похоже, моя преждевременная седина.

До его загородного дома мы ехали на огромном чёрном джипе. Я таких монстров только в кино видела. Внутри он был похож на кабину космического корабля: повсюду кнопочки, экраны, а сиденья обнимали так нежно, что хотелось уснуть. Я молчала, пытаясь переварить то, что только что произошло. Я, Даша Потапко, учительница из-под Ростова, теперь няня-спасатель в доме московского миллионера. Звучит как начало анекдота. Андрей тоже молчал, сосредоточенно глядя на дорогу. Его идеальный профиль был таким напряжённым, будто он не по Рублёвке ехал, а вёл переговоры о судьбе мира. Тишину нарушал только тихий шорох шин по идеальному асфальту. Когда мы свернули с шоссе и проехали через высоченные кованые ворота, у меня перехватило дыхание.

Дом. Да какой это дом? Дворец! Архитектурный шедевр из стекла, бетона и тёмного дерева, который, казалось, сошёл со страниц журнала для богатых и знаменитых. Он стоял посреди такого идеального газона, что казалось, каждую травинку подстригали маникюрными ножничками. Всё было стильно, дорого, современно и… абсолютно безжизненно. Ни качелей, ни разбросанных игрушек, ни кривых грядок с укропом, как у мамы на даче. Этот дом был похож на офис успешной корпорации, а не на место, где живут трое детей.

Внутри было так же холодно и стерильно. Огромная гостиная с потолком высотой в два этажа, белый кожаный диван, на котором, казалось, никто никогда не сидел из страха его испачкать, и панорамные окна во всю стену, выходящие на такой же идеальный, но пустой задний двор. Здесь эхо от шагов гуляло, как в музее.

– Дети! – голос Андрея эхом разнёсся по этому храму минимализма. – Идите сюда, я вас познакомлю.

Первым, лениво шаркая ногами, спустился по лестнице мой старый знакомый, Марк. Увидев меня, он скривился так, будто съел лимон. Потом демонстративно отвернулся, всем своим видом показывая, что я – персона нон грата в его королевстве.

Следом за ним, словно тень, скользнула девочка-подросток. Высокая, тоненькая, как тростинка, с длинными тёмными волосами, закрывающими половину лица. Она была точной копией своего отца, только в миниатюре. Те же серые глаза, тот же упрямый подбородок. Она остановилась на пару ступенек выше Марка и скрестила руки на груди. Взгляд, который она на меня бросила, был враждебным и ледяным. В нём читалось столько презрения, что мне стало не по себе. Казалось, ещё секунда, и она испепелит меня силой мысли. Это, очевидно, была Кира.

И тут из-за угла, топая маленькими ножками так, что едва не сотрясался мраморный пол, вылетело розовое торнадо. Маленькая девочка в пышном платье принцессы и с растрёпанными светлыми кудряшками подбежала к отцу и вцепилась в его ногу мёртвой хваткой.

– Папа, папа! А ты купил мне новую куклу? Ты обещал! Которая с блестящими волосами и поёт песенку! Купил? Ну купил?

– Алина, подожди, – Андрей устало потрепал её по голове. – Сначала поздоровайся. Это Дарья Ивановна. Она теперь будет жить с нами и помогать мне с вами.

Алина медленно перевела на меня свои большие голубые глаза. Осмотрела с ног до головы, как будто я была диковинным зверем в зоопарке, причём не самым симпатичным.

– А она нам купит куклу? – не унималась она, тыча в меня пальчиком.

– Нет, Алина, она не будет покупать тебе куклу, – терпеливо, как мантру, повторил Андрей.

Личико маленькой принцессы тут же сморщилось. Нижняя губа задрожала, и я поняла – сейчас начнётся представление.

– Не-е-ет! – закричала она так пронзительно, что у меня заложило уши, а в голове зазвенели колокола. – Хочу ку-у-уклу! Ты плохая! Ты злая! Уходи!

Она топнула ножкой и, судя по всему, готовилась устроить полномасштабную истерику прямо здесь, на идеально чистом полу, который, наверное, мыли святой водой.

Я стояла посреди этой огромной холодной гостиной и смотрела на них. Трое детей, как три неприступные крепости. Один – маленький всезнайка, презирающий всех, кто не знает наизусть таблицу Менделеева. Вторая – колючая молчаливая принцесса, ненавидящая весь мир и меня в частности. И третья – капризная маленькая тиранша, привыкшая получать всё по первому требованию. А за их спинами незримо маячила фигура их властного, богатого и совершенно растерянного отца, который решил, что все эти проблемы можно решить с помощью денег.

Господи, Даша, куда ты вляпалась? Это же не дети, а катастрофа библейского масштаба!

Я сделала глубокий вдох, наполнив лёгкие стерильным воздухом этого чужого дома. Расправила плечи. Мысленно передала привет маме в Ростов и попросила у неё сил, терпения и три вагона валерьянки. А потом натянула на лицо свою самую широкую, самую обезоруживающую улыбку. Ту самую, которая, по словам мамы, могла растопить даже сердце налогового инспектора.

– Ну, здравствуйте, банда, – мой голос прозвучал на удивление бодро и весело. – Давайте знакомиться. Я – Даша. И, похоже, с сегодняшнего дня мы с вами будем учиться жить дружно. Или хотя бы не поубивать друг друга.

Глава 4

Моё первое утро в этом дворце, который почему-то называли домом, началось с двух вещей: запаха дорогущего кофе и острого желания ущипнуть себя. Я точно не сплю? Комната, которую мне выделили, была больше всей моей однушки в Ростове-на-Дону, вместе с балконом и кладовкой. Тут была своя ванная, где можно было танцевать танго, и гардеробная, в которой я бы точно заблудилась.

Выглянув в окно, я увидела газон, идеально подстриженный, изумрудный, покрытый росой. Казалось, я провалилась в телевизор, в какой-то сериал про богатых и знаменитых. Но стоило мне на цыпочках спуститься вниз, как сказка быстро закончилась и началась суровая реальность.

Кухня. О, эта кухня! Она блестела так, что в ней можно было смотреться, как в зеркало. Вся из стали и белого глянца, она напоминала скорее лабораторию или операционную. И посреди всего этого холодного великолепия, за столом из тёмного дерева, который стоил, наверное, как моя почка, сидели они. Мои новые подопечные. Которых я вчера окрестила «бандой».

Картина была, как говорится, маслом. Только очень современным и немного грустным.

Марк сдвинул брови так, что между ними образовалась серьёзная взрослая морщинка. Он так уставился в свой планшет, будто от этого зависела судьба человечества. На экране мелькали какие-то графики, от которых у меня зарябило в глазах.

Кира, построила вокруг себя крепость из длинных тёмных волос и огромных наушников. Она бездумно скользила пальцем по экрану телефона, и по её лицу было совершенно непонятно, о чём она думает. Наверное, о тленности бытия.

И, наконец, Алина. Маленькая принцесса, подперев пухлую щёчку кулачком, смотрела мультики на телефоне, который был небрежно прислонён к стакану с апельсиновым соком.

Перед каждым ребёнком стояла тарелка с произведением искусства – пышным омлетом и поджаристыми тостами. Всё это приготовил повар Аркадий, похожий на доброго сказочного гнома. Еда, конечно же, безнадёжно остывала. К ней никто даже не прикоснулся.

Я замерла на пороге, вдыхая аромат кофе и глядя на эту троицу в цифровом рабстве. Нет, дорогие мои. Так дело не пойдёт. С этой минуты в вашем доме вводится диктатура здравого смысла.

Я тихонько вернулась в свою комнату, схватила старую плетёную корзинку, с которой в Ростове ходила на рынок за овощами, и решительно, как на танке, двинулась на кухню.

– Доброе утро! – мой голос прозвучал оглушительно бодро в этой сонной тишине.

Ноль эмоций. Только Марк недовольно скривился, мол, какая-то тётка мешает ему спасать мир.

Я с лёгким стуком поставила свою корзинку прямо в центр стола. Этот простой, видавший виды деревенский предмет выглядел здесь так же нелепо, как я сама в этих хоромах.

– Итак, банда, внимание! – я постаралась, чтобы мой голос звучал дружелюбно, но при этом не допускал возражений. – С этой секунды вводится новое правило. Правило номер один: за столом мы едим, ртом. И общаемся. Тоже ртом. Все вот эти ваши электронные штуковины, – я театрально обвела рукой их сокровища, – отправляются в отпуск. В мою корзинку.

Марк наконец оторвал от меня свой гениальный взгляд.

– Дарья Ивановна, я вынужден с вами не согласиться. Утренние часы – это самое продуктивное время для усвоения информации. Согласно последним исследованиям британских учёных…

– Марк, – я мягко, но настойчиво его перебила. – Твой мозг сейчас должен усвоить одну простую вещь: омлет стынет. А я, знаешь ли, очень не люблю, когда хорошую еду переводят.

Я протянула руку к его планшету. Он вцепился в него так, будто я пыталась отнять у него последнюю конфету.

– Но это же…

– Это подождёт, – я аккуратно, но твёрдо, как хирург, извлекла гаджет из его цепких пальчиков и с лёгким стуком опустила в свою корзинку.

Марк посмотрел на меня с таким ужасом, будто я только что на его глазах съела хомячка.

Следующая – Кира. Я подошла к ней и легонько дотронулась до плеча. Она вздрогнула и метнула в меня такой взгляд, что я почувствовала себя злодейкой из диснеевского мультика. Не говоря ни слова, она демонстративно сделала музыку в наушниках громче.

Я тоже не стала ничего говорить. Просто наклонилась и так же аккуратно вынула один наушник из её уха.

– Потом дослушаешь, – тихо сказала я, глядя ей прямо в глаза.

Она замерла. Её красивые глаза расширились от возмущения. О, да. Она явно не привыкла, что кто-то смеет нарушать её границы. Секунд десять мы играли в гляделки. Я не улыбалась, просто смотрела на неё спокойно и выжидала гнева. В конце концов, она не выдержала. Скрипнув зубами, она сама сняла второй наушник и с силой швырнула его на стол. Я молча подобрала его вместе с телефоном и отправила в корзину к планшету Марка.

Осталась самая мелкая, но, как я чувствовала, самая громкая. Алина, поняв, что над её мультиками сгущаются тучи, уже надула губы и приготовилась дать отпор.

– Не-е-ет! Моё! Не отдам! – заканючила она, прижимая смартфон к груди, как самое дорогое сокровище.

– Алинка, – я присела рядом с ней на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне. – Посмотри, какой омлетик тебе приготовил дядя Аркадий. Он же как солнышко! Давай ты его съешь, а потом твои мультики сразу же вернутся. Договорились?

– Не хочу омлет! Хочу мультики! – её голос начал набирать ту самую пронзительную ноту, от которой закладывает уши.

– Хорошо, – неожиданно для неё согласилась я. – Не хочешь – не ешь. Дело твоё. Но мультики всё равно идут спать. В корзинку.

Я протянула руку. Она сжала телефон ещё крепче, и её глаза наполнились слезами.

– Ты злая!

– Возможно, – пожала я плечами. – Работа такая, но правила есть правила.

Не дожидаясь, пока сирена включится на полную мощность, я мягко, но быстро забрала у неё телефон и тоже положила его в корзину.

Алина открыла рот, чтобы издать боевой клич раненого индейца, но вдруг передумала. Она посмотрела на своих старших брата и сестру, которые сидели с такими лицами, будто их предали, потом на меня, потом на корзину, где теперь мирно спали все их гаджеты. И замолчала.

За столом наконец-то воцарилась тишина. Было слышно только, как тикают дорогие часы на стене, отсчитывая секунды моего триумфа. Или провала.

Первым сдался Марк. Он со злостью схватил вилку и начал яростно тыкать в свой остывший омлет. Кира, помедлив, взяла тост. Алина, громко шмыгнув носом, взяла ложку и нехотя ковырнула свой завтрак.

Я села за стол, налила себе кофе и с огромным удовольствием откусила от ещё тёплого тоста с джемом.

Счёт открыт. Один – ноль в мою пользу. Но я прекрасно понимала, что это была лишь первая, самая лёгкая битва. Настоящая война только начиналась.

* * *

Едва я успела перевести дух после моего триумфального, но до дрожи в коленках нервного завтрака, как в кухне нарисовалась женщина. Именно нарисовалась, потому что она не вошла, а будто просочилась сквозь стену – абсолютно бесшумно, словно призрак оперы, только очень строгий. Высокая, тощая, как жердь, с идеально зализанным седым пучком на затылке. А лицо такое, будто её с утра заставляют пить уксус вместо кофе. На ней был серый костюм, который сидел так, словно его шили для памятника, а не для живого человека. В таком наряде только в тюрьме для особо опасных рецидивистов порядок наводить.

– Дарья Ивановна, – голос у неё оказался под стать костюму – серый, безжизненный и скрипучий, как несмазанная дверь. – Меня зовут Валентина Ивановна. Я – экономка этого дома. Андрей Игоревич просил ввести вас в курс дела.

«Ввести в курс дела» на её языке, как я быстро сообразила, означало «зачитать мне устав караульной службы с особыми примечаниями для тупых». Следующие полчаса она таскала меня по этому дому-музею, и её монолог был больше похож на ультиматум, чем на дружелюбный инструктаж.

– У нас так заведено, – чеканила она, пока мы шли по коридору, где можно было в футбол играть, – что в хозяйские спальни персонал не заходит. Никогда. Ни под каким предлогом. Уборку производит специальная клининговая служба по вторникам и пятницам, когда в доме никого нет. Вам понятно?

Я покорно кивнула. Понятно, в спальню к барину ни ногой. Не очень-то и хотелось.

– Андрей Игоревич предпочитает, чтобы в его кабинете поддерживался идеальный порядок. Это значит – ничего не трогать. Совсем ничего. Даже пыль. Для этого есть специально обученный человек, который приходит раз в неделю и дышит на всё специальным воздухом, – ну, последнюю часть я, может, и додумала, но суть была такая.

– Детские комнаты – теперь ваша зона ответственности, – продолжила она, останавливаясь у очередной двери. – Но имейте в виду. Кира не выносит, когда передвигают её вещи. Даже на миллиметр. Алина не уснёт, если на её кровати меньше восьми подушек, причём третья слева должна быть с розовым бантом. А Марк… – тут она сделала особо трагическую паузу, – требует, чтобы температура в его комнате была ровно двадцать один и шесть десятых градуса по Цельсию. Не двадцать один и пять. И не двадцать один и семь.

Она говорила и говорила, и каждое её слово было как маленький холодный камушек, который она методично в меня запускала. Инструктаж больше походил на показательную порку. Она вбивала мне в голову: ты здесь чужая. Временная. Очередная девица с юга, которая возомнила о себе невесть что, но скоро сбежит, поджав хвост, как и все остальные до тебя. Я молча кивала, а в голове крутилось: «Ну, спасибо, Валентина Ивановна, удружили. Теперь я знаю, что это не дом, а минное поле с лазерной системой наведения».

Когда экзекуция наконец закончилась, я, морально выжатая, как лимон, поплелась обратно на кухню в надежде найти там хотя бы чайник. За огромным стальным столом, который напоминал пульт управления космическим кораблём, колдовал тот самый повар Аркадий, похожий на доброго гнома из сказки. Он был полной противоположностью Валентины – невысокий, кругленький, с румяными щеками и хитрыми искорками в глазах.

– Что, наша генеральша уже провела экскурсию? – он весело мне подмигнул, и я невольно улыбнулась. – Вижу по лицу, что провела. Не бери в голову, она тут со времён царя Гороха командует, ещё при покойной хозяйке начинала. Для неё все, кто после, – самозванцы и узурпаторы. Кофе будешь? Настоящий, не из пакетика.

– Если можно, – с облегчением выдохнула я.

– Можно и нужно! – он засуетился у огромной кофемашины, которая шипела и пыхтела, как маленький паровоз. – И вот, держи. Это секретное оружие, – он протянул мне тарелку с двумя пышными, золотистыми сырниками, щедро политыми сметаной. – Мои фирменные. Детям не даю, они всё равно не ценят, им лишь бы хлопья свои разноцветные жевать. А тебе для храбрости пригодится.

Я откусила кусочек, и глаза мои, кажется, стали в два раза больше. Сырник был невероятно вкусным. Настоящим, как домашний, с тёплой творожной душой внутри. Не то что эти их правила и градусы.

– Спасибо, Аркадий, – искренне поблагодарила я, уплетая второй. – Вы меня просто спасли от голодной и печальной смерти.

– Да ладно, – он махнул рукой. – Ты держись. Дети тут, конечно, дикие. Но они не злые, просто заброшенные. Отцу не до них, а няньки меняются, как перчатки. Может, у тебя и получится. Ты, я смотрю, с характером. Гаджеты-то у них с утра отняла, – он снова хитро подмигнул. – Я в камеру видел. Впервые за год завтракали, как люди, а не как зомби с телефонами вместо лиц.

Его слова были как бальзам на душу. Значит, у меня уже есть один союзник в этом страшном королевстве. Это обнадёживало.

Выйдя на задний двор, я столкнулась нос к носу с ещё одним обитателем этого мира. Из огромного гаража, похожего на ангар для самолёта, выезжал тот самый чёрный джип, на котором меня сюда привезли. За рулём сидел мужчина лет пятидесяти, крепкий, молчаливый, с таким лицом, будто он всю жизнь проработал в спецслужбах и только вчера вышел на пенсию. Он остановил машину, опустил стекло и уставился на меня. Не поздоровался, не улыбнулся. Просто посмотрел. Пристально, оценивающе, будто сканировал на наличие оружия. Это, очевидно, был Григорий, водитель. Я кивнула ему, он в ответ лишь едва заметно дёрнул подбородком и, подняв стекло, уехал. От его взгляда мне стало неуютно. Этот точно не из тех, кто будет делиться секретными сырниками. Скорее, поделится секретной информацией с начальством.

Я пошла бродить по участку, который был размером с небольшой городской парк, и сама не заметила, как оказалась в саду. И здесь я, наконец, выдохнула. В отличие от стерильного дома, сад был живым. По всюду пышно цвели розы, благоухал только подстриженный газон и ещё чем-то пряным и летним. Среди пышных кустов возился пожилой мужчина в рабочем комбинезоне и старой соломенной шляпе.

– Здравствуйте, – поздоровалась я.

Он выпрямился, и я увидела доброе, обветренное лицо, испещрённое морщинками, и светлые, улыбающиеся глаза.

– И вам день добрый, барышня, – ответил он с приятной хрипотцой. – Я – Семён, здешний садовый мучитель. А вы, стало быть, новая воспитательница?

– Да, Дарья. Можно просто Даша.

– Очень приятно, Даша, – он вытер руку о штанину и протянул мне. Его ладонь была твёрдой и мозолистой. – Ну, как вам тут? Не испугались ещё нашего царства-государства?

– Есть немного, – честно призналась я.

Семён усмехнулся и показал на роскошный куст с капризно поникшими бутонами.

– Вот, гляди. Роза английская, сорт «Абрахам Дерби». Характер – хуже, чем у нашей Валентины Ивановны. Чуть что не по ней – сразу вешает бутоны и болеть начинает. То ей солнце слишком яркое, то вода слишком холодная. А на самом деле просто внимания требует. К каждому живому существу ведь свой подход нужен. Что к цветку, что к человеку, что к дитёнку. Главное – не бояться руки запачкать и душу вложить. Тогда любой, даже самый колючий зацветёт.

Он сказал это так просто, глядя на свою розу, но я поняла, что эти слова были для меня. Я посмотрела на свои руки, потом на его, испачканные в земле. И впервые за этот долгий, сумасшедший день почувствовала, что я на своём месте. Да, придётся запачкать руки. И вложить душу. Но, кажется, я была к этому готова. В конце концов, я же учительница, а не кисейная барышня. Прорвёмся.

Глава 5

После сытного обеда я совершила самую большую ошибку, какую только можно было придумать. Я решила, что немного мультиков не повредит, и включила огромный телевизор, похожий на экран в кинотеатре. И, конечно же, попала на рекламу, которая была настоящим гимном капитализму, ода розовому пластику и блестящим волосам из синтетики. С экрана на меня смотрела, подмигивала и пела тоненьким голоском кукла «Принцесса-Фея-Блёстка-Единорожка». Судя по рекламе, эта кукла умела говорить сто пятьдесят фраз на трёх языках, петь десять песен, подключаться к вайфаю, чтобы скачивать новые песни, и, кажется, могла бы самостоятельно баллотироваться в президенты.

– Хочу! – раздался рядом голосок, в котором звенел металл.

Я медленно повернула голову. Алина, которая секунду назад мирно догрызала яблоко, теперь смотрела на экран с таким священным трепетом, будто ей явился единорог лично. Её глаза горели.

– Хочу! Эту! Куклу! – отчеканила она, тыча пальчиком в экран. – Папа сказал, ты мне всё купишь, что я захочу! Поехали в магазин! Немедленно!

– Алин, солнышко моё, – я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее и слаще, как у феи из мультика, – давай посмотрим, у тебя же тут столько игрушек. Целая комната! Наверняка есть что-то похожее.

– Нету! – голосок стал пронзительным. – Эта новая! Она поёт про радугу! А мои не поют! Хочу-у-у!

И тут началось представление. Я, конечно, как учительница младших классов, к детским капризам привыкла. Но то, что устроила Алина, было уровнем «Оскар» за лучшую женскую роль в категории «Вселенская трагедия». Маленькая девочка в милом платьице с рёвом бросилась на мягкий ковёр, будто её как минимум предали все самые близкие люди. Она с силой заколотила по нему кулачками и ножками, что я испугалась за дорогой персидский ковёр. От её крика, казалось, вылетят все окна в этом огромном доме.

– А-а-а-а! Купи-и-и! Ты плохая! Я тебя ненавижу! Ты злая, злая, злая! Уезжай обратно в свой Ростов!

Я стояла посреди игровой комнаты и чувствовала себя очень странно. Комната больше походила на элитный филиал «Детского мира», причём после закрытия. Здесь было абсолютно всё, о чём только мог мечтать ребёнок. Огромные плюшевые медведи, которые смотрели на меня грустными глазами. Кукольные домики размером с мою прикроватную тумбочку в ростовской квартире. Целая железная дорога, которая занимала половину комнаты. Игрушки, игрушки, игрушки. Дорогие, красивые, идеальные. И почти все – нетронутые. Они стояли на полках, как музейные экспонаты. И посреди всего этого великолепия на полу билась в истерике маленькая девочка, которой для полного счастья не хватало ещё одной пластиковой куклы.

Я не стала её уговаривать. Не стала кричать в ответ или угрожать. Я просто сделала глубокий вдох, села на мягкий ковёр рядом с ней, скрестив ноги по-турецки, и стала ждать. Это был мой проверенный педагогический приём. Я просто смотрела, как она кричит, краснеет от натуги, захлёбывается слезами и икает от злости. Я просто была рядом, молча давая ей понять: я здесь, я тебя вижу, но твой концерт на меня не действует. Можешь стараться лучше.

Прошло минут десять, а может, и все пятнадцать. Буря потихоньку начала утихать. Пронзительный крик перешёл в громкие, надрывные всхлипы, а барабанная дробь по полу – в редкие подёргивания ножкой. Наконец Алина затихла и осталась лежать на животе, уткнувшись мокрым от слёз лицом в ковёр. Её маленькие плечики вздрагивали.

– Ну что, всё? – тихо спросила я. – Накричалась?

Она что-то неразборчиво промычала в ответ, не поднимая головы.

– Горло не болит? Может, водички принести?

Она отрицательно мотнула головой.

– Понятно, – я помолчала пару секунд, а потом достала из-за спины старую обувную коробку, которую предусмотрительно прихватила из своей комнаты. Это был мой личный «сундук с сокровищами», который путешествовал со мной из Ростова. – А хочешь, я тебе фокус покажу?

Алина не ответила, но всхлипывать перестала. Это был хороший знак.

– А фокус не простой, – заговорщицки прошептала я, – а с сокровищами.

Она медленно повернула ко мне своё заплаканное, красное и опухшее личико. В её голубых глазах, ещё мокрых от слёз, мелькнуло любопытство. Она приподнялась на локте и с недоверием посмотрела на мою потрёпанную коробку.

– Как это? – шмыгнув носом, спросила она.

– А вот так! – я торжественно открыла коробку. Внутри было моё богатство: разноцветные лоскутки ткани, старые пуговицы всех форм и размеров, мотки шерстяных ниток, обрезки кружева, ленточки. В общем, всё то, что любая нормальная хозяйка давно бы выбросила, а я, как Плюшкин, бережно хранила для поделок с детьми. – Хочешь, мы с тобой сами сделаем куклу? Такую, которой вообще ни у кого нет. Даже в рекламе по телевизору. Она будет только твоя. Самая особенная во всём мире.

Алина подползла поближе и заглянула в коробку.

– Сами? – недоверчиво переспросила она.

– Сами! – уверенно кивнула я и достала из коробки старый белый носок. Чистый, разумеется. – Смотри. Вот это будет тело. Сюда мы набьём ваты, чтобы она была мягонькая. А вот из этих пуговиц, – я высыпала на ковёр горсть разноцветных кругляшков, – можно сделать глазки. Какие выберешь? Голубые, как у тебя? Или зелёные? А может, один голубой, а другой красный? Будет пиратская кукла!

Алина, кажется, совсем забыла про слёзы. Она неуверенно ткнула пальчиком в две одинаковые синие пуговки.

– Эти.

– Отличный выбор! – похвалила я. – А волосы? Хочешь, сделаем ей рыжие волосы, как у меня? Вот из этих ниток. Будет у нас с тобой кукла-подружка.

Процесс нас так захватил, что мы и не заметили, как пролетел час. Алина уже и не вспоминала про свою «Принцессу-Фею-Блёстку». Она с горящими глазами выбирала лоскуток для платья, сама пыталась продеть толстую нитку в иголку с большим ушком, конечно, под моим строгим присмотром, и звонко хохотала, когда я пришивала кукле кривую улыбку красной ниткой. Наша кукла была смешная, нелепая, немного кривоватая, но она была… живая. В ней была душа, потому что мы вложили в неё своё время и смех.

Вечером, когда я уже укладывала Алину спать, в детскую заглянул Андрей. Как всегда, в строгом деловом костюме, уставший после работы. Он замер на пороге, и я увидела, как его лицо медленно меняется.

Его маленькая капризная принцесса, сидела на кровати в пижаме и, сосредоточенно высунув кончик языка, пыталась пришить к нашей самодельной тряпичной кукле ещё один карман. Криво, косо, огромными стежками, но сама. Она не хныкала, не требовала мультиков. Она была полностью поглощена своим делом. И она сжимала в руке нашу нелепую куклу из старого носка, как будто это было самое дорогое сокровище в мире.

Андрей молча смотрел на эту картину. Его взгляд скользнул с сияющего от счастья лица дочери на её руки, сжимающие иголку, потом на меня. Судя по взгляду, мир папы-олигарха с грохотом перевернулся. Он отчаянно пытался понять, почему ребёнок, окружённый игрушками на сотни тысяч, с таким обожанием смотрит на старый носок с пуговицами. Кажется, в этот момент до него начало доходить, что настоящую радость нельзя купить в магазине. Её можно только создать своими руками. Из старого носка, двух пуговиц и щепотки любви.

* * *

Конфликт, как это обычно и бывает в домах, где денег больше, чем душевного тепла, родился из ничего. Мы совершали обязательный послеобеденный моцион по идеальному, как на картинках саду.

В этой стерильной красоте гуляли мы: я, пятилетняя Алина и одиннадцатилетняя Кира. Точнее, гуляли я и Алина. Мы с ней увлечённо пытались соорудить нечто, отдалённо напоминающее шалаш, из идеально ровных веток, которые, видимо, тоже заказывали по каталогу. Кира же плелась метрах в десяти позади. Она не гуляла, она совершала паломничество в свой телефон, периодически проверяя на прочность лбом стволы вековых лип.

– Кирюш, – я предприняла очередную, кажется, пятую попытку достучаться до ребёнка, – солнышко, убери телефон, а? Ты сейчас не в дерево, а в любимую розу садовника Семёна въедешь. Он же нас с тобой вместо удобрений в неё закопает, честное слово.

Ноль реакции. То есть вообще. Она даже не замедлила шаг, просто что-то неопределённое промычала, не отрывая взгляда от светящегося прямоугольника.

– Кира, я не шучу. Давай вспомним наше правило номер два: на прогулке мы гуляем. Это значит, смотрим по сторонам, дышим воздухом и разговариваем. А телефоны в это время грустят в одиночестве дома.

И тут я, видимо, задела что-то очень важное. Она замерла как вкопанная. Подняла на меня глаза – точная копия отцовских, холодные и колючие – и выплюнула с такой ненавистью, будто я лично украла у неё самое дорогое:

– Вы не моя мама, чтобы мне указывать!

Развернулась на каблуках и, задрав подбородок так, что чуть не споткнулась, промаршировала в дом. Спустя минуту со второго этажа донёсся грохот, от которого, наверное, в соседнем посёлке сработала пара сигнализаций. Хлопнула дверь. А следом – тихий, но совершенно отчётливый щелчок замка. Всё, финиш. Представление окончено.

С младшей, Алиной, всё было в разы проще. Её истерики напоминали короткий летний ливень: шумно, мокро, сверкают молнии, но через десять минут уже снова светит солнце. Она выплачется, выкричится, и вот уже сидит на полу, хохочет и мастерит из моего носка какую-то невообразимую очередную куклу. С Кирой же разворачивалась настоящая холодная война. Без криков и слёз. Она просто молча возводила вокруг себя стены. Высокие, толстые, с бойницами. И вот сейчас она забаррикадировалась в своей главной башне.

Первым делом я уложила спать умотавшуюся Алину. Потом спустилась вниз, в гигантскую гостиную, где мебель, казалось, стояла не для людей, а для красоты. Я выбрала самый лёгкий на вид стул – хотя он всё равно весил как половина меня – и потащила его наверх, кряхтя и проклиная дизайнеров, создающих мебель, на которой нельзя сидеть и которую невозможно поднять. Поставила его прямо напротив двери в комнату Киры. Уселась. Приготовилась ждать.

В коридоре было тихо, доносился лишь один звук – внизу в гостиной тикают старинные часы. За дверью ни единого звука. Ни музыки, ни шагов, ни всхлипов. Как будто там и нет никого. Но я-то знала, что она там. Сидит в своей крепости и ждёт, когда я сдамся и уйду. Ну уж нет. Мы, Потапко, не сдаёмся.

– Знаешь, – мой голос в гулкой тишине прозвучал неожиданно громко и чужеродно, но я заставила себя продолжать, обращаясь к белой гладкой двери. – Когда мне было лет одиннадцать, как тебе сейчас, мы с моей лучшей подругой Танькой решили, что нам срочно нужен плот. Прямо как у Тома Сойера. Мы собирались переплыть на нём Дон. Не меньше!

Я говорила спокойно и негромко, словно рассказывала сказку на ночь самой себе.

– У Танькиного деда в сарае было полно всякого хлама. В том числе старые доски. Кривые, трухлявые, в занозах. Но для нас это был настоящий корабельный дуб! Мы почти неделю, тайком от всех, таскали эти доски к реке. Пытались связать их какой-то верёвкой, которую нашли там же в сарае. Она была такая старая, что рвалась от одного взгляда. Все руки у нас были в царапинах и занозах, коленки разбиты, но мы чувствовали себя великими кораблестроителями! Даже имя придумали нашему судну – «Непотопляемый–2». Потому что «Непотопляемый–1», видимо, уже утонул где-то до нас. А из старой простыни, которую Танька стянула у бабки с чердака, мы соорудили парус.

За дверью по-прежнему было тихо. Но у меня было стойкое ощущение, что там, за этой дверью, ко мне очень внимательно прислушиваются.

– В день икс мы притащили с собой провизию. Ну, как провизию… Главным был арбуз. Огромный, килограммов на десять, который мы купили на сэкономленные со школьных обедов деньги. Мы его вдвоём еле докатили до берега. И вот, торжественный спуск на воду! Наш «Непотопляемый–2», конечно, сразу зачерпнул воды и опасно накренился, но держался! Мы с победным визгом на него запрыгнули, кое-как приладили наш парус из простыни и оттолкнулись от берега длинной палкой.

Я невольно улыбнулась, вспоминая этот момент чистого, незамутнённого счастья.

– И вот мы плывём! Точнее, нас несёт течением. Мы сидим посреди Дона, солнце жарит, мы – настоящие пираты! И тут Танька говорит: «Пора есть арбуз!». А я что? Я всегда за! Мы уселись поудобнее, я достала нож, и мы с хрустом разрезали нашего полосатого друга. Боже, какой он был сладкий! Сахарный, сочный! Сок лился по рукам, по подбородку, капал на доски… И тут мы понимаем, что ноги у нас почему-то мокрые.

Я сделала паузу, давая воображению нарисовать картину.

– Опускаем глаза, а наш плот… того… тонет. Медленно, но очень уверенно. Верёвки размокли, доски начали расползаться в разные стороны. Наш «Непотопляемый–2» решил оправдать своё название с точностью до наоборот. До берега было метров пятьдесят. Плыть мы умели. Можно было бросить всё и грести к спасению. Но арбуз! Мы же на него месяц копили! И мы, две идиотки, остались сидеть на этом тонущем сооружении, уже по колено в воде, и с бешеной скоростью запихивать в себя этот арбуз. Потому что бросить его было выше наших сил. Это было бы предательство! Так и добирались до берега: вплавь, толкая перед собой остатки нашего корабля и недоеденную половину арбуза. Вылезли на берег мокрые, липкие от сока, замёрзшие, но ужасно гордые. Мы спасли арбуз!

Я замолчала. В коридоре по-прежнему было тихо. Я посидела ещё минут пять, тупо глядя на дверь. Ну что, Даша, молодец. Поговорила с дверью, очень продуктивно. Я тяжело вздохнула и уже начала подниматься со своего пыточного стула, как вдруг раздался едва слышный щелчок.

Замок.

Дверь медленно, со скрипом, который резанул по ушам, приоткрылась. На сантиметр, не больше. В узкой тёмной щели появился один глаз. Серый, заплаканный, но очень любопытный.

– И что, – раздался тихий, немного сиплый шёпот, – вы правда съели его? Весь? Пока тонули?

Я посмотрела на этот глаз и не смогла сдержать улыбку. Кажется, лёд тронулся. В ледяной стене этой неприступной крепости только что прорубили маленькую, но очень важную калитку.

Глава 6

После того как я, кажется, нашла общий язык с Кирой, в нашем большом и шумном доме наступила тишина. Я то и дело прислушивалась: не замышляет ли кто-нибудь очередную диверсию? Но нет. Алина, младшенькая, с упоением кромсала мои старые носки, создавая кутюрную коллекцию для своей тряпичной куклы. Кира, моя недавняя «бука», даже пару раз удостоила меня развёрнутым ответом, а не привычным «угу». Прогресс! И только один человек в этом царстве розовых пони и носочных платьев продолжал меня игнорировать. Марк. Восьмилетний гений, который смотрел на меня так, будто я была одноклеточным организмом, случайно попавшим в его стерильную лабораторию.

Вечером, когда девчонки уже сопели в своих кроватках, я решилась на отчаянный шаг. Операция «Подкуп». Вооружившись подносом, на котором красовался стакан тёплого молока и гора ароматного овсяного печенья, которое только-только испёк Аркадий, я двинулась к комнате Марка. Мой коварный план, достойный шпионских фильмов, но с овсяным печеньем в главной роли.

Его комната – это что-то с чем-то. Помесь капитанского мостика звездолёта и логова злодея из дешёвого кино. Несколько мониторов загадочно мерцали, системный блок переливался синими огнями, а на полках царил такой идеальный порядок, что хотелось немедленно что-нибудь уронить. Просто из вредности. Ни пылинки, ни разбросанной одежды. Только умные книжки, выстроенные по росту, и какие-то устрашающие модели роботов.

Сам маленький гений сидел ко мне спиной, сгорбившись над центральным монитором. Его пальцы порхали по клавиатуре. Он был настолько поглощён своим занятием, что не заметил, как я прокралась внутрь.

– Привет, повелитель клавиатуры, – как можно беззаботнее сказала я, пристраивая поднос на единственный свободный пятачок на столе. – Ночной дожор для юного гения. Молоко и печеньки для стимуляции мозговой деятельности.

Он аж подпрыгнул на стуле и с молниеносной скоростью свернул какое-то окно на экране. Но я всё увидела. Это были не стрелялки и не дурацкие видео с котиками. На экране зелёные буквы и цифры бежали вниз, как в «Матрице». Какие-то папки, схемы и окошко с требованием ввести пароль.

– Я не хочу, – буркнул он, демонстративно уставившись в тёмный экран. – И вообще-то, я занят. У меня проект по информатике. Очень сложный.

– Проект, значит? – я с самым искренним любопытством заглянула ему через плечо. – Ого! Выглядит как заклинание на эльфийском. Это что, язык программирования?

Марк окинул меня быстрым, колючим взглядом. Кажется, он ждал, что я сейчас начну вопить, выдерну шнур из розетки и побегу жаловаться папе. А я тут с вопросами лезу. Непорядок.

– Это Python, – с ноткой превосходства в голосе пояснил он. – А это, – он дёрнул подбородком в сторону пустого экрана, – дурацкий родительский контроль. Папа заблокировал мне доступ к игровым серверам после девяти. Он думает, что это поможет мне лучше учиться, но это только мешает моему развитию!

– Вот как! – я искренне ахнула, присаживаясь на краешек его кровати, чем вызвала новую волну негодования на его лице. – Мешает развитию, говоришь? А вот это вот… взломать… это сложно?

Он на мгновение замер, решая, стоит ли посвящать меня, простую смертную, в тайны своего ремесла.

– Для вас – нереально. Для меня – просто нужно немного времени, – надменно заявил он. – Я почти нашёл дыру в системе. Ещё немного, и я получу полный контроль.

Я взяла с тарелки печеньку и демонстративно громко захрустела.

– Слушай, раз ты у нас такой крутой хакер… – проговорила я с набитым ртом, отчего он поморщился ещё сильнее. – У меня для тебя есть одно дельце. Настоящее. Не для развлечения, а для пользы дела.

Он смерил меня подозрительным взглядом.

– Какое ещё дельце?

– Помнишь Семёна, нашего садовника? – я заговорщицки понизила голос. – Он сегодня опять чуть не плакал над своими розами. У него вот такая толстенная тетрадка, и он в ней совсем запутался. Когда какую розу полить, когда подкормить, когда от жуков опрыскать… Он же над ними трясётся, как над младенцами. А что, если ты ему поможешь?

Марк презрительно фыркнул.

– И чем я ему помогу? Лекцию о фотосинтезе прочитаю?

– Нет, – я хитро улыбнулась. – Ты напишешь для него программу. У него же есть старенький планшет. Вот для него и сделаешь. Чтобы там был календарик, и планшет ему пиликал: «Семён, пора поливать вот ту, красненькую!» или «Семён, не забудь укрыть белую розу на зиму!». Можно даже картинки этих роз туда вставить, чтобы он их не путал. А? Как тебе задачка? Или слабо?

Последнее слово я бросила как вызов. Прямой и наглый. Это был запрещённый приём, но я знала, что на такого, как Марк, он подействует лучше любого печенья.

Он посмотрел сначала на меня, а потом в мыслях прикидывая с чего надо начинать строить Вселенную заново.

– Слабо? – переспросил он с таким искренним возмущением, что я едва сдержала смех. – Да это же примитивная задача! Я такую программу за час сделаю! Одной левой! Это же… это же для первоклашек!

– Ну и замечательно! – я хлопнула в ладоши и встала. – Значит, договорились. Завтра вручим Семёну его новый электронный органайзер. А то он со своими бумажками совсем с ума сойдёт.

Я подмигнула ему и пошла к двери, оставив нетронутый поднос на столе.

– И да, Марк, – я обернулась, уже взявшись за ручку. – Спасибо, что просветил насчёт Питона. Очень познавательно. Спокойной ночи, программист.

Закрыв за собой дверь, я прислонилась к ней спиной и выдохнула, расплываясь в улыбке. Я была уверена, что прямо сейчас он закрывает окно со взломом отцовского контроля, не потому, что я его застукала. А потому, что у него появилась новая цель. Настоящая. Полезная. Задача, за которую ему скажут не «ата-та», а искреннее «спасибо». Кажется, я нашла ту самую «дыру в системе», о которой он говорил. Только была она не в компьютере, а в нём самом. И называлась просто – желание быть нужным.

* * *

Когда последняя сказка была рассказана, а детские сопели в две дырки, меня ждало главное испытание вечера. Ужин с боссом. Тет-а-тет. Ну, если можно назвать «тет-а-тет» сидение на разных концах стола, который, кажется, был длиннее взлётной полосы. Между нами было такое расстояние, что впору было перекрикиваться или, на худой конец, отправлять друг другу сообщения голубиной почтой.

Наш повар Аркадий, которого я мысленно звала «кухонным богом», конечно, расстарался. На тарелках лежало что-то такое красивое, что есть было жалко. Пахло оно так, что мой желудок исполнил целую арию, но атмосфера стояла гробовая. Любой звук – стук вилки, скрип стула, моё нервное сглатывание – разносился по столовой гулким, осуждающим эхом. Я чувствовала себя как экспонат на выставке «Провинциалка в естественной среде обитания». Андрей Соколов ел молча, с каменным лицом. О чём он думал? О котировках акций? О ценах на бетон? Или о том, что я сейчас случайно запущу в него котлетой, потому что от нервов руки ходят ходуном?

Наконец, когда тишина стала такой плотной он отодвинул тарелку. Изящно промокнул губы салфеткой, будто был не строительным магнатом, а английским лордом, и вперил в меня свой фирменный взгляд «я-тут-начальник-а-ты-кто».

– Итак, Дарья Ивановна, – его голос был официальным, что я невольно выпрямила спину. – Полагаю, пришло время подвести промежуточные итоги вашей… – он сделал паузу, словно подбирая самое подходящее слово, – деятельности.

Я чуть не поперхнулась воздухом. Деятельности? Итоги? Он серьёзно? Он что, ждёт от меня презентацию в PowerPoint с графиками и диаграммами? «Слайд номер один: динамика снижения уровня детских истерик в процентном соотношении. Слайд номер два: KPI по количеству съеденной брокколи».

Я посмотрела на его абсолютно серьёзное, выжидающее лицо и поняла – он не шутит. Этот человек реально мыслит категориями бизнес-планов и отчётов. А я… я мыслю категориями разбитых коленок, секретиков на ушко и сказок про белого бычка. Мы были с ним с разных планет.

– Ну-у-у… – протянула я, лихорадочно соображая, как бы перевести с моего «учительского» на его «директорский». – Итоги, значит… Ну, во-первых, у нас теперь есть официальный сотрудник – Носочная Фея.

Одна бровь моего босса медленно поползла вверх. Выглядело это весьма аристократично.

– Кто, простите?

– Носочная Фея, – с воодушевлением подхватила я, решив, что нападение – лучшая защита. – Это кукла. Из моего старого шерстяного носка. Мы её сегодня с Алиной сотворили. Она, конечно, та ещё красотка получилась, один глаз-пуговица смотрит в светлое будущее, а второй, нарисованный фломастером, – куда-то вбок. Но Алина от неё без ума! Она с ней даже спать легла, сказала, что это её самое главное сокровище. А знаете, что самое крутое? Она сегодня сама, своими ручками, пришила ей кармашек! Криво-косо, зато с таким важным видом, будто не карман пришивала, а как минимум бюджет страны на следующий год утверждала.

Я тараторила без умолку, размахивая вилкой, на которую так ничего и не наколола. Я видела, как лицо Андрея постепенно теряет свою непроницаемость. Он был в ступоре. Он ждал отчёт о проделанной работе, а получил лекцию по куклотерапии из старого носка.

– А ещё! – меня уже было не остановить. – У нас запущен секретный стартап! Марк взялся за супер-ответственное задание. Он пишет программу для нашего садовника, для Семёна. Чтобы тот не забывал, когда какую розу поливать и чем удобрять. Марк сначала фыркал, мол, это примитивная задача для детского сада. Но я видела, как у него глаза загорелись! Он же у вас гений, Андрей Игоревич! Самый настоящий! Только его гениальность надо в мирное русло направлять. Не на взлом ваших родительских контролей в компьютере, а на что-то полезное. Чтобы он видел, что его мозги могут реально кому-то помочь. Мне кажется, он будет ужасно горд, когда Семён ему по-простому, по-человечески, спасибо скажет.

Я замолчала, чтобы набрать в лёгкие воздуха, и только тут поняла, что всё это время говорила одна. А он… он молчал. И смотрел на меня. Только взгляд у него был уже не директорский. В нём не было ни строгости, ни деловой хватки. Только какая-то растерянность и ещё что-то, чего я не могла понять.

– Программу… для садовника? – тихо переспросил он, будто пробовал эти слова на вкус.

– Ну да! – радостно кивнула я. – С картинками роз и всплывающими напоминалками. По-моему, гениально!

Андрей откинулся на спинку стула. Он больше не смотрел на меня, его взгляд упёрся в темноту за огромным окном. Он молчал так долго, что мне стало не по себе. Может, я ляпнула что-то не то? Может, нельзя было вслух говорить, что его гениальный сын взламывает его запреты?

– Я не знал, – наконец произнёс он, и голос его прозвучал глухо и как-то очень устало.

– Чего не знали? – осторожно спросила я.

– Ничего, – он криво усмехнулся, и в этой усмешке было больше горечи, чем веселья. – Я не знал, что Марк пытается взломать мой контроль. Не знал, что Алина может целый час возиться с дырявым носком. Не знал, что Кира… – он запнулся, – что она вообще рисует что-то, кроме серых туч.

Он говорил это тихо, почти шёпотом, и до меня вдруг дошла одна простая и страшная вещь. Этот человек, который построил пол-Москвы, управлял тысячами людей и ворочал миллионами, совершенно не знал своих собственных детей. Он получал отчёты об их оценках, оплачивал счета за кружки, знал всё о их здоровье по выпискам из клиник. Он знал о них всё. И не знал ровным счётом ничего.

И я впервые подумала, что, кажется, моя работа здесь – не только следить, чтобы дети были накормлены и одеты. Кажется, мне придётся поработать ещё и переводчиком. С детского на взрослый-директорский. И наоборот. Что ж, тем интереснее.

Глава 7

Ужин после его фразы «я не знал» скоропостижно скончался. Мы доковыряли остатки еды в гробовой тишине и разбежались по углам. Андрей Игоревич, удалился в кабинет – наверное, продолжил вершить судьбы мира или хотя бы своей строительной империи. А я поплелась на кухню. Мне срочно требовалось совершить что-то простое, понятное и очень терапевтическое. Например, заварить чай. С тремя, нет, с четырьмя ложками сахара. И закусить это дело печенькой. Одной. Ну, может, пачкой.

Кухня, огромная, как футбольное поле, встретила меня тишиной и мерным гудением холодильника размером с небольшой сарай. Я щёлкнула кнопкой на чайнике, извлекла из своей сумки любимую кружку в весёлый и совершенно дурацкий горошек и прислонилась бедром к прохладной столешнице. В голове роились мысли, как пчёлы в улье. Этот его уставший вид, этот странный разговор, это тихое признание… Всё это как-то не клеилось с образом Соколова – железного человека, который, казалось, завтракает гвоздями, а на обед ест конкурентов.

Не успела вода в чайнике даже как следует возмутиться, как на кухне нарисовался и сам хозяин жизни. Без пиджака, в белоснежной рубашке с расстёгнутым воротом. Рукава небрежно закатаны до локтей, открывая сильные руки с дорогими часами. Он выглядел… по-человечески. И от этого казался ещё более инородным элементом в этом царстве стерильной чистоты и хай-тека.

– Тоже не спится? – его голос был лишён привычных стальных ноток. Просто голос уставшего мужчины.

– Решила чайку бахнуть, – пожала я плечами, стараясь казаться невозмутимой. – Нервы успокаивает. Вам сделать?

Он молча кивнул и опустился на стул за столом, который был таким огромным, что за ним можно было проводить заседания ООН. Я, стараясь не греметь, заварила два пакетика чая. Себе – в свою родную кружку в горошек, ему – в идеально белую, безликую чашку, будто только что сошедшую с конвейера. Поставила перед ним. Он обхватил её ладонями, словно грелся у костра, и уставился внутрь. Наверное, пытался разглядеть там своё будущее. Или прошлое.

– Вы и правда думаете, что вся эта… самодеятельность сработает? – наконец выдавил он, не поднимая глаз. – Носки, грядки для садовника…

– Я не думаю, я уверена, – ответила я тише, чем хотелось бы, но твёрдо. – Андрей Игоревич, детям не нужны акции вашей компании в золотой обёртке. Им нужно почувствовать, что они не потребители контента и дорогих вещей, что они могут что-то сделать сами. Что-то настоящее. Даже если это будет криво связанный носок или косо посаженная морковка.

Он горько усмехнулся, и уголок его губ дёрнулся.

– Я пытался купить им всё. Думал, это будет лучшей компенсацией.

– Компенсацией за что? – спросила я и тут же прикусила язык. Кажется, полезла не в своё дело.

Но он, на удивление, поднял на меня глаза. Серые, как небо перед грозой. И я поняла, что сейчас услышу то, чего знать не должна. Секрет на миллион. Или на миллиард.

– За неё, – выдохнул он. Одно слово, а прозвучало, как выстрел. – За Ангелину. Мою бывшую жену. И мать моих детей.

Он отхлебнул чай, наверняка обжёгся, но даже не поморщился. Железный человек, точно говорю.

– Наш брак – это не сказка про любовь до гроба. Это была сделка. Чистый бизнес. Как говорят у нас, слияние и поглощение. Она – из знатной, но обнищавшей семьи с громкой фамилией. Я – простой парень из ниоткуда, но с тугим кошельком. Мы были идеальным стартапом друг для друга. Я был уверен, что этого хватит. Что семью можно построить по бизнес-плану: нанимаешь правильных людей, вкладываешь ресурсы и ждёшь дивидендов.

Он говорил это так ровно, будто читал биржевую сводку. Но я видела, как напряглись мышцы на его скулах.

– Дети… дети в этот бизнес-план не входили. Точнее, они были чем-то вроде побочного эффекта. Необходимый атрибут для статуса. Наследники. Ангелина их никогда по-настоящему не хотела. Это я сейчас понимаю. А тогда мне казалось, она просто… такая вот холодная. Настоящая Снежная королева. Идеальная, красивая, отполированная до блеска. Она никогда не обнимала их, когда они плакали. Не читала им на ночь. Она их почти не замечала. У неё была своя жизнь: приёмы, вернисажи, благотворительность… А дети были помехой. Они пачкали её дизайнерские платья, оставляли отпечатки пальцев на стерильных поверхностях и мешали ей быть идеальной женщиной с обложки журнала.

Я молчала, вцепившись в свою тёплую кружку, как в спасательный круг. В голове рисовалась картина: красивая кукла и трое маленьких детей, которые отчаянно пытаются докричаться до неё, а в ответ – только ледяное молчание. И мне стало так больно за них, что захотелось пойти и съесть не только пачку печенья, но и весь торт из холодильника.

– А потом… потом наш «проект» стал убыточным. У меня начались проблемы в бизнесе. И она просто… свалила, выгребла всё, до чего дотянулись её идеальные ручки. Деньги со счетов, драгоценности… Просто испарилась. Как утренний туман. Оставила мне троих детей и короткую записку: «С меня хватит».

Он замолчал.

– Я тогда чуть не рехнулся. Не из-за её ухода. А из-за того, что я увидел в глазах детей. Особенно у Киры. Она ведь всё поняла. Поняла, что её просто выкинули. Как старую, надоевшую игрушку. И в тот момент я поклялся себе, что они больше никогда и ни в чём не будут нуждаться. Я завалю их лучшими игрушками, лучшими шмотками, отправлю в лучшие школы. Я куплю им весь мир, лишь бы они не чувствовали себя… ошибкой. Побочным продуктом неудачной сделки.

Он закончил свой монолог и уронил голову на руки. И в этот миг вся его броня из дорогих часов, властного голоса и стального взгляда рассыпалась, как карточный домик. Всемогущий Соколов, по щелчку пальца превратился в уставшего, измученного чувством вины мужика. Отец-одиночка, который пытался завалить деньгами огромную дыру в душах своих детей, не понимая, что от этого она становится только больше.

Я молча встала, взяла чайник и подлила ему кипятка. Потом снова села. Что тут скажешь? Любые слова были бы фальшивыми и глупыми. Иногда лучшее, что ты можешь сделать, – это просто молча сидеть рядом и дышать в унисон.

Кажется, работка мне предстоит посложнее, чем я думала. Придётся быть и няней, и спасателем МЧС. Отогревать три замороженных сердца. Включая и сердце их отца-миллиардера. Что ж, Дарья Потапко, засучивай рукава. Похоже, зима в этом доме будет долгой. Но мы, ростовские, холодов не боимся. Прорвёмся!

* * *

Свой первый официальный выходной за всё время работы в этом доме-музее я ждала так, как, наверное, не ждут даже амнистии. Мечтала о нём, видела его в сладких снах, где я, как тюлень, лежу на огромной кровати, смотрю глупые комедии и ем жирную, вредную, божественную пиццу прямо из картонной коробки, пачкая пальцы в соусе.

Но реальность, как обычно, решила, что мои мечты – это слишком просто. Будильник в моей голове, натренированный за недели ранних подъёмов, сработал ровно в семь утра. Я покорно встала, побродила по своей комнате, и поняла, что совершенно не знаю, чем себя занять. Тишина давила на уши. Огромный дом казался пустым и гулким. В итоге, после часа бесцельных шатаний и попыток заговорить с фикусом в углу, я не выдержала и схватилась за телефон.

– Свєтка, родная, спасай! – взмолилась я в трубку, едва подруга ответила. – Умоляю, приезжай! У меня тут холодильник ломится от еды, хватит, чтобы накормить полк голодных солдат, а я тут одна-одинёшенька. Ещё немного, и я начну вести светские беседы с позолоченными ручками на дверях.

Света, моя единственная боевая подруга в этом громадном и чужом городе, долго ломаться не стала. Видимо, мой голос звучал достаточно жалко. Через полтора часа, которые я провела, наводя порядок на кухне просто от скуки, в дверь позвонили.

Я пошла открывать сама, потому что у нашей экономки, суровой Валентины Ивановны, тоже был законный выходной. На мне были мои самые удобные, но уже изрядно потрёпанные джинсы, растянутая футболка с дурацким котом и фартук. Фартук я забыла снять после того, как мы вчера с Алиной битый час ваяли из пластилина какую-то фантастическую гусеницу-мутанта, поэтому он был живописно украшен зелёными, синими и фиолетовыми кляксами.

На пороге стояла Света. И я поняла, что мы с ней выглядим как две разные вселенные. Она была при полном параде: на высоченных шпильках, в облегающем платье, которое стоило как три моих учительских зарплаты, и с таким боевым раскрасом на лице, будто она приехала не ко мне на чай, а на вручение «Оскара».

Света замерла, как вкопанная. Её идеально очерченные губы удивлённо приоткрылись, а огромные глаза медленно начали изучать холл. Холл, к слову, был размером с приличный спортзал в нашей ростовской школе. Мраморный пол блестел так, что в нём можно было увидеть своё отражение, витая лестница уносилась куда-то на второй этаж, а с потолка свисала люстра, похожая на гигантскую хрустальную медузу.

– Матерь божья… – наконец выдохнула Света, обретая дар речи. – Дашка… Ты что, банк ограбила? Или тайно вышла замуж за нефтяного магната, а лучшей подруге и слова не сказала?

Она осторожно шагнула внутрь, и её тонкие каблучки испуганно зацокали по холодному мрамору. Она вертела головой во все стороны, как турист, впервые попавший в Эрмитаж, и её рот так и не закрывался.

– Даш, это что, реально жилой дом? Это же дворец! Самый настоящий! Тут же можно на гироскутере гонять из комнаты в комнату! Дашка, ты в сказку попала! Ты что, теперь принцесса, а я не в курсе?

Я посмотрела на её ошарашенное лицо, потом на свой фартук, перепачканный пластилином, и меня прорвало на смех. Громкий, искренний и, наверное, немного истеричный.

– Ага, – я вытерла руку о фартук, добавляя к палитре ещё и жёлтый цвет. – В сказку. В самую что ни на есть. Только роли у меня тут, знаешь ли, меняются по десять раз на дню.

Света, наконец, смогла оторвать свой восхищённый взгляд от потолка и уставилась на меня.

– Это в каком смысле?

– А в самом прямом! – я махнула рукой, приглашая её в гостиную. – Вот, например, каждое утро я – Баба-яга. Злая, коварная и неумолимая. Я влетаю на кухню на своей воображаемой метле и отбираю у несчастных деток их волшебные светящиеся яблочки. Ну, в смысле, планшеты и телефоны. Они на меня шипят, как маленькие дракончики, топают ногами, но я кремень. Потому что нечего за завтраком пялиться в свои эти интернеты, когда перед тобой сырники стынут.

Я провела её в гостиную, где она снова застыла, увидев окна от пола до потолка с видом на идеальный сад.

– Днём, – продолжила я свой трагикомичный рассказ, опасливо присаживаясь на краешек белоснежного дивана, на который до этого боялась даже дышать, – я превращаюсь в эдакую Василису Премудрую. Многопрофильного специалиста. Я то шью бальные платья из старых папиных носков для тряпичных кукол Алины, то составляю подробное техническое задание для юного гения Марка, который снисходит до того, чтобы написать простенькую программу для садовника. А ещё я могу за три минуты сочинить сказку про бегемота, который боялся щекотки, чтобы выманить из своей комнаты принцессу-молчунью Киру.

Света смотрела на меня во все глаза, и в них плескался дикий коктейль из восторга, зависти и абсолютного недоумения.

– Даш, я вообще ничего не понимаю. Ты так говоришь, будто тебе тут плохо. Ты оглянись, где ты живёшь! Да любая девчонка из нашего города душу бы продала за такое!

– А вечером, моя дорогая, – я проигнорировала её возглас и театрально подняла вверх указательный палец, – начинается самое интересное. Вечером я переквалифицируюсь в личного психотерапевта и жилетку для местного короля. Он возвращается со своих рыцарских турниров, то есть из офиса, устало плюхается в кресло напротив и начинает жаловаться, как ему нелегко в одиночку управлять этим огромным королевством. А я сижу, понимающе киваю и подливаю ему чай с чабрецом. Бесплатно, заметь.

Я замолчала и посмотрела на подругу. Она тоже молчала, пытаясь переварить полученную информацию. Кажется, до неё потихоньку начало доходить, что моя «сказка» – это не та история, где прекрасный принц в конце целует Золушку, и они живут долго и счастливо.

– Погоди-ка, – наконец произнесла она, нахмурив свои идеальные брови. – То есть ты не просто няня, которая с детьми сидит? Ты ещё и ему… этому твоему Соколову… мозги на место вставляешь?

– А то! – усмехнулась я. – У меня тут, Светик, полный пансион. Система «всё включено»: трёхразовое питание, проживание во дворце и круглосуточная психологическая поддержка для всей скорбящей семьи. И всё это за одну зарплату, между прочим.

Света вдруг посерьёзнела. Она решительно села рядом со мной на этот диван, который стоил, наверное, как её машина, и взяла меня за руку своей холёной ручкой с идеальным маникюром.

– Дашка, а он… он к тебе как относится? Ну, ты понимаешь, о чём я…

– Как к очень полезной функции, – честно ответила я, пожимая плечами. – Как к новому швейцарскому ножу, у которого внезапно обнаружилось много дополнительных лезвий. Или как к кухонному комбайну последней модели, который умеет не только шинковать капусту, но ещё и сказки рассказывать, и выслушивать жалобы на тяжёлую миллионерскую жизнь.

Этот разговор с подругой вдруг заставил меня посмотреть на всё происходящее со стороны. Всю неделю я, как белка в колесе, крутилась в этом огромном аквариуме, пытаясь выжить, наладить быт, найти подход к этим трём маленьким ёжикам. Я была так погружена в ежедневные проблемы, что у меня не было ни секунды, чтобы остановиться и подумать: а что, собственно, происходит со мной? И вот сейчас, глядя в обеспокоенные глаза Светы, я вдруг увидела всю картину целиком. Увидела себя – простую учительницу из Ростова-на-Дону, которая ввязалась в какую-то безумную авантюру с богачом и его несчастными, покинутыми детьми. Игроком, которого в любой момент могут выкинуть из игры, если он перестанет быть полезным.

– Слушай, а может, оно того не стоит? – тихо спросила Света. – Ну, деньги это, конечно хорошо, но ты же себя в гроб загонишь с такой «сказочкой». Ты же не железная.

Я посмотрела в огромное окно, на идеальный, без единого сорняка, газон. На нём, под раскидистой яблоней, валялась забытая нами вчера пластилиновая гусеница. Кривая, нелепая, но сделанная с таким детским восторгом. Я вспомнила удивлённые и чуть потеплевшие глаза Киры, когда она всё-таки вышла из своей комнаты на мою сказку. Вспомнила, как Марк, фыркая и делая вид, что ему всё равно, утащил к себе в комнату листок с моим «техзаданием». Вспомнила растерянное и бесконечно уставшее лицо Андрея, который впервые за долгое время говорил с кем-то о своих детях, а не о биржевых сводках.

– Не знаю, Свєт, – я покачала головой. – Может, и не стоит. Но, знаешь, что самое странное во всей этой истории? Мне кажется, я впервые в жизни на своём месте.