Читать книгу: «Синдром Герды»

Пролог

6 месяцев назад

Стивен Гувер вынырнул из дремоты с ощущением, что падает куда-то в глубокую яму. Он обнаружил на столе перед собой несколько капель слюны, быстро стер их краем рукава и им же протер рот. Ноги от маленького неудобного стула уже затекли, и по ним беспорядочно забегали иголки. Как и по рукам, закованным в наручники неподходящего размера. Женщина, сидевшая напротив, все еще продолжала молча заполнять бумаги. Стивен осмотрелся – ничего в комнате не изменилось, пока он дремал. Те же серые стены, стол с разложенными на нем бумагами и фотографиями. В маленьком окне справа он видел размытое отражение себя, своей соседки и тусклой настольной лампы.

– Меня посадят?

– А есть за что? – спросила женщина, не отрывая взгляда от бумаг.

Он покачал головой, а потом, поняв, что она не смотрит на него, все-таки вслух сказал:

– Нет.

Она кивнула. Было ощущение, что время в этой душной комнате совсем остановилось, и Стивена снова жутко клонило в сон. Он старался дышать глубже, зевал, но веки все тяжелели и тяжелели, а в глухой тишине он слышал только свое неровное дыхание и скрежет ручки по бумаге. Наконец, женщина оторвалась от письма и подвинула стопку документов ему под нос. Заголовок жирным шрифтом гласил: «Разъяснение прав».

– Внимательно прочитай и поставь подпись.

– Что это?

– Я не нарушаю твои права. Тебя никто не бьет, не насилует, ты добровольно сидишь в уютной теплой комнате и даешь мне интервью, – она обнажила в улыбке кривоватые зубы. – Бюрократия, Стиви.

– Кажется, мне нужен адвокат. Вроде как. Или нет? – Гувер попытался собрать в эту фразу все остатки уверенности, что в нем были, но голос прозвучал высоко. Выше, чем он планировал, словно ему защемило яйца забором. Он и сам издал подобие смешка, насколько нелепо это звучало. Но женщина оставалась серьезной, и Стивен тоже стер ломаную улыбку с лица.

– Ты прав. Если хочешь, мы прямо сейчас прервемся и подождем твоего защитника. Но ты должен понять, что, как только сюда зайдет адвокат, все станет гораздо сложнее.

Он снова опустил глаза на бумаги перед собой. Последняя строка: «Я принимаю решение отвечать добровольно и свободно. Я не нуждаюсь в адвокате и согласен сотрудничать». Напротив пустое поле для подписи и расшифровки. Женщина взяла со стола пачку сигарет, высунула одну и уже поднесла ко рту, как Стивен сказал:

– У меня астма, – голос снова зазвучал высоко, и мужчина прокашлялся, – извините. Я бы не хотел, чтобы…

Она засунула сигарету за ухо, убрала пачку в карман форменной куртки с нашивкой «Полицейский департамент Атланты» и откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди.

– Я имею в виду, – сказала она, – сейчас мы можем просто поговорить. Разобраться, что произошло, понять, как тебе помочь. Но как только здесь появится адвокат, все это вместо разговора по душам превратится в настоящий полицейский допрос, малыш. И лучше бы нам вдвоем разгрести эту кучу дерьма.

Стивен все еще молчал и облизывал сухие губы. Женщина провела пальцем по строчкам на бумаге и прочитала вслух:

– Пункт первый. «Вы имеете право хранить молчание». Понимаешь, что это значит?

Этот пункт стоило бы воспринимать серьезно, так Стивену казалось. Он кивнул, и женщина продолжила вести пальцем по строчкам, вслух зачитывая каждый пункт и спрашивая, понимает ли он, что она говорит. Он поставил подпись снизу на последней странице, рядом с чернилами тут же упала капля пота и разбилась о бумагу. Он протер тыльной стороной руки неровный, покрытый бугорками прыщей лоб, положил ручку и уставился на женщину.

– Ты понимаешь все, что здесь написано, и готов продолжить без адвоката?

– Да. Кажется, да.

– Хорошо. Расскажи мне, что произошло, – тихо попросила она.

– Я уже рассказывал патрульным.

– Брось, – она снова улыбнулась. – Знаешь, как они слушают? Пропускают мимо ушей одну деталь, вторую, пару показаний, забудут опросить несколько свидетелей, и вот, – она хлопнула себя по коленям, – уже довольный прокурор упекает очередного бедолагу за решетку и вешает на него убийство крепкой такой первой степени. Хотя материалов дела там было максимум на самооборону.

– Вчера вечером мы с приятелем ходили на футбольный матч. «Фэлконс» против «Реал Солт-Лейк», – неуверенно начал он.

– Был такой. Дальше?

– После матча мы зашли в бар. Выпили. Я вспомнил, что мне звонил брат перед игрой и обещал приехать вечером. Я сказал, что вернусь поздно, но он обещал меня дождаться. Я пошел домой, было около десяти тридцати.

– Брат, о котором ты говоришь, это погибший, верно? Барни Гувер. Тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года рождения.

– Верно.

– Продолжай.

– Я добрался около десяти. Зашел в дом, было темно, я включил свет. И увидел, что Барни лежит у лестницы. В луже крови. Он не отвечал мне и не приходил в себя. То есть… крови было… я, типа, никогда не видел столько. Я пошел в ванную, нашел полотенце и прижал к дыре в его голове. Позвонил в 911.

Стивену показалось, что по лицу женщины напротив скользнула тень усмешки. Он повторил предложение про себя еще раз, пытаясь понять, где он облажался. Нет, он не мог облажаться. Эта сучка его просто проверяет.

– Чего? – спросил он.

– Ничего. То есть, он был мертв, когда ты пришел?

– Да. То есть, нет. Не знаю, я вызвал скорую, они приехали сразу с полицией. Зашли, посмотрели и сказали, что… все.

– Что «все»?

– Он «все».

– Мертв.

– Да.

Она взяла в руки документы. Отчет патрульного за вчерашний вечер. Ричланд Роуд, частный сектор. Скромный район на Юго-Западе, куда полиция заезжает довольно редко.

– Что ты сказал по телефону, когда позвонил в девять-один-один?

– Ну, что человек упал с лестницы. Кажется, повредил голову, и ему нужна помощь.

– Почему ты решил, что он упал с лестницы, а, например, не споткнулся и ударился головой?

– Мне так показалось, – Гувер пожал плечами, будто вопрос показался ему нелепым. Он повозился, чтобы отлепить узкие джинсовые шорты от потных ляжек. Стул под ним жалобно застонал. Стивен вдруг осознал, насколько он поправился за последние полгода. Сейчас он весил фунтов двести пятьдесят, не меньше, и его пятая точка вываливалась со стула, как взошедшее дрожжевое тесто. При этом сидя он был даже ниже, чем его спутница - то ли от страха, то ли от головной боли он все сильнее вжимал шею в плечи.

Возникло ощущение, что они оба застряли во временной петле. Своим убаюкивающим тоном детектив по кругу задавала вопросы, так искусно меняя формулировки, что Стивен не сразу замечал, как говорит одно и то же вот уже который раз: второй, третий, пятый. Отношения с братом? Обычные. Какие еще могут быть отношения у двух братьев после тридцати пяти? Списывались, созванивались. Да, иногда ссорились, а кто не ссорится? Стивен Гувер живет с престарелой матерью, которая по вторникам и четвергам подрабатывает уборщицей в городской больнице в ночную смену за четырнадцать долларов в час. Как раз вчера была ее смена, и ее не оказалось дома, когда с Барни произошла трагедия. Соболезнуете? Да, спасибо. Барни живет, точнее, жил, как бы дико ни звучало прошедшее время вслух, с женой и семилетним сыном на севере города и иногда приезжал, чтобы навестить мать и младшего брата. Примерный семьянин, полная противоположность Стивену. Тот не был женат, не состоял в постоянных отношениях ни с женщинами, ни с работодателями. Сейчас он работал в магазине виниловых пластинок, до этого – пару месяцев в ресторане быстрого питания, еще раньше – несколько недель грузчиком в «Волмарт». Однажды уже попадал в полицейский участок за то, что трижды «перепутал» мужскую и женскую раздевалку в общественном бассейне, случайно, разумеется, но кто-то из посетителей все-таки подал жалобу. Стивен получил штраф и пожизненный запрет на посещение городского бассейна на Пидмонт-авеню. И еще одна запретная страсть, но о которой рассказал не он сам, а доложили в отчете криминалисты, найдя в мусорке несколько написанных от руки чеков. Ставки. Да, есть такое. А последнее время – совсем много и безбожно. Приходилось брать деньги в долг, чтобы в очередной раз закинуть пару сотен в подпольной букмекерской.

– Спортивные ставки в Джорджии незаконны. Я думаю, ты в курсе, – сказала женщина каким-то по-матерински сочувствующим тоном.

– Да, – Стивен сглотнул. Он первый раз задумался, по какой причине он все-таки тут сидит. Ему пытались объяснить, за что его задерживают, пока сопровождали в полицейскую машину из больницы, куда доставили тело Барни, но мать кричала и кидалась на полицейских с таким звериным неистовством, что половину слов, произносимых полицейскими при задержании, Стивен, оказывается, и не расслышал.

– Перед тем, как позвонить в девять-один-один, ты позвонил кому-то на три минуты сорок шесть секунд. С кем ты разговаривал?

– С Кевином. Это с ним мы ходили на матч. Он врач, и я спросил у него, что мне делать.

– У Кевина?

– Да.

– Что он тебе сказал?

– Прижать к голове что-нибудь и вызвать спасательную службу.

– Ты проболтал с ним четыре минуты? Вместо того, чтобы скорее звонить в скорую?

Стивен заметил, как дружелюбный тон собеседницы куда-то пропал и сменился более низким и осуждающим. Да, черт возьми, он паниковал, и его четыре минуты успокаивал кореш по телефону. Не каждый день у тебя на руках умирают люди. Хотя, может быть, у вас, госпожа детектив, чуть чаще, чем у остальных. Глазами Стивен бегал по комнате, которая вдруг начала сжиматься. Женщина рисовала в блокноте треугольники и многократно обводила их по контуру так, что бумага рвалась.

– Он не справился, если хочешь знать.

– Кто?

– Кевин.

– Я его не осуждаю. Я поздно пришел домой, и уже никто ничего не мог сделать.

– Я не об этом. Я о твоей просьбе.

– Просьбе? – голос снова сорвался на нервный фальцет.

– Он подтвердил, что помог тебе по телефону и рассказал, что делать при ударе головой. Но еще он сказал, что тебя не было с ним в тот вечер. Ни на матче, ни в баре, что он был весь вечер один, и есть люди, которые с легкостью это подтвердят, – разочарованно выдохнула она. – Через секунду после того, как услышал в трубке «отдел убийств», он наложил в штаны и сдал тебя с потрохами. Забыл всю историю, которую вы эти четыре минуты так тщательно придумывали. Представляешь?

Стивен вдруг стал еще меньше, чем был. Воздух в комнате закончился.

– Ингалятор? – спросила она.

Он попробовал сказать «да», но слова из сдавленного горла уже не выходили, и лишь беспомощно кивнул. Через минуту в комнату вошел еще один мужчина в полицейской форме, поставил перед задержанным изъятый ранее ингалятор в прозрачном пакете для улик. Стивен жадно сделал вдох лекарства, затем еще один. Легкие раскрылись, свистящий и грубый кашель вырвался наружу. Повисла тишина, нарушаемая только редкими булькающими звуками, раздающимися где-то в глубине его тучного тела. Полицейский забрал лекарство и быстро удалился. Женщина молчала и смотрела на Стивена, не отводя взгляда. Стивену показалось, что он смог разглядеть на дне ее черных глаз что-то нехорошее. Она вдруг стала казаться ему старой ведьмой, притворяющейся доброй красавицей.

– Кажется, что я хочу тебя унизить. Уличить во лжи, да?

Он не отвечал. «Вы имеете право хранить молчание. Вот и храни его, мать твою», – решил он.

– Я просто хочу, чтобы ты тоже был услышан, – она сбавила тон, стараясь снова вернуть доверие к себе.

«Может, все-таки попросить адвоката?», – подумал Стивен.

– У нас есть предварительные версии. Но ты бы слышал, как они звучат, Стиви, – она сочувственно покачала головой, – тебя не обвиняют разве что в убийстве Кеннеди, поверь мне.

Стивен почувствовал, как у него вдруг затрясся подбородок. Так обычно приходили слезы горя, но не сейчас. Злость, одиночество, пустоту, знакомое чувство, которое сложно объяснить. Как будто бы Стив снова увидел репортаж по телевизору о том, что его кумир оказался торговцем людьми и осужден пожизненно. Или как в тот безумный вечер из детства, когда мать вдруг сорвалась и при них с братом назвала отца бесхребетным импотентом, а уже на следующий день они собрали вещи и переехали в новый дом на Ричланд Роуд к ее любовнику, просящего называть его «папой».

Стыд за поведение другого человека. Вот что это было за чувство.

– У меня тоже есть брат. Близнец. Знаешь, мне нужно было прыгнуть выше себя на три головы, чтобы хотя бы начать дышать ему в пупок. Просто потому что папаша ждал двух сыновей себе на замену, – она застывшим взглядом смотрела куда-то внутрь себя, ручкой продолжая чертить в блокноте фигуры и бесконечно обводя их по контуру. – Думаешь, я не знаю, что это такое, быть все время второй, Стиви? Мы с тобой похожи больше, чем ты хочешь признать. Жена, дети, хорошая работа, никаких зависимостей, церковь по воскресеньям. Святой Барни. А ты? Жирдяй и лудоман, который до сих пор живет с мамой.

Стивен молчал, ощущая, как горло снова пухнет, но уже не из-за астмы, а от подступающей тошноты.

– Я однажды закрыла его в багажнике. Брата. Мы играли в прятки, он залез к отцу в машину. Была адская жара. Он просидел там несколько часов, – ее голос снова стал тихим, будто они были на исповеди, а не в допросной комнате. – Он чуть не умер. Меня здорово наказали, но это был лучший день в моей жизни. Потому что я, в конце концов, показала, что я не пустое место. Я хотела его проучить.

Она вдруг наклонилась так близко, что Стивен чувствовал дыхание ее тихих слов на лице. Она погружала своим голосом в транс. Хотелось, чтобы это поскорее закончилось.

– Ты тоже просто хотел показать, что ты не пустое место. Ты же не виноват, что он взял и подох.

– Да, – выдохнул Стивен.

– Что ты сделал?

– Я столкнул его с лестницы, – прошептал он, и улыбнулся. Это была улыбка человека, наконец свободного от ненависти, которая копилась внутри и не находила выхода многие годы.

– Почему? – она продолжала говорить шепотом.

– Потому что он не верил в меня. Он приехал поговорить, когда я был дома один и уже собирался выходить на матч.

– Что он сказал?

– Что сдаст меня в полицию за ставки. Что я обдираю родную мать. Но она сама дает мне деньги, я не вор! Просто ему всегда было сложно признать, что я был у нее на первом месте, и мне не нужно было пахать как проклятый, чтобы заслужить ее уважение! – Стивен почти кричал. – Он сказал, что я ничтожество, был, есть, и останусь им. И я ударил его. Он покатился по лестнице, как мешок с дерьмом, и ударился головой об угол. И больше не вставал.

Она села на место, снова откинувшись на спинку стула. Зрачки ее расширились, а дыхание участилось.

– Я спросил у Кевина тогда, какой был счет. Два-три в пользу «Реал Солт-Лейк», – Стивен вдруг засмеялся, и тихо с гордостью произнес: – Я выиграл пять тысяч долларов.

***

– Это был охренительно хреновый допрос.

– Очень красноречиво. Не думал заменить Джимми Фэллона в вечернем шоу? – Молли устало усмехнулась.

Она держала под мышкой трубу из бумаг с записанными показаниями. Свободной рукой набрала теплой воды из кулера, одним жадным глотком осушив свой стакан и сразу набрав второй. Вытащила сигарету из-за уха и, поняв, что та сломана, разочарованно смяла и выкинула в урну, случайно чуть не выбросив вместе с ней и документы. После принюхалась к воротнику своей форменной куртки.

– Как же от него разило потом, Господи Иисусе. Мне кажется, что от меня теперь тоже воняет, чувствуешь, а?

– Он попросил адвоката, Молли. Вот прямым текстом попросил, – Лиам рухнул в кресло за своим рабочим столом, подпер рукой подбородок, и посмотрел на сестру глазами, полными раздражения и усталости. В конце особенно загруженных смен ему начинало казаться, что он ругается на свое отражение в зеркале, а то лишь улыбается в ответ. Молли всегда так улыбается, когда хочет сказать что-то идиотское.

– Нет, он сказал: «кажется, вроде, может быть, мне нужен адвокат». Никакой четкой формулировки, хватит ныть, – она постучала по голове Лиама бумажной трубой. Он вырвал из ее рук документы, разгладил об угол стола и начал читать, пока не остановился на показаниях Кевина.

– Благодаря моему нытью ты хотя бы научилась зачитывать «Миранду» вслух. Гувера правда так легко сдали?

– Ну-у, – протянула Молли, усаживаясь в кресло. Она вытянула ноги, распустила длинные русые кудри из тугого пучка и только сейчас осознала, как устала за сегодня. – Не совсем.

– Молли.

– Скорее, нет.

– Ты опять?

– Я только немного приукрасила.

Конечно, Кевин Деккер справился с задачей. Даже на уверенную четверку. Со Стивеном они были близки еще со времен колледжа. Может, они и частенько ругались последние месяцы из-за ставок и привычки Стивена постоянно брать в долг и неделями не возвращать, но деньги никогда не стали бы поводом для предательства. Так считал Кевин. Он рассказал, что вчера они со Стиви были на матче, отчаянно болели за «Реал Солт-Лейк», съели по два отвратительных хот-дога и отправились в бар. Упомянул, сколько раз и кто из них отходил отлить, насколько скверно у них получалось флиртовать с девушками за барной стойкой после четвертого лагера и как скоро Стивен уехал домой, чтобы встретиться с братом.

Но, как только сам Стивен открыл рот, Молли поняла, что он относится к тому типу людей, которые уверены, что все вокруг желают им зла. И вот тут пора бы вспомнить простые правила хорошего допроса. Пожалей жалких, посочувствуй несчастным, а злых – разозли еще сильнее. Все эти ублюдки, запертые с тобой в душной комнате с зеркалом Гезелла на стене, на время превращаются в беззащитных детишек, которых нужно расставить по углам за плохое поведение.

Приукрасить, недоговорить, предложить сделку. Можно сказать, что твой брат-близнец, который за все тридцать два года жизни и мухи не обидел, колотил тебя время от времени. Это все еще не ложь, а «выстраивание психологического контакта». В легендах Молли Лиам несколько раз отправлялся на тот свет во имя правды и закона. Вот ты врешь, а через час-другой убийца уже сбрасывает огромный камень с души, раскаивается и рыдает, говоря, что «не хотел, чтобы так погано все вышло». Конечно, не хотел, мой хороший. Распишись вот здесь. И вот здесь. Молодец.

– Тогда какие еще у нас были улики? – спросил Лиам с полным ртом. Он жевал шоколадные вафли, которые нашел в верхнем ящике чужого стола. От их приторности его начало мутить, это была его первая еда за последние десять часов. Молли протянула руку, и он отдал ей всю остальную пачку.

– На самом деле, прямых – никаких. Жена Гувера старшего сказала, что ожидала однажды от Стивена… чего-то такого. Просила Барни не связываться, но тот все время заступался за мать и, собственно, мы здесь.

– В общем, интуиция?

– Еще я сегодня узнала, что цифровой билет Стивена не считывался. По нему не проходили на стадион.

– Отвратительно непрофессионально.

– У тебя восемь «висяков» с прошлого года.

– Туше.

Лиам тяжело выдохнул и посмотрел на часы. Без десяти двенадцать, почти полночь. Он потер глаза и громко хрустнул шеей так, что Молли поморщилась.

– По крайней мере, сегодня ты успела до конца нашей смены, – сказал он. – Дождемся ночную группу, и по домам.

– До сих пор никого нет?

– Дилан и Марк час назад уехали на вызов куда-то к Вайн-Сити. Из ночной еще никто не приехал. Кто сегодня дежурит?

Молли посмотрела в телефон. За последние часы, что она была на допросе, у нее появился один пропущенный звонок из дома, перезванивать на который сейчас хотелось меньше всего. Еще три непрочитанных сообщения от контакта «ТХ». Сержант Том Хобарт. Один из сменщиков.

ТХ: ты права я перегнул

ТХ: прости

ТХ: я за рулем мы будем в 11 30 захвачу кофе не уезжай сразу ок?

Она нажала на экран, выбрала все три сообщения и удалила. Так же, как делала со всеми предыдущими сообщениями в их переписке, которые не касались работы. Так же, как делала с кофе, который Том привозил ей каждый вечер – выливала в раковину в женском туалете на первом этаже департамента и быстро уезжала домой от неловких разговоров. Потому что кофеин на ночь не способствует здоровому сну. Потому что сегодня она в очередной раз напомнила Тому, что происходящее в ее семье его не касается. Что его чрезмерное внимание все больше напоминает флирт. Что до сих пор не понимает, почему после того случайного пьяного поцелуя в туалете бара он вдруг решил, что между ними что-то изменилось.

МС: Я с Лиамом.

Палец завис над экраном. Она подумала и добавила.

МС: Мне сегодня нужно домой.

– Ну что там? – спросил Лиам.

– Ничего, – Молли мотнула головой, чтобы прогнать лишние мысли, и поправила кольцо на безымянном пальце. – Томас написал еще два часа назад, что они сегодня собираются приехать пораньше.

– А Сильвия?

– Не отвечает.

– Может они решили бросить работу и уехать в другой штат?

– Это больше похоже на тебя, чем на Хобартов.

– Я все еще жду, когда картины Келли начнут приносить миллионы долларов. Я смогу уволиться и разводить уток на своей ферме.

– Готов жить на содержании у собственной жены?

– И ни минуты не буду думать.

– Зато никаких трупов, – сказала себе под нос Молли, продолжая печатать что-то в телефоне.

– Никаких трупов, – повторил Лиам.

Сильвия не отвечала. Потому что Молли так и не решалась ей написать. Они избегали друг друга уже несколько месяцев. Молли казалось, что она не имеет права заговорить с подругой. Не сейчас. Она открыла другую переписку. «Вия» с розовым эмодзи-сердцем у имени. Молли быстро напечатала:

МС: привет. у вас все в порядке?

Затем так же быстро стерла, так и не отправив.

– Просто подождем, еще есть время, – она быстро убрала телефон в куртку, чуть не промахнувшись мимо кармана. – Мало ли. Няня задержалась, Зои капризничает, машина сломалась. Да что угодно.

От скуки Лиам начал бродить по комнате и по местам раскладывать вещи: разбросанные другими детективами папки, документы, фотографии с мест преступления. Он достал из кармана упаковку влажных салфеток и начал протирать столы.

На рабочих столах в кабинете стояли старые мониторы, обклеенные по краям отвалившимися наполовину стикерами. Некоторые из них с заметками о давно раскрытых делах бесполезно висели уже второй или третий год. У мониторов пылились таблички с именами детективов: самый аккуратный и чистый стол с табличкой Лиама Хюгге, вечный хаос у таблички Молли, на которой она несколько лет назад зачеркнула свою фамилию белым корректором и шариковой ручкой криво подписала «Скотт». Рядом – «Майкл Шеллер» и «Сильвия Хобарт», сержанты «Томас Хобарт» и «Дилан Леви». Полная пепельница на подоконнике и мишура на стене, которую обычно не снимали до июля.

Они оба уже успели задремать, когда у Лиама в кармане брюк завибрировал телефон. Часы показывали половину первого, Хюгге все еще были в отделе вдвоем.

– Это… лейтенант, – сказал хриплым ото сна голосом Лиам.

Молли почувствовала, как внутри завязывается тугой узел. Волнение и взявшаяся не пойми откуда мысль – произошло что-то очень плохое. Интуиция. Молли начало подташнивать. «Отвратительно непрофессионально», – подумала она.

Лиам откашлялся и принял вызов.

– Да?

Больше он ничего не говорил. В трубке слышался голос лейтенанта, как всегда громкий и серьезный, но Молли не могла разобрать ни слова. Только общий гул, больше напоминающий помехи на радио.

Она видела, как Лиам вдруг застыл. Обычно он стучал пальцами, щелкал ручкой, тер ладони, переминался с ноги на ногу, но сейчас он сидел абсолютно неподвижно. Даже когда телефон пискнул и звонок завершился, он продолжал какое-то время держать его горячим черным экраном у лица.

– Что? – тихо спросила Молли.

– На вызове в районе Вайн-Сити сейчас Марк и Дилан. Там два тела. Убийца стрелял в упор в лобовое стекло.

– Ли…

– Это Сильвия и Том. Хобарты мертвы.

Первая

Наши дни

Молли мчалась вниз по ступеням полицейского департамента, пытаясь сквозь вспышки света и какофонию голосов прорваться к дожидавшейся ее служебной машине.

– Подождите, позвольте пару вопросов!

– Родственники Хобартов требуют повторного расследования?

– Дело стрелка из Вайн-Сити теперь закрыто?

– Полиция знала, что главный подозреваемый планирует покончить с собой?

Она отмахивалась от микрофонов, повторяя только, что полиция пока не дает официальных комментариев. По правде говоря, давать было нечего. Последние несколько месяцев больше напоминали какой-то абсурдный сон. Как ни старайся бежать – остаешься на одном месте.

Молли запрыгнула на пассажирское сиденье серого «Форда». Тот стоял у обочины наготове, урча старым мотором. Детектив громко захлопнула дверь, достала из бардачка заглушку и вставила в замок ремня безопасности, чтобы панель не издавала назойливый вой.

– Двигай. Давай, не стой, Ли, пожалуйста, – подгоняла она, глядя на вспышки камер через зеркало заднего вида. Машина начала отдаляться от участка, и толпа журналистов все больше напоминала просто рябь в телевизоре. Через два квартала, когда все осталось позади, Молли шумно выдохнула и провела по лицу рукой, словно стирала раздражение. На пальцах у нее остались кусочки размазанной туши. Она попыталась вспомнить, умывалась ли вчера, когда приехала домой, или просто сразу легла спать. Детектив приоткрыла форточку и нажала на прикуриватель. В окно потянул горячий июльский воздух – запах пыли и выхлопных газов. Через каждые двести метров – переполненные урны и граффити. «ЖРИТЕ МУСОР». С начала лета, когда пошли первые забастовки, Атланта все сильнее напоминала город, разрушенный футбольными фанатами после проигрыша любимой команды.

Лиам не спеша вел машину, словно они ехали на пикник в городской парк, а не на обнаруженное в подворотне тело. В этом году им удалось поработать в паре лишь несколько раз, и Молли успела отвыкнуть от того, какой ее брат во всем раздражающе осторожный и медлительный. Он приблизил карту в телефоне, посмотрел, как объехать пробку, и они почти сразу свернули на узкую улицу, чтобы проехать через дворы.

– Они действительно думают, что это что-то изменит? – Лиам вдруг нарушил затянувшееся между ними молчание, когда они проезжали мимо работников городской службы, закрашивающих очередное граффити с непотребным лозунгом бастующих.

Молли пожала плечами. Серые однотипные дома сменялись один за другим. Надо было спросить ради приличия, на что именно они едут, что произошло, но она продолжала молча выпускать дым в форточку.

– Ты как? – осторожно спросил Лиам.

– Нормально.

– Точно?

Она поджала губы, удерживая ответ внутри, и кивнула. Следующие два перекрестка она собиралась с мыслями, прежде чем сказать:

– Гарри Миллер умер вчера ночью.

– Да. Я это и имел в виду, – выдохнул Лиам.

– Этот сукин сын, стрелявший в Сильвию и Тома. Он четыре дня пролежал в реанимации и вчера умер.

– Молли…

– Ты правда веришь в эту чушь? – она повернулась к нему. – Что человек, который смеялся все следствие над нами, убеждал, что ему ничего не будет, просто взял и попытался повеситься в изоляторе за три дня до суда? После всего?

Лиам крепче сжал руки на руле.

– Дилан сказал, что…

– Да нахер Дилана! – вдруг крикнула она, и сразу же закашлялась дымом. Она бросила окурок на резиновый коврик себе под ноги и раздавила подошвой. – Его расследование, то, как он смотрел на все сквозь пальцы, просто потому что ему так удобно, этот сраный отдел нахер. Полгода потратили впустую.

– Почему впустую? У нас есть оружие, отпечатки, камеры. Признание Миллера на худой конец. Что еще тебе нужно?

– Мо-тив, – произнесла она, намеренно выделяя каждый слог.

– Он гребаный торчок, Молли. Без денег, со стволом и ломкой. Если бы там не было Тома и Сильвии, он убил бы кого-нибудь другого. Так вышло.

– Зачем ему было сдаваться, Ли? Подумай сам. Мы не могли выйти на его след несколько месяцев, пока он просто не пришел в отдел. А потом мы еще пару месяцев подгоняли улики под этого бога из машины. Отрезали куски от пазлов, чтобы все сошлось. А потом он взял и повесился. Потрясающая работа.

Лиам остановился на очередном светофоре. Карта показывала, что до места назначения им оставалось ехать четыре минуты.

– Слушай, – тихо сказал он, – я понимаю, что Сильвия была тебе близка. Что ты переживаешь, не находишь себе места, как и все мы, как весь отдел. – Лиам посмотрел на сестру и грустно улыбнулся. – Но тебя не расследование бесит. Ты просто не можешь смириться, что все закончилось… вот так. Нельзя, блин, просто винить всех вокруг. Злиться, отдаляться. Тем более от… – Лиам резко замолчал.

Они прибыли на место, припарковались у желтой ленты, которой патрульные ограничили территорию, и еще пару минут сидели, не решаясь продолжить.

– Договаривай, – сказала она.

– Нужно просто двигаться дальше. И все.

– Ты не это хотел сказать.

– Отвали. Давай. Камень, ножницы, бумага.

Они сыграли трижды, пока две победы не остались за Лиамом. Они всегда играли, прежде чем выйти из служебной машины и увидеть, что произошло. Так никто не выбирал себе только легкие и очевидные убийства, где преступник стоит с окровавленным ножом в руке прямо над телом. И никто не отрекался от преступлений, раскрытие которых требовало месяцев работы целого отдела. Кто будет вести дело, решали только чистая случайность и везение.

– Твою мать, – выдохнула Молли.

– Прости. У меня и так три хвоста.

– Отлично, – она посмотрела на бродящие за лентой силуэты в белых защитных костюмах. Криминалисты осторожно передвигались по асфальту и внимательно смотрели под ноги. – Я пойду, куплю себе воды. Поговори пока со всеми.

– Почему я? Ты же за старшую.

– Именно поэтому. Давай, помощничек.

Лиам вышел из машины и осмотрелся. На тесную улицу между двухэтажными домами падали, словно прожекторы, лучи утреннего солнца, подсвечивая красный кирпич, таблички с цифрами на тротуаре и глянцевые черные пакеты, набитые мусором. Все напоминало небольшую сцену в камерном театре. Патрульные отгоняли зевак, отчаянно пытавшихся заснять хоть что-нибудь из происходящего на телефон.

По рации Лиаму сообщили: Зона Один, Сигнал Сорок Восемь. По-простому это значило, что нужно тащить свою задницу на запад, сегодня в программе осмотр тела. Лиам почувствовал, как начал покрываться потом. В тени было градусов восемьдесят пять, не меньше, и еще, как назло, какой-то бедолага решил умереть прямо возле мусорки. Лиам мысленно поблагодарил себя за то, что не стал завтракать, и задержал дыхание. Он залез в карман брюк и вытащил из него начатую упаковку мятных конфет и смятую маску, которая лежала там, казалось, с самой пандемии коронавируса. Детектив натянул маску на нос, и положил в рот сразу четыре конфеты, чтобы перебить запах. Стало легче, но подходить к телу все равно не хотелось до последнего.

К Лиаму подошел один из криминалистов и кивнул, показывая руки в перчатках.

– Не могу пожать. Я сегодня что только не трогал.

– Я так и понял, – ответил Лиам. Он точно не узнал, кто именно перед ним. Все криминалисты в рабочей форме и масках напоминали одинаковых маленьких эльфов. – Что у нас тут?

– У нас тут мясная лавка. Нашли человеческую руку у баков, — эльф протянул Лиаму пару перчаток и пакет для улик, в котором лежали золотые часы. – Это патрульные отобрали у местного бездомного.

Лиам плохо разбирался в таких вещах, но даже ему показалось, что часы выглядят дорого. Он повертел пакет в руках. На задней панели была гравировка, детектив прочитал вслух:

– «В благодарность Кертису Ф., две тысячи восемнадцатый год».

– Прикинь? – спросил криминалист. – Думаешь, это его или просто однофамилец?

– О чем ты?

– Шутишь?

Детектив продолжал смотреть с искренним недоумением.

– Ну, этот странный тип. Фред Кертис. Да он в последнее время везде светился. В смысле… лез в этот вот конфликт по мусоропереработке, – криминалист махнул рукой в сторону разбросанных пакетов. – Пытался договориться с экоактивистами, вбухивал деньги во все, что только можно: в институты, церкви, приюты. А потом вдруг пропал.

Лиам достал телефон, чтобы найти в интернете пару статей, но поиск выдал их больше сотни. Первые полосы в газетах, вечерние новости, утренние, фотографии, видео. Мужчина лет пятидесяти в строгом костюме. Вот он что-то кричит с трибуны. Вот он с плакатом «АТЛАНТА – НЕ СВАЛКА» у здания мэрии с большой толпой. С какими-то поп-звездами на благотворительном вечере. И самая свежая новость о том, что он не выходит на связь уже больше недели.

– Я так понимаю, пропажа нашлась, – сказал Лиам.

– Не знаю. Судебные медики пока ничего не говорят. Тело сильно потрепано, непонятно, сколько оно пролежало. Да еще и в такой жаре.

– Кто вызвал копов?

– Так вон тот задержанный бродяжка и вызвал, – эльф кивнул на патрульную машину, где на заднем сиденье, опустив голову, спал мужчина. На его голове набекрень висела красная кепка с одним сохранившимся словом: «снова». – Он позвонил в полицию с автомата, сказал, что рылся на помойке и наткнулся на пакет. Открыл – а там посиневшая рука. Его задержали за попытку украсть часы с места преступления.

Голова закружилась от недостатка кислорода, и Лиам опустил маску с носа, чтобы продышаться, но легче не стало. Он натянул ее обратно и запихнул в рот еще одну конфету.

– То есть, – детектив начал рассуждать вслух, – у бездомного на руках были золотые часы, и он, вместо того чтобы сбежать, позвонил копам из платного автомата, и, как добропорядочный гражданин, дождался их? И еще и где тело показал?

– Вроде того, – криминалист наклонился и сказал чуть тише, – но он пьяный в жопу. Думаю, поэтому забыл положить часы на место.

– Я понял. Разберемся. Спасибо, – Лиам протянул руку, но тут же отдернул. – Точно. «Что только не трогал». Извини.

Концентрация пластиковых табличек с номерами улик увеличивалась, чем ближе детектив подходил к мусорным бакам. Мешки были сложены в несколько рядов, часть была разорвана, и их содержимое лежало на тротуаре: то ли сотрудники уже успели постараться, то ли крысы.

Лиам заметил рядом высокую тощую фигуру медэксперта, который, склонившись над пакетами, делал фотографии для протокола. Один пакет, тщательно перевязанный изолентой в несколько слоев, был небрежно разрезан. Детектив увидел распухшую и потемневшую кисть руки. То, ради чего им и пришлось закатить вечеринку с утра пораньше.

– Привет, детка. Как настроение?

Врач разогнулся в полный рост, став выше Лиама на голову, и протер запотевшие защитные очки, чтобы увидеть, кто перед ним.

– Замечательно, – ответил медэксперт, – два высших образования и двенадцать лет стажа, чтобы копаться в мусорке.

Лиам хмыкнул и спросил:

– Что скажешь?

– Это рука.

– О. Ты думаешь?

– М-м. Три раза проверил.

– Чарли.

– Ладно. Отчлененная по плечевому суставу правая верхняя конечность, – серьезно начал он. – Предположительно мужская. Часы ты видел, – Чарли указал на бледные борозды на запястье, оставшиеся от браслета. – Отрезали долго и неуверенно. Вряд ли профессионал, скорее, наш потрошитель делал это все в первый раз. Возможно, отходил, чтобы проблеваться. Прямо как ты каждый раз у меня в секционке.

– Технически, где-то по городу может шататься… все остальное?

– Нет, точно нет. Кровоснабжение уже прекратилось, когда ее отрезали. И мы нашли еще пять похожих пакетов. Обмотаны такой же изолентой. Судя по размерам, в них все остальное. Пока ничего не трогали, ждали вас.

– Обожаю, когда ты на смене.

– Все так говорят.

– Вы, как всегда, сама скромность, доктор Скотт, – сзади раздался голос Молли. Она держала в руках открытую бутылку минеральной воды, в которой резвились пузырьки. Чарли прокашлялся.

– Детектив, – кивнул он ей неуверенно.

– Нам нужно минут десять, чтобы все посмотреть.

– Скажите, как будете готовы. Мы при вас вскроем остальное.

Чарли оставил близнецов вдвоем, и Молли отошла чуть назад, чтобы посмотреть на общую картину. Она всегда начинала с этого, чтобы точно ничего не упустить. Лиам тогда же понял, что это будет абсолютно глухое дело, которое, вероятно, не на один месяц останется помеченным на доске в общем кабинете как нераскрытое. И на миг почувствовал облегчение от того, что ответственность в этот раз будет висеть не на нем. Он поморщился своим же шкурным мыслям и вслух сказал:

– Ну, зато это поможет нам немного… отвлечься. От всего.

– Да. Ты прав. Наконец, что-то интересное, – ответила она, натягивая перчатки.

– Ты меня иногда пугаешь.

– Все так говорят.

***

– Это что, на каждый отдельный протокол?

– На каждый.

– Серьезно?

– И отдельное описание.

– Боже мой.

– Добро пожаловать в судебную медицину.

В бюро свет уже давно горел только над одним секционным столом. Дебора сидела сгорбившись от усталости на краю подоконника и болтала ногами. Рядом стоял Чарли, и они оба уже минут десять смотрели на разложенные на столе фрагменты найденного утром тела.

Сначала все было не так сложно: синяки, борозда на шее от удавки. Жертву задушили и, в лучших традициях дешевых слэшеров, решили разделить на части и выбросить на помойку. Первая порция нецензурной брани прозвучала от Чарли, когда верхние конечности не подошли к телу по суставам. Вторая от Деборы, когда не подошли нижние конечности. Через десять часов экспертиза была окончена, все материалы направлены в лабораторию, но вопросов, кажется, только прибавилось.

– Я такого еще никогда не видела, – сказала она. В ее голосе чувствовалась смесь ужаса и любопытства. Восторг молодого ординатора, пришедшего в бюро медицинской экспертизы за приключениями и столкнувшегося с первым действительно сложным случаем.

Дебора спрыгнула с подоконника и еще раз наклонилась над металлическим столом.

– Что теперь будем делать?

– Ждать. Утром вызовем детективов. Пусть ищут того, кто придет на опознание.

– Голова и туловище точно принадлежат Фреду Кертису.

– Еще раз услышу слово «точно» раньше времени, и я не закрою тебе практику.

– Спорим? – уверенно предложила она. – Его искали с прошлой недели. Еще татуировка. Вот, – она указала пальцем, – солнце с лицом. На его фотках в интернете есть такая, один в один.

Чарли снял очки и потер глаза, сбрасывая наступающую сонливость, и внимательнее посмотрел на синюю неаккуратную татуировку на груди. Ее края расплылись еще при жизни, улыбка на нарисованном солнце больше напоминала злую усмешку.

– Мне же не стоит тебе говорить, что это все крайне конфиденциально?

– Ты серьезно? – протянула она обиженно.

– Деби, я просто предупредил.

– А я просто оскорблена. В качестве извинений я могу принять только разрешение уйти домой сразу после уборки.

– Протоколы?

– Завтра? Я помогу, обещаю.

Чарли еще раз посмотрел на секционный стол и протяжно выдохнул через нос.

– Хорошо. Давай завтра.

В раздевалке он долго сидел на скамье перед шкафчиками, смотря в одну точку. Кафельный пол холодил босые ноги. Нужно было собраться с мыслями и, наконец, переодеться, чтобы поехать домой. Сегодня что-либо решать уже не было ни смысла, ни сил.

Он достал из сумки телефон. На экране горели два пропущенных от отца. Чарли перезвонил, и в трубке раздался детский голос:

– Пап?

– Рой, а где дедушка? — взволнованно спросил он, зажав телефон между ухом и плечом, и сразу принялся в спешке натягивать кеды.

– Спит на диване.

– А ты почему еще не спишь? – он запихнул в свой шкафчик вещи и быстро закрыл, чтобы те не успели выпасть. – Ты знаешь, который час?

– Я тебя жду, – сонно ответил Рой.

– Прости, малыш. Я скоро буду, уже выезжаю.

– Хорошо.

Раздались короткие гудки. Чарли выругался под нос и выскочил из раздевалки в темный коридор. У выхода уже стояла Дебора в ярко-желтой куртке и ждала такси. Чарли кивнул ей, прощаясь, и уже взялся за ручку двери, но вдруг застыл.

– Подожди, – сказал он медленно, – протоколы. У тебя же завтра выходной.

– А я и забыла, – виновато улыбнулась она.

– Паразитка.

– Не ворчи, – ее телефон завибрировал, сообщая, что водитель уже ждет ее на другой стороне улицы, – я правда забыла. Хочешь, я приду утром?

– Иди уже отсюда, – он придержал ей дверь, пропуская вперед. Влажный прохладный воздух ударил в нос. Пару часов назад лил дождь, и где-то далеко все еще слышались неуверенные раскаты грома. Чарли шел по парковке и чувствовал, как после секционного зала, пропахшего формалином и разлагающимся телом, начал по-настоящему дышать.

– Так мне можно не приходить?

– Можно, – ответил он.

– Я тебя люблю! – сказала Деби, и перебежала дорогу к машине со светящимися шашками на крыше. Она открыла скрипучую дверь и махнула рукой. – До понедельника!

Дворники бегали по лобовому стеклу, снова заморосило. Редкие огни уличных фонарей проплывали по салону машины, и Чарли каждый раз щурился. Глаза после целого дня под лампами секционного зала горели, словно в них насыпали песок. Он набрал на телефоне номер и включил громкую связь. Гудки эхом расползались по всему салону.

– Да?

– Хюгге, мы закончили с вашим Франкенштейном на сегодня.

На фоне во время вызова были слышны голоса и стук клавиатуры. Лиам тоже еще был на работе.

– Что скажешь? – спросил он.

– Даже не знаю, с чего начать.

– Так, – сказал Лиам. Шум на другом конце провода затих. Все в отделе тоже начали прислушиваться к разговору. – Ладно. По порядку. Предварительно в пакетах… Кертис?

Машина остановилась на светофоре – красный сигнал, девяносто шесть секунд. Дождь усиливался. Чарли бросил взгляд в зеркало заднего вида. Перекресток был совершенно пустым.

– Скотт?

– Не во всех.

Вторая

Я убил своего отца.

Охренеть можно, как просто это написать. Гораздо проще, чем жить с последствиями, как бы банально это ни звучало.

Мне всегда казалось, что если я останусь нормальным человеком, научусь терпению и смирению, то рано или поздно жизнь меня за это вознаградит. В конце темного коридора появится свет, так говорят? Хрен там. С каждым годом вокруг становилось только темнее, и тьма эта в итоге сожрала меня так же, как когда-то сожрала моего отца. Этого ублюдка.

Сколько я себя помню, мы не были близки. Отец проводил большую часть дня в своей комнате на втором этаже, постоянно молчал и пару раз в неделю уходил на несколько часов туда, откуда возвращался полностью обессиленный, словно даже постаревший на пару лет. Мать помню плохо. Она ушла, когда мне было три. На языке отца слово «уйти» было вполне уместным синонимом слова «умереть». Он искренне считал, что она умерла лишь потому, что была слабой бесхарактерной женщиной, предавшей его. Говорил, что мать просто сдалась. Он вообще много чего говорил. Наверное, поэтому я до сих пор продолжаю метаться между «он этого заслуживал» и «Боже мой, что я наделал».

Чего я сейчас по-настоящему хочу, так это чтобы брат встретился со мной и чтобы нам наконец удалось поговорить. Или он хотя бы смог прочитать эту тетрадь, если я не наберусь смелости рассказать ему все сам. Если брат узнает, что происходило со мной с самого начала, с того дня, когда он решил уйти, в его глазах промелькнет понимание, которого мне так не хватает. «Я сделал бы так же, ты не виноват». Я почти уверен, он скажет именно это, и мне в тот же миг станет легче. Больше не придется марать бумагу, чтобы понять, мог ли я всего этого избежать.

Я до сих пор иногда оказываюсь в той ночи, много лет назад, и словно наблюдаю за собой со стороны. Тридцать первое августа. Маленький я лежу в кровати и думаю, как бы отвлечь себя от мыслей о голоде. Ворочаюсь до двух часов ночи, перебирая в голове все возможные и невозможные блюда, которыми хочу набить живот, и краем одеяла вытираю подступающие слюни. Особенно ясно представляю себе белый торт с кремовой цифрой десять. Такой мне обещали. Столько мне исполнялось на следующий день.

В полной тишине вдруг слышу скрежет и шуршание. Кажется, что это крысы завозились на чердаке. Отец всегда говорит, что если я буду вести себя плохо, там, врать или поздно ложиться спать, то крысы прогрызут потолок, упадут мне на лицо и сожрут веки и язык, чтобы я больше никогда не мог закрыть глаза или солгать. Так жертвовать своим языком сегодня я не хочу, иначе не смогу попробовать торт, поэтому вжимаюсь в подушку и изо всех сил зажмуриваюсь, притворяясь, что сплю. Но звук становится громче, и я понимаю, что это вовсе не похоже на крыс. Смахиваю следы воображаемых лапок и укусов с лица, встаю с кровати и на цыпочках крадусь по ледяному полу в коридор, чтобы заглянуть в спальню старшего брата.

Он уходит. Он правда уходит, как и обещал отцу во время последней ссоры. Я не помню, чтобы они хотя бы раз кричали друг на друга раньше.

– Что ты делаешь? – спрашиваю я специально громко.

– Заткнись, – шипит Бобби, продолжая запихивать вещи в жерло уже и так раздутой до предела сумки. Рядом лежит скомканная одежда и паспорт. Брат мечется по комнате и бросает на кровать все, что попадается под руку. Затем подходит к окну, нащупывает тайник под деревянным подоконником и достает оттуда маленькую коробку с отцовскими таблетками. Вытряхивает ее содержимое на плед, но вместо бело-желтых пилюль сыпятся монеты и свернутые в трубочку купюры.

– Он просто болеет! – Я уже кричу, как сумасшедший, и набрасываюсь на него с кулаками. – Ты не можешь нас бросить, не можешь уехать!

Но Бобби продолжает собираться все быстрее, шикая: «заткнись, закрой свой рот!», и отталкивает меня. Я почти падаю, но в последний момент удерживаю равновесие, ухватившись за кровать, и тогда резко вырываю из-под его вещей плед, как фокусник срывает скатерть с заставленного стола. Но мой трюк не удался, и вместе с пледом на пол летит все его тряпье, документы, деньги. Монеты звенят на весь дом целую вечность, а я стою с открытым ртом в полном ужасе от того, что мне хватило глупости это сделать. Звон наконец утихает, и кажется, что я оглох. Только что время рассыпалось вместе с монетами по полу, закатилось под шкаф, потерялось там навсегда, и вот в нашей вселенной не существует больше ни минут, ни секунд.

Тело пронзает страшная боль, я начинаю задыхаться. Не сразу осознаю, что это Бобби повалил меня на кровать и заломил руки за спину. Не как раньше, когда мы дрались понарошку, а по-настоящему – до странного щелчка, после которого в глазах все плывет. Губы жжет от удара о деревянную спинку кровати, я чувствую вкус крови и хочу закричать, но не могу – он зажимает мне рот ладонью, а коленом давит на спину так, что я не могу пошевелиться.

– Если ты издашь еще хоть звук, – шипит он, – я задушу тебя подушкой. Кивни, если понял.

Я осторожно киваю, насколько позволяют окаменевшие от боли мышцы, но он продолжает меня держать и вслушиваться в тишину, как напуганное животное прислушивается к шагам в темном лесу. Мы оба даже не дышим. Скрип половиц, неторопливые шаги, стон старых пружин отцовского дивана. Ничего из этого. Комната расплывается и троится сквозь калейдоскоп подступающих слез. Я по-прежнему послушно не издаю ни звука. Бобби шумно выдыхает и шепчет мне на ухо:

– Он не болеет. Он сходит с ума. И нас тянет за собой на дно, пока ты, маленький уродец, продолжаешь его защищать, но я не останусь здесь больше. Ни одного дня с тобой и этим поехавшим старикашкой.

Киваю еще раз, и в это мгновение боль отступает. Чувствую, как кровь снова разливается по телу и как покалывают онемевшие руки. Вдохнуть глубоко не получается, я стараюсь проглотить подступающий кашель. Бобби зло вытирает рукавом кофты глаза, садится на пол и собирает раскиданные вещи, в спешке бросая их обратно в сумку, затем отряхивает от пыли выцветшие старые джинсы и, полностью собранный, идет к выходу.

– Пожалуйста… – говорю я, когда снова могу вдохнуть, – я хочу с тобой.

Бобби замирает прямо у двери, но не поворачивается. Сжимает кулаки, дергает плечом, поправляя лямку сумки, и долго качает головой, будто договаривается о чем-то с самим собой. Но в конце концов уходит, пока я лежу на его кровати среди недостойных побега вещей. До самого утра мне снится, как крысы едят мой белый торт с цифрой десять, а я только смотрю на их испачканные в креме лысые хвосты и рыдаю, не в силах им помешать.

***

– Вы уверены, что это он?

– Мы сравнили со стоматологическими картами. Пломбы, коронки, прикус, особенности зубного ряда. К сожалению, совпадения очень убедительные. Но вы можете посмотреть еще раз и сказать, если что-то заставляет вас сомневаться.

Джозеф Кертис стоял, склонившись над секционным столом, и прижимал к носу платок. Он не выглядел как человек, которого ранним утром неожиданно вырвали из дома в морг на опознание. На нем был дорогой синий костюм, слишком теплый для лета в Джорджии, галстук в темно-синюю полоску и белоснежная рубашка. Волосы он обильно залил гелем и аккуратно зачесал назад. Его одеколон перебивал даже въедливый запах формалина и разлагающейся плоти, с которым старая вытяжка так плохо справлялась.

Молли сидела на стуле в дальнем углу комнаты и молча наблюдала за тем, как Джозеф внимательно рассматривает своего покойного отца. Вернее, то немногое, что от него оставалось. Есть люди, которые просто «спят» после смерти. На их лице не читается ничего, кроме умиротворения, – их путь окончен, и они наконец имеют право отдохнуть. Но есть тела безобразно и бесповоротно мертвые. Прямо как тело Фредерика Кертиса. Белая простыня накрывала его по плечи. Там, где должны быть руки и ноги, под тканью не было ничего. По правилам все остальное лежало в соседней секционной, как часть другого, еще неопознанного человека. Чем дольше Молли всматривалась в эту пустоту, тем больше становилось не по себе.

– Да, это его татуировка. Но лицо. Я могу просмотреть… все остальное?

– Боюсь, что это все, что у нас сейчас есть.

– Понятно, – ответил Джозеф, и, громко сглотнув, снова склонился над телом, чтобы рассмотреть его внимательнее. Хотя куда внимательнее, было неясно. Они и так провели в секционном зале уже хренову кучу времени.

Детектив Хюгге начинала нервничать. Она подняла глаза на Чарли, а тот в свою очередь не сводил глаз с младшего Кертиса. Не из-за подозрений. Как медэксперт он просто привык, что люди в этом помещении имели ужасную привычку разбивать голову о кафель, валиться в обморок без предупреждения, и следил за ними. Человек еще говорил, но взгляд становился стеклянным, дыхание сбивалось, и на долю секунды раньше, чем он понимал, что теряет сознание, его колени едва заметно расслаблялись. Именно это сейчас и произошло. Чарли шагнул вперед и ухватил Джозефа под локоть прежде, чем тот начал падать.

– Прошу прощения, – сказал Чарли, – нам пора заканчивать.

– Все нормально, – вяло ответил Джозеф, – я сам настоял на опознании. Да. Это он. Я уверен.

– В таком случае, примите наши соболезнования. Пройдемте в коридор, я принесу воды.

Все еще удерживая Кертиса, Чарли посмотрел на подскочившую с места Молли и кивком указал ей на дверь. Они вышли из секционного зала, и Джозеф сразу же рухнул на металлические сидения, ослабил тугой галстук и расстегнул верхнюю пуговицу на рубашке. Он взял из рук Чарли пластиковый стакан с холодной водой, сделал несколько глотков и уставился в пол, переводя дыхание. Медэксперт ушел обратно в зал. Через пару минут Молли услышала, как за дверью загремели по неровному кафелю колеса каталки. Молли сидела рядом с Джозефом и слушала, как его прерывистое дыхание постепенно выравнивается, и через пару минут негромко спросила:

– Все в порядке?

Наверное, не существовало в эти моменты вопроса глупее и неуместнее. Самая сложная часть работы в отделе убийств. Не перестрелки, не вооруженные облавы или многочасовые допросы поехавших маньяков, а вот эти первые разговоры с родственниками погибших в стенах бюро судебной экспертизы. Когда человек на столе еще не успевает превратиться в уголовное дело, и ты вроде как теперь несешь ответственность за него, обещаешь скорее найти обидчиков и наказать их по всей строгости закона, но в душе сам ощущаешь себя палачом. Дальше, конечно, родственникам будет проще. Мозг рано или поздно адаптируется к новой реальности. Или хотя бы седативные препараты начнут работать. Но сначала все равно придется поговорить с близкими убитого в первый раз. Это неизбежно.

Молли думала о том, что Лиам в их паре справлялся с этим намного лучше. Был более понимающим и эмпатичным, что ли, не перескакивал резко с сожалений и утешений на вопросы по делу. В целом хорошо понимал, в отличие от нее, когда человек правда пришел в себя и готов говорить, а когда держится из последних сил.

– Да, вполне, – с притворной твердостью в голосе ответил Джозеф, – просто стало душно и… меня, конечно, предупредили, но я все равно не ожидал увидеть такое, когда вы позвонили.

– Мне будет нужно поговорить с вами в ближайшее время о вашем отце, – все-таки протараторила Молли. Снова слишком рано. Черт возьми, вот же идиотка.

– Конечно. Я понимаю, – Кертис протер рукой лицо, выпрямился и заговорил чуть увереннее. – Но боюсь, что я вряд ли могу быть вам полезен. Я понятия не имею, чем он жил последнее время, кто мог это сделать, были ли у него враги и все такое, что вы там обычно спрашиваете. Мы не общались примерно последние полгода.

– Почему?

– Отец крайне тяжелый человек, – Джозеф покачал головой, – упертый, не желающий никого слушать. Его интересует только то, как он выглядит в глазах окружающих. В смысле… интересовало. И в последнее время… – он замолчал, подбирая слова. – Да с ним даже разговаривать было невозможно, понимаете? Нам оказалось проще прервать с ним все контакты, чем каждый раз доводить друг друга.

– Вы говорите о его публичных выступлениях и благотворительности?

– Благотворительность? – усмехнулся он вдруг. – Так это называют теперь в прессе.

– Что вас так удивило?

Кертис поджал губы, затем поправил рубашку и обратно туго затянул галстук. Его состояние выдавало только по-прежнему бледно-зеленоватое лицо.

– Послушайте, – сказал он, посмотрев на Молли почти с сожалением, – неизвестность людей не всегда пугает. Иногда она их злит. Поэтому они начинают придумывать детали и версии там, где им на самом деле не известно ничего.

– Журналисты пишут, что вы поругались с отцом из-за наследства, – сказала Молли. Она несколько раз крепко сжала кулаки, чтобы укротить дрожь в пальцах. Последствия очередной бессонной ночи. – Говорят, что он выписал вас из завещания, а все средства перечислил на счета разных фондов.

– Вы правильно поняли мою мысль, детектив.

– Так это не правда?

– А это уже допрос? – Джозеф вдруг широко улыбнулся, обнажив кафельно-белые зубы. Эту улыбку Молли видела на обложках книг, которые Кертис младший издавал. Он был автором нескольких бестселлеров по версии «Нью-Йорк Таймс» и в прошлом году даже вошел в шорт-лист крупной литературной премии со своим последним романом о молодом парне-музыканте, потерявшем слух. Или что-то в таком духе. В любом случае, подобные книги Молли не читала. Она называла их «слезодавилками» и была убеждена, что их пишут те, у кого слишком много свободного времени на размазывание по бумаге неправдоподобных страданий несуществующих людей.

– Репортеры с нас с вами не слезут ближайшие недели, – сказал он вдруг, снова помрачнев.

– Уже дежурят у департамента.

– Поэтому я должен предупредить, что в участок приеду с адвокатом. Я не хочу скандалов перед выходом новой книги, а это дело просто отвратительно пахнет. Во всех смыслах. Не подумайте ничего такого, я просто уважаю свои права, и не хочу, чтобы наш разговор продали журналистам. Я расскажу все, что потребуется, и надеюсь, что вы, в свою очередь, найдете того, кто сделал это с отцом.

– Конечно, – кивнула Молли.

Она поняла, что спрашивать сейчас что-либо еще – бесполезно. Допрашивать Джозефа сейчас детектив не имела права, а его адвокат наверняка очень умный и хитрожопый тип, который вечером ездит на машине без крыши, потому что днем размазывает полицейских, как сопли об обои. Перепроверяет каждую секунду в записи допроса, вырывает из контекста куски, которыми потом кидается в присяжных и превращает любую неточность в протоколе в повод сгрести деньжат с системы правосудия.

Джозеф встал, пару секунд постоял на месте, проверяя, не кружится ли мир вокруг, вежливо попрощался с Молли и доктором Скоттом, убедив их, что помощь ему не нужна, и он вполне способен самостоятельно добраться до выхода и поймать такси. Детектив слышала, как по коридору раздается стук его уверенных торопливых шагов.

Она прошла в противоположное крыло, где располагался выход для сотрудников. Многие из них только начинали свой рабочий день, носились мимо с документами и папками, смеялись между собой, обсуждая планы на выходные. Только в этой части бюро судмедэкспертизы округа Фултон можно было смеяться и разговаривать в полный голос, не боясь случайно осквернить горе приходящих сюда людей. В этом гуле Молли наконец отвлеклась от мыслей об обезображенных телах. Она подошла к вендинговому автомату, но ее любимый слот под номером сорок два был пуст. Неудивительно. «Роки Роуд» была единственной нормальной шоколадкой на фоне всего этого приторного дерьма, и ее разбирали сразу же.

– Скотство, – выругалась Молли и ни с чем направилась к выходу.

На улице было гораздо свежее, чем вчера: помог вечерний дождь. В футболке без рукавов было даже прохладно, и легкий ветер облизывал плечи, пока Молли сидела на ступенях бюро. Она крутила в руках прозрачную зажигалку, на дне которой плюхались последние капли сжиженного газа. Через час в отделе убийств начнется разбор полетов по Кертису, и ей, как старшему детективу по этому делу, нужно было что-то сказать перед сержантом и остальными. Прошли почти сутки с момента, как нашли тело. Самые важные часы в любом расследовании, когда убийцы понимают, что игра началась, и жгут одежду, выбрасывают в реки улики или покупают билеты в Бангладеш в один конец. Лиам всю ночь проверял ближайшие к месту преступления камеры, но без толку: мусор из-за забастовки теперь вывозили не чаще, чем раз в неделю, все пакеты растаскивали крысы, вороны или бездомные. Проследить, кто и когда выбросил человеческие останки было просто невозможно.

Трехчасовой допрос свидетеля, нашедшего руку, почти ничего не дал. Заплетающимся языком он сказал только, что его зовут, «Мэттью, мать вашу перемать», ничего он не видел, часы никакие не брал, а просто вызвал копов, чтобы они сами разобрались с этим дерьмом. И вообще, никакой он не бездомный, а снимает комнату с двумя приятелями на юге, а рядом с местом обнаружения тела просто находится склад, где Мэттью работает и выкидывает за собой мусор после каждой ночной смены, и лучше бы копам отпустить его прямо сейчас с миром, пока он не заблевал к чертям всю допросную. Свидетеля решили пригласить позже, когда он будет хотя бы немного внутри своего сознания, и затем на служебной машине доставили домой, крайне вежливо порекомендовав быть в поле зрения полиции ближайшее время.

Когда Лиам и Молли на автомойке все-таки избавились от следов присутствия Мэттью на заднем сиденье, было уже за полночь. Лиам подбросил сестру до квартиры, посоветовав ей больше отдыхать и меньше думать, и даже обнял, неловко потянувшись через ручник. Молли подумала, что, наверное, правда последнее время выглядит не очень. Нужно было бы лечь, но сон не приходил. Вместо этого она опять до утра сидела за ноутбуком, раз за разом воспроизводя записи с другого, более важного для нее допроса, пытаясь понять, в какой именно момент все в том деле пошло наперекосяк.

Убийство сотрудников отдела убийств. И такое случалось. Но Молли не покидало ощущение, что она что-то упустила, и это что-то раз за разом ускользает из ее головы в самый последний момент. Словно мушки, что плавают перед глазами и прячутся, как только переводишь на них взгляд. Голос Гарри Миллера в наушниках стал превращаться в бессмысленный белый шум. От упоминания Сильвии и Томаса больше не наворачивались слезы. Молли смотрела на звуковые дорожки на экране, и ее губы беззвучно шевелились, уже наизусть повторяя каждую реплику снова и снова, в надежде на то, что картинка вот-вот сойдется. Фотографии, отчеты, улики – все вдруг выстроится в одну логическую цепочку и замкнется. Часть Молли была уверена в этом. Но другой части казалось, что она ест собственный хвост, и совсем скоро от детектива не останется ничего, кроме покрасневших глаз и дрожащих пальцев.

– Ты что, спишь?

Молли вздрогнула, услышав среди помех мыслей чужой голос. Чарли стоял рядом, чуть ссутулившись, как всегда, когда говорил с ней. На его предплечье висел сложенный белый халат.

– Ты меня напугал.

– Прости. Но я честно несколько раз пытался тебя позвать.

Молли подвинулась, освобождая место рядом с собой на и без того пустой ступеньке, и Чарли сел рядом, обхватив руками острые колени.

– Он такой странный. Тебе не показалось? – спросила она.

– Может, он в шоке. А еще и личность творческая, они все немного… – он постучал по виску пальцем.

Молли кивнула. Она тоже успела подумать об этом. Возможно, стоя у стола, Джозеф уже придумывал сюжет для своего очередного бестселлера.

– Что с остальными частями?

– Я все написал в отчете.

– А я не успела прочитать.

Чарли закатил глаза, но все-таки сказал:

– Предварительно, трое взрослых мужчин. Отпечатки с рук уже отправили на экспертизу, может, произойдет чудо и они будут в базе. Там так кожа высохла, что пришлось вводить физраствор и снимать чернилами вручную.

– А ноги?

– Ничего. В смысле, ни татуировок, ни шрамов, просто не на что опираться. Только искать все остальное.

– Время смерти?

– Кертис – дня три-четыре назад. По конечностям определить сложнее. Ты знаешь.

– Твою мать, – Молли опустила голову на колени и протяжно выдохнула. – Ты испортил мне настроение с самого утра.

– Как обычно.

Ветер продолжал усиливаться. Молли сидела и чувствовала, как мерное шуршание листьев начинает ее убаюкивать, как глаза закрываются сами собой. До собрания оставалось минут сорок, но она никак не могла заставить себя поднять голову.

– Я слышал, – сказал вдруг Чарли, – что Миллер умер в больнице.

– Да. Не приходя в сознание. Уже весь город слышал, – ответила она тихо, – мы ждем заключение.

– Думаешь, оно что-нибудь изменит?

– Его убили в изоляторе, Чарли. Он не пытался покончить с собой, он просто что-то мог рассказать, и его убрали прямо перед судом.

– Опять ты решила, что права, еще до того, как у тебя появились доказательства, – сказал Чарли, но тут же пожалел об этом.

– Потому что это моя работа, – ответила она уже с нескрываемым раздражением. Эта интонация последние долгие месяцы просачивалась между ними в конце любого, даже самого безобидного разговора. Когда ты однажды уже испугался себя и слов, которые в порыве гнева можешь сказать тому, кого любишь, и теперь из последних сил держишь рот на замке. Молли подумала, что Чарли чувствует то же самое, поэтому не стал ничего отвечать. Он сидел и кусал внутреннюю сторону щеки. Как делал каждый раз, когда злился или нервничал. – Когда у нас суд?

Он задумался на мгновение, словно и правда не мог вспомнить.

– В следующую субботу, – он посмотрел на нее, – не передумала?

– Нет. А ты?

– Тоже нет.

– Хорошо.

– Ты заберешь Роя на выходные?

– Я… – Молли замолчала на полуслове. Отец всегда учил ее не давать обещаний, которые не можешь выполнить. Этот урок она освоила хуже всего. – Я постараюсь. Правда. Я приеду сегодня.

– Знаю, что ты уже с головой внутри нового расследования, но я не хочу смотреть на его надутое лицо в очередной раз и оправдываться. Он, вообще-то, уже научился драться.

– Ты настолько успел ему надоесть?

– Я думаю, ему надоел дед. Последние дни у меня какой-то адский завал, и отец сидит с Роем целыми вечерами.

– И чему Филипп его учит? Играть в шахматы и читать библию? – улыбнулась Молли.

– Наверное, – Чарли улыбнулся в ответ, – Рой сегодня даже спросил, можно ли ему со мной в больницу. Говорит, хочет быть как я, когда вырастет.

– О, ты польщен?

– Я? Я в ужасе.

Они засмеялись, и Молли захотела уехать прямо сейчас, попрощаться на хорошей ноте, как будто все снова стало легко, и сама не поняла, зачем спросила:

– Он пытался узнать, почему мы теперь… живем вот так?

– Естественно, – улыбка в его глазах тут же потухла.

– У меня еще нет.

– Я сказал, что мама и папа его любят. А все остальное он поймет, когда станет старше.

– Это первое, что выдал «гугл»?

– Охренеть. А что еще сказать пятилетнему ребенку? – возмутился Чарли.

– Правду. Что его папаша – упрямый козел.

– Вот уж спасибо. – он покачал головой, но засмеялся снова.

– Всегда пожалуйста.

Молли посмотрела на экран телефона. Двадцать пять минут, и собрание начнется. У нее на руках по-прежнему не было ничего, кроме плохих новостей.

– Мне пора. – Молли встала со ступеньки и отряхнула брюки от пыли. Чарли поднялся следом и громко хрустнул затекшей спиной. Они посмотрели друг на друга, и Молли увидела, как он постарел. Раньше люди не могли поверить, когда слышали, что доктору Скотту уже стукнуло сорок два, но теперь он выглядел точно на свой возраст. Ей казалось, что Чарли ждет, что она скажет что-нибудь еще. Или хочет сказать что-то сам. Но он только достал из кармана шоколадку и протянул ей. «Роки Роуд».

– До встречи, детектив, – сказал Чарли.

Молли только растерянно кивнула ему в ответ. Медэксперт, накинув на плечи халат, поднялся по ступеням, скрывшись в здании бюро.

Третья

На каждом красном сигнале светофора Келли осторожно выбирала волоски кошачьей шерсти, иголками впившиеся в ткань ее кашемирового джемпера.

– Опять Моцарт спала на моих вещах, – сказала она. – Скоро у всех в мастерской на меня будет аллергия.

Лиам молча кивнул и продолжил листать новостную ленту в телефоне. Пестрые фотографии и кричащие заголовки плыли вверх по треснувшему экрану.

Келли посмотрела на мужа, затем на свое отражение в зеркале заднего вида и поправила висящую связку ароматизаторов. Лиам часто жаловался, что из-за множества картонных фигурок в их машине постоянно пахнет, как на улице Яоварат в Бангкоке, – смесью экзотических приправ и пряных духов. Келли широко улыбнулась, рассматривая испачканные красной помадой зубы, и облизнула их.

– Меня не взяли в Манхэттен на выставку, – сказала она. – То есть, отказа пока не было, но мне и не перезвонили, хотя я знаю, что большинству уже прислали ответ, я попробовала позвонить сама, и мне сказали, что они не дают ответы по телефону, и я… – Келли бросила на Лиама взгляд, но тот продолжал увлеченно что-то читать. – Не понимаю, почему нельзя сразу честно написать: «Миссис Хюгге, извините, но вы бездарность. Можете прислать автопортрет без одежды, и тогда, возможно, у вас появится шанс». Думаю, мне стоит рискнуть в следующий раз.

– Угу, – ответил Лиам.

– ¿Otra vez no me estás escuchando, pendejo? (исп.: Ты опять меня не слушаешь, мудила?)

Келли Кастильо Руис стала Келли Хюгге девять лет назад, и с тех пор переходила на родной язык только в двух случаях: когда разговаривала с отцом, который после переезда из Мексики в восьмидесятые годы так и не овладел свободным английским, и когда ссорилась с Лиамом, потому что, по ее мнению, «пресным местным обзывательствам крайне не хватало выразительности». Ли мог сказать жене и тестю несколько фраз на ломаном испанском, но лучше всего усвоил слово «pendejo», потому что слышал его чаще остальных. Они с Келли начали встречаться еще в средней школе, поэтому знали друг друга как свои пять пальцев. Если он за утро ни разу не пошутил про миграционную службу или депортацию в ответ на оскорбление, значит, он вправду занят чем-то важным.

– Прости, querida (исп.: милая), – ответил он, – я просто тут…

И снова замолчал, приближая пальцами очередное фото.

– «Я просто тут»! – передразнила Келли и заглянула в его телефон. На экране были открыты фотографии Фредерика Кертиса, сделанные за пару дней до его исчезновения. Журналист успел запечатлеть, как капли слюны брызжут изо рта Фредерика, яростно что-то скандирующего вместе с протестующими посреди улицы. За его спиной толпилась кучка людей с размытыми в боке плакатами, текст которых Лиам никак не мог различить, только слово «грязные» крупными красными буквами. Заголовок статьи гласил: «Глава Кертис Урбан Девелопмент обсудил с мэрией Атланты детали строительства нового мусороперерабатывающего завода».

– О, – протянула Келли, – терпеть этого мужика не могу.

– Почему? – Лиам наконец убрал телефон во внутренний карман куртки.

– Его шарашка занимается реновацией дома рядом с галереей. У нас там уже больше года все вокруг перекопано. Парковок нет, шум, пыль, без наушников просто невозможно работать.

– Точно. Вот где я его видел до всех этих забастовок, – вспомнил Лиам. Келли работала в художественной школе при галерее искусств и вела занятия по живописи у малышей. Рядом со школой уже несколько месяцев висел огромный рекламный баннер с улыбающимся во все тридцать два Фредериком Кертисом, отфотошопленным до неузнаваемости.

Лиам достал из подстаканника термос с кофе и сделал пару глотков, затем протянул жене. Келли покачала головой и сморщила нос.

– Стройку они заморозили, но оставили кучу техники, бардак, дыры в асфальте. А там столько малышей ходит каждый день, Ли, просто ужас! – возмутилась она. – После дождя пройти невозможно. И это в центре города! Вот тебе и экология, забота о людях. Двуличный говнюк.

– Ну, он вроде как парк построил, приют… дома реставрирует за свой счет. – Лиам хаотично перечислял все, что успел нарыть в интернете за утро. – Все в комментариях хорошо о нем отзываются.

– А я вот слышала, что он бросил жену, перестал общаться с детьми и начал вдруг раздавать свои миллионы налево и направо. Просто странно, что… – она замолчала и сосредоточилась, чтобы перестроиться в другой ряд. Но тут машина резко дернулась, и Келли тут же протяжно засигналила водителю, забывшему про поворотник. – ¡Tonto de mierda! (исп: хренов говнюк) – выругалась она на него в открытое окно, затем, как ни в чем не бывало, продолжила: – Просто интересно, что он такого натворил, раз пытается теперь всем понравиться. Вот к чему я, понимаешь?

– Понимаю, – вздохнул Лиам. Он посмотрел на лужу кофе на брюках, пролитую во время внезапного маневра.

– О, прости, Ли! – Келли потянулась к бардачку, чтобы вытащить упаковку влажных салфеток. – Это он меня подрезал, ты видел!

– Я видел. Не бери в голову, переоденусь на работе. – Лиам принялся вытирать брюки, но темное мокрое пятно только сильнее расплывалось по ткани. – Так что ты там говорила?

– Что твой Кертис – темная лошадка. Не знаю, почему многим он нравится. – она повернулась к нему и сделала голос тише, будто рассказывала секрет. – Хотя, знаешь, я натыкалась по телеку на его интервью. Заслушалась и не смогла переключить. Смотришь на него, как под гипнозом.

– Милая, смотри лучше на дорогу.

У полицейского департамента Келли остановила машину на привычном месте у лестницы и включила аварийку. Лиам сгреб с заднего сиденья свои вещи и похлопал по карманам, проверяя, не забыл ли что-то важное.

– Ты мне так ничего и не ответил, – негромко сказала Келли, зажав ладони между колен.

– По поводу?

– По поводу моей бездарности.

Лиам замер на секунду, пытаясь вспомнить, о чем говорила Келли в начале поездки.

– Тебе же еще не отказали, правильно?

– Да, но… – Келли закусила губу. Она не любила жаловаться, поэтому в очередной раз быстро сменила тон на веселый и хихикнула, будто ее эта ситуация вправду не беспокоила. – Ну ты же знаешь, как это бывает. Как «мы вам перезвоним» после собеседования.

– И все-таки мы будем думать об этом, только если тебе откажут, – сказал он. – Не загоняй себя раньше времени, ладно?

– Просто я все чаще думаю, что мне надо заняться чем-то другим. – она снова улыбнулась, но улыбка вышла слишком неправдоподобной и натянутой. Как и каждый раз, когда они поднимали эту тему.

– Келли, – серьезно сказал Лиам, глядя в ее зеленые глаза. Он до сих пор иногда забывал, что хотел сказать, когда Келли смотрела на него прямо и была так близко. – Одна глупая выставка ничего не значит. Ты самая умная и талантливая женщина, которую я знаю.

– Ты знаешь не так много женщин.

– Минимум двух в миграционной службе. Не груби полицейскому при исполнении.

Келли закатила глаза, но засмеялась.

– Все равно это ужасно банально даже для тебя.

– Хорошо. – он подвинулся ближе к ее лицу и сказал тихо, с нарочито напыщенной интонацией: – Ты богиня форм и мазков. Твое метамодернистское на холстах самое глубинное, апокрифическое, трансцендентное, я каждый раз испытываю катарсис. Или эрекцию. Я еще не понял.

– Ли! – Келли ударила его по плечу, заливаясь хохотом. – Ты несешь какую-то бессвязную чушь.

– Это не чушь, – ответил он совершенно серьезно, – я анализирую смыслы.

– Иди уже отсюда!

***

Лиам поднялся на пятый этаж департамента по лестнице, на входной двери его встретила старая табличка «Отдел убийств» с подстертой от времени буквой «у». Лиам всегда поднимался по лестнице, чтобы как можно дольше оттягивать начало очередного рабочего дня. Детектив прошел мимо допросной с двумя стульями и вечно переполненной окурками пепельницей на жестяном столе. Мимо архива, мимо стены с криво развешанными наградами, благодарностями и газетными вырезками с успехами отдела за последние восемь лет, и, собравшись с мыслями, вошел в общую комнату. Сегодня утренняя смена заступила на час раньше, сержанты могли поговорить со своими детективами обо всех проблемах и нераскрытых делах, накопившихся за месяц.

Майк Шеллер и молчаливый новичок Холден Блант на своих рабочих местах клевали носом после ночной смены. Дилан Леви сидел на краю стола и задумчиво пялился перед собой в одну точку и, казалось, практически спал, а вот сержант другой группы стоял абсолютно бодрый, но, как и всегда, недовольный. Люк Кэссиди. Почти как Скайуокер, только чуть больший засранец. Лиам прикинул, видел ли он его хоть раз улыбающимся или уставшим. Нет, вряд ли. Они все такие – бывшие ФБРовцы.

– Всем доброе утро, – сказал Ли.

– У тебя-то точно доброе, мучачо, – гоготнул Майк.

– Прости? – Лиам посмотрел на свое отражение в небольшом треснутом зеркале у двери. На штанах между ног разлилось большое мокрое пятно от кофе и влажных салфеток, а на губах был размазан красный след от помады Келли. Хюгге тут же принялся его оттирать. – Твою мать. Нет, не такое доброе, как кажется.

– Так это ты от страха перед публичной поркой? – Майк крутил в руках уже пустую банку энергетика, на которой держался, наверное, всю ночь.

– А то. – Лиам достал из общего шкафа свои старые джинсы. – Пойду в толчок, переоденусь перед казнью.

– Уже половина восьмого. Где еще одна? – спросил Кэссиди у Дилана. Леви вынырнул из мыслей, явно растерявшись.

– Мария в бюро, – ответил за него Лиам, – с родственником жертвы на опознании.

– По какому делу?

– Расчлененное тело с Инглиш-авеню, сэр.

– Тогда с него и начнем, – сказал Дилан. – Кто старший?

– Мария, сэр.

Дилан протер глаза и протяжно выдохнул. Вид у сержанта был паршивый. Молли и Лиам работали в его группе, но все видели, как он старался присматривать и за остальными, чтобы не дать отделу развалиться окончательно. Он грозил уволиться уже четыре раза за этот год, хотя все прекрасно знали, что уволится он, когда от полицейского департамента останутся одни ворота. Леви закроет эти ворота на ключ, и тут же ляжет рядом с ними на землю и заскулит, как брошенный всеми пес.

– У нас мало времени, поэтому давайте начнем как есть. – Дилан открыл дело.

– Минуту, мне нужно переодеться.

– Потом переоденешься. Сядь, Хюгге. Это ваше с Марией дело в первую очередь, – строго отрезал сержант.

Лиам послушно опустился на стул. Мокрая ткань штанов была холодной и противно липла к ногам.

– Вчера около девяти утра в районе Инглиш-авеню было найдено расчлененное тело, – начал читать сержант, – медэксперт заключил, что фрагменты принадлежат разным людям, и одной из уже опознанных жертв является пропавший недавно Фредерик Кертис: миллионер, меценат, – резюмировал Леви, глядя в дело, а затем уже от себя добавил: – И любимец публики. Пресс-релиз назначен на завтра, но журналюги уже пронюхали про тело и за утро сошли с ума. Двадцать шесть звонков в отдел, восемнадцать идиотских заголовков, и один звучит хуже другого. На вас будут наседать со всех сторон. Поэтому с сегодняшнего дня мы все в ответе за поиск того, кто покромсал нашего Франкенштейна. Это понятно?

– Тогда Франкенштейн – это и есть тот, кто покромсал, – сказал Лиам.

– Что? – Дилан посмотрел на него поверх листов.

– Ну, Виктор Франкенштейн – это доктор, собравший монстра из разных кусков, и, технически…

– Лиам, ради всего святого.

– Прошу прощения.

– Я сейчас не хочу ничего слушать про другие расследования. – продолжил Дилан и бросил на стол папку так, что она громко хлопнула. – Дедлайны, проблемы, решайте как хотите, хоть ночуйте здесь всей труппой, но эта хрень должна быть раскрыта максимум до конца следующей недели. Речь не о последнем человеке в городе, и, в случае провала, кто-нибудь вышестоящий точно захочет покопаться в цифрах. А вы и без меня знаете, что раскрываемость охренительно упала.

Лиам бросил взгляд на стену напротив и громко сглотнул. Кэссиди ввел давно забытую в этом цифровом мире практику: повесил в общей комнате таблицу раскрываемости и сказал, что, раз они не могут работать в команде, он заставит их друг с другом соревноваться. Маркерную доску позора с таблицей, начерченной от руки, на которой напротив имен детективов горели красным имена тех, чей убийца еще гулял на свободе.

– Сержант Хобарт был бы в ужасе от того, во что превратился отдел, – так говорил Кэссиди. Чем сильнее Люк пытался быть «своим», показать, что он понимает, как работает система, тем отчетливее было видно, что он понятия не имеет, что делать. Поэтому то и дело ковырял своими кривыми пальцами с неопрятными ногтями кровоточащую рану всего отдела и ругал статистику.

Лиама доска злила больше, чем остальных. Он вообще теперь не хотел заходить в общую комнату, чтобы не видеть ее. Потому что за ним числилось самое большое количество нераскрытых дел. Кто-то даже пошутил и на прошлой неделе нарисовал рядом с его фамилией виселицу, которую он так и не стер.

Дела у большинства шли в этом году паршиво. Но Лиаму казалось, что остальные щелкали преступления как семечки. Пока их подозреваемые чуть ли не сами приходили в участок, принося с собой улики и записи с камер, Ли весь последний год по приезде на место убийства натыкался на «висяки». То ему доставалась перестрелка, единственный свидетель которой умер по дороге в больницу от ранения в живот, то поножовщины торчков, где каждый либо отказывался сотрудничать, либо валил вину на другого, пуская следствие по кругу. Лиаму не везло. Даже Дилан шутил, что не хочет работать с Хюгге в паре, иначе смена точно выдастся паршивой.

– Ладно, давайте как обычно, не думая, – сказал Дилан, чтобы закончить разговор. «Не думая» или, как еще называли этот метод, «кто, как и нахрена?» Нужно было выдать первую версию, которая пришла в голову, еще не засоренную несколькими томами материалов дела. – Майкл?

– Бабки, – почти с гордостью выпалил Шеллер. – Самый очевидный мотив. Мужик богатый, одинокий. Обидевшийся родственник, который остался без наследства.

– Холден?

– Ну, – Холден Блант потер шею. Скорее всего, версия с деньгами была первой, которая пришла ему в голову, потому что до этого он девять лет работал в отделе грабежей и еще не успел перестроиться под нравы убойного. Блант до сих пор сначала вышибал пинком дверь, а потом получал разрешение на допрос. – Конкуренты. Он же выступал за постройку нового мусороперерабатывающего завода, и его контора выиграла тендер, вроде как. Когда завод в Бейкер-Хиллз закрыли.

– А почему его вообще закрыли? – спросил Майк.

– Понятия не имею.

– Потому что живущие рядом люди жаловались, что завод нарушает правила переработки, сваливает отходы в реку и жжет мусор. Дым, вонь, все такое. Экоактивисты добились, чтобы все предприятие проверили, прежде чем оно снова начнет работать, – вмешался Лиам.

– У нас еще минимум три таких завода в Атланте, – Майк нашел в интернете статью и начал читать ее, – в чем проблема?

– Бейкер-Хиллз обрабатывал почти пятьдесят процентов потока. Пришлось перераспределять на другие заводы, а те не справлялись. Места нет, мусоровозы стояли в очереди по три дня, чтобы сдать груз, рейсы отменяли, зарплату за простой не платили. Многие поувольнялись.

– А теперь мусор вывозят только от мэрии, и то раз в неделю. Классно экоактивисты поработали, – заметил Кэссиди.

– Кертис предложил экологичный проект в черте города с быстрой реализацией и выиграл тендер. Поэтому проверку и модернизацию старого завода просто остановили на неопределенный срок. А сейчас говорят, совсем решили закрыть, – сказал Лиам. Он почти в точности цитировал статьи, которые успел прочитать. – Короче, кто-то из-за Кертиса потерял очень много денег.

– Нужно выяснить, успел ли он получить тендер, – сказал Холден, – может быть, другие жмурики – это его партнеры?

Дилан кивнул и пролистнул страницы еще совсем тонкого дела дальше.

– Вы поговорили с жильцами дома, у которого нашли тело?

– Не то чтобы, – протянул Лиам и пожал плечами. – Район немного… с сомнительной репутацией. Открыли дверь только трое со всех подъездов, говорят, ничего не знают. Мало кто из местных готов сотрудничать с копами. Там могут и отмудохать за такое.

– Убийцей может быть и кто-то из них. Не заморачивался, распотрошил и вынес тела из квартиры через задний вход и раскидал на ближайших помойках, – предположил Майк.

– Почему именно задний вход? Там окна во двор, это глупо, – сказал Лиам.

– Зато в этой части дома нет камер.

– Или тебе просто нравится задний вход, – сказала Молли.

Все разом повернулись к двери. В кабинет детектив вошла, держа в руках копию медицинского заключения.

– Извините за опоздание на чаепитие, нужно было немного поработать.

– А у вас какая ведущая версия, мистер старший следователь? – спросил Майкл. Он всегда обращался к ней «мистер». Шеллер не скрывал, что был сексистом. По его мнению, женщины попадали в отдел убийств либо через постель, либо по ошибке.

– Пока никакой. – Молли даже не посмотрела в его сторону. Она развела руками, рухнула в кресло рядом с Лиамом и бросила взгляд на его угаженные брюки. Молли уже будто собиралась что-то спросить или пошутить, но в последнюю секунду передумала. – Думаю, убийца либо конченый идиот, либо самый хитрожопый маньяк, с которым мы работали за последнее время.

Майкл усмехнулся и сделал вид, что не слушает, но все-таки перестал перебирать в руках банку и греметь.

– Он выбросил кучу останков в одном месте так, чтобы мы собрали целое тело – голову, руки, ноги, – Молли начала загибать пальцы, – это показуха чистой воды. Послание, если угодно.

– Или убийца вправду идиот, – сказал Лиам, – и это случайность, что тело нашли именно в сборе. Возможно, в течение пары дней мы наткнемся на остальные части. Сколько там должно быть пакетов, двенадцать?

– Командировка в мир розовых пони? Пришлешь открытку?

– Незаметно избавиться от трех целых трупов под сто восемьдесят фунтов явно труднее, чем от частей. Зачем сразу приплетать какие-то послания?

– Ты прав. И оставлять часы с именем жертвы тоже, наверное, тактическая необходимость, – сказала Молли, уже начав злиться.

– Мы точно всю окрестность проверили? – спросил Кэссиди, чтобы перебить начинающуюся перепалку.

– Точно, – кивнул Лиам, – криминалисты облазили всю эту помойку «от» и «до». В соседних кварталах тоже. Бедняги три дня не смогут отмыться от вони. – он повернулся к Молли. – Что тебе сказали в бюро?

– Ничего не сказали. Слишком мало «данных». – Молли изобразила в воздухе кавычки. – Ждем отпечатки пальцев. Тест ДНК делать пока бесполезно. Нужно найти с кем сравнивать.

– Отпечатки тоже могут быть бесполезными. Если наш Франкенштейн не имел приводов в полицию или, там, не покупал оружие, его и не будет в базах данных, – заметил Майк.

– Именно, – ответила Молли. – И Франкенштейн – это доктор, а не монстр, неуч.

– Тогда идем по тому, что уже есть, – снова вмешался Дилан. – Будем копать под Кертиса. С кем ссорился, кому перешел дорогу, чью жену отымел, найдите все. Холден и Люк в ближайшие дни займутся переводами, завещаниями и счетами, нужно все подозрительное. Майк, на нас с тобой конфликт по части тендера. Кто еще участвовал, кому это могло не понравиться. И нужно будет поговорить с руководством завода в Бейкер-Хиллз. Лиам и Мария проверят ближайшее окружение.

– Да. Может, он и жертва, но я бы не спешила считать его всего лишь бедным хорошим парнем, – согласилась Молли и встала из-за стола.

– Интересно, что он такого натворил, раз пытался так всем понравиться, – сказал Лиам. – Пойду все-таки переоденусь.

– Переоденешься в тачке, – бросила ему Молли через плечо, а затем посмотрела на часы в коридоре. Почти десять утра. – У нас очень мало времени.

Лиам дважды ударился локтем о рычаг коробки передачи, пока неуклюже переодевал брюки в тесном салоне служебной машины. Молли вбивала в навигаторе адрес, вертела карту то влево, то вправо и никак не могла разобраться, в какую сторону им сейчас нужно двигаться.

– Точно не хочешь, чтобы я сел за руль? – спросил Лиам, пристегивая ремень безопасности.

– Точно, не ной. – она включила магнитолу, но вместо музыки из колонок зазвучал монотонный мужской голос. Прежде чем Молли успела переключить, мужчина успел сказать, что сейчас начнется восьмая глава.

– Ты что, увлеклась художественной литературой? – усмехнулся Лиам.

– Это аудиокнига Джозефа Кертиса, сына Фредерика. Недалеко ушел от папаши – такой же странный тип. Вот, – она кивнула в сторону радио, – пытаюсь выяснить, что у него в голове. И окультуриться заодно.

– И как тебе?

– Он сам свои книги озвучивает, Ли! Прямо по ролям читает, с придыханием, со всем вот этим, – она щелкнула пальцами в воздухе, пытаясь подобрать слово, – мне кажется, что он сам на себя мастурбирует, пока это записывает.

– Боже. Ты мерзкая.

– Отвали.

Молли завела двигатель, и Лиам увидел отмеченную точку на карте в ее телефоне.

– Куда мы?

– «Кертис Урбан Девелопмент».

– Ты опять за свое? Мы, блин, должны говорить с родственниками, – возмутился Лиам.

– Ли, Фредерик прервал контакты со всей семьей еще в прошлом году, а у его сына нанят адвокат, который будет контролировать каждое слово. Мы не готовы к его допросу. Гораздо важнее сейчас проверить партнеров и подчиненных Кертиса, узнать, кого он мог так обидеть.

– Наверное, – неуверенно сказал Лиам.

– Хватит слушать во всем этого сукиного сына. – Молли вырулила с парковки и посмотрела брату в глаза. – Он последний, кто может учить меня раскрывать дела.

– Он наш сержант, Молли. А ты подчиненная. Как и я.

– Напомнить тебе почему?

Лиам поджал губы. Конечно, он помнил.

– Нет, не нужно, – ответил Лиам. – Поехали, куда скажешь. Я с тобой.

Четвертая

Доктор Радо говорит, что безусловной любви не существует. Любые отношения с родителями, друзьями, партнерами подразумевают условия. Как оплату принимают самые разные вещи: поддержку, тепло, понимание, защиту, право голоса, уважение, возможность выговориться, дом, деньги, секс. У любви есть цена, но есть и запас. Поэтому, когда человек начинает бездумно раздавать этот запас налево и направо, не получая ничего взамен, он высыхает и пустеет настолько, что в один момент может исчезнуть с лица земли.

Доктор Радо однажды спросила, почему я продолжал отдавать себя, даже когда от меня уже ничего не осталось. Я отвечал просто:

– Боялся.

– Что он навредит вам?

– Нет, – я провалился в глубокое уютное кресло в ее кабинете, – что я останусь один.

– И что? – спросила она после небольшой паузы, перестав скрипеть шариковой ручкой.

– В каком смысле?

– Что бы изменилось?

Я задумался и молчал так долго, что почти начал засыпать.

– Не знаю, – сонно ответил я, – ничего, наверное.

– Тогда что вы чувствовали на самом деле? Точно ли это был страх перед одиночеством?

Ничего особенного, на самом деле. Мне было лет пять, когда отец заболел. Я помню, как в одно мгновение он опух и облысел, будто превратился в воздушный шар. Я даже начал его побаиваться и старался не встречаться взглядом с его узкими глазками на отекшем лице – он напоминал мне чудовище из черно-белых фильмов ужасов. Бобби тогда было всего двенадцать, и он пока не считал отца сумасшедшим. Наоборот, успокаивал меня и говорил, что тот просто болеет. «Все нормально, он всего лишь пьет специальные таблетки и проходит лучевую терапию», – говорил он. Я не знал, что такое лучевая терапия, поэтому не выходил целую неделю из дома, боясь, что, как только на меня попадут лучи солнца, со мной случится то же самое.

Отец говорил, что, если он умрет, мы с братом останемся одни и нас отправят в приют, а после этого уходил и хлюпал носом в туалете. Он никогда не плакал, только громко шмыгал на весь дом. Бобби объяснял:

– Ему ничего не помогает.

– Он правда умрет? – спрашивал я.

– Не знаю.

Мне не было страшно. Я уже даже знал, что такое смерть, потому что за пару лет до болезни отца уже умерла мама. Для меня тогда это означало, что она просто перестала приходить домой с работы. С отцом, как я уже говорил, мы и так никогда не были близки.

– А ведь ничего и не изменится? – спросил я. Бобби меня за это ударил.

Но отцу все-таки стало лучше. Мы начали замечать, как он сдувается обратно и становится улыбчивее. «Ремиссия» воскликнул он тогда, тряся меня за плечи и размахивая листком с заключением. Он словно получил второй шанс и решил превратиться в настоящего папу. Иногда за пеленой ненависти в моей голове все-таки ненадолго вспыхивают воспоминания об этом коротком, но счастливом времени. Как папа с мылом мыл мои разбитые во время велосипедной прогулки колени: я реву, а он смеется, чтобы мне не было страшно. Или нашу единственную поездку к Окефеноки, когда мы плавали на каноэ, и папа рассказывал нам с братом о гидрологических бассейнах, а я не мог понять ни слова, но слушал и слушал его голос, как завороженный, боясь, что, если я спрошу о чем-нибудь, он снова замолчит. Счастливое время длилось три месяца. И я больше никогда, никогда, НИКОГДА не видел отца таким.

Он говорил, что, пока увальни в белых халатах разводили руками, знающие люди помогли ему восстановить гармонию и исцелиться. Утверждал, что все сейчас проживают три разные жизни: для тела, для головы и для души. И эти жизни конфликтуют, притягивая болезни. Что человек на самом деле умеет даже контролировать скорость потока крови, останавливать деление клеток и запускать его заново, управлять воспоминаниями о прошлом и будущем. Отца научили это делать, и поэтому болезнь ушла.

Еще он хотел, чтобы мы с Бобби научились жить в такой же гармонии, поэтому наша жизнь тоже должна измениться. Отец все чаще где-то задерживался после работы, становился строже, снова почти перестал смеяться, и я расстроился, что потерял его так быстро. Но молча принимал все новые правила, а Бобби называл меня за это трусом. Сам он постоянно задавал вопросы. «Что это за собрания, которые отцу нельзя пропускать? Кто эти странные люди, что приходят в наш дом и оставляют разные книги? Для чего мы моем полы каждый день? Почему нам перестали давать карманные деньги? Почему мы теперь едим эту пресную и безвкусную еду?». Отец каждый раз отвечал одно и то же: про гармонию духа, тела и разума. Я тоже хотел было начать свой маленький бунт. Даже однажды решился и спросил за ужином:

– Почему в наших комнатах теперь так пусто? Ты отдал все наши игрушки?

Отец встал, посмотрел на меня, затем на старшего брата. Я сразу пожалел, что открыл рот, но было поздно. Бобби прилетело ладонью по затылку так сильно, что он разбил лицо о кухонный стол. За то, что «сбивал меня с пути истины». Я на всю жизнь запомнил, как передо мной по скатерти проскочили осколки передних зубов. Думаю, брат именно в тот день решил, что уйдет. А я больше никогда ничего не спрашивал.

***

– Это что еще такое? Мы точно по адресу? – спросила Молли и высунула голову в окно. Красная булавка в навигаторе должна была привезти их точно к офису Фредерика Кертиса. Следуя за ней, детективы оказались в окружении невысоких старых домов из красного кирпича, сплошь покрытых граффити и бессмысленными тегами. В Каслберри-Хилл заброшенные склады и производства соседствовали с модными ресторанами, офисами, и арт-пространствами. Отличить одно от другого было можно только по разбитым окнам и безвкусным уличным гирляндам.

– Точно, – сказал Лиам.

– Я думала, что у него офис где-нибудь на последнем этаже в небоскребе. Типа «СанТраст Плаза».

– Какая пошлость. Вообще-то арендовать помещение здесь тоже нифига не дешево. Кертис открыл тут свой первый офис еще в десятом году, а потом так и оставил, как центральный. Наверное, сентиментальный мужик был. – Лиам вышел из машины. Бесконечные провода разрезали бледно-голубое небо на маленькие осколки. На улицах пока было безлюдно. Большинство местных заведений и пространств начинали работу только после двенадцати дня. – А еще здесь снимали «Ходячих мертвецов».

– Ах вот оно что, – Молли хмыкнула и осмотрелась по сторонам, – это в корне меняет дело.

Детективы подошли ко входу, и увидели на дверях среди множества указателей нужный: «Кертис Урбан Девелопмент эт. 5, оф. 505». Они прошли через пост охраны, поднялись по лестнице и вышли в пустой коридор с множеством разных офисов. От старого ковролина на весь этаж пахло пылью.

– До пресс-релиза нам не стоит трепаться о деталях дела, – негромко предупредил Лиам.

– Мы не можем остановить следствие и ждать, пока лейтенант отрастит яйца, чтобы поговорить с журналистами.

– Нет, но мы будем говорить, что просто занимаемся поисками Кертиса.

– Лиа-а-ам, – простонала Молли.

– И даже не смей ничего трогать без ордера, ясно?

– «Так всякое дерево доброе приносит и плоды добрые, а худое дерево приносит плоды добрые, если надавить на судью»,¹ – она ударила брата в плечо кулаком. – Расслабься, Ли.

Они остановились у кабинета с номером пятьсот пять, и Лиам осторожно постучал по двери костяшками пальцев. В проеме сразу показался невысокий пухлый мужчина в полосатом костюме и с зачесанными набок волосами, еле прикрывающими блестящую плешь.

– Мистер Хейфец? – уточнил детектив.

– Да, это я, – мужчина растерянно забегал глазами по лицам близнецов. Хюгге привыкли к подобной реакции, когда люди впервые сталкивались с их пугающим сходством. Лиам показал жетон.

– Детективы Мария и Лиам Хюгге, полиция Атланты, – сказал он, – мы звонили вам полчаса назад.

– Да, конечно, проходите, – протараторил мужчина и открыл дверь шире, пропуская их внутрь.

– Извините, что пришлось дергать вас в выходной, – сказала Молли.

– У меня нет выходных, молодые люди. Чем могу быть полезен?

Кроме Бенара Хейфеца в кабинете никого не было. Место вообще не напоминало обычные тесные офисы, в которых невозможно свободно передвигаться, потому что экономное руководство старается использовать каждый квадратный метр. Для такой просторной комнаты мебели было совсем мало, бо́льшая часть пространства оставалась пустой. Всего лишь пара шкафов с документами и несколько столов, стоящих довольно далеко друг от друга. Напротив входа был еще один небольшой кабинет с окном от пола до потолка. В углу, слегка похрустывая, жужжал старый вентилятор и гонял по комнате теплый воздух. Лиам сразу почувствовал свежий запах лимонного чистящего средства.

– Мы пришли поговорить о Фредерике Кертисе, – сказал он, – что вам известно о его местонахождении?

– К сожалению, ничего. Он не выходит на связь уже больше недели. Подрядчики в бешенстве, телефон разрывается, мы всю неделю как на иголках.

– А вы здесь… кем работаете? – спросила Молли.

– Я главный бухгалтер компании. И с девятнадцатого года совладелец. – Бенар грузно опустился в кожаное кресло за одним из столов, достал из кармана засаленный платок и протер лоб от пота. – Фред почти ни с кем не общался последнее время. Если честно, я сомневаюсь, что кто-либо вообще успел заявить о его пропаже в полицию. Вы ведь пришли, потому что уже нашли его, верно?

Молли и Лиам быстро переглянулись.

– Мистер Хейфец, мы… – начал Лиам.

– Да, нашли, – перебила Молли, – вчера утром.

– Он мертв, – уверенно сказал Бенар.

– Да, – подтвердила она.

– Убит или…

– Убит.

Лиам посмотрел на сестру и в очередной раз за день почувствовал себя полным идиотом. Он скрестил на груди руки и промолчал.

– Понятно, – Бенар лишь медленно кивнул, задумчиво глядя в пустоту, – это многое объясняет.

– Когда вы видели его последний раз? – спросила Молли и начала бродить между столами, осматривая комнату.

– В прошлый понедельник, – ответил Хейфец, – он приезжал в офис. Затем мы созванивались несколько раз на неделе, договаривались о встрече с инвесторами, которую он дважды переносил. А после перестал выходить на связь вовсе.

– Какие-нибудь странности в его поведении вы замечали? Может, он был обеспокоен или напуган? – Лиам сел в кресло напротив Хейфеца, стараясь полностью захватить его внимание, пока сестра за спиной бухгалтера неспешно осматривалась.

– Он был одна большая странность последнее время. Мы говорили, что у нас несколько замороженных проектов, проблема с финансами, просроченные сдачи. Но все деньги он спускал на благотворительность, в фонды, старался засветиться в этой ситуации с мусоропереработкой. Он как заведенный твердил: карма, карма, карма, – Бенар стал размахивать руками, – мы подумали, что он помешался!

– Помешался на чем?

Бенар задумался, будто решался, высказывать ли вслух свои предположения или нет.

– На «причинении» добра, – сказал он совершенно серьезно.

Молли медленно повернулась к брату и вопросительно подняла бровь. Тот еле заметно пожал плечами.

– Я не очень понимаю, о чем вы, – признался Лиам.

– Как и все мы. – Бенар растерянно улыбнулся и покачал головой. – Вы понимаете, что любой бизнес где-то… как-нибудь…

Бухгалтер замолчал и снова уставился в пол.

– Мистер Хейфец, я работаю в отделе убийств, а не в налоговой, – сказал Лиам, – скрывать факты, которые могут помочь нашему расследованию, сейчас точно не стоит.

– Большое дело на чистой совести построить нельзя, детектив Хюгге. Это очень хлипкий фундамент. Очевидно, мы могли быть… не совсем честны с подрядчиками. Могли где-то составлять сметы чуть дороже. Договариваться с администрацией, чтобы на торгах земля уходила под проекты именно нам, а не другой такой же компании. Понимаете?

Лиам молча кивнул.

– Но не было чего-то… совсем уж недобросовестного. Мы не обманывали бездомных, не занимались избиением младенцев, не обворовывали бедных. Однако Фредерик, как нам показалось, в один момент решил, что мы еще при жизни будем гореть в аду. С офисов и жилых домов мы переключились на сады, школы, приюты. И это хорошо, безусловно, – Бенар выставил ладони вперед, защищаясь, – но затем это начало переходить границы. Средств и так не осталось, проекты, которые он брал, почти не приносили дохода. Мы работали чуть ли не в ноль. А ту небольшую часть, которую все-таки удавалось заработать, он спускал в фонды. Мне было нечем платить людям. Ну это же ненормально, согласитесь?!

– Да, немного, – сказал Лиам.

Молли краем уха слушала разговор и продолжала рассматривать кабинет, пока брат говорил с Хейфецем. Ни на полках с документами, ни на технике, ни на столах не было ни пылинки. Видно, что кабинет тщательно убирали несколько раз в неделю, если не каждый день. У сотрудников на столах все было разложено в идеальном порядке. Минимум вещей: пара ручек, карандаш, степлер и печать компании, квадратные блоки с листочками для записей. Все в неброских цветах, ничего яркого. Подписанные папки-регистраторы стояли на полке будто это была декорация – потяни за одну папку и окажется, что это лишь бутафорская картонка с рисунком. Молли натянула на ладонь рукав, через ткань куртки достала с полки один регистратор и осторожно пролистала страницы. Май две тысячи шестнадцатого. По датам были разложены проекты, затраты и отчетность компании.

– Мы решили, – продолжал Бенар, – раз он так зациклен на хорошей репутации, то нужно использовать его новую политику по полной. Как раз произошла вся эта ситуация в Бейкер-Хиллз. Администрация захотела вложиться в эту отрасль, а мы подали заявку на тендер и выиграли его. Конечно, строительство должно было обойтись… немного дешевле, чем мы заявили, что позволило бы нам возобновить работу над другими проектами. Ничего необычного для нашей сферы, если хотите знать. Мы от счастья прыгали. Мы бы могли избежать банкротства.

– Но Фредрик перестал выходить на связь, – продолжил Лиам, и Бенар быстро кивнул.

– Он единственный директор компании, ее лицо. Мы не можем принимать без него решения, последнее слово всегда было за ним.

Молли прошмыгнула в отдельно расположенный кабинет. Посреди комнаты стоял большой стол из массива, и через окно на его поверхность падали лучи солнца. Нагретое темное дерево приятно пахло лаком и новой мебелью. Стол самого Кертиса, должно быть. Но так же, как и на остальных столах, на нем не было ничего лишнего. Молли подошла ближе и так же через куртку стала выдвигать по очереди ящики – тоже полупустые. Бумаги для записей, календарь, запасные ручки, папка с рекламными буклетами компании. В нижнем ящике лежала записная книжка. Молли достала ее, взяла со стола скрепку и пролистала ей страницы. Имена, встречи, номера телефонов по датам и напоминания. Она бегло просмотрела записи до июля. Заметки с каждым месяцем становились более хаотичными и неопрятными. Последний месяц весь состоял из сокращений, больших букв на пол страницы и каракуль, какие люди задумчиво рисуют, разговаривая по телефону. «Позвонить Д», «С.М.К. встреча ОТМЕНИТЬ!!!», «+1-404-786-3282 БХ должен связаться».

Молли положила книжку на место и осторожно закрыла ящик. Посмотрела под стол, где увидела удлинитель с разбросанными рядом проводами и вилками: вся офисная техника в кабинете была выключена из розеток. Она заглянула в мусорное ведро. В черном пакете лежали две скомканные бумаги. Молли достала их и, стараясь не прикасаться ни к чему голыми пальцами, развернула. Сканы разворота школьной тетради в клеточку, почти нечитаемый почерк. На втором листе разворот был отпечатан ровно до половины, словно кто-то прямо посреди сканирования передумал и вырвал тетрадь. Молли разобрала первую строчку.

«Я убил своего отца».

– Вот же срань, – шепнула она. Молли расправила листы прямо на полу, быстро достала телефон из кармана и, убедившись что звук выключен, сфотографировала. Затем снова смяла бумаги и затолкала обратно в ведро.

– Кто-то посторонний навещал Фредерика в офисе в последнее время? Может, вы слышали от него о каких-то спорах или конфликтах? – спросил Лиам. Он монотонно открывал и закрывал степлер, тихо пощелкивая пружиной.

– Нет, посторонних не припомню, – ответил Хейфец. – Я постоянно здесь. Очень много работы. А снизу у нас охрана, пропускает только по документам, поэтому я бы точно знал, если бы приходил кто-то. Встречи с важными клиентами мы назначали в других наших офисах. Этот так, больше для своих. Ну и Джозеф иногда заходил сюда к отцу.

– Сын Фредерика?

– Да.

– И когда он был здесь последний раз?

– Как раз в прошлый понедельник.

Лиам нахмурился. Молли в машине рассказала ему о Джозефе: тот уверял, что не общался с отцом больше полугода.

– И о чем они говорили?

– Не могу сказать. Они закрылись в кабинете, а через минут десять Фред выгнал Джозефа и велел здесь больше не появляться.

– Почему вы сразу не сказали об этом?

Бенар поднял на Лиама взгляд.

– Я говорил, что Фред давно отдалился от своей семьи. Ни для кого не секрет, что даже родного сына он лишил всего, чего тот заслуживал. Столько лет терпеть этого старого, простите, хрыча и его выходки, с ума сойти можно.

– Чего именно Фредерик лишил сына?

– Наследства. Денег, компании, связей.

– А Джозеф был зол на отца или… – начал Лиам, но Бенар тут же побледнел и перебил его:

– Нет. Нет, нет, нет, детектив, я понимаю, к чему вы клоните, Джо очень хороший парень. Он бы никогда не совершил ничего подобного, я помню его еще вот таким, – Бенар показал ладонью от пола сантиметров двадцать, – я ручаюсь за него. Он сильно расстроился, когда отец перестал с ним общаться, и до последнего пытался наладить отношения. Так он его любил.

– Может, он все-таки пытался сохранить наследство, а не отношения?

– Джо долго работал в этой компании, пока не начал писать свои книжки и не прославился. Честно говоря, я за него очень рад, – неожиданно сказал Бенар и улыбнулся, – ему бы досталась абсолютно мертвая фирма с кучей долгов и проблем, в которой никто не хочет больше работать. Многие из старых сотрудников, и я в том числе, планировали уволиться уже в следующем месяце. Нет, детектив. Это точно не разговор о Джо.

Лиам прикусил щеку. Бенар говорил очень убедительно.

– А камеры здесь рабочие? – спросил детектив.

– Конечно. В общей комнате все пишется круглые сутки. Есть запись за последние четырнадцать дней. Хотите взглянуть?

– Да, пожалуйста.

– Минуту. Попрошу копию у охраны. – Бенар, тяжело охнув, поднялся со стула и, прихрамывая на затекшей от долгого сидения ноге, вышел из кабинета.

Молли вернулась в общую комнату. И Хефец, и сам Лиам, увлекшись разговором, совсем забыли, что она тоже все это время была здесь. Ли открыл уже рот, чтобы что-то сказать, но она перебила:

– Я ничего не трогала.

– Молли.

– Я ничего не трогала руками.

– Слава богу. Что-то нашла?

– Здесь просто стерильный порядок. Можно проводить операцию на открытом сердце.

– Я заметил. Специально перед нами все вылизали?

– Может быть. Но мусор из кабинета Кертиса не вынесли: было кое-что странное. Что подозрительно, на самом видном месте.

– Мусор нигде сейчас лишний раз не выносят, у нас с этим проблемы, если ты забыла, – ответил Ли. Степлер в его руках громко щелкнул, и скобы, как на катапульте, отлетели куда-то в сторону. – Вот блин.

– Ну ты и болван.

Лиам начал согнувшись ходить по комнате и высматривать пропажу.

– Так что ты там откопала?

– Пока не поняла. Но сфотографировала. Нам нужно будет сюда вернуться с ордером как можно быстрее, хочу проверить рабочий компьютер Кертиса.

Бенар Хефец, чуть запыхавшийся после подъема по лестнице, вернулся в кабинет с флешкой в руках. Лиам тут же выпрямился, так и не найдя на полу то, что уронил, и быстро положил на место степлер.

– Держите, господа, – Бенар протянул флешку Молли, – если это вам чем-то поможет, я буду только рад.

– Спасибо за сотрудничество. Если что-нибудь вспомните или захотите рассказать, – она потянулась к столу, чтобы записать на стикере свой номер телефона, – позвоните обязательно.

– Конечно, – Бенар неаккуратно смял листок и положил в карман брюк, – идемте, я провожу вас.

Молли сидела в машине на пассажирском сиденье и рассматривала в телефоне только что сделанные фото, пока Лиам снаружи говорил по телефону. Она кусала ногти и пыталась разобрать почерк на смазанном скане тетради.

«Наверное поэтому я до сих пор продолжаю метаться между он этого заслуживал и Боже мой, что я наделал».

Ни дат, ни подписи, ничего, бросилось в глаза только имя «Бобби», обведенное несколько раз.

– Кто же ты? – спросила она в пустоту.

Лиам сел в машину и, продолжая говорить по телефону, завел мотор.

– Да, я понял. Можем проверить, мы пока в черте города. Подождите… где? – Он посмотрел на сестру, и та слегка нахмурилась. – Ну… да. Хорошо.

Он сбросил звонок и пристегнулся.

– Ну и что там? – спросила Молли и снова достала из бардачка заглушки для ремня безопасности.

– Это Дилан. Говорит, Холден сейчас проверяет банковские выписки, и, кажется, Кертис вправду каждый месяц тратил безумные деньги на благотворительность.

– Это мы уже узнали.

– Нет, серьезно, там десятки переводов, и все на разные счета, разные суммы. Но повторяется только один – на счет организации «Дом Трех Начал». Из месяца в месяц. По десять тысяч долларов каждое пятое число.

– Что за название такое идиотское? Это йога-клуб? Или секта?

– Пока не знаю, но Дилан сказал, что это в Мейконе. Он связался с местными, но там есть одна неувязка… Короче, нам самим нужно съездить и все проверить.

– Мейкон? – удивилась Молли и посмотрела на часы на приборной панели. Почти час дня. Она откинулась на спинку кресла. – Черт возьми, да это почти в двух часах от Атланты.

– Ну, чуть меньше. А что такое?

– Я обещала сегодня увидеться с Роем. – ответила она. – Думала, ближе к вечеру смогу уйти, а ты меня прикроешь. Я уже вторую неделю не могу…

Она не продолжила, но Лиам все понял. Молли постоянно корила себя за то, что была не самой лучшей матерью. Лиам признавал, что с ней бывает тяжело, но находил абсолютно идиотской ее идею развестись с Чарли и окончательно закопаться в работе.

– Я могу съездить один, – сказал он.

– Спятил? – она почти истерически засмеялась. – А если там правда секта? Я не собираюсь тебя потом вытаскивать оттуда.

– Я не понимаю, ты так за меня волнуешься или в очередной раз унижаешь?

– И то, и другое. Давай, поехали.

– Уверена?

Молли еще раз посмотрела на часы.

– Может, мы вернемся не очень поздно?

Пятая

Лиам и Молли стояли на улице у машины, потому что находиться внутри уже не было сил. Ближе к югу туч на небе становилось все меньше, жара усиливалась, но кондиционер не работал, а только выплевывал вместо прохлады пыльный и горячий воздух из дефлекторов. Пробка из-за дорожных работ на подъезде к Мейкону растянулась на две мили и за последний час не сдвинулась ни на дюйм. Лиам со скуки курил сигарету за сигаретой, усевшись прямо на капот, а Молли бродила по обочине вдоль трассы, разминая затекшие ноги. Канцелярской резинкой из бардачка она забрала волосы в пучок, чтобы ветер хотя бы немного обдувал липкую шею. В такой жаре воздух будто переставал доходить до легких, Молли то и дело зевала, борясь со сном.

– Можешь пока сесть в машину и поспать. Хрен знает, сколько мы здесь еще простоим, – сказал Лиам.

– Ненавижу спать днем. Голова потом тяжелая, как после попойки.

– Есть такое. – Лиам тоже зевнул, прикрыв кулаком рот. – Когда закроем дело, я точно накидаюсь.

Молли хмыкнула.

– Могу составить тебе скромную компанию.

– Почему бы и нет? – Горький вкус дыма во рту в жару начал вызывать тошноту, и Лиам выбросил недокуренную сигарету на асфальт. – Раньше мы бы всем отделом отмечали избавление от очередного висяка. До утра.

– Да. Точно.

Молли открыла дверь настежь и села обратно в машину, оставив ноги на улице. Лиам, до конца опустив спинку кресла, лег рядом, скрестил руки на животе и закрыл глаза. Несколько минут они сидели молча. Радио потеряло сигнал и начало тихо шипеть на фоне. Ни Лиам, ни Молли не потянулись, чтобы выключить его.

– Как будто у нас все начало разваливаться еще до их смерти, – сказала вдруг она. – Из-за меня. Наверное.

– Почему из-за тебя? – сонно спросил Лиам.

– А то ты не знаешь.

Лиам повернул голову на сестру. Ее плечи тряслись в беззвучном смехе, и он в такие минуты вспоминал все возможные мифы, крутящиеся вокруг близнецов. Что они чувствуют, когда другому плохо или грозит опасность, что они магическим образом должны угадывать настроение друг друга. Лиам знал – все это чушь. Просто они росли вместе так долго, что он научился различать в ее смехе все оттенки радости, страха, злости. Боли. Иногда даже быстрее, чем Молли сама понимала, что чувствует. У них не было друг от друга секретов, но у обоих не хватало смелости поговорить наконец обо всем, что накопилось.

– Не люблю слухи, – сказал Лиам.

Молли продолжала смотреть на брата и улыбаться. Он, не выдержав, отвернулся к потолку, пожелтевшему от сигаретной смолы.

– Ясно, – сказал он. Молли наматывала на палец черную нитку от распустившейся по краю футболки, разматывала и снова наматывала. – Если что…

– Что?

– Ты всегда можешь поговорить со мной. О чем угодно. Я никогда не буду… осуждать тебя или типа того. Ни за что.

Лиам видел по лицу, что Молли хотела съязвить. Наверное, спросить, какого хрена он последние дни ведет себя как сопливый засранец: то лезет с объятиями, то вдруг говорит, что она может обсудить с ним свои проблемы. Они собачились каждый день, с того самого момента, когда только научились разговаривать. Лиам был уверен, что даже в ее младенческом гулении яда хватило бы на десятерых.

– Я жалею, – вырвалось у нее вдруг вместо очередной колкости, – что все так вышло. Наверное, это все. Я хочу, чтобы ты знал.

– Поэтому тебе не дает покоя Миллер?

– Начнешь меня анализировать, я тебя ударю.

– Понял.

– Миллера завтра будут вскрывать, – она тоже откинула спинку кресла и улеглась. – Его уже привезли в Фултонское бюро. – Она продолжала вытягивать нитку из ткани футболки. Край разворачивался и махрился.

– И что?

– Говорят, на руках Гарри были старые следы самоповреждений.

– Почему его тогда оставили в камере без присмотра?

– Потому что психиатр в изоляторе его обследовала и не нашла ничего, что указывало бы на острый суицидальный кризис или как там его. Никаких заявлений он не делал, ни с кем не пытался связаться. Решили, что все в порядке.

– Какая-то чушь. Они сами себе противоречат.

– Вот видишь, – улыбнулась она, – ты тоже начинаешь задаваться вопросами.

– Да, но ты прямо-таки утверждаешь, что его убили. Как будто у тебя есть основания.

– Есть, – резко сказала она.

– Какие?

Молли поджала губы.

– Просто… дай мне кое-что проверить, ладно?

– Ладно, – Лиам насторожился, но не стал спорить. Знал, что бесполезно. – Кто проводит вскрытие? Скотт?

– Надеюсь, – кивнула она. – Я поверю, только если Чарли скажет, что я ошибаюсь. Что это было обычное самоубийство, что я сумасшедшая, что моя чуйка меня подводит, а все это… стресс, недосып, недотрах. Что там еще обо мне говорят в отделе.

– Ничего про тебя не говорят, – отрезал Лиам.

– При тебе-то? – Молли посмотрела на время на приборной панели. – Я сейчас с голода умру.

– Да, я тоже, – Лиам поднялся на локтях и посмотрел на дорогу. Далеко впереди показалось, что машины начали двигаться. – Вроде поехали. Сейчас быстро разберемся с этим дерьмом и поедем домой.

– Ты, как всегда. Пиньята с позитивом.

– Все еще ждешь открытку из мира розовых пони?

– Естественно. – Молли закинула ноги в машину и захлопнула дверь.

Они заезжали в Мейкон с семьдесят пятой трассы. Дорога на подъезде сужалась, сокращалось количество полос, дома становились ниже, и между ними все чаще проглядывались кроны высоких деревьев. Между улицами вдалеке блестели воды Окмалги.

– Я связался со здешним отделом, – сказал Лиам, сверяясь с навигатором, – обещали прислать подкрепление, если что-нибудь найдем.

– Пока сами?

– Пока сами.

– Ну и ладно. Тут очень даже миленько. Я бы здесь жила. – Они припарковались, и Молли вышла из машины, указав на большую белую арку на холме между деревьями. – А там что? Парк?

– Это… – Лиам приблизил карту. – Кладбище.

– Надеюсь, нам не туда?

– Не сегодня.

Лиам осмотрелся, сравнивая место с фотографией, которую прислал Дилан, и тщетно попытался сосредоточиться на чем-то, кроме урчания в животе. На всю улицу из местной забегаловки пахло горелым маслом и вредной едой.

– Ты так и не рассказал, что это за «Дом» такой, – сказала Молли.

– По документам что-то вроде центра альтернативной психологии.

– Даже звучит подозрительно.

– Согласен. И, по-моему, мы пришли.

Молли окинула взглядом здание с облупленной штукатуркой. Над заколоченной дверью болтался оторванный баннер, край которого пиратским флагом развевался на ветру. На окнах были расклеены уже выгоревшие на солнце наклейки с надписью «аренда» и номером телефона.

– Сегодня что, день экскурсий по заброшкам? – выдохнула Молли. – Прекрасно. Дилан послал нас в другой город, чтобы мы посмотрели на рухлядь.

– Ребята утром звонили в организацию, телефон действующий. По документам она тоже существует. Автоответчик сказал, что «Дом» открыт сегодня до восьми часов вечера и ждет посетителей.

Молли поднялась по ступеням крыльца, протерла рукой небольшое окно у двери и заглянула внутрь.

– Там пусто, Ли. Просто голые стены. – Она вытерла ладони о футболку. – Ты точно ничего не путаешь?

– Не уверен. Давай спросим местных?

На другой стороне улицы, чуть переваливаясь с ноги на ногу от тяжести пакетов, шла женщина. Она внимательно посмотрела на близнецов, шарящихся у двери, и презрительно плюнула на тротуар.

– А вот и местные, – обреченно сказал Лиам.

– Мэм, подождите! – окликнула Молли и в спешке перепрыгнула через все ступени, чтобы догнать прохожую. – Можно задать вам несколько вопросов?

– Вы что, тоже из этих? Или журналисты? – спросила женщина, поудобнее перехватила пакеты и продолжила идти, не оборачиваясь. От нее пахло терпкими, почти мужскими духами. Казалось, ее покупки весят больше, чем она сама: хрупкая и тонкая на первый взгляд, но голос ее был грубый и тяжелый. Таким в полицейской академии отдают приказы и учат молодых курсантов слушаться беспрекословно.

– Мы из полиции Атланты, – сказал Лиам, потянувшись в карман за значком, – расследуем дело, оно может быть связано с этим местом и…

– О, да неужели! – басисто захохотала женщина. – Поздно, здесь уже давно нечего расследовать. Лучше бы вам проваливать туда, откуда вы приехали.

Молли остановилась посреди дороги, ошарашенная ответом. Лиам знал, как легко сестра взрывалась, когда ей грубили без причины, и уже приготовился зажать ей рот.

– Мы приехали в вашу дыру из-за убийства очень влиятельного лица, с какой стати…

– Простите, – остановил ее Лиам, – моя сестра, когда голодная, немного звереет и тупеет, не обращайте внимания. Мы действительно из другого города и не знаем, что тут у вас раньше происходило, а вы, кажется, можете нам помочь..

– Я уже один раз помогла полиции, мне хватило. Извините, молодой человек, я очень спешу.

Молли посмотрела на пакеты и заметила в них продукты. Овощи, банки с соусами, макароны. Детское пюре. Вот оно что.

– Пожалуйста, – выпалила вдруг она, – меня в Атланте ждет сын, а мы здесь пытаемся поговорить хоть с кем-нибудь уже несколько часов, а все только разводят руками. Вы первая, кто что-то знает, но тоже молчит. Если бы мы смогли взять показания, я бы впервые за неделю успела домой до того, как сын уснет. Вы же тоже мать, вы должны понимать, почему я злюсь!

Лиам бросил на сестру быстрый взгляд. Конечно, в ее словах была доля правды, но он хорошо понимал, когда она говорила искренне, а когда начинала блефовать и строить лицо. Это был именно второй случай. «Сучка», – подумал он.

Столик у окна в кафетерии был настолько липким, что Лиам брезгливо отодвинулся от него как можно дальше и теперь вообще старался ни к чему не прикасаться. Кофе в пластиковом стакане оказался таким же пластиковым на вкус. Перед Молли на одноразовой тарелке лежал в испачканной майонезом обертке сэндвич, который Лиам купил ей, чтобы она «жевала и помалкивала».

– Я когда родила первого, тоже была такая: вечно уставшая и колючая. Срывалась на всех подряд. Материнство – это прекрасный, но довольно тяжелый труд, иногда превращающий нас в диких зверей. Как иначе мы бы защищали потомство? – спросила женщина, сделав глоток кофе. Лиам успел узнать, что ее зовут Кэрол Стрелеки. – Сколько твоему?

– Пять, – буркнула Молли.

– Моему младшему тоже пять. А старшему недавно стукнуло двадцать шесть.

– Ага. Так что там по поводу «Дома»?

Лиам пнул сестру под столом носком кеда и откашлялся.

– Да, возвращаясь к теме, чтобы никого не задерживать. Вы нас спросили на улице: «Вы тоже из этих?» – кого вы имели в виду?

– Я бы назвала их сборищем уродов без моральных принципов, которые делали деньги на людях в отчаянии. – Стрелеки скрестила руки. Лиам видел, что тема для нее, несмотря на ее неприкрытую злость, на самом деле тяжелая и болезненная. – Вот что вам нужно знать в первую очередь.

– Можно подробнее? Извините, если заставляем вспоминать что-то неприятное.

– Я больше двадцати лет работала в нашем онкологическом центре медсестрой. Знаете, замечательный центр: грамотные врачи, потрясающее оборудование, люди приезжают со всех южных штатов, советуют нас… – Кэрол рассказывала об этом с теплой улыбкой, но затем вдруг сжала губы, подумала и произнесла тихо, будто сознавалась в преступлении. – Я ушла, когда открыли детское отделение. Не выдержала. Корю себя за это до сих пор, но просто… не смогла. Можете понять.

Близнецы одновременно кивнули.

– Я не буду рассказывать вам, что такое онкология, – она вновь заговорила увереннее, – это страшная и непредсказуемая болезнь. Поэтому, конечно, бывало, что люди уставали, отчаивались, прерывали терапию. Но в один момент случился такой резкий поток отказов, вы не представляете, – Кэрол покачала головой, – мы решили, что кто-то выпустил очередной квазинаучный репортаж, журналисты постарались. Раз в пару лет мы точно сталкиваемся с подобным мракобесием. Но мой муж, он хирург-онколог, связался с коллегами из соседних штатов: у них такой проблемы не было. Мы начали выяснять, что происходит.

– Они просто молча уходили? Без объяснений? – спросил Лиам.

– Мы же не можем удерживать пациентов против воли. Лечение добровольно. Конечно, мы старались поговорить, узнать, почему они решили вдруг все бросить. У многих из них динамика была положительной, прерывать терапию было бы самоубийством. Я тогда была моложе и глупее, мне казалось, что они просто сдаются.

Молли нахмурилась и уже собиралась снова что-то вставить, но Лиам опять слегка пнул ее по голени. Она нервно трясла ногой, и стол из-за этого слегка покачивался. Пластиковые ложки монотонно стучали о бортики стаканов. Молли взяла сэндвич и откусила от него большой кусок. Между хлебом и вялыми листьями салата лежал ломтик обветренной курицы, и Хюгге вдруг застыла, перестав жевать: в мясе попалась мерзкая жилка. Молли задержала дыхание, чтобы не чувствовать вкуса, затем быстро сплюнула все на салфетку. Аппетит тут же пропал.

– И однажды попался все-таки пациент, как сейчас помню – Дэвид Бьюкенен. Знаете, ужасно был напуган, растил двух сыновей один, плакал почти каждый прием, очень хотел вылечиться. И, представьте, тоже подписал через время отказ. Бьюкенен! Самый боязливый, самый внушаемый в отделении. Ну я и прижала его к стенке, мне тогда уже все так осточертело, столько сил было потрачено впустую, – завелась Кэрол, – я себя вправду не контролировала. Накричала, как идиотка, прямо в процедурной, пока никто не слышал, ну он мне тут же все рассказал.

– Это все было как-то связано с «Домом»? – Лиам слушал, совсем забыв про грязный стол, и все-таки облокотился на него, подперев ладонью голову.

– Да. «Дом трех начал». Дэвид все пытался нам объяснить про разум, тело… бог мой, я уже не помню точно, что там было третье. Якобы там его по-настоящему вылечили, пока мы пытались свести его в могилу.

– И что вы сделали?

– Мы с мужем разузнали, что там за организация такая и что у них за чудо-методы. Пришли по адресу, постучали, зашли в гости. Все в открытом доступе, никто не скрывался и не прятался. Мы увидели там некоторых наших бывших пациентов. Богом клянусь, сухих, как мумий. Они выглядели просто ужасно.

– Опишите все изнутри, что вы помните? – попросила Молли.

– Стояли койки вот так по стенам, – Стрелеки смотрела перед собой, будто доставала воспоминания с дальней полки, и изображала ладонями комнату по памяти, – висели плакаты, зал большой, полупустой, стеллажи с книжками. Еще пахло очень сладко, мы зашли, голова сразу закружилась.

– Чем пахло?

– Простите, травой. Я мать четверых сыновей, я знаю, как пахнет трава, – тихо сказала Кэрол, и Молли фыркнула. – Нас приняли чересчур добродушно. Все широко улыбались, но нам показалось, что это был страх. Они видели: что-то идет не так. Пришли чужие. К нам подошел один из… не знаю.

– Наставников? – подсказал Лиам.

– Если угодно. Будем говорить так, чтобы обойтись без оскорблений. Он рассказал, как они здесь друг друга поддерживают, ищут контакт духа с телом. Ну мы и решили: очередная секта. – Кэрол замолчала и начала рвать бумажную салфетку на тонкие полоски, складывая их перед собой в кучку. – Мы уже собрались плюнуть и уйти, но вышел мальчик. Лет пятнадцати, не больше. Очень худой, зашуганный. Тут муж и… не выдержал.

Лиам и Молли молчали, давая ей собраться с мыслями.

– Он набросился с кулаками на этого наставника. Тот упал, рассек себе о металлическую койку лицо. Сразу завыл, вышел из образа, начал материться, угрожать. На следующий день обратился в полицию. Адвокат посоветовал нам не доводить до суда, пришлось выплатить штраф и согласиться на общественные работы, чтобы мужа не упекли за решетку.

– Вы рассказали полиции, что там происходило? О ребенке? – спросила Молли.

– Конечно, – раздраженно ответила Кэрол. Вопрос явно показался ей идиотским. – Мы собрали показания всех врачей, медсестер, истории болезней, все, что у нас было и отнесли в полицию. Думали, что их в тот же день арестуют и закроют к чертям.

– Но?

– Но мы ошиблись. Приезжала полиция, детективы, опека. Они говорили с участниками, все утверждали, что находятся там добровольно, никто не заявил о насилии. Несовершеннолетнего мальчика к тому моменту там уже не было. Документы были в порядке, медицинскую помощь они не оказывали – это была лишь «психологическая поддержка». Поэтому дело в суде почти сразу развалилось.

– Глупость какая-то, – сказал Лиам. – Вы же сами утверждаете, что видели пациентов, они были истощены. Этого никто не заметил?

– Молодой человек, – Кэрол повернулась к Лиаму, – вы знаете, сколько в США подобных организаций? Культов, центров альтернативной медицины, или как эти чертовы сектанты еще себя называют.

– Если честно, нет, мэм. Никогда не интересовался.

– Безумно много, просто поверьте на слово. Невозможно проверить каждую, чтобы узнать, где помогают обрести веру, а где вербуют и сосут деньги из слабых и уязвимых. Полиция ничего не смогла сделать, даже когда мы ткнули пальцем в проблему.

– Эти люди были совершеннолетними. Они сами пришли, сами отдавали деньги, сами отказывались от лечения, – перечислила Молли. – Вы можете считать их идиотами, и я могу, но идиотизм – не преступление, за это не сажают. Что вы хотели, чтобы полиция сделала?

– Они были запуганы. И там был ребенок, мисс Хюгге, – повторила Кэрол, – мне не показалось, я видела мальчика.

– Что потом? Куда они вдруг исчезли? – вмешался в спор Лиам.

– Дэвид Бьюкенен, не могу сказать точно, что в нем щелкнуло, но он пришел вдруг на ежегодный скрининг, хотя до этого три года не появлялся. И выяснилось, что у него рецидив. Болезнь вернулась. В общем, он от отчаяния… повесился.

– Вот блин.

– И когда детский психолог стала работать с его сыном, оказалось… я не очень хочу говорить, что конкретно. – Стрелеки снова скрестила руки и сгорбилась, словно разговор стал причинять ей физическую боль. – Бьюкенен был просто больной на голову. Мы это сразу связали с сектой, которую он посещал.

– Их снова начали проверять?

– Нет. Они почуяли неладное и вовремя закрылись. Одним днем распустили всех, выгнали на улицу. Их будто никогда и не было.

– А пациенты?

– Не могу сказать. Я уже на тот момент не работала в клинике. Мы только начали забывать обо всем этом ужасе, а тут вы, убийства в Атланте. С ума сойти.

Молли достала распечатанные фотографии Фредерика Кертиса из кармана и показала Кэрол.

– Вы узнаете этого человека?

Кэрол поправила очки, вытянула перед собой фото и присмотрелась.

– Нет, знаете. Не могу вспомнить. Он как-то связан с «Домом»?

– Он переводил деньги на счет их организации, – объяснил Лиам. – Все, кто его знали, сообщают о странном поведении, похожем на влияние секты. Но вы утверждаете, что они закрылись, поэтому…

– Формально, юридическое лицо не ликвидировано, – сказала Молли, – нужно, чтобы Холден проверил все еще раз. Они не настолько мертвые, как выглядят по бумагам.

– Можете показать другое фото? – попросила Кэрол. – Вдруг я что-то упускаю. Столько лет все-таки прошло.

Молли достала еще одно фото. Корпоратив «Кертис Урбан Девелопмент», улыбающийся Фредерик стоит в окружении коллег и жмет мэру руку. Кэрол приблизила к лицу фото и прищурилась, задрав на лоб очки, затем снова отдалила.

– Нет, я точно не знаю того, о ком вы спрашиваете, но вот этот парень, боже мой, он точно там был! – воскликнула она, указав на человека позади Кертиса. Джозефа. Все за соседними столиками обернулись на ее крик.

Молли и Лиам замерли и посмотрели друг на друга.

– Вы… уверены? – спросил Лиам.

– Да, Господи, я его помню, он разнимал драку с моим мужем. Я тогда решила, что это один из наставников.

– Нам нужно сейчас же запросить в местном суде копию дела, – сказала Молли Лиаму. – Протоколы заседаний, показания свидетелей, кто представлял организацию, все-все.

– Сегодня выходной день, – сказал Лиам, – хрен у нас получится что-то достать так скоро. Придется сделать запрос и ждать.

– Моя невестка работает клерком в окружном суде, – вмешалась Кэрол. – Я спрошу, сможет ли она как-нибудь вам помочь и ускорить процесс, если дело срочное.

– Нам бы очень пригодилась ее помощь. Спасибо.

– Я ей сейчас позвоню.

Молли спрыгнула с высокого стула и отошла в туалет, в котором удушливо пахло хлоркой – только что уборщица вымыла пол, но подошвы все равно прилипали к влажной поверхности. Молли посмотрела в зеркало, умыла лицо и шею холодной водой. Она руками оперлась о раковину, с кожи на пол стекали холодные капли.

«Он был там, когда мы пришли в Дом».

– Вот ублюдок, – зло сказала она. Нужно было срочно позвонить Дилану и все рассказать, чтобы он точно успел отыскать и закрыть Джозефа Кертиса в комнате для допросов к их с Лиамом возвращению.

Она достала телефон, посмотрела на время – почти три часа дня. Молли выбрала имя и нажала на вызов.

– Привет, – почти сразу раздалось на другом конце, – я как раз хотел тебе позвонить, у нас тут…

– Чарли, – перебила она, – я не успеваю сегодня приехать.

На фоне что-то гремело и шумели люди. Наверное, Чарли был на работе. Он по-прежнему сразу брал трубку, когда звонила Молли. Даже если был очень занят.

– Что-то случилось?

– Я в Мейконе. – Она протерла лицо ладонью. – Мы сначала застряли в пробке, а теперь мне нужно в местный суд, и вообще, сегодня все идет совсем не так, как я хотела, я знаю, что это звучит как оправдание, но это не так.

– Ничего страшного. Я понимаю.

– Я сама скажу Рою чуть позже. Позвоню, передашь ему телефон, как будешь рядом, ладно?

– Конечно.

– Мне кажется, он меня ненавидит, – выпалила она вдруг быстрее, чем успела подумать, стоит ли.

– Молли. – Она услышала, как Чарли устало выдохнул. – Ему пять лет. Он еще не умеет ненавидеть.

Плотина внутри вдруг дала трещину. Молли сделала глубокий вдох и вытерла глаза.

– Ты что, плачешь?

– Нет, все нормально, – сразу отозвалась Молли.

– Не переживай, слышишь? Делай свое дело. Он ждет тебя в любое время, ты знаешь.

– Знаю, – сказала она. – Прости. Я тебя перебила. Ты что-то хотел сказать?

– Нет, забудь. Ничего важного. – Чарли помолчал, но все-таки добавил: – Напиши, как будешь дома, что все в порядке.

Молли кивнула, будто он мог это увидеть, и сбросила звонок.

Когда она вышла из туалета, к ней, почти подпрыгивая от нелепой радости, подбежал Лиам.

– Она согласилась помочь! – протараторил он. – Невестка миссис Стрелеки. Сказала, что найдет все к сегодняшнему вечеру. Едем?

– Да, конечно, – ответила она.

– Что с тобой? Ты из-за Роя, да? – Он внимательнее посмотрел на ее лицо. Молли молчала, тогда Лиам взял ее за плечи и слегка встряхнул. – Послушай меня, сейчас мы все быстро разрулим, и ты возьмешь отгул на неделю. Отдохнешь, сгоняем на бейсбол все вместе, как раньше. Да наш Рой от счастья описается. Идет?

Лиам отошел и протянул ей руку, чтобы она дала пять.

– Идет, – слабо улыбнулась Молли и хлопнула брата по ладони.

***

Первый раз Молли побывала на похоронах, когда ей было шестнадцать. Лиам плакал, она держалась за него и молчала, глядя, как гроб матери медленно погружают в землю. Стоял прекрасный солнечный воскресный день. Такой погодой обычно заканчиваются любые хорошие фильмы, когда герои находят дом, любовь, добиваются всего, о чем только могли мечтать. Молли оглядывалась по сторонам, и, сквозь толпу рыдающих родственников и хмурое лицо отца, наблюдала, как за забором кладбища гуляли люди. Они шли по своим делам, смеялись, для них тогда ничего не произошло, их жизнь не встала на паузу и продолжалась своим чередом. Молли завидовала этой свободе. Люди за оградой могли чувствовать, что хотят, пока от нее все вокруг ждали слез. Она хотела сбежать. Не ощущать вину за то, что ей на самом деле не так плохо, как должно было быть.

На сегодняшних похоронах она снова ничего не чувствовала. Хотя в этот раз день был подходящий: хмурый, тяжелый, снег без перерыва валил на Атланту уже вторые сутки, но его хлопья не долетали до земли – они, превращаясь в холодные капли мороси, стекали по лицу, по шее, за шиворот парадной полицейской формы.

Сержант Томас Хобарт, жетон четыре-три-два-шесть, код десять-семь. Смена окончена. Конец связи.²

Молли замерзла до костей. Все продолжали стоять по стойке смирно, как положено. Она видела краем глаза Майкла, Лиама, Дилана. Все старались смотреть куда угодно, но не на могилы. Молли тоже. Она весь день наблюдала за дочкой Хобартов. Она смотрела на Зои.

Детектив Сильвия Хобарт, жетон четыре-три-три-восемь, код десять-семь. Смена окончена. Конец связи.

В церкви Зои тихонько ковыряла пуговицу на свитере у деда. Молли все время боялась, что руки у старика вот-вот ослабнут, и он уронит малышку. Потеряет вдруг сознание, как только до него дойдет, что сегодня он хоронит единственную дочь и зятя. После церемонии Зои весь вечер играла в игрушки вместе с Роем в своей комнате. Она была младше его всего на несколько месяцев. Молли не знала, успели ли взрослые объяснить ребенку, что произошло. Молли хотела, чтобы ей самой тоже это кто-нибудь объяснил.

Теперь она стояла на кухне, в тепле, даже не переодевшись с момента, как они вернулись домой. Чарли наверху перекладывал заснувшего в машине Роя в кровать. Мигрень подступала и словно острым гвоздем ковыряла правый глаз изнутри, даже зубы мешались, распирали челюсть, не умещаясь во рту. Молли разжевала таблетку обезболивающего и запила горечь водой. На лестнице послышались шаги.

– Спит? – спросила она тихо.

– Без задних ног, – ответил Чарли, снял тугой черный галстук, небрежно швырнув его на стол, и встал рядом с Молли. Он смотрел в пол, засунув руки в карманы, и молчал. Его бледно-голубые глаза стали совсем красными и покрылись паутиной лопнувших сосудов. Молли слышала, как несколько раз он задерживал дыхание, будто собирался что-то сказать, но так и не решался.

Он протянул руку, раскрывая объятия. Молли шагнула ближе, и Чарли обнял ее, прижав к себе. Она чувствовала, как его длинные худые руки крепко обвивают ее, как лоза. Они стояли так долго, пока она не почувствовала, как ее пальцы перестали дрожать.

– Идем спать, – сказал он шепотом.

Молли вышла из душа и накинула теплый махровый халат. По распаренной коже с мокрых волос стекала вода. Легче не стало, напротив, внутри все будто окаменело от страха. Дурное предчувствие. Она поднялась на второй этаж. В тесном туалете у спальни Чарли чистил зубы над узкой потрескавшейся от времени раковиной. Молли встала в дверях, не решаясь зайти.

– Ты молчишь, – сказала она.

Чарли посмотрел на нее через отражение в зеркале, сплюнул пасту, неторопливо прополоскал рот и спросил:

– А что ты хочешь, чтобы я сказал?

– Не знаю. Что-нибудь. Ты много молчишь в последнее время.

– Потому что, когда я начинаю говорить, мы начинаем ругаться, – он пожал плечами и снова склонился к раковине.

Предчувствие не подвело. По телу пробежал уже привычный для нее озноб, от холода внутри застучали зубы.

– Я весь день стоял и думал, что это могла быть ты, – все-таки сказал он, повернувшись к ней полностью.

– Ты опять.

– Да, – кивнул Чарли, – я опять.

– Снова хочешь, чтобы я ушла из убойного? Пока все будут искать мудака, который застрелил их?

– Я хотел, чтобы ты вообще не шла в убойный, раз уж на то пошло.

Молли плотнее закуталась в халат.

– Чарли, мы сегодня похоронили наших друзей, я… – у нее вырвался истерический смешок, и она прикрыла рот ладонью, сдерживая его. – Я просто хотела, чтобы ты, блядь, поговорил со мной, потому что мне одиноко, вот и все.

– Сказать, как мне жаль? Или «все будет хорошо, не бери в голову»? – равнодушно спросил он. – Да, мне жаль. Отстойно вышло. Специфика профессии, что поделать.

– Зачем ты так? – Молли знала сценарий этой ссоры наизусть, но все равно Чарли каждый раз находил все более жестокие реплики.

– Как? – он будто искренне не понимал, что говорит что-то не то. – Прости, я не умею толкать речи, как твой папаша-лейтенант. Думаю, он в понедельник скажет вам что-нибудь более воодушевляющее, чтобы ты тут же забыла о сегодняшнем дне и рванула в бой.

– Ведешь себя, как идиот.

– Да потому что я больше не знаю, как себя вести с тобой! – Чарли повысил голос, но, вспомнив про спящего Роя, тут же заговорил тише. – Я пытался и по-хорошему, и по-плохому, Мария, просто чтобы ты перестала изо дня в день кому-то что-то доказывать, – он начал загибать пальцы, – сначала отцу, что ты не пустое место, затем всем в отделе, что ты не просто дочка лейтенанта, и при этом ты каждый, каждый, нахрен, день говоришь, что ты никто, что ты ничего не значишь! – Он снова почти кричал. – Я все время говорю тебе, как люблю тебя, безумно, безмерно, как Рой тебя любит, как ты нам нужна, но ты меня не слушаешь, а теперь хочешь, чтобы я не вел себя, как идиот?

Чарли подошел ближе и мрачной тенью навис над ней.

– Я ненавижу, когда мне звонят из отдела. Несколько раз в день, Мария, меня передергивает, я тоже с вами работаю, если ты не забыла, – он ткнул ее пальцем в грудь так, что она еле удержала равновесие, – и я постоянно думаю, что вот сейчас мне точно скажут, что с тобой что-то случилось, что тебя больше нет, я с ума схожу, пока ты, как дура с пистолетом, бегаешь за головорезами. И ждешь, что я от счастья буду прыгать?

– А чего ты хотел, Чарли? – спросила она, оттолкнув его руку. – Дома меня посадить и подушки скотчем примотать?

– Не передергивай.

– Чем я, по-твоему, должна заниматься?

– Не знаю, – он пожал плечами, – жизнью? Сыном?

– Очень смешно.

– А я и не шучу.

– Я, по-твоему, плохая мать?

– Это ты сейчас сказала, а не я.

– А ты просто великолепный муж, – Молли почувствовала, как отчаянная ярость вдруг затопила в ней и обиду, и одиночество. – Утверждаешь, что любишь меня, а потом час доказываешь, почему мне нельзя быть собой. Делать то, что я умею делать.

– Ты меня слышишь вообще? Я говорю, что боюсь потерять тебя.

– Так это твоя проблема, что ты такой трус, – прошипела она.

– Да, я трус, Мария, – усмехнулся Чарли. – И у меня уже нет сил с тобой спорить. Настолько, что я уже начинаю думать, что твою смерть пережить мне будет проще, чем постоянно ждать ее.

Они оба застыли. Молли почувствовала, как в ушах вдруг зазвенело, словно они только что стояли на стрельбище, и у обоих одновременно закончились патроны.

– Боже. Я не это имел в виду, – совсем тихо сказал Чарли. Молли увидела, что в его глазах отразился животный страх перед собственным гневом. Она захотела уйти, но он перехватил ее, прижав к себе. – Молли, пожалуйста, милая, послушай меня, – попытался сказать он, но она ударила его локтем в бок и вырвалась.

– Да пошел ты, – бросила она через плечо и выбежала из комнаты.

Молли закрылась в ванной и всю ночь просидела на кафельном полу, заснув лишь под утро. Ей снилось, как она лежит в гробу, в сырой земле, и по крышке стучит молоток, вбивая гвозди один за одним. Сквозь стук она слышала смех Роя, который отдалялся и становился все глуше с каждой минутой. Она лежала смирно, вытянув руки, и не пыталась сопротивляться или подать знак, что еще жива, что ее не нужно хоронить.

***

В переписке с контактом «Мария» он набрал сообщение:

приезжай сегодня домой. во сколько бы ни вернулась. пожалуйста.

Чарли смотрел, как мерцает курсор и не решался отправить. Он прикусил изнутри щеку и задумался.

– Пап?

– М?

– Ты рассказал маме?

– Она немного занята, не будем ее пока беспокоить. Сами разберемся. Ладно?

– Ну ладно. Наша очередь!

Рой смотрел снизу вверх на отца и улыбался во весь рот, демонстрируя дырки на месте сломанных зубов. В руках мальчик держал пластмассовую кружку с молоком, в которой о стенки тихо постукивали осколки резцов. Чарли взял сына на руки и вошел в кабинет. Стоял запах, который невозможно спутать ни с каким другим: мятная зубная паста и едкие лекарства. Молодая женщина в розовой медицинской форме встретила их с улыбкой и кивком указала на стоматологическое кресло. Чарли усадил в него сына, а сам отошел к двери, упав на пластиковый стул.

– А папа тоже врач? – спросила она. – Где работаете?

Чарли посмотрел на себя. Когда ему позвонили из садика и рассказали о драке, он тут же сбежал из ординаторской, даже не переодевшись.

– В морге, – ответил он. Доктор откашлялась и отвернулась к Рою, весело болтавшему в кресле ногами.

– Привет, воин, – сказала она, поправила свет и потянулась к коробке со смотровыми перчатками. – Что у нас стряслось? Рассказывай.

– Я упал, – гордо ответил Рой и потряс кружкой. – Воспитательница мне сказала, что нужно засунуть зубы в молоко, чтобы можно было их приклеить.

– Какая молодец. Все правильно. – Доктор взяла в руки маленькое зеркало и осмотрела Роя. На его припухшей губе кровила небольшая болячка. – Ничего не нужно ушивать. Ранка совсем маленькая, – сказала она Чарли, и снова повернулась к Рою. – И как ты так умудрился упасть?

– Мы играли в ограбление, и я поймал Джеки, моего друга. Он был преступником. При задержании он оказал сопротивление, и я ударился об лавку ртом, но все равно упек его за решетку.

– Ничего себе, какой ты крутой! – Доктор звонко засмеялась, раскладывая на стеклянном столике перед собой нужные инструменты.

– Да, как мама, – кивнул Рой.

– Ну тебе, наверное, и больно-то не было, да?

– Ни капли! – признался он. – Только папа чуть-чуть на меня злится.

– Я не злюсь, малыш, – сказал Чарли. Он стер сообщение, заблокировал телефон и оперся затылком о холодную стену, закрыв глаза. – Я не злюсь.

Шестая

– Когда вы узнали, что жили не так, как все? – спросила Радо.

– Не знаю. Сразу? – ответил я, до крови ковыряя заусенцы на пальцах. – Отец говорил, что почти все люди живут в неведении. Что нам повезло больше, и мне стоит быть благодарным. Я не спорил.

– И никто в школе не задавал вопросов о твоей семье? Учителя?

Радо переставала писать в такие минуты и внимательно смотрела на меня, пока я молчал. Я злился на нее. Она не давила и не навязывала мне никаких выводов, но, чем сильнее она ковырялась в моей голове, тем яснее я осознавал, как на самом деле был одинок в том помешательстве.

– Я бы тоже не задавал, – сказал я.

А что они должны были спросить? Надо мной не издевались, я не прогуливал занятия, не выглядел как оборванец. Может, мы и жили бедно, но на востоке Мейкона тогда мало кто жил по-другому.

Взрослые изображают карикатурных подростков в кино, интересующихся только вечеринками и сексом или избивающих сверстников после уроков, чтобы доказать свою крутость. Не знаю, может, у их поколения крутость доказывалась именно так, но я хорошо помню себя в старшей школе. Все делились на маленькие группки со своими интересами и проблемами или тусовались в одиночку. Страх взрослой жизни, который нужно было тщательно скрывать, вперемешку с усталостью и недосыпом. Вот как этот период можно описать. Каждый из нас был слишком занят собой, чтобы задавать вопросы о других.

В школе вроде как знали, что мой отец болеет, а я за ним присматриваю, поэтому меня никто лишний раз не трогал. Никому не хочется выдавливать из себя неловкие ободряющие фразы или искать вежливые слова. Тихий мальчик нигде не участвует, не ездит на экскурсии с классом, не задерживается после уроков. Это все потому что он переживает трудный период. Да он вообще настоящий герой! Я умел выглядеть как тот, кого не нужно спасать.

За шесть лет без брата я привык ко всему. Каждый день был одинаковым, и в этой одинаковости я находил спокойствие. Когда что-то вдруг шло не по сценарию, я терял ощущение контроля и безопасности, не мог предугадать, что меня ждет. Это пугало. Но, когда дни повторяли предыдущие, я выдыхал. Ходил в школу, вечером отец после смены на «Армстронг Индастрис» ждал меня строго в одно и то же время на автобусной остановке, и мы ехали домой. Делали уборку, ужинали. Отец больше не выходил из дома без надобности. Если только на работу, где по-прежнему создавал видимость нормального человека, или к НИМ. В остальном мне пришлось стать его ногами ногами НОГАМИ.

– Это все? – спросила Радо, снова начав записывать.

– Да.

– Каждый день?

– До того… периода.

Периода. Надо же. До того дня, пока я не начал торчать, чего греха таить. Хотя я не сразу понял, что со мной происходит.

Был четверг. По четвергам отец обычно уходил. Он иногда жаловался, что если бы не мелкий паршивец я, то он бы просто остался в Доме, и ему не приходилось бы таскаться через весь город по вечерам на лечение. Мне еще не было восемнадцати, и ОНИ настаивали, чтобы отец продолжал жить со мной.

– Потому что это привлекло бы внимание социальных служб или школы. Правильно?

– Наверное.

Я почти засыпал за столом. Размазывал ложкой пресное пюре по тарелке и жевал хлеб. Твердая корка противно царапала небо, как наждачная бумага. Я думал о завтрашнем тесте по химии. Стоило бы начать готовиться заранее. Наш учитель, мистер Блок, не любил письменные работы и часто опрашивал нас еще и устно, чтобы убедиться, что мы усвоили материал, а не просто выучили ответы для бланков. Я считал, что мои шансы сдать тему с первого раза близки к нулю. Отец сидел напротив, уже управившийся со своей порцией, и пил лекарство, которое всегда разводил в старой треснутой кружке. Он спешил, потому что опаздывал к НИМ. Я не верил, что отец наедался тем, что мы ели. Он никогда не жаловался на голод или вроде того. Я тогда даже всерьез думал, что он преисполнился, научился контролировать свое тело настолько, что питался без участия внешних сил вообще – клетками своего же организма, энергией солнца, хрен знает. Я же выучил кучу способов обмануть свой желудок. Пытался заснуть до того, как станет совсем плохо, чтобы быстрее дождаться завтрака, пил после ужина горячую воду. Это не всегда помогало. Я был готов отдать что угодно, чтобы не засыпать больше под вой пустого живота. Отец говорил, что тело всегда требует больше, чем нужно. Что чем больше слушаешь его, тем хуже слышишь себя, а у меня ничего не получается, потому что я идиот. Я хотел, чтобы получилось. Даже в школе, когда отец не мог меня контролировать, я не нарушал наш пост.

Когда отец ушел, я еще десять минут посидел перед пустой тарелкой, потом тяжело выдохнул и пошел мыть посуду. Я наполнил мойку холодной водой и опустил в нее руки. Ладони горели из-за нового моющего средства с хлором, которое я взял в магазине по глупости. Оно было самым дешевым. Между пальцами и на костяшках кожа начала трескаться. Мыть пол нужно было голыми руками: в перчатках не чувствуются крупинки пыли, и непонятно, все ли отмылось до конца. Я ненавидел делать одну и ту же работу дважды.

Я осушил оставшийся чай и воду из кружек, чтобы забить желудок, вымыл посуду и ушел готовиться к себе в комнату. Сил в тот день не было совсем. Я плюхнулся за письменный стол, открыл учебник на нужной теме, и смотрел на него, не в силах уловить смысл. Полчаса просто пялился на страницы и формулы. Элементы были заточены в круглых и квадратных скобках, как звери в зоопарке. Я засмеялся. Перед глазами буквы расплывались, будто кто-то пролил воду на бумагу. Я протер глаза, но видение никуда не делось. Сердце в груди словно раздулось и начало колотиться о ребра. В доме вдруг стало жарко, хотя был февраль. Я стянул с себя штаны и свитер, открыл окно. Снова сел за стол. Я вдруг ясно почувствовал мокрый язык во рту. Как воздух при каждом вдохе щекочет нос. Все, что обычно происходило в организме само собой, теперь обращало на себя внимание и бесило. Даже то, как трутся друг о друга скользкие органы. Меня чуть не стошнило. Я сделал глубокий вдох и снова постарался сосредоточиться, прочитал вслух несколько абзацев. Засмеялся снова, но уже от страха - я не понимал, что со мной. Убеждал себя, что просто устал. Если бы отец сейчас вернулся, я бы точно получил за то, что не могу нормально стоять на ногах.

Еще несколько глубоких вдохов, и голова вдруг перестала быть тяжелой. Я в целом ощутил странное облегчение. Будто остались только мои мысли, а тело, терзаемое голодом, перестало существовать. Буквы складывались в смысл, и я вдруг обнаружил, что понимаю все, что читаю. Формулы были очевидными. Определения, правила, свойства веществ – все фотографиями укладывалось в голове на нужные места, точно кто-то навел порядок. Я полез в тумбу и достал старые учебники по химии, судорожно начал листать их прямо на полу, и тут же воспроизводить мысленно все, что читаю. Все давалось так просто, словно это была не химия, а сказка для начальной школы. Между фактами сплетались нити. Эйфория от осознания, что я понимаю и тут же запоминаю все. Даже не слышал, как вернулся отец. Я был по-настоящему увлечен и понял, что не ложился спать, только когда зазвонил будильник.

Утром на уроке меня всего трясло, как в лихорадке. Я ответил мистеру Блоку на все устные вопросы. Он думал, что я жульничаю, спрашивал меня по кругу, пока не убедился, что я могу ответить без запинки, а в конце даже похвалил меня при полном классе. «Можешь, когда захочешь». После сразу отпустил домой, потому что мне было откровенно хреново. Дома я сразу вырубился и проспал до самого вечера. Голова раскалывалась. Отец сказал, что сделал домашние дела без меня и что прощает мне такое поведение, но лучше бы мне научиться контролировать себя и свой паршивый организм, не способный справиться ни с чем, кроме просиживания задницы. Я не стал говорить ему, что вчера мне удалось прикоснуться к тому состоянию, о котором он говорил все это время. Но я отчаянно хотел вернуться туда, где я больше не чувствовал себя идиотом.

Я смотрел на отца. Длинными ногтями он монотонно стучал по своей треснутой кружке, затем запрокинул голову, одним глотком допив лекарство, и встал из-за стола.

– Убери тут все, – сказал он.

– Конечно, – ответил я.

***

В темноте улицы сверкал лишь оранжевый кончик сигареты, тлевшей у Лиама в руках. Он напрочь забыл о ней, пока пытался прочитать текст с фотографии в телефоне. Молли стояла рядом, ковыряла носком ботинка трещину в тротуаре, закутавшись в куртку, и терпеливо ждала, пока брат заговорит. Многоэтажка на окраине Атланты пока не стала для нее домом, да и возвращаться в пустую квартиру ей сегодня особенно не хотелось.

– Что думаешь? – спросила она.

– Что у меня инсульт, – он вернул ей телефон, – или у того, кто это писал. Я не могу даже половину букв разобрать. Это было в мусорке у Кертиса, да?

Молли кивнула и забрала у Лиама из рук сигарету, которой хватило на одну затяжку. Ночной ветер приносил с собой на район запах гари.

– Тогда нужно выяснить автора, и кто это там оставил, – сказал Лиам.

– Написано слишком… красиво, что ли. Как в книге. Тебе не показалось?

– Ой, началось, – Лиам закатил глаза, – ты пытаешься копать под Джозефа, потому что сейчас это самая удобная версия.

– Его вызвали на допрос?

– Да, но Дилан сказал, что он сможет приехать только завтра вечером. Ждет своего адвоката, – Лиам поднял ладонь, сразу перебивая возмущение сестры, – и, прежде чем ты начнешь возбухать, признай, что у нас ничего на него нет. Кроме показаний тетки из Мейкона, которая наверняка за столько лет все перепутала, и твоего желания поскорее с этим всем разделаться.

Молли взяла из бардачка копию дела по «Дому», но Лиам вырвал бумаги у нее из рук.

– Я сам этим займусь.

– Еще нужно посмотреть записи с камер Хефейца.

– И это посмотрю. Выспись. Ты выглядишь, как чудовище.

– Ты за меня волнуешься или унижаешь?

– И то, и другое.

– Туше, – улыбнулась она. Молли бросила взгляд на темное окно своей квартиры. – Ладно, поезжай домой. Келли наверняка уже приготовила тебе какой-нибудь чили кон карне на ужин.

– Она его не любит. Говорит, это напоминает ей о ее покойном дедушке. Он задолжал одному мексиканскому картелю в девяностых.

Молли сощурилась, подумала и через секунду взорвалась звонким смехом.

– Боже мой, какой ужас, – сказала она, закрывая рот ладонью.

– Я все еще надеюсь, что она так шутит, – сказал Лиам. Он открыл дверь машины, и уже собирался сесть, но неуверенно спросил: – Слушай, если тебе сейчас… совсем хреново, можешь побыть с нами. Келли тебя любит, ты знаешь. У нас свободная комната на втором этаже и…

– Ли, – Молли тяжело хлопнула его по плечу, все еще продолжая хихикать, – ты очень хороший брат. Правда. Но не будь отстойным мужем. Как некоторые. Спокойной ночи. Передавай Кей привет.

– Пиши, если что.

– Обязательно.

Она поднялась на восьмой этаж. В руке болталась тяжелая связка ключей и гремела на весь лестничный пролет, как проклятое привидение.

Молли повернула ключ, толкнула тяжелую дверь плечом и вошла в темноту квартиры, которую так и не решалась обжить. Сразу после пнула с прохода тяжелую коробку с вещами, бросила ключи мимо тарелки у двери, и те с грохотом упали на пол. Молли махнула на них рукой и прошла на кухню.

За три месяца она успела распаковать для кухни пару тарелок, сковороду, кружку, нож, ложку и вилку. Остальные вещи доставала, только когда они непосредственно требовались, или вообще покупала новые. Она прошла к холодильнику, достала упаковку сырой курицы и, посмотрев на нее с сожалением, тут же положила обратно. Голод куда-то испарился. Достав бутылку молока из дверцы, она понюхала содержимое, сделала несколько глотков и, поморщившись, выкинула в мусорное ведро.

В ванной Молли разделась до белья, сбросив пропахшую за день потом одежду на пол, затем включила воду. Немного подумав, взяла с края ванны бутылку шампуня и плеснула в воду. Там, где струя воды падала в воду, образовалось кольцо из белой пены, и на всю комнату едко запахло ментолом. Молли пожала плечами. Ей не нравился этот запах, но сливать воду и ополаскивать ванну она не стала. Наверное, если не придираться, вполне сойдет за СПА в нынешних обстоятельствах. Она прошла в гостиную, чтобы дождаться, пока ванна наполнится, достала из сумки наушники и села на пол, опершись спиной о диван. Снова включила аудиокнигу Джозефа. То ли Молли успела привыкнуть, то ли эта писанина перестала казаться ей такой ужасной. За пару дней она успела послушать две книги, написанные Джозефом. Самой первой его новелле было уже три года. Дебют, сразу ставший бестселлером «Нью-Йорк Таймс». Сейчас Молли слушала последнюю выпущенную им книгу, совершенно не похожую на предыдущую – более мрачную, откровенную.

«Он словно получил второй шанс и решил превратиться в настоящего папу. Иногда за пеленой ненависти в моей голове все-таки ненадолго вспыхивают воспоминания об этом коротком, но счастливом времени».

Молли решила, что Джозеф в тот период писал о Фредерике. Голос рассказчика был тяжелым и медленным. Она закрыла глаза, откинув голову на диван, и стала вслушиваться в смысл, в надежде подцепить детали. Вряд ли их было бы можно прикрепить к делу. Но, по крайней мере, они могли бы указать, на какие точки можно надавить при допросе этого засранца. Почему Джозеф соврал, что не общался с отцом полгода? Или это фигура речи, которую Молли восприняла буквально? Стрелеки действительно узнала его на фото, или это выдумка ее травмированного событиями сознания? Шли дни, терялось драгоценное для следствия время, но вопросов становилось больше. Улики болтались в воздухе, упорно отказывались скручиваться в звенья одной цепи.

– Ты не занята? – раздалось где-то по совсем рядом.

– Что? – спросила Молли, вытащив из уха наушник.

– Ты залипаешь в тарелку уже десять минут. Я подумала, ты сейчас свободна, – Сильвия села напротив Молли за стол в столовой и поежилась от холода. Февраль. Департамент в этом году отапливали особенно скудно. Сильвия сложила ладони между ног, чтобы согреть, и уставилась на Молли.

– Я обедаю. Что-то случилось? – спросила Молли и убрала наушники в кейс. Она откинулась на спинку стула и скрестила руки.

– Нет. Просто решила поговорить с тобой, а то ты последние недели меня как будто избегаешь, – Сильвия посмеялась, но по нерешительному смешку было понятно, что не шутила.

– Не говори ерунды. С чего мне тебя избегать?

– Не заводись, – улыбнулась Сильвия, – я спрашиваю на всякий случай. Может, ты обиделась на меня, а я и не знаю.

– Все нормально. Правда, – Молли постаралась улыбнуться в ответ. Она внимательнее вгляделась в лицо подруги. – Я тебя знаю десять лет. Когда ты сидишь вот так, как скукоженный чернослив, ты хочешь что-то сказать, но дрейфишь. Выкладывай.

Сильвия поерзала на стуле.

– Что-то происходит с Томасом, – сказала она негромко.

– В каком смысле? – голос у Молли слегка сел. Она откашлялась.

– Не знаю, – ответила Сильвия. – Он ходит как заведенный. Перестал говорить, над чем работает, постоянно задерживается.

– Ну да. Это у нас зовется тайной следствия, если ты вдруг забыла. Я тоже не говорю с Чарли за ужином о трупах. – Молли пожала плечами. – Ну, иногда.

– Не в этом дело. Мне кажется, что в отделе случилось что-то серьезное. Помнишь оружие из последних дел со сбитыми серийными номерами?

– Ну?

– Он что-то откопал в прошлом месяце. И, кажется, влип во что-то серьезное.

Молли помолчала, уставившись в стакан с остывшим кофе.

– От меня-то ты чего хочешь? – спросила она.

– Я нервничаю, – призналась Сильвия. – Может, он говорил с тобой, и хотя бы ты мне что-нибудь расскажешь. Только не говори ему, что я спрашивала. Ладно?

– С какой стати он должен был говорить со мной? – Вслух это прозвучало грубее, чем она рассчитывала.

– Он доверяет тебе. Из всех, кого я знаю в убойном, ты первая, к кому бы он пришел, – серьезно сказала Сильвия. Молли сжала под столом руки, ногти больно впились в ладонь.

– Нет. Ничего не говорил, – Молли покачала головой. – Клянусь, Ви, я без понятия, о чем ты.

– Ладно. Если вдруг что-то узнаешь…

– Конечно.

– У Зои день рождения в пятницу. Вы приедете? – Сильвия перевела тему и снова расплылась в неловкой улыбке.

– Постараемся. В любом случае, Чарли привезет Роя.

– Молс. Точно все в порядке? – Сильвия перегнулась ближе через стол и заговорила почти шепотом. – Ты последнее время тоже какая-то… не знаю. Может, у вас дома что-то происходит? Ты можешь мне рассказать.

Молли почувствовала, как в ушах застучал пульс – смесь страха и раздражения. Она выдохнула через нос и сказала, почти не разжимая губ:

– Все у меня отлично. Знаешь, у меня закончился перерыв, так что…

– Да, – кивнула Сильвия. – Иди, все нормально.

– Я напишу тебе, если что-то узнаю.

Молли встала из-за стола, и пластиковые ножки стула громко визгнули, скользнув по бетонному полу. Она ринулась к выходу, но выход не становился ближе, а словно отдалялся от нее с каждым шагом. Пульс в ушах все стучал, стучал, стучал…

Голос рассказчика в наушниках продолжал монотонно бубнить. Исчезли вдруг липкие столы, скрипучие стулья, запах сигарет вперемешку с невкусной едой. Исчезла Сильвия. Молли оглянулась по сторонам. Она все еще сидела на полу в своей комнате и слушала книгу Джозефа, но стук из сна перешел в реальность и усиливался. Стучали во входную дверь. Сколько она проспала? Молли вскочила с пола, вытянула из кучи вещей на стуле первую попавшуюся футболку, нацепила на себя и понеслась к двери, перепрыгивая через коробки. Спросонья она даже не догадалась сначала посмотреть в глазок.

– Какого хера? – зло спросила она, как только распахнула дверь и увидела, кто за ней.

– Ты меня топишь, госпожа полицейский, – сказал Роб. Ее сосед снизу стоял перед ней в мокрых джинсах.

– Чего? – спросила Молли.

– Ты топишь мою квартиру, – повторил он чуть медленнее.

Молли только моргала, не понимая, что от нее хотят, и Роб засмеялся, глядя на ее растерянное лицо. Вдруг смысл его слов все-таки дошел до сознания, и она вскрикнула.

– О, боже.

Она побежала в ванную и увидела, что пол полностью покрывает тонкий слой воды и пены. Молли поскользнулась на мокром кафеле, ползком по луже добралась до крана и перекрыла его. Вода перестала шуметь, и уже в тишине Молли села на пол, оценивая масштабы катастрофы и не понимая, за что хвататься в первую очередь.

Роб прошел за ней, остановился в проходе и присвистнул. В его кроссовках хлюпала вода, пока он переминался с ноги на ногу.

– Ну и ну, – сказал он.

– Роб, прости, – она провела руками по волосам, и те больно запутались о мокрые пальцы. – Правда, прости. Я заснула и забыла выключить воду. Вот же скотство.

– Ничего. Я за эти три месяца привык к твоим приколам. Хотя ущерб, конечно, в этот раз впечатляет, – он покачал головой. – Давай уберемся у тебя, потом у меня, пока не перетекло на шестой этаж. Вдвоем быстрее. У тебя есть швабра или типа того?

– Есть какие-то тряпки на кухне. Сейчас, – она встала и вдруг ощутила резкую боль в ноге. По голени тонкой струйкой с разбитой коленки стекала кровь.

– У тебя, кажется…– начал Роб, закатывая рукава.

– Плевать, – отмахнулась Молли, и, прихрамывая, ушла на кухню.

Тряпки оказались слишком маленькими, и в ход пошли старые футболки, и вообще все, что хотя бы немного могло впитывать воду. Стоя на коленях, они собирали литры воды с пола и отжимали обратно в ванну, делая это почти синхронно, пока через минут двадцать не показались первые участки сухого пола. Молли вдруг поняла, что стоит перед соседом без штанов, и покраснела до ушей, надеясь, что в спешке и суете он не обратил на это внимания.

– Вроде бы, все. Остальное само высохнет, – сказал Роб, заглядывая под ванну и высматривая пропущенные лужи. – У меня все не так плохо.

– Пойдем, я тебе тоже помогу.

– Ну, если ты настаиваешь…

– Не то, чтобы настаиваю, – честно сказала она, поднимаясь с пола, и надела сырые пижамные шорты, которыми пару минут назад протирала углы комнаты. – Но так было бы честно.

Они зашли в его квартиру, и Молли по привычке детектива начала осматриваться. Ничего особенного. Берлога холостяка, утонувшего в дедлайнах. Разбросанные вещи, учебники и книги, пара презервативов на тумбочке, грязная посуда в раковине. На письменном столе в гостиной стоял открытый ноутбук. Молли успела прочитать титульный лист в программе. Роб, кажется, писал диссертацию, и, судя по количеству страниц в документе, дела у него шли не очень. В его ванной комнате пол был залит лишь слегка. Основной ущерб пришелся на потолок и стены, потемневшие от проступающей воды. Роб протянул Молли ведро и швабру из шкафа.

– Пойду к соседям с шестого, узнаю, дошел ли до них потоп.

– Стой. У тебя что, была швабра все это время? Пока мы портили мои вещи? – возмутилась она.

– Прости. Я что-то растерялся, – крикнул Роб через плечо.

– Идиот, – прошипела она ему вслед и начала опять собирать воду. Шваброй это делалось проще и быстрее. Молли подумала, что надо бы тоже на неделе купить такую. И убраться, наконец, в квартире. Может даже разобрать коробки, чтобы перестать перепрыгивать через них, как кенгуру, и ударяться о них ночью в темноте по пути в туалет.

Вода не добралась до шестого этажа. Сильнее всех пострадала квартира Молли. Придется возиться с управляющим и дергать и без того тревожную женщину, согласившуюся сдать квартиру. Молли подумала, что если ее выселят, то она переедет обратно к Чарли в тот же день. Пусть подавится.

– Хорошо, что я был дома, – сказал Роб, когда они стояли у входной двери его квартиры, – а то в последнее время буквально ночую в университете.

– Точно, – согласилась она. – Еще раз извини, что устроила тебе веселый вечер.

– Забей, – ответил он и оперся о дверной косяк плечом. – Я все равно ложусь поздно. А так хотя бы немного отвлекся.

– Понятно, – кивнула Молли. – Так ты доктор. Видела диссертацию.

– Ну, ещё нет, – посмеялся Роб, – но почти. Почти да.

– Понятно. Ненавижу докторов, – сказала она.

– Их никто не любит. Мой научный руководитель меня, например, игнорирует с прошлой недели. Уже пора обращаться в полицию? Уверен, через тебя получится быстрее.

– Только если он откинулся. Остальное не мой профиль.

– М-да, – протянул он, – надеюсь, что нет. У меня горят сроки, ежедневная передозировка кофеином, а я даже не знаю, в правильном ли направлении работаю. Год исследований коту под хвост, – он начал перечислять, но вдруг остановился. – Извини, что-то я тебя гружу на ночь глядя. Крик души.

– Бывает.

– Кстати, теперь ты должна мне свидание.

– Извини? – Молли нервно засмеялась.

– Ну, ты убиралась в моей квартире, мы говорили о коммунальных проблемах дольше десяти минут. В моей парадигме это почти брак.

– Ты что, яйца катишь?

– Спасибо, что наконец заметила, – сказал он. – Я слышу твои злые шаги и ругань почти каждый вечер с тех пор, как ты переехала. Как будто уже и так с тобой живу. Мы могли бы выпить, поболтать.

Молли отметила его странную манеру речи: непонятно, шутил ли он или говорил серьезно. Он был с ней примерно одного роста и чуть шире в плечах. На первый взгляд, явно моложе. Или просто вечное спокойствие сохраняло ему молодость.

– Да, отлично. Вставлю в расписание, – съязвила Молли. – Между разводом в субботу и поисками очередного любителя расчлененки. Устроит?

– Вполне. У нас уже есть достаточно много общего: я люблю тру-крайм подкасты и тоже развелся пару лет назад, – он сделал драматическую паузу и схватился за грудь. – Она оставила мне разбитое сердце и свою фамилию.

– У тебя фамилия бывшей жены?

– Долгая история. Но могу рассказать, если согласишься встретиться.

Молли покачала головой, и ушла на свой этаж.

– Это «да»? – крикнул Роб ей вслед в лестничный пролет, но она ничего не ответила.

В квартире воздух стоял влажный настолько, что было тяжело дышать. Молли распахнула окно. На улице все еще горько пахнуло гарью. Стало только хуже, и окно пришлось закрыть. Она быстро приняла ванну, переоделась в сухие вещи, и легла на кровать, уставившись в потолок. Сонливость как рукой сняло. Она крутила в голове все, что им с Лиамом удалось выяснить за сегодняшний день. Фамилии, даты, факты. Она старалась думать только о Кертисе. Нельзя было снова переключаться на Миллера. Она знала, что не сможет остановиться вовремя и точно закопается в его дело с головой на всю оставшуюся ночь. Молли ворочалась с боку на бок на неудобной кровати. Пружины старого матраса больно врезались в спину и громко скрипели. Сегодня ей особенно хотелось домой. В носу неприятно защипало. Но она отбросила эти мысли, крепко зажмурилась. Вдруг в голове, среди хаоса из мыслей, что-то встало на место. Ноутбук в квартире Роба. Диссертация. Научный руководитель. Кто же там был указан… Батчер. Алан Батчер. Это имя показалось ей знакомым, будто она слышала его совсем недавно. Молли открыла на телефоне браузер, в котором уже было прогружено около сорока вкладок со всевозможной информацией о Фредерике Кертисе, и начала листать каждую из них. В поиске по ключевым словам вбивала фамилию, и совпадения находились почти сразу. Профессор кафедры социологии Алан Батчер, государственный университет штата Джорджия. Статьи о вкладе Кертиса в развитие науки, финансировал исследований для студентов кафедры. Кертис улыбался, жал Алану руку на фотографиях, как старому знакомому. Молли вбила в поисковике имя профессора еще раз. Среди первых вкладок – диссертации на тему нетрадиционных религиозных движений и общин.

– Охренеть, – шепнула Молли.

Она сразу написала Лиаму.

МХ: ты спишь???

МХ: Лиам

МХ: Лиам

МХ: ЛИАМ

Ли: да не сплю я

Ли: сегодня на кофе и энтузиазме

МХ: отлично

МХ: кажется, у меня кое-что есть

Седьмая

Лиам сидел на неудобном стуле в комнате видеонаблюдения, подогнув под себя ногу. Каждый раз, когда он закрывал глаза, под веками словно царапались мелкие песчинки. Он протер лицо ладонями, сбрасывая сон, и снова уставился в экран, где крутилось немое кино из офиса Кертиса в Каслберри-Хилл.

Хюгге то ускорял запись вдвое, то замедлял. Возвращался на пару кадров назад и снова нажимал на «плей», боясь упустить что-нибудь важное. Он посвятил этому все утро и, наверное, пора было признать, что он не сможет найти на видео ничего, что могло бы продвинуть следствие дальше. На камеру попали скучающие клерки, поглядывающие на стену с часами и считающие минуты до окончания рабочего дня. Несколько раз проскочил доставщик еды и пожилая уборщица-мигрантка, кажется, не говорящая по-английски. Она общалась жестами или через переводчик на телефоне, а в конце каждого рабочего дня тщательно и подолгу убиралась. Ничего подозрительного и никого постороннего.

На запись попал и Фредерик Кертис, когда посещал офис в последний раз. Он зашел, быстро поздоровался со всеми и скрылся в своем кабинете, не попадающем в угол обзора камеры. Показания Бенара подтвердились: в тот день Джозеф приходил к отцу. Их разговор наедине длился семь минут и восемнадцать секунд. Младший Кертис покидал кабинет явно в расстроенных чувствах, пока Фредерик разгневанно кричал ему вслед. Джозеф в ответ показал отцу средний палец и вышел из офиса. Все сотрудники в тот момент сделали вид, что заняты работой.

Кертис вообще, по всей видимости, платил этим людям только за умение сидеть вертикально и создавать видимость работы. Они словно привыкли, что их никто не контролирует и напрочь забыли о камерах: кто-то постоянно дремал перед монитором или залипал в телефоне, выбирал три дня подряд новую мебель на «Амазон», держал один и тот же отчет открытым всю неделю. Один мужик даже прямо напротив камеры смотрел в наушниках порно за рабочим компьютером. Лиам поморщился и нажал на паузу.

Оставалось дождаться Молли. Хотя Лиама всегда бесила ее привычка цепляться за одну версию и тащить ее за шкирку через все следствие, стоило признать, что она расколола за свою карьеру много дел, прислушиваясь лишь к чуйке. Допросы на грани, спонтанные обыски, неприкрытая предвзятость к подозреваемым. Блицкриг Хюгге. Если Молли оказывалась права, то дело действительно раскрывалось быстро. Но чаще она, как лошадь в шорах, упрямо шла вперед, не допуская мысли, что может ошибаться. Терялось время, терялись ресурсы, иссякало терпение начальства. Поэтому Лиам решил, что нужно как можно скорее спасать Джозефа из лап сестры. Бенар Хейфец искренне верил в свои слова: Джо был просто растерянным парнем, обиженным на отца, но не убийцей. Лиам в это почему-то верил тоже.

– Ты сидишь как раздолбай. Сядь нормально, – вдруг послышалось за спиной.

От неожиданности Лиам подскочил и чуть не упал со стула, лишь в последний момент удержав равновесие.

– Лейтенант, сэр, – поприветствовал он, встал и тут же вытянулся, как струна.

– Что нашел?

– Пока ничего, сэр.

Лейтенант кивнул, заглядывая в монитор.

– Я что-то пропустил, – сказал он. – Когда это ты перевелся в отдел нравов?

Запись встала на паузу в момент, когда клерк рылся на сайте для взрослых. Лиам тут же свернул видеоплеер.

– Прошу прощения, – сказал он.

– Сегодня будет пресс-релиз, – напомнил Герт. – Будьте осторожны. Не ведитесь на слухи и провокации журналистов. И не зацикливайтесь на одном теле. Я читал в отчете, что их три.

– Да, сэр.

– Личности установлены?

– Еще нет, сэр, – сказал Лиам.

– Подозреваемые?

– Один. Точнее, не совсем. Проверяем, сэр. – Лиам решил, что надо бы сегодня поговорить с Диланом, и молился, чтобы их с сержантом версии совпадали.

– Хреново, – сказал лейтенант. Он тяжело опустился на стул, сцепил пальцы в замок и, подумав, добавил: – Год хреновый.

Лейтенант развернулся к монитору и подвигал ползунок на видео. Было видно – он и сам не знал, что именно хочет найти, и просто занимал руки. Он снял очки и протер уставшие глаза, в уголках которых расползались рыбьим хвостом морщины. В его светлых волосах поблескивала седина. Герт Хюгге был довольно высоким, складным человеком с вытянутым лицом, симметрию которого нарушал только нос, сломанный еще на службе в патрульном дивизионе.

– Как Мария? – спросил он уже другой интонацией – отцовской. Лиам расслабил плечи, как по команде «вольно».

– Нормально. Держится.

– Это хорошо.

– Я тоже в порядке. Спасибо, что спросил.

– Перестань. Ты знаешь, что она со мной почти не разговаривает, – Герт развел руками и сказал уже тише: – Не берет трубки, не привозит внука в гости. Только отчитывается через сержантов. У вас обоих есть идиотская привычка отмалчиваться, вместо того, чтобы сказать в лицо, что вам не нравится.

– Не могу обсуждать личные проблемы в рабочее время, прошу прощения, – сказал Лиам. – Пришлю рапорт на неделе.

– Лучше бы ты на неделе заехал в гости.

Герт начал монотонно стучать по столешнице кончиками пальцев. Затем все-таки сказал:

– Она обижается.

– Ага.

– И думает, что теперь, пока я возглавляю убойный, ее не повысят.

– Очевидно.

– А ты?

– Мне все равно, – честно сказал Лиам. – Я не настолько амбициозен.

– Я в курсе. Видел доску в общей комнате.

Лиам сглотнул, вспомнив про «висяки». Можно было списать все на несправедливость системы, случайность, невезучесть, плохой период, а можно просто заткнуться и сократить неприятную беседу минут на двадцать, поэтому он молча улыбнулся.

– Зимой были убиты двое полицейских, и ваш прошлый шеф тут же наложил в штаны и благородно подал в отставку, – продолжил Герт. – Можно представить, какой сейчас кадровый голод, если все несколько лет закрывали глаза на Хобартов. Мистер и миссис «мы просто коллеги». Пока она не смогла больше скрывать, что залетела.

Герт перестал стучать пальцами и замер. Лиам опустил взгляд в пол.

– И что теперь? – продолжил лейтенант. – Детективы отбились от рук, лезут в старые закрытые дела, вместо того чтобы заниматься новыми, хамят, копят «хвосты». Капитан лично попросил меня перевестись и занять эту должность. Убойному не нужен очередной слюнтяй во главе, не способный навести порядок.

Лиам в глубине души понимал, что это так. Герт, с пеленок мечтавший стать копом, не отступил от цели даже в семидесятые, когда пришло время выбирать профессию. Тогда работой в полиции не гордились. Хиппи плевали в лица людям в форме, называя продажными свиньями, зарплаты хватало разве что на пиво и оплату счетов за электричество. Мать, узнав о решении Герта, рыдала две недели. «Копом? Серьезно? Ты же умный мальчик!»

Люди, успешно прошедшие ту школу ненависти, становились легендами департамента и теперь занимали высшие должности. Прямо как «Бессмертный, блин, Герт Хюгге» – агрессивный и до ужаса дотошный. Его уважали, к нему прислушивались. Но Лиам, каждый раз оказываясь рядом с ним, замечал лишь его седину и морщины. Бессмертный Герт все-таки не сможет подчинить себе время. От этой мысли Лиаму, к его стыду, становилось легче.

– Я и забыл, как ты любишь, когда тебе чешут самолюбие. «О, мистер Хюгге, кризис в отделе сможете решить только вы!» – сказал Лиам идиотской интонацией.

– Лиам.

– Ты мог бы сказать: «у меня там дети, дайте им дорогу», мог бы отказаться, – не унимался он. – Но тебе польстили, и ты промолчал, а теперь постоянно мне жалуешься, что Молли с тобой не хочет разговаривать. Я как почтовый голубь между вами.

– Потому что твоя сестра слишком упрямая и вспыльчивая. Особенно для того, чтобы быть сержантом.

– Это твоя дочь упрямая и вспыльчивая. Ты сам приучил ее пускать слюни на щелчок наручников, как собаку. А моя сестра – нормальная.

– С каких это пор вы такие дружные? – усмехнулся Герт. – Думаешь, если бы она стала сержантом, ты бы остался в убойном? Да тебя бы в тот же день слили в южный патруль из-за конфликта интересов. И правильно бы сделали, – строго сказал он и встал с кресла. Лиам на мгновение снова ощутил себя нашкодившим подростком перед строгим родителем. – Считай, что мой перевод спас твою задницу. Потому что Мария переживет: моя дочь умеет кусаться. А сын?

Лиам нахмурился. Он знал, что с этим выражением лица он точная копия отца. Мысль об этом прилипла, как грязь к ботинкам.

Герт покачал головой. Он надел очки, поправил рукава на форменной рубашке и похлопал Лиама по плечу.

– Вы все еще такие же зеленые и глупые. Но это пройдет. Заезжайте к нам. Рита очень по вам скучает, – спокойно сказал он и вышел из комнаты. Лиам, оставшись один, почувствовал, как его душит злость. Он сел на стул, выключил мониторы, и комнату залила темнота, из которой не хотелось выбираться.

Когда он вышел в холл, то увидел, как дверь главного входа в департамент резко распахнулась, словно ее вышибли пинком. Вошла Молли, слегка прихрамывая и зажимая в зубах пакет с едой из «Вэндис». Ее руки были заняты: в одной она держала очередной талмуд распечаток, а другой пыталась приложить пропуск к турникету.

– Ты сегодня подозрительно бодрая, – сказал Лиам, забирая пакет из ее зубов и помогая пройти.

– Я поспала, пока завязывала шнурки. – Они вместе зашагали к лестнице мимо лифта. – А ты?

– Плюс-минус также.

Между третьим и четвертым этажом Лиам вдруг понял, что перед глазами все начинает плыть. Он согнулся, упершись руками в колени, и сделал несколько глубоких вдохов, прежде чем пойти дальше.

– Ты чего такой хмурый? – спросила Молли.

– Да ничего. – Лиам ответил сквозь одышку. – С утра разговаривал по душам кое с кем.

Молли поджала губы.

– Понятно, – ответила она. – Как с лейтенантом или как с отцом?

– Не знаю. Наверное, как с отцом. Пожаловался, что ты его игнорируешь.

Молли дышала спокойно, словно шла по ровной поверхности, а не по лестнице, и на ходу завязывала волосы в тугой хвост. Она делала вид, что ей все равно на то, что сказал Лиам, но он знал, что это не так. Наверное, даже развод с Чарли она переживала не так остро, как ссору с Гертом.

– Чего это ты хромаешь? – поинтересовался Лиам, чтобы перевести тему.

– Даже не спрашивай, – отмахнулась она.

Хюгге вошли в общую комнату убойного, застав Холдена Бланта стоящим на шатающемся стуле у приоткрытого окна.

– Привет, чудак, – сказала Молли, швырнув вещи на свой стол. – Надеюсь, ты хотя бы оставишь предсмертную записку. Работы и так много, сам понимаешь.

– Она меня бесит. Вот эта хрень, – отозвался Холден, указав на мишуру на оконной раме. Он сорвал ее и швырнул в угол. Клей на старом скотче давно поплыл от жары и оставил на стенах грязные липкие полосы с остатками зелено-красной фольги. Блант, довольный собой, с грохотом спрыгнул со стула.

– Ну вот. Никакой с вами радости, – печально сказал Лиам. Он закрыл за собой дверь, и порывом образовавшегося сквозняка все распечатки Молли разнесло по комнате.

– Твою мать. Это нужно было подшить к делу, – сказала она.

– Какому? – спросил Холден, помогая собрать с пола бумаги. По его лицу было видно, что он тоже толком не спал.

– Кертиса, какому еще.

– Достал меня этот Кертис, – признался он, – два дня прошло, а его папка уже выглядит, как помойка. На сто, блин, томов. Вы хотя бы сами понимаете, что мы ищем?

– Нет, – одновременно ответили Хюгге.

– Но, – добавила Молли, – как говорит ДиДи: «больше бумаги – чище жопа». Приобщай к делу все подряд, чтобы не было проблем в суде.

– Что еще за «ДиДи»? – спросил Холден.

– Дэнни Далтон. Адвокат, – Лиам выкинул мишуру в мусорное ведро и отряхнул руки от пыли, которая с нее посыпалась. – Очень толковый тип. Если твой подозреваемый попал к нему под защиту, считай, что ты зря потратил время на расследование.

Холден сел на свое кресло, закинув на стол ноги, потянулся и громко зевнул.

– Да у меня и сейчас ощущение, что я теряю время, – сказал он, вытирая выступившие от зевка слезы. – Целыми днями заполняю рапорты. Никакой движухи, никаких допросов мордой в пол. Одни бумаги, бумаги, бумаги, будто я не коп, а бухгалтер. И вы зовете убойный «высшей лигой»? Серьезно? В сраных грабежах было веселее.

Лиам усмехнулся. Старая песня. Сейчас этому бедолаге просто было нужно выпустить пар.

– И вот это еще: у нас куча дел висит, а мы все с одним возимся. Как эти, блин, дворники, которые гребут вчетвером одну кучу, – он изобразил, что подметает пол метлой. – И все потому что сержант Леви боится, что с него спросят за какую-то там важную шишку. А остальные трупы что? У них денег меньше или они не такие дохлые? Ну скажите, что вы тоже так думаете, а? Что это тупо. А? Чего вы ржете?

– Да, Холден, – кивнула Молли. Ее плечи затряслись в беззвучном смехе, и она прикрыла рот папкой. – И мы так думаем.

Вошли Майк и Дилан. Они ни с кем не поздоровались, продолжая бурно спорить. Холден облегченно выдохнул, когда понял, что Дилан вряд ли слышал, как его поносят.

– … потому что трогать протестующих запрещено, – сказал раздраженно сержант. – Можно наблюдать, чтобы люди сами себя не калечили, но не вмешиваться. Это распоряжение сверху.

– Ну, значит, пусть они хоть до Вашингтона домаршируют со своей забастовкой. Если не перебьют друг друга по пути.

– Что у вас там случилось? – спросил Лиам. Из-за множества голосов и криков, он ощутил, как начинает болеть голова. Дилан хотел ответить, но Майк перебил:

– Троих патрульных отстранили от службы за разгон вчерашнего протеста у администрации. Прикинь? Там это сборище уже начало лезть на полицейских, вот они и скрутили несколько человек.

– Да не было доказано, что кто-то на кого-то лез, – возразил Дилан. – Просто патрульные хотели припугнуть толпу, чтобы не наглела. И перестарались.

Майк Шеллер пришел в отдел убийств из городского патруля, в котором служил почти два десятка лет, и все еще с теплотой вспоминал то время как «лучший период в жизни». Лиам уже знал все байки Майка наизусть. Знал про то, что до сих пор почти каждые выходные Шеллер встречался с бывшими коллегами, распивая пиво на капоте служебной машины у Фултонского моста, и патрульные делились с ним всем, что происходило на улицах. В том числе жаловались, что им не дают выполнять свою работу.

Пару лет назад по всей стране прогремели бунты, связавшие полиции руки. Многие, не выдержав новых и, на их взгляд, унизительных правил, уволились. Те, кто остался, усвоили, что лучше приехать попозже и молча стоять подальше. И теперь в Атланте недовольства вспыхнули вновь. Помня прошлый опыт, полицейские терялись в попытке нащупать хрупкую границу между правами и правонарушениями, вмешиваясь в массовые беспорядки только при прямой угрозе жизни. Только вот, если верить словам патрульных, их жизни угрожал каждый второй протестующий.

– Когда, интересно, это закончится? – спросила Молли с набитым ртом. Она довольно жевала принесенный с собой бургер.

– Скоро, – сказал Майк и уселся на стол. – Мы все узнали. И про мусорки, и про тендер. Из-за Кертиса никто не терял денег: он вообще не успел получить на строительство ни цента, потому что пропал до подписания контракта. Его супер-пупер проект и бабки просто отдали другой компании. Так что скоро задышим свежим воздухом, господа. Угадаете, кстати, что за компания?

Молли и Лиам помотали головой.

– Та самая, которой принадлежал закрытый завод в Бейкер-Хиллз, – объяснил Шеллер. – Стройка уже вовсю идет.

Холден присвистнул и сказал:

– Похоже на мотив.

– Да какой мотив? – спросила Молли, размахивая жирными от соуса руками. Лиам на всякий случай отсел подальше. Запасных вещей в отделе у него больше не осталось. – Как они могли знать, что деньги перейдут к ним, а не кому-нибудь третьему? Или они бы всех по очереди убивали?

– Я тоже не очень верю в эту версию. Мне кажется, наша помойка тут просто фон, – поддержал Дилан. Майк Шеллер тут же изменился в лице, как будто кто-то растоптал его поделку в начальной школе.

– Мне нужен допрос Джозефа Кертиса, – напомнила Молли. – И как можно скорее. Уверена, этот засранец знает намного больше, чем говорит.

– Он обещал быть сегодня вечером. С адвокатом, поэтому без выкрутасов. Поняла меня? – сказал строго Дилан.

– Так точно, сэр, – невинно кивнула Молли.

– Вы с Лиамом справитесь?

– Даже не знаю. Меня все так пугают их семейством. Думаю, что мне нужен кто-то поопытнее, – сказала она, смеясь. – Подсобите, сержант?

– Без проблем, – кивнул Дилан.

Лиам сложил из белого листа самолетик, подошел к окну и посмотрел на проезжую часть. Голова заболела сильнее и опять закружилась. То ли от высоты, то ли от назойливого запаха фритюра. Он перевел взгляд на доску, где напротив его имени все еще была нарисована виселица. Розовая. Маркер Молли был розовым. Лиам запустил самолетик из окна. Тот пролетел несколько метров и повис на пожарной лестнице в доме напротив.

– Ли? – окликнула его через комнату Молли.

– А?

– Мы едем? В университет. Ты что-то завис.

Самолетик с лестницы сдуло ветром. Он вошел в пике и рухнул на асфальт рядом с кучей такого же мусора.

– Да. Едем, – отозвался Лиам.

Головокружение усилилось, и он подумал, что пора бы бросать курить. Или эту хренову работу.

***

Сигареты, кстати, были с Лиамом давно, еще с шестнадцати. Странная одноклассница таскала их у отца и приносила в школу, хвастаясь, что может делать это совершенно незаметно. Она уверяла, что за три года не попалась на краже ни разу. Сигареты были в светло-коричневой бумаге и сладко пахли, как свежее печенье. Но, как только их поджигали, приятный запах испарялся, и оставалась лишь вонь, как от обычных белых сигарет. Лиам кашлял и давился табачным дымом, пока одноклассница смеялась над ним, на эмоциях то и дело перескакивая с английского на испанский, и уверенно затягивалась в полные легкие. После она заставляла Лиама долго вытирать руки о траву, жевать мятную жвачку, от которой жгло язык, и обильно поливала одежду духами так, что дышать рядом становилось невозможно. Но запах сигарет действительно исчезал. Азы маскировки для тех, кто не хотел получить от родителей по шее.

Лиаму не нравилось курить, но уже тогда он был влюблен в одноклассницу настолько, что молча делал все, что она просила, лишь бы ей понравиться. Мысли о Келли Кастильо Руис делали его дни в старшей школе не такими ужасными. Особенно те, которые он потом старался не вспоминать и никому о них не рассказывать.

Их с Марией утро перед школой началось в пять тридцать, как и всегда. Лиам сидел перед пресной неестественно синей овсянкой в бездонной тарелке, еще не успев даже до конца проснуться, а желудок уже был набит до предела.

Отец говорил, что для любого полицейского на первом месте должна стоять физическая форма. Если ты не можешь бежать, ты можешь не вернуться домой: улице плевать, насколько ты умный. Нужно быть изворотливым, быстрым, ловким, чтобы ни один ублюдок с пушкой не застал тебя врасплох где-нибудь в южной подворотне. Правда, Лиам не очень понимал, как ему поможет бег, если на него направят оружие.

Герт решительно взялся за худобу Лиама и полноту Марии одновременно. Заставлял их обоих соблюдать диету, подмешивал краситель в еду, чтобы близнецы не жульничали, следил, чтобы они вставали рано, и перед школой успевали потренироваться.

– Не могу больше, – простонал Лиам.

– Мне бы твои проблемы. Я сейчас с голода сдохну, – ответила Мария. Свой завтрак она съела первой, а потом сидела и пускала слюни на еду Лиама. Ждала, пока он, наконец, перестанет мозолить ей глаза. – Он же не узнает, если я доем.

– В овсянке краска, если ты забыла.

– И что? Сполосну рот водой.

– Нет уж. Я не хочу из-за тебя опять получить.

– Сраный трус.

– Жирная идиотка.

Спор прервал отец. Он зашел через задний вход, громко топнул ботинками, чтобы стряхнуть с них землю, и на весь дом крикнул:

– Какого хрена вы телитесь? Быстро на улицу.

Лиам с Марией, завернувшись в куртки, вышли в осенний холод. Густой туман разливался по полю так, что не видно было ничего дальше собственного носа. Лиам выдохнул изо рта клуб пара и поежился. Потоптался с ноги на ногу, ощущая, как мерзнут пальцы в намокших из-за росы кроссовках. Мария уже прыгала на месте, разогревая мышцы перед бегом.

На заднем дворе Герт своими руками сколотил для близнецов полосу препятствий. Использовал старые покрышки, веревки, сделал лестницы и высокие барьеры из досок, оставляющих в ладонях занозы. Пройти полосу было сложнее, чем казалось со стороны. Особенно в пять утра и на полный желудок. Лиам скривился, но тоже начал разминаться и приседать, вслушиваясь в утреннее пение птиц и хруст своих колен. Герт держал наготове блестящий хромированный секундомер и блокнот, куда записывал результаты.

Лиам никогда не хотел, в отличие от сестры, идти в полицию. Мария с детства заглядывала в рот отцу, пока тот рассказывал ей о долге и чести. Они с Гертом были удивительно похожи характерами: для Марии, например, справедливость тоже заключалась в наказании плохих. Ее всегда больше волновало, что сделали с преступником из очередной отцовской истории. А Лиам, как и мать, искал справедливость в защите слабых. Его заботило, смогли ли помочь тем, кому преступник навредил.

Сестра растила зубы, а он – раковину, в которую можно было спрятаться в случае опасности. Вот только его раковина после смерти матери треснула. Лиам остался один – совершенно беззащитный и жалкий, как слизняк. Он не смог найти общий язык ни со строгим отцом, ни с сестрой. Не сумел донести им, что не хочет быть, как они. Поэтому пришлось начать делать вид, что его все устраивает.

Теперь он лежал на траве и рассматривал плывущие в небе облака. Голова кружилась и пульсировала от двадцатиминутного бега по старым покрышкам и прыжков через барьеры. Он снова проиграл Марии, но уже давно перестал ощущать за это стыд. Дважды его вывернуло на траву, и на животе, наконец, стало легче. Лиам смог вдохнуть полной грудью.

Он услышал, как уходят в дом отец с сестрой, разговаривая о чем-то между собой. Герт всегда хвалил дочь, не скупившись на слова. Лиам подумал, что нужно собраться с силами и встать, чтобы успеть в школу. Сегодня он снова увидит Келли. Он улыбнулся этой мысли, и все плохое в голове вдруг растворилось, как утренний туман.

Восьмая

Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещён и влечёт установленную законодательством ответственность

___

– Жалеешь, что не пошел учиться куда-нибудь? – спросила Молли, болтая ногами. Глухим эхом по пустому длинному коридору университета раздавалось шарканье ее подошв.

Хюгге вдвоем сидели на лавочке и ждали секретаря. Как и ожидалось, летом в учебном корпусе почти никого не было. Несколько студентов, явно измотанных жарой и затянувшейся учебой, бродили из кабинета в кабинет и больше походили на зомби, чем на людей. Они доделывали проекты, работали над дипломами или закрывали долги перед новым семестром, и их головы были настолько переполнены знаниями, что бедняги даже не разговаривали. Наверное, боялись, что случайно услышанное новое слово может выдавить из мозга старое и более нужное. Или что их мозг может взорваться, и уже точно не получится гордо нацепить на это месиво академическую шапочку на выпускном.

Молли с трудом смогла дозвониться до деканата. Напуганная звонком из полиции, секретарь обещала в течение получаса быть на рабочем месте, но все равно серьезно опаздывала.

– Наверное. Немного. Не знаю, – ответил Лиам. – Иногда думаю, что мог бы окончить хотя бы юридический. Деньги-то были. Сейчас бы стал адвокатом или там… ушел бы в криминалисты к Коэну. А так, никаких путей отхода из этой вонючей дыры.

– Ты хочешь уйти из убойного? Или вообще из полиции? – спросила Молли удивленно. Она перестала качать ногой. Стало тихо, и они услышали, как где-то в конце коридора хлопнула дверь.

– Я никуда не хочу уходить.

– Но ты сказал «никаких путей». Значит, ты думал об этом.

– Даже если и думал, – раздраженно сказал он. – А ты что, нет?

– Нет, – ответила она сразу.

– Мог бы и не спрашивать.

– Ладно, пару раз. Я же не робот.

– Молли, заткнись лучше, вот честно.

Лиам заметил, что к ним идет молодая женщина невысокого роста, вся состоящая из звуков: она громко стучала каблучками при каждом шаге, на обоих ее тонких запястьях болтались браслеты. Широкие и тонкие, пластиковые и металлические – они стучали друг о друга, как погремушки. Она собиралась явно в спешке, не успев досушить до конца волосы, и была одета в длинную серую юбку-карандаш и мятую блузку. Женщина резко повернула ключ в двери преподавательской, через плечо обращаясь к полицейским звонким, словно стекло, голосом:

– Это с вами мы разговаривали по телефону?

Молли кивнула и показала удостоверение.

– Меня зовут София, – представилась женщина и открыла дверь. – Мистер Рорбах обещал скоро подойти. Заведующий кафедрой. Вообще, я не могу без него никого впускать, но, раз вы из полиции… думаю, что можно подождать в кабинете.

Молли и Лиам прошли за ней. София раздвинула плотные шторы преподавательской, и солнечный свет упал на шкафы с книгами, грамоты на стенах и рабочий беспорядок, в котором утопал кабинет. Пахло старой деревянной мебелью и пылью. Лиам вдохнул глубже. Он сел напротив секретаря за ее небольшой столик, усеянный голубыми стикерами с заметками, написанными от руки.

– Пока мы ждем, может, я могу чем-то помочь?

– Мы пришли по поводу профессора Алана Батчера, – сказала Молли.

– Да, вы сообщили по телефону. – София с сожалением посмотрела на полицейских и положила подбородок на сцепленные пальцы. – Что он еще успел натворить? Кто-то пожаловался?

– В каком смысле «натворить»? – спросил Лиам.

София заправила за уши волосы, и браслеты на ее руках снова загремели. Лиаму этот звук показался даже приятным, и он ощутил, как по затылку пробежали мурашки.

– Буквально этой весной к нам приходили ваши коллеги. Тоже спрашивали о профессоре. Вы не в курсе?

– Ну, мы не можем помнить все и обо всех, – сказала Молли. – Объясните, пожалуйста. В университет поступали жалобы?

– Двоих наших студентов из-за Батчера чуть не арестовали.

Лиам посмотрел на лицо Молли и попытался понять: это он что-то пропустил мимо ушей, или она тоже ничего не понимает, потому что так и не подготовилась как следует к этому визиту.

– Алан Батчер социолог. Он специализируется на группах высокого контроля, – начала объяснять София, когда пауза затянулась. – Это тоталитарные группы, психогруппы, разные тренинги…

– Секты? – вставила Молли.

– Нет, это не совсем корректный термин. Лет десять назад он объездил со студентами весь Библейский пояс, да, но он уже давно переключился на психологию культовой среды. Это более общее понятие, не совсем связанное с религией.

– И в чем… проблема?

София сжала губы, затем сказала осторожно, словно заранее оправдывалась:

– Не поймите, мы не против науки. В нашем университете практические занятия и полевые исследования очень поощряются, – она говорила медленно, подбирая каждое слово. – Но мистер Батчер, кажется, вообще ничего не стесняется в своих методах. Тех студентов отправили в участок за проникновение на частную территорию. Батчер хотел провести с учениками исследование очередной закрытой группы где-то недалеко от Атланты. Как бы попасть туда, чтобы изучить изнутри механизмы, понимаете? В общем, долгая история. Университету пришлось приложить немало усилий, чтобы замять конфликт.

– А когда вы видели Батчера в последний раз? – спросил Лиам.

– Сложно сказать. После последнего экзамена, наверное… – София задумалась, а потом все-таки покачала головой. – Сейчас летнее время, сами понимаете. Если хотите кого-то поймать, то нужно здорово постараться.

– Насколько нам известно, Алан Батчер ведет студентов магистратуры и их выпускные работы. Он не может пропасть слишком надолго, верно?

– Мне вправду жаль студентов, которые выбрали его своим научным руководителем, – улыбнулась виновато София. – Профессор Батчер прекрасный специалист, умеет привлечь внимание к предмету, заинтересовать. Но он не из тех, кто будет постоянно сидеть в аудитории и тратить время на теорию. Это очень в его стиле – пропадать куда-нибудь на целые недели, а потом возвращаться с готовой статьей или исследованием. Вы знаете, вы и сами, наверное, пробовали с ним связаться.

– Да, но, – Молли развела руками, – как видите, безуспешно.

– Так по какому поводу вы приехали? Произошло что-то серьезное?

– В начале недели был убит Фредерик Кертис, – сказал Лиам. – Мы бы хотели поговорить с профессором. Судя по всему, они с жертвой состояли в довольно тесных деловых отношениях.

София сразу изменилась в лице. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но затем закрыла. Открыла снова. Пару минут беззвучно хлопала губами, как выброшенная на берег рыба.

– Профессор Батчер кого-то убил?

Лиам медленно закрыл глаза и потер переносицу. Слова Софии были красной тряпкой для быка. Молли тут же выпрямилась в кресле, оскалилась и, деловито сложив ногу на ногу, спросила:

– Почему вы так решили?

Но Лиам тут же добавил, испугавшись, что теперь из Софии нельзя будет вытянуть ни слова:

– У нас есть основания думать, что мистер Батчер мог видеться с Кертисом незадолго до смерти. Пока нам просто нужны альтернативные способы связи с профессором и его контакты. – он увидел, что его утешительная речь не помогала. София все еще смотрела на него, в изумлении распахнув глаза. Полный desastre (исп. катастрофа). – Ну или кто-нибудь с кафедры, кто сможет ответить на вопросы. Это бы тоже нам помогло.

– Мне нужно уточнить, как скоро будет мистер Рорбах. Прошу прощения. Я отойду буквально на десять минут, – София встала с кресла и сначала забегала из угла в угол, словно пыталась вспомнить, где дверь. Затем неуверенно добавила: – Наверное, вам тут лучше ничего не трогать.

– Ни в коем случае, – Лиам поднял руки. – Только с вашего разрешения.

– Боюсь, не мне разрешать. Сейчас вернусь.

– Простите, – обратилась к ней вежливо Молли, – не покажете по пути, где у вас тут уборная?

Лиаму показалось, что София уже была готова ответить что-то глупое вроде «у нас здесь нет уборной», лишь бы не оставаться с Молли один на один, но все-таки согласилась:

– Да, конечно, пойдемте.

В коридоре София стала тихой. Звук исчез, она шла осторожно, прижав к телу локти, и словно старалась стать меньше.

– Нашему университету сейчас совершенно не нужны проблемы, – пробормотала она. – У нас новый учебный год на носу, абитуриенты. Не дай бог будет какой-нибудь скандал.

Молли промолчала. Лицо Софии было белое, как снег, и секретарь спросила, стараясь скрыть дрожь в голосе:

– Я надеюсь, то, что я ляпнула, никак не повлияет на профессора Батчера? Просто все оказалось так серьезно, я растерялась и…

– О чем вы? – уточнила Молли, хотя сразу поняла, о чем речь.

– Про то, что он мог убить кого-нибудь.

– А он мог, как вы считаете?

– Нет, нет конечно! – вскрикнула София. – Это уважаемый человек, преподаватель, вы что, с ума сошли?

– Знаете, – ответила Молли, добродушно улыбнувшись, – Унабомбер* тоже был преподавателем.

Лиам еще немного посидел в тишине, а затем все-таки встал и прошелся, чтобы изучить преподавательскую получше. Он смотрел на полки с книгами и почему-то ощущал себя идиотом. Он не то чтобы не знал, но вряд ли раньше вообще спрашивал себя, что конкретно изучает социология и почему для этих штук есть отдельная наука. Он наклонил голову, чтобы рассмотреть надписи на корешках учебников. Эмиль Дюркгейм. Герберт Блумер. «Культурная память и значимость прошлого», «Риски ресоциализации в тоталитарных группах». Термины, которые он не мог прочитать с первого раза. Тоненькая книжонка с названием «Заметки о петушиных боях у балийцев». Лиам хмыкнул и прошел дальше вдоль стеллажа.

На стенах кроме грамот и дипломов висели фотографии. Выпускники, которые подкидывали шапочки, навсегда застывшие в воздухе в этом счастливом и полном облегчения моменте. Преподаватели факультета в полном составе. Лиам увидел на фото совсем молодых ребят и спросил себя, было бы ему неловко теперь сидеть перед каким-нибудь преподавателем лет на десять младше себя? Вряд ли. И слежку за дракой петухов он бы сейчас счел увлекательным занятием. Плевать, для чего это было нужно.

Лиам посмотрел на фотографию внимательнее, когда узнал в первом ряду улыбающегося Алана Батчера, и прищурился. Какая-то деталь показалась странной, но он никак не мог понять, какая именно. Будто кто-то стоял на другом берегу реки и пытался докричаться, но Лиам никак не мог разобрать слов. Он покачал головой, так и не найдя ответа, и прошел дальше.

Стол профессора стоял в дальнем углу комнаты. Когда Хюгге подошел, то сразу вспомнил вылизанный до блеска офис Фредерика Кертиса. То ли это была случайность, то ли уже закономерность, но у Батчера на столе, в отличие от других обитателей преподавательской, почти ничего не было. У края стола лежали лишь листы для заметок, табличка «Профессор А. Батчер» и золотая ручка «Паркер» с именной гравировкой, воткнутая в ажурную подставку, как меч Экскалибур в камень.

Лиам задержался напротив профессорского стола, задумчиво подперев рукой щеку, и смотрел на эту дурацкую ручку. Будь она неладна. Он взглянул наверх. Камера была только одна, развернутая к выходу.

– Черт с тобой, – сказал он себе под нос.

Он достал из кармана пару новых латексных перчаток и связку брелоков: сигнализация, полицейский трекер, карманный нож. Не то. Другой карман. Маленькая кисть, пленка и баночка порошка для дактилоскопии. Вот.

Коэн лично научил весь убойный снимать отпечатки с любой поверхности. Даже с завязанными глазами. В корыстных целях, разумеется. Он очень любил упрощать работу себе и своим ребятам из отдела криминалистической экспертизы. И очень не любил, когда вместо отпечатков ему приносили смазанные китайские иероглифы.

Лиам надел перчатки, взял ручку Батчера и поводил у ее основания кистью с порошком. На поверхности тут же выступило несколько черных узоров. Он помнил, что лучше снять немного, чем снять хреново. В коридоре снова громко хлопнула дверь, и Лиам дернулся от испуга. Он почувствовал, как запотели в перчатках ладони. Оторвал кусочек заранее разложенной пленки, перенес отпечаток с ручки и посмотрел на свет. Получилось, как ему показалось, вполне неплохо.

– Как два пальца, – сказал он довольно, убрав пленку с отпечатком в пакет, а затем в карман.

Лиам вытер о футболку остатки порошка с ручки, вставил ее обратно в подставку и попытался стянуть печатки, намертво прилипшие к коже.

– Ну давай же…

Он потянул за палец сильнее, и перчатка соскочила с руки, громко отстегнув по открытой банке с магнитным порошком и опрокинув ее. В секунду стол стал выглядеть так, как будто на нем только что взорвался кто-то маленький, оставив после себя только след от пороха. Как в старых рисованных мультиках. Краем футболки Хюгге постарался стереть порошок со светлого дерева, но сделал только хуже.

Тут дверь открылась, и Лиам застыл.

– Это кошмар, – сказала Молли, войдя в кабинет. Она держала в руках пластиковый стаканчик с кофе из автомата. – На вкус как гель для стирки. Хочешь попробовать?

Она подошла ближе к столу и наклонилась.

– Это что?

– Магнитный порошок.

Она долго молча рассматривала, как во все шероховатости на поверхности стола и узор на дереве забилась грязь. Затем распрямилась и сделала глоток из стакана.

– У тебя руки из жопы, – сказала она. – Ты в курсе?

– Очень смешно. Лучше помоги мне, – прошептал Лиам.

Молли немного подумала, затем достала из заднего кармана скомканную салфетку из «Вэндис» и протянула ему.

– Издеваешься?

– А у меня больше ничего нет.

В коридоре послышался голос Софии. Лиам ощутил, как быстро в горле стучит пульс. Он выхватил у Молли из рук стакан и с размаху выплеснул на стол в то место, где был рассыпан порошок. Лужа дымящегося кофе медленно растеклась по лакированному дереву и закапала на пол. Молли, не успевшая даже понять, что произошло, растерянно смотрела то на брата, то под ноги.

– Господа, – снова бодрым и звонким голосом сказала София, войдя в кабинет с мужчиной, – это мистер Рорбах, мы… ой.

На Лиама и беспорядок, который он вдруг решил учинить, теперь смотрели три человека. Хюгге подумал, что у каждого из этих людей в голове наверняка застыл неприличный вопрос, и, прежде чем кто-нибудь решился его озвучить, Лиам выдавил с почти искренним сожалением:

– Прошу прощения, мне очень неловко. Я случайно. Извините.

Магнитный порошок теперь совсем не было видно: он скрылся среди кофейной гущи. Лиам еле слышно выдохнул.

– Ничего, – сказала София, – я сейчас принесу тряпку.

Она убежала в коридор, но Лиам все равно продолжил вытирать стол бумажной салфеткой, уже совсем размокшей и начавшей разваливаться в руках.

– Не утруждайтесь, детектив. Хюгге, верно? Здесь все сейчас уберут, – мистер Рорбах расплывался в натянутой улыбке, обнажая неестественно белые зубы. От сильного напряжения у него даже подрагивала кожа на шее. Он был очевидно раздражен тем, что пришлось прервать свой выходной. Рорбах держал руки за спиной и внимательно смотрел на Лиама. Тот, в свою очередь, послушно оставил лужу в покое и боком отошел от стола подальше на пару шагов. – София уже передала мне известие о смерти Фредерика Кертиса. Я соболезную. Но пока не могу понять, при чем тут моя кафедра.

– Кертис, кажется, увлекался социологией, – сказала Молли. Она достала из кармана куртки несколько сложенных распечаток с разных сайтов, где профессор успел засветиться на одном фото с Фредериком, и протянула заведующему.

– Верно, – кивнул Рорбах. Он сделал вид, что заинтересованно листает бумаги, но все время держал их двумя пальцами, словно они были в чем-то испачканы, и почти сразу вернул их Молли. – Он часто посещал лекции. Спонсировал некоторые исследования. Но он был близким другом Алана еще с юности. Не удивительно, что мистер Кертис бывал здесь.

– Мы хотели бы поговорить с вашим профессором лично.

– Сожалею, но мне неизвестно, где он в данный момент.

– Вы же заведующий кафедрой, – не выдержала Молли и закатила глаза. – И не знаете, где ваш сотрудник, отвечающий за студентов магистратуры? Серьезно?

– Послушайте, – Рорбах вдруг перестал улыбаться. Его голос понизился, шея расслабилась и кожа провисла, выдавая возраст. Стало понятно, что заведующий вовсе не молодой и не такой уж доброжелательный. – Мы давно перестали обращать на этого сумасшедшего внимание. Он должен отработать этот год, принять магистерские работы у своих студентов и после подать в отставку.

– Добровольно? – спросил Лиам.

–Добровольно-принудительно. Мы предупреждали, что долго не станем терпеть его выходки и нежелание отчитываться за свои поступки и методы работы.

– Почему он не отчитывается?

– Считает, что имеет право. Часто спонсором его исследований выступал не университет...

– А Фредерик Кертис, – догадался Лиам.

Рорбах в ответ молча кивнул.

Вернулась София с тряпкой в руках. Она протерла лужу кофе, осторожно приподнимая по очереди каждый стоящий на столе Алана Батчера предмет. Затем бросила тряпку на пол, и, прижав каблуком, повозюкала ногой из стороны в сторону, собирая остатки кофейной гущи.

– Не знаете, не было ли между ними конфликтов последнее время? – спросила Молли, загипнотизированно наблюдая за уборкой. – Может, из-за денег. Или из-за научных разногласий.

– В общем-то, нет. – Рорбах пожал плечами. – Если только какие-то рабочие споры. Но я не думаю, что это серьезно.

– Например?

– Они однажды спорили после лекции. Здесь, в преподавательской. Кертис жаловался, что средств ушло уже много, а продвижения в деле нет.

– Каком деле? – уточнила Молли, наконец оторвав взгляд от Софии.

– На тот момент я решил, что речь об очередном исследовании, на которое мистер Кертис выделял деньги.

– Кертис посещал лекции просто по старой дружбе? – спросил Лиам. – Или почему он мог так интересоваться предметом?

– Вы знаете, область социологии Батчер выбрал для себя довольно специфичную, – пояснил Рорбах. – И он отличный специалист в изучении методов влияния, глупо спорить. Многие бизнесмены и политики зачитываются его статьями. Черпают для себя разные психологические трюки и фишки, способы оказания давления. Батчер изучает… власть. – Рорбах на мгновение ухмыльнулся, но затем почти сразу вернул себе серьезное выражение лица. – Скорее всего, он делился своими открытиями и с Фредериком. А тот, в свою очередь, использовал их в работе и строил бизнес. Думаю, его медийный образ и любовь публики частично, если не полностью, заслуга Алана.

Рорбах взял со стола табличку с именем профессора, и повертел ее в руках.

– Но арест студентов – это что-то из рук вон выходящее, – сказал он. – Мы кое-как замяли это дело и взяли с Батчера обещание уйти из университета без лишнего шума. Лишь бы не видеть тут ни его, ни этого Кертиса.

Близнецы молчали и пристально смотрели на Рорбаха, пока тот не понял, что на эмоциях сболтнул лишнего.

– Я не допущу, чтобы мою кафедру использовали как площадку для бизнес-тренингов, – добавил он строго. – Это понятно?

– Вполне. Спасибо за ответы, мистер Рорбах, – сказал Лиам. – Но все-таки нам теперь очень нужно поговорить с Батчером лично.

Заведующий задумался, покачал головой и неуверенно ответил:

– Его дочь преподает здесь на юридическом факультете. Я дать вам ее номер. Возможно, она в курсе, где сейчас ее отец.

София давно закончила с уборкой, и все это время просто стояла в углу комнаты, совсем притихнув, и грела уши. Лиам подумал, что уже через час об их с Молли визите будет знать половина университета. С тряпки, которую София держала в руках, на пол снова успела натечь небольшая лужа.

– И, я надеюсь, – добавил Рорбах, когда все направились к выходу, – вы разберетесь с нашей проблемой быстрее, чем пресса. Вы же не просто так устроили весь этот цирк с кофе у стола профессора? Или мне показалось, мистер Хюгге?

– О, не переживайте, никакого цирка, – ответил Лиам, подыгрывая. – У меня просто руки из жопы.

– Значит, мы друг друга поняли.

***

– Как часто это повторялось?

– Сначала не очень часто. Только когда были тесты или экзамены. Когда я чувствовал, что устал.

– А потом?

– А потом я начал считать дни, когда не принимал.

Удивительно быстро мне надоело просто не быть идиотом. Я хотел чего-то большего, но никак не мог понять, чего именно. Лекарство не делало меня умнее. И сейчас, спустя много лет, я понимаю, что на самом деле потерял себя в тот момент, когда мне казалось, что я себя нашел.

Мне не нужно было ничего. Я забывал про сон, про голод, про все, кроме возможности учиться. В сутках появились дополнительные часы. Тело договорилось с разумом и отключалось, когда мне это было нужно. С каждым днем я все неохотнее возвращался в обычное состояние, где я просто был собой – слабым, неуклюжим и незаметным. Где меня выворачивало наизнанку, а руки тряслись.

– Началась абстиненция? Так быстро?

– Чего?

– Ломка.

– Не знаю. Может быть.

В школе ко мне обращались за помощью. Я сидел с одноклассниками после уроков за химией, математикой, физикой, чем угодно, просто потому что мне нравилось чувствовать себя лучше остальных.

Когда кто-то признавал это вслух.

Меня начали брать в школьные проекты, учителя говорили, что я наконец взялся за ум. Что они всегда видели, что я не глупый, а теперь я просто раскрыл свой потенциал.

Отец сначала злился, что я прихожу домой позже и постоянно наказывал меня за опоздания. Но ровно до тех пор, пока я не отдал ему свои первые заработанные на этом деньги. Пятнадцать долларов за час. Мать моего одноклассника, которому я больше месяца помогал после уроков, сама сунула мне купюры на парковке около школы и поблагодарила за то, что я «спас от исключения ее бестолочь». Я не хотел принимать такую благодарность, но женщина настаивала и все-таки сунула деньги в карман моей куртки.

Деньги мне были не нужны, но вот отцу, оплачивающему лечение, очень даже. Я нуждался немного в другом.

Отец не знал, что мы с ним заключили сделку. Он убирал лекарство в ящик за сахарницу. Не пытался ничего спрятать или типа того, просто хранил его в темном прохладном месте, как того требовала инструкция. Ему не было необходимости что-то скрывать. Так он считал.

Отец мне доверял, но не был слепым болваном. Рано или поздно он бы заметил, что его запас иссякает быстрее, чем обычно. Поэтому однажды после школы я зашел в какой-то магазин здорового питания и купил раствор мелатонина в таком же темном стеклянном пузырьке. Когда тем же вечером отец ушел из дома, я достал пузырек из рюкзака, зубами выдрал пластиковую вставку, которая помогала дозировать капли, и вылил содержимое в раковину. Потом в пустой пузырек перелил ровно половину того, что мне на самом деле было нужно. Капли отца ничем не пахли, не были горькими. Они напоминали слегка мутную воду. Я разбавил то, что осталось в отцовском флаконе, водой из-под крана и положил на место за сахарницу.

Свой же пузырек потом хранил в тайнике под тем самым подоконником. Много лет это место оставалось самым надежным в доме, ведь отец даже не переходил порог комнаты этого «Иуды». Так он называл Бобби до конца своих дней.

– Когда ситуация начала выходить из-под контроля? – спросила Радо.

– После того, как я встретил Лилит.

Никакой мистики или символики. Лилит стала еще одной моей одноклассницей, которой я помогал с химией. Не знаю, правда, насколько ей нужна была химия. В смысле, чтобы ей вообще что-то объясняли. Не потому что она была глупой или ничем не интересовалась. Наоборот, она была умнее меня, но это меня злило ее родители почему-то считали, что ей нужен репетитор.

Лилит настаивала, чтобы мы занимались у нее дома, потому что ей не нравилось задерживаться в школе. Из-за этого мне приходилось возвращаться домой довольно поздно – автобус до моего района от нее ходил раз в час.

Тогда мы в очередной раз сидели в ее комнате. Занятие давно закончилось, но я почему-то не уходил. Сидел на кровати и чувствовал себя откровенно хреново, балансируя где-то на грани между разумом и телом, и меня уже начинало потряхивать от этой неопределенности.

– Выбрал колледж? – спросила она вдруг. Лилит лежала на полу, закинув ноги на кровать, и жевала жвачку. Ее майка с эмблемой Йельского университета, куда она мечтала поступить, задралась чуть выше, и я увидел, как поблескивает в ее пупке свежий пирсинг.

– М?

– Выпускной скоро. Ты определился?

– Нет. Пока не думал об этом.

– Типа, не думал, куда поступать?

– Типа, не думал, кем быть.

– Серьезно? – вскочила она и удивленно посмотрела на меня. – Ты придурок?

– Почему?

– Тебя учителя с ног до головы облизывают. Что у тебя большое будущее, все такое. А ты еще «не думал»... Гордость класса, надо же.

Я ведь действительно не придавал этому значения. А для чего? Я был уверен, что сразу после школы просто найду работу, чтобы дальше помогать отцу. Но в тот вечер впервые задумался, что действительно мог бы продолжить получать то, что мне так нравилось. Знания. Ощущение значимости.

Лилит вдруг пересела на кровать, толкнула меня на спину и придавила своим весом. Она была тяжелее, чем казалась. Или я был таким слабым. Она уселась на меня сверху, и я ощутил тепло ее бедер.

– Торчишь? – спросила она.

– Чего?

– Брось. Я что, не вижу? Мальчик-гений с трясущейся ногой под партой. Что это?

– Не понимаю, о чем ты, – ответил я.

Я не мухлевал. Тогда я не считал, что делаю что-то не так. Поступаю неправильно. Аморально. Я просто пил лекарство, которое мне, как и отцу, помогло. Оно излечило меня от болезни, о которой я узнал, только когда она начала отступать.

– Ты меня раздражаешь. Не представляешь, как,– сказала она. – Чудила.

Она поцеловала меня, и я почувствовал вкус мятной жвачки на ее языке. Внутри меня все сжалось, я не заметил, как мои руки легли на ее спину, притянув ближе. Как она перевернулась и потянулась к моей ширинке. Я снова понял, что чувствую все тело. Мурашки, горечь во рту. Голод. Все возвращалось, когда Лилит касалась меня, и мне стало так тяжело и тошно, что я не знал, куда себя деть. Баланс, что я обрел между всеми началами, в ее руках начал рушиться, как карточный домик. Но вдруг, к моему облегчению, под окнами послышался звук мотора.

– Твою мать, – прошептала она, – это родители.

Она сбросила меня с себя, как одеяло, и велела убираться через выход на заднем дворе. У двери сунула мне две смятые купюры по пять и десять долларов за занятие, которое она бесполезно проплевала в потолок.

– Двадцать пять, – сказал я неожиданно для себя.

Она усмехнулась, затем ушла в комнату родителей и вернулась с еще одной десяткой.

– Сукин сын, – продолжала улыбаться она, снова коротко и мокро поцеловав меня. – Приходи в четверг.

Я вернулся домой и всучил отцу деньги. После ужина пробрался к брату в комнату и спрятал под подоконник лишнюю десятку. В тот вечер я решил, что буду копить на учебу и переезд.

Отец вскоре стал более хмурым, чем обычно. Он больше не убирался, взял больничный на работе, и целыми днями бродил по квартире, как неприкаянный, или лежал у себя в комнате. Почти не ел. Я испугался, что он начал догадываться: что-то не так с его лекарством. Однажды он долго при мне разглядывал пузырек на свет, и я почувствовал, как сердце у меня бешено забилось от страха. Он мог заметить, как расслоилась жидкость. Заметить воду. Мою ложь на дне в виде осадка, я не знаю. Но он убрал пузырек обратно за сахарницу, и, ничего не сказав, снова ушел к НИМ.

– Вы уже знали, в чем была причина?

Радо посмотрела на меня, ожидая, что я буду выглядеть грустным, раскаивающимся или расстроенным. Уверен, что я выглядел совсем иначе в тот момент.

– У него случился рецидив, – ответил я.

***

Адам Коэн при первой встрече всем казался строже и грубее, чем на самом деле. Его манера речи напоминала скорее лай собаки – не важно, рассказывал он о барбекю с семьей на прошлых выходных или раздавал команды на месте преступления, напоминая всем внимательнее смотреть под ноги. Огромными, как у орка, ладонями с толстыми пальцами он мог выполнять удивительно кропотливую работу с мелкими предметами: пулями, волосками и даже песчинками с ботинок подозреваемых.

Коэну и его ребятам, которых он как следует выдрессировал за много лет на посту руководителя криминалистической службы, все в убойном доверили бы собирать улики даже на месте своего собственного убийства. Каждую мелочь они фиксировали в отчетах так подробно и точно, что даже слепой с рождения человек ясно представил бы у себя в голове, как все выглядело.

Сейчас Адам сидел за микроскопом, заливаясь хохотом так, что все проходящие мимо кабинета заглядывали посмотреть, что же там такого забавного произошло. Громкий смех перебивала только музыка, которую он вообще никогда не выключал во время работы.

– Ты меня бесишь, – сказал громко Лиам, чтобы перекричать голос Тома Мейгана, доносившийся из колонок.

– Я это всем расскажу, клянусь.

– Вот уволят меня, вообще умрешь со смеху, – Лиам сел на корточки перед столом Адама и опустил подбородок на руки. Хюгге внимательно наблюдал за тем, как его пленку с отпечатком из кабинета Батчера готовят к экспертизе.

– Забей. Этот чувак дал понять, что заинтересован, чтобы вы с Марией как можно скорее разобрались, – сказал Адам. – Думаю, он закроет глаза на твои попытки поиграть в криминалиста без ордера.

– Я надеюсь, – Хюгге пожал плечами. – Ну что там, есть из чего выбрать?

– Скажу сразу: снял ты, конечно, как мудак. Тут слоеный пирог, а не отпечаток.

– Серьезно? Я, блин, спешил, для спешки это просто шикарное качество. Сраный «Эйч-Ди».

– Это с канцелярии или типа того?

– Угадал. С «Паркера».

– Хреново. – Адам перестал улыбаться и сделал сосредоточенное лицо. – Ну ладно, что-нибудь попробую сделать. Верхний слой вроде читается, его и попробую выделить.

– И сколько времени это займет?

– Буду смотреть вручную. Может, десять минут, а, может, три часа. Или пару дней, если его нет среди образцов с Инглиш-стрит и придется делать запрос в базу. Как повезет. Это вообще срочно?

– У нас все, что по Инглиш-стрит, срочно, – вздохнул Лиам. – Я хочу проверить Батчера. Вдруг его отпечатки были на пакетах, в которые завернули тела. Вы же с них тоже что-то сняли, да?

– О, там у меня целая коллекция. – Адам сказал так, будто хвастался. – Весь район их, кажется, перелапал. Сам видел, сколько бродяг сейчас роется в мусоре. Если не получится, мы сможем как-нибудь уговорить твоего подозреваемого на снятие нормальных отпечатков?

– Вряд ли. – Лиам покачал головой и посмотрел на потолок. Он недолго помолчал, а потом начал рассуждать вслух. – Пока нет оснований. Да и Батчер, кстати, смылся куда-то. Не знаю. Может, это он убил Кертиса и теперь скрывается?

Коэн пожал плечами, не отрываясь от монитора, где фото отпечатков было растянуто на весь экран. Лиам поморщился. И вправду, снял как мудак.

– Это ты у нас детектив, Ли. Сам-то что думаешь?

– Думаю, что мне нужно спасать Джозефа. Молли его будет допрашивать сегодня, и он для нее главный подозреваемый.

– А для тебя нет?

– А для меня нет, – Лиам расхаживал по комнате из угла в угол. Он схватил со стеллажа емкость с раствором. Жидкость для определения скрытых пятен крови.

– Положи на место, – сказал Адам, даже не развернувшись. – Разобьешь, я тебе руку сломаю.

– У тебя что, глаза на затылке?

– У меня глаза везде. Ну так?

– Джозеф больше похож на того, кто во что-то вляпался, и боится сказать. Как нашкодивший щенок, – продолжил Лиам, положив раствор на место. – А ты знаешь Молли. Она заставит этого недотепу признаться в том, что он грохнул Авеля, если захочет.

– Да уж.

– А где у нас улики по этому делу? Ты все описал?

– Еще нет. Часы пока не передали в хранилище. И еще несколько мелочей. Скотч, обертки. Мне кажется, что мы просто захватили с собой половину мусорки на всякий случай. Даже то, что лежало в другой стороне от трупа.

– Можно посмотреть?

– Нельзя, – ответил Адам.

Он был из людей, которые всегда говорят «нет» на любую просьбу, но затем все равно почему-то ее выполняют. Поэтому вышел из кабинета и через пару минут вернулся с прозрачной коробкой, отдал ее Лиаму и снова сосредоточился за монитором.

Лиам надел перчатки, достал часы из пакета и повертел их в руках. «В благодарность Кертису Ф., две тысячи восемнадцатый год». Полностью золотые, уже потертые от постоянной носки. Одно звено на браслете было серебряным, словно вообще не отсюда. У стекла и в местах соединения деталей остались темные разводы от порошка для снятия отпечатков. Лиам никак не мог понять, что именно в его голове не может встать на место. Он начал детально вспоминать преподавательскую, в которой утром устроил погром.

– А ты знал, что один антрополог изучал народ на Бали через петушиные бои? – спросил он.

– М? – отозвался Адам.

– Типа, он так наблюдал за иерархией в обществе, соперничеством между разными местными деревнями. У них они были как… ну, культурный символ.

– Кто – «они»?

– Бои.

– Какие бои?

– Петушиные.

Адам замолчал, а затем медленно повернулся на стуле с застывшим в глазах удивлением.

– Да все, молчу я, молчу, – сказал Лиам. – Извини.

– Нет, я не об этом. Ты не зря, кажется, сегодня там все разворотил. У меня нашлось совпадение.

Лиам подошел ближе и заглянул через плечо Адама в монитор. Две фотографии отпечатков, увеличенных в несколько раз, были наложены друг на друга, и папиллярные линии почти идеально совпадали.

– Эти с часов, – пояснил Коэн.

Гребаные часы. Серебряное звено на браслете. Лиам вспомнил общее фото, на котором точно такие же часы были на запястье у Алана Батчера и бросил взгляд на коробку с уликами.

– То есть, Батчер может…

– Уже не может, – Адам открыл другую фотографию по этому делу. – Тоже совпадение. Это снял Чарли в морге. Руки с Инглиш-стрит. Похоже, твой профессор – часть нашего мясного пазла.

Лиам уставился на экран. Он думал обо всем сразу. Но в первую очередь о том, как объяснить сержанту то, что он только что узнал и как он вообще достал образец для сравнения. Адам откинулся на спинку стула, завел руки за голову и сказал:

– Я тебя перебил. Что ты там говорил про петухов?

___

* Теодор Джон Качинский, также известный как Унабо́мбер — американский математик, социальный критик, философ и террорист, известный своей кампанией по рассылке бомб почтой.

Девятая

Он чувствовал, как голова начала обманывать тело. Сосуды сузились, сердце билось, как бешеное, мышцы непроизвольно сокращались, и их дрожь продуцировала внутри еще больше тепла. Организм нагревался медленно, как дровяная печь, хотя в комнате было холодно. Словно кто-то оставил открытым окно. Он собирался с силами, чтобы наконец встать и закрыть его. Ноги не слушались, становились все тяжелее, пока сквозняк пробирался под кожу и в мышцы. Даже кости замерзли и болели. Он открыл глаза и вдруг осознал, что в комнате никаких окон нет. Наверное, это все-таки лихорадка.

Он съежился, зажав между колен ладони, и выдохнул сквозь стучащие зубы. Казалось, даже глаза нагрелись и могут лопнуть, если зажмуриться. Он старался не закрывать их слишком надолго. Считал плиты на подвесном потолке, царапины от наручников на перекладине стола, потом сбивался и начинал заново. Отвлекался на что угодно, стараясь не уснуть.

Он слышал где-то, что в допросных засыпают в основном виновные. Что те, кто ничего не сделал, растерянно пялятся по сторонам, нервничают, не находя себе места. Он не помнил, от кого услышал об этом, но был уверен, что в тот же миг посчитал это глупой байкой и громко рассмеялся. Сейчас он не смог объяснить себе, почему так отчаянно борется со сном.

Перед ним стояла только бутылка воды с отклеенной этикеткой, на которую падал свет от лампы и создавал на столе пляшущий узор из маленьких волн. Было тихо. В один момент он почувствовал, как подбородок коснулся груди, и испугался, что теряет сознание, поэтому вздрогнул и несколько раз глубоко вдохнул, впуская в легкие кислород.

Дверь в допросную открылась. Сержант Дилан Леви неуверенно вошел, держа в руках листы документов, но он был один. Предупреждали, что вести допрос будут двое. У них что-то пошло не так.

Стул громко скрипнул по бетонному полу. Леви сел напротив, постучал краем бумаг о поверхность стола, чтобы выровнять их, и отложил в сторону. Затем хотел взять снова, но передумал, будто никак не мог придумать, куда деть руки. Дилан поднял взгляд на лицо подозреваемого, и сжал губы, явно решая, с чего начать.

– Тебе плохо? – спросил он. – Может, позвать врача?

– Я сижу в допросной с разбитым лицом и в наручниках. – Голос от двухчасового молчания сел, и ему пришлось прокашляться. – Давай поточнее определим критерии слова «плохо», сержант.

– Мне жаль, Чарли.

– Не стоит.

Чарли выпрямился, поморщился, ощутив, как под носом засохшая кровь стягивает кожу, и вытер ее тыльной стороной ладони. Под ногами в луже натекшего с ботинок снега заскрипел песок. Звук царапнул по самому мозгу. Дилан крутил ручку между пальцами и смотрел на собеседника сквозь стекла прямоугольных очков с неподдельной растерянностью.

– Я поговорю с патрульными. Им не следовало так обращаться с тобой, – сказал он.

Чарли не ответил. Раздраженно выдохнул через нос и посмотрел на потолок. Рукав свитера высоко задрался где-то под курткой, но наручники не позволяли поправить его.

– Я просто хочу объяснить тебе, что происходит, – сказал Дилан.

– Я уже понял. Меня арестовали.

– Просто послушай меня.

– Я ехал с сыном в сад. Меня остановили, уложили лицом на капот, забрали телефон, документы и машину, – Чарли спокойно перечислил события сегодняшнего утра, как если бы они произошли не с ним, и пожал плечами. – А теперь я сижу в комнате для допросов. Думаю, я достаточно хорошо понимаю, что происходит.

Он взял бутылку, дрожащими руками открутил крышку, расплескав воду на стол, и сделал несколько глотков.

– Где Рой? – спросил Чарли, рассматривая капли воды на столе, в которых, как у мухи в глазах, множился свет лампы.

– Лиам его забрал и отвез к твоим родителям. Мы сказали ему… – начал Дилан.

– Что?

– Он немного испугался. Рой, – виновато объяснил сержант. – Мы сказали ему, что это такая игра.

– Естественно, он испугался, – Чарли растер ладонью по столу воду и поднял взгляд. – Игра, нахрен. Он прекрасно знает, что такое арест. Вы забыли, кто его мать?

– Нет, не забыли, – сказал Дилан. – У всего отдела конфликт интересов. Мы не должны тебя допрашивать, поэтому ждем детектива из Де-Калба*, чтобы все решить как можно быстрее. А пока можем просто поговорить.

– Просто поговорить.

– Да.

– Здесь. После того, как мне уже зачитали права.

Чарли усмехнулся под нос и кивнул. По телу снова пробежала волна озноба. Он подумал, как некстати сейчас все это. Болезнь, арест, или все вместе. Наверное, он подхватил простуду еще вчера на кладбище. Никто не мог вспомнить, когда в последний раз в Атланте была такая скверная погода. Ему показалось символичным, что она пришлась именно на день похорон. Молли дрожала в полицейской форме, долго отказываясь надевать его крутку. Но, когда ее зубы начали стучать громче, чем говорил священник, сдалась. Молли… Он действительно вчера сказал ей все это, или ему приснилось, что они в очередной раз поругались? В голове все смешалось после бессонной ночи. Голос Дилана звучал, как сквозь глухую стену. Где-то далеко.

– Я хочу не дать тебе сделать так, чтобы ты остался здесь надолго, – сказал Дилан, и сложил на груди руки, будто ему тоже стало холодно. – И разобраться, что, черт возьми, произошло.

Дилан всегда говорил тише, чем было нужно, пытаясь расположить к себе собеседника спокойствием. На деле же он проглатывал половину звуков, как делают бостонские пижоны, и к каждой его фразе нужно было прислушиваться. Его речь шла его внешнему виду: всегда прямая спина, тонкие женские руки, в глазах постоянный страх обидеть кого-то неверно подобранным словом. Наверняка Дилан получал лучшие оценки на учебе в академии, проводил часы за изучением правил и законов, пока другие развлекались на стрельбище. В общем-то, хороший тип. Чарли был рад, что напротив него сидел именно Леви. На него можно было положиться. С ним можно было договориться.

– Вы думаете, что это я убил их? – спросил Чарли.

– Я думаю, ты в полном дерьме. Прости, дружище.

Чарли кивнул снова, но больше не улыбался. Дилан заглянул в принесенные с собой бумаги, приподнял первый лист за край и прочитал рапорт.

– В твоей машине при обыске нашли «Глок-19». Пока это ничего не значит, но криминалисты написали, что Том и Сильвия были застрелены из такого же. Мы отправили его баллистикам.

– Да ради бога.

– Это твой?

– Это мой, – подтвердил Чарли. – Я судебный медик в Атланте, работаю ночами, у меня есть семья. Я получил разрешение три года назад. Половины города носит такой.

– Поэтому я уверен, что это ничего не значит, – сказал Дилан с облегчением.

– Что еще?

– Прости?

– Ну, для этого, – Чарли покрутил рукой у разбитого носа, – должны быть чуть более веские основания, чем самый популярный в стране пистолет у меня в машине.

Дилан посмотрел в угол за спину Чарли, и тот тоже обернулся, проследив за взглядом. На камере мигала красная лампочка, означающая, что в комнате ведется запись.

– Как у тебя с алиби на день убийства? На семнадцатое февраля, – спросил Дилан.

– Я был дома. У меня был выходной, – ответил Чарли. Подстроившись под Дилана, он тоже понизил голос.

– Один?

– Мария была в участке. Она задержалась, потому что их с Ли сменщики опоздали на работу. Как раз Хобарты… – он покачал головой. – Рой был с моими родителями.

– Почему?

– Это был четверг. По пятницам с утра он ходит на секцию, поэтому ночует у них рядом со стадионом «Чейни». От нас ездить далеко.

– То есть твое алиби некому подтвердить?

– Получается, так.

– Ты уверен?

– Две недели прошло. У меня не настолько плохо с памятью.

Дилан снова уставился в рапорт. Чарли показалось, что есть что-то еще, о чем сержант не решается спросить.

– Ты меня восемь лет знаешь, Дилан, – сказал он, – ты правда думаешь, что я могу убить кого-то? Убить двух родителей, стрелять в женщину, в конце концов? – он хотел развести руками, но наручники громко брякнули, ударившись о столешницу. – Я работаю с тобой дольше, чем все, кто меня сегодня арестовывал.

– Я знаю. Я уверен, что все это идиотское недоразумение. Правда.

– Но?

– Но следствие пока считает, что у тебя есть мотив, оружие и нет алиби.

– Какой нахрен мотив?

– Ревность, – выпалил Дилан.

Чарли молчал. Он догадывался, что его спросят об этом, но все равно оказался не готов мысленно возвращаться в тот вечер. В комнате будто стало еще холоднее, по спине пробежали мурашки, и Чарли поерзал, чтобы прогнать их.

– За неделю до их убийства, ты избил Томаса на парковке у участка. – Дилан говорил быстро, еще сильнее проглатывая звуки и даже целые слова, словно ему было неловко, и он хотел, чтобы эта часть поскорее закончилась. – Есть три свидетеля. И они прекрасно слышали, что ты ему говорил.

В памяти Чарли вдруг всплыл другой день. Прошлое воскресенье. Рой нашел на чердаке старое домино и целый день расставлял по дому костяшки. Потом толкал ту, что стояла первой, и она с тихим щелчком валилась на следующую. И так до конца цепочки, пока все фигурки не падали на пол, как поверженные в битве солдатики. Затем Рой опять начинал сосредоточенно расставлять их в ряд, чтобы еще раз уронить. Тишину в их доме весь день нарушал только стук костяшек домино.

– Лучше сейчас расскажи мне, что произошло. Мы во всем разберемся, сразу подготовим все для человека, который тебя не знает так близко, как мы, – попросил Дилан и наклонился ближе. – Все правда выглядит стремно. Есть камеры, есть свидетели. Ты буквально говоришь ему, – Дилан посмотрел в лист еще раз, чтобы процитировать: – «Я тебе мозги вышибу».

– Вот. Ты же посмотрел запись, – ответил Чарли. – Ты и так видел, что произошло.

– Я догадываюсь. Но хочу услышать, почему, пока мы вообще можем говорить.

– Ты хочешь, чтобы я вслух признался, что угрожал человеку, которого мы вчера похоронили? В комнате для допросов?

Дилан промолчал. Когда молчание затянулось, Чарли грустно усмехнулся и сказал:

– Вот и поговорили.

– Шеллер действовал отдельно от следственной группы, – объяснил Дилан. – Он вспомнил про этот ваш… инцидент. Потребовал тебя арестовать и привести на допрос. Мы даже не знали, что он запросил ордер. Клянусь, мы ничего не знали, Чарли. И Мария тоже.

– Шеллер? Майк Шеллер?

– Да.

– Этот тупоголовый аппендикс Хобарта, – рассмеялся Чарли, почувствовал, как к легким из-за смеха подступает кашель, и приложил ко рту ладонь. – Тогда мне все предельно ясно.

– Что именно?

Чарли резко поднял голову. Он тоже долго расставлял домино внутри себя. Только что толкнули первую фигурку.

– Знаешь, я думал вчера на похоронах, что он ляжет на могилку и тоже сдохнет от горя, как верная собака. Но нет, видимо он не успокоится, пока не обелит память своего дружка. Только черта с два я дам ему это сделать.

– Чарли, остынь, – попытался перебить Дилан. Он посмотрел в зеркало Гезелла и покачал головой, давая понять, что разберется сам.

– Я даже первое время считал, что Шеллер п&дик, представляешь? Но вот, к его несчастью, – Чарли перегнулся через стол, насколько позволили наручники, и прошипел:, – Хобарт точно не был п&диком. Ему очень нравились женщины.

– Скотт.

– Молодые и красивые женщины, – не унимался Чарли. – Которые сопротивляются. Ему нравилось слышать «нет». Я думаю, этого в твоих бумажках нет. А, Дилан?

Чарли хотел остановиться, когда увидел, как Дилан побледнел. Но не смог. Как не смог остановиться и вчера, когда ругался с женой. Когда говорил все, что приходит в голову, только для того, чтобы сделать ей так же больно, как было больно ему.

– Знаю, о мертвых либо хорошо, либо ничего, – он сел на место, потер шею, и у уха громко брякнула цепь наручников. – Ничего кроме правды. Вдруг она поможет вам узнать, сколько на самом деле людей мечтало вышибить ему мозги, кроме меня.

– Хватит! – крикнул Дилан. – Успокойся, Чарли, сейчас же. Ты не в себе. Ты думаешь, что говоришь? Ты под арестом!

В наступившей тишине Чарли понял, как тяжело дышит. Как задыхается от подступающей к горлу злости, потому что снова испортил все, что только мог. Он отчаянно захотел увидеться с Молли прямо сейчас и все объяснить ей.

– Я хочу адвоката, – сказал он.

– Послушай, мы все на твоей стороне, Чарли. Я понимаю, как это выглядит. Но тебе нужно успокоиться, – сказал Дилан. – Мы не на допросе. И в мыслях ни у кого не возникло, что это можешь быть ты, но сейчас…

– Это именно хренов допрос, Дилан. – Чарли смотрел перед собой в пустоту. – Я хочу адвоката. Я знаю свои права.

Сержант кивнул. Он тут же собрал со стола документы, неаккуратно согнул их пополам и засунул в карман на груди.

– Все будет в порядке, – сказал он тихо, и неуверенно положил руку на плечо Чарли. – Я сейчас позвоню Дэнни Далтону, попрошу его заняться тобой лично. Ты знаешь, он кого угодно вытащит.

– Меня не нужно вытаскивать. Я ничего не сделал.

– Я знаю. Но тебе пока нужно остаться здесь, – Дилан направился к выходу, но у двери остановился и спросил: – Тебе точно не нужно вызвать врача?

– Мне нужно поговорить с Марией.

– Она твоя жена и работает в отделе убийств. А ты подозреваемый и… это многое усложнит для всех нас, – он наклонил голову и печально улыбнулся. – Ты же знаешь.

– Мы вчера поругались. Я ей столько всего сказал. Я не буду говорить о деле или о чем-то просить. Мне просто нужно ее увидеть, пожалуйста, Дилан.

Леви задумался, будто заключал сделку с самим собой.

– Я что-нибудь придумаю. Она в отделе и тоже немного на взводе. Мы ее еле оттащили от Майка, ты бы видел, что было.

– Она думает…

– Нет. Конечно, нет, – ответил Дилан, и Чарли громко облегченно выдохнул, закрыв лицо ладонями. – Я сейчас вернусь.

Дилан вышел в коридор, спиной оперся на дверь допросной и простоял так минут десять. Все прошло даже хуже, чем он ожидал. Он почувствовал во рту вкус крови и понял, что от напряжения прикусил язык. Затем снял очки и протер уставшие от тусклой лампы глаза.

– Ну, как тебе спектакль? – спросил Шеллер, выходя из комнаты наблюдения. Он стоял, спрятав руки в карман куртки и в нетерпении перекатываясь с пятки на носок.

Дилан ничего не ответил. За время допроса он успел заразиться от Чарли злостью и отчаянием, и почувствовал, как они кипят вместе в сосудах, когда услышал голос Майка Шеллера. Сержант посмотрел через затемненное стекло внутрь допросной и увидел, что Чарли уронил голову на скованные руки и, устав сопротивляться, заснул.

***

Хью вышел из такси и громко хлопнул дверью. Не обращая внимания на проклятия, посыпавшиеся в его адрес от водителя, поспешил дальше по улице и в моменте даже переключился на легкий бег. Он опаздывал. Хью специально попросил высадить его в паре кварталов от места назначения, чтобы за время, что он идет пешком, из его одежды успел выветриться запах пота и горелого чесночного масла, впившийся в ткань пиджака после торопливого обеда в закусочной у здания городского суда. Но, проходя мимо Грант-парка, услышал, как мелодично шелестят листья деревьев, и подумал, что сегодняшний июльский день до обидного хорош, чтобы работать добросовестно. И снова замедлил шаг.

Не то чтобы Хью был сегодня так занят, что еле выкроил время на обед и на эту встречу, хотя именно так он и планировал сказать. Государственный защитник Хьюберт Томпсон обычно работал с неимущими обвиняемыми – людьми, у которых не было денег, чтобы нанять платного адвоката. Дела Хью рассматривал быстро: делал необходимый минимум, сверяясь с «гуглом», иногда искал какой-нибудь похожий случай среди выпусков «Судьи Джуди», а оставшуюся часть дня страдал от безделья или заполнения бумаг.

Сегодня утром он умирал от жары в офисе и даже обрадовался, когда девчонка из полицейского департамента позвонила ему и сказала, что хочет поговорить. Но когда она назвала имя Гарри Миллера, Хью замешкался и сначала хотел сказать, что дел у него вообще-то на ближайшие три недели невпроворот, и что он вряд ли сможет прийти, а если ей нужно, она может и сама изучить протоколы заседаний. Но он этого не сказал.

Его бывший клиент Гарри Миллер был худощавым торчком с билетом на пожизненный курорт за убийство двух копов в районе Вайн-Сити. Одно из самых громких дел, что было у Хью за всю карьеру, если так посудить. Он сожрал себе все ногти, пока шел процесс. Но волновался не за клиента или репутацию, а скорее за свою задницу.

Человека, убившего полицейского, другие копы обычно готовы порвать и сожрать прямо в зале суда. Вместе с дерьмом и адвокатом.

Хью помнил, как проходило первое слушание по делу Миллера. Когда Томпсон начал выступление и стал рассказывать свои аргументы, стратегию защиты, в общем-то, просто выполнял свою работу, пара детективов переглянулись между собой, а потом уставились на него и не отводили свирепого взгляда все одиннадцать минут, пока тот говорил. Этот взгляд означал: «тебе бы стараться поменьше, чувак». Хью не старался изо всех сил.

Но в начале недели ему сказали, что Гарри Миллер ночью повесился в камере.

Хью вышел в туалет во время перерыва, встал на колени в узкой кабинке перед унитазом и, почти рыдая, поблагодарил Иисуса за то, что больше не нужно копаться в этом дерьме и рисковать своей шкурой. Но в наказание за гнилые мысли Господь продлил Миллеру жизнь и отправил его в кому на долгие четыре дня, в которые Хью не находил себе места. Да, он знал, что Миллер – проблемный тип с поехавшей крышей.

Но Хью точно не знал, что он будет делать, если этот проблемный тип выживет, а весь инцидент окажется гребаным покушением на убийство.

Мысль об этом пришла к нему в голову случайно. Ему снилось, как он убегал по пустой трассе от полицейской машины. Она все приближалась и приближалась, сирена выла прямо в ухо, а сине-красный свет освещал дорогу, как картонную декорацию в аду. Хью споткнулся, упал на асфальт, и почувствовал сильный удар затылком о бампер, услышал дьявольский смех полицейских и в тот же миг проснулся с осознанием, которое намертво вцепилось в его извилины. Такие, как Гарри Миллер, не живут в тюрьме долго и счастливо. Их либо по наводке травят другие заключенные в обмен на байки о сокращении срока, либо… вот, как сейчас.

Без лишних церемоний. Кровь за кровь, глаз за глаз, простреленная голова за сломанную шею, опутанную в простыню. Или там не было сломанной шеи? Что сказал врач из бюро медэкспертизы? Что им нужно несколько дней на исследование тела. Никаких предварительных выводов они не сделают. Но уставший мозг заранее генерировал страшные картинки, потому что Хью все время в глубине сознания подозревал самое худшее. Подключение отдела внутренних расследований. Или крысиного отдела, как его привыкли называть в правовой среде.

Быть крысой и подставлять свою голову, выступая свидетелем по делу против копов ради торчка Миллера, Хью точно не хотел. Поэтому решил, что предварительная версия следствия о самоубийстве клиента на фоне абстиненции и новости о вероятном пожизненном заключении его вполне устраивает.

Хью намеревался сказать то же самое навязчивой девке из отдела убийств, чтобы та его больше не беспокоила по этому поводу. Наверняка она просто хотела убедиться, что он не собирается копать глубже, чем ему положено.

Томпсон подошел к кофейне на углу улицы и у входа принюхался к пиджаку, запах из которого так и не выветрился. После поправил рукава, заправил край безвкусно-лиловой рубашки глубже в брюки и расстегнул у горла пуговицу, душившую его весь день.

На входе звякнул колокольчик. Хьюберт начал вглядываться в лица посетителей, и почти сразу заметил ее. Он успел посмотреть, как она выглядит на сайте департамента перед встречей, и с приятным удивлением обнаружил, что в жизни она гораздо симпатичнее, чем на фото, на котором рядом со своим братом-близнецом и в полицейской форме выглядела немного по-мальчишески. Строгая, бледная Мария Хюгге смотрела в объектив камеры черными бездонными глазами.

Детектив сидела за столиком у окна на высоком стуле и читала книгу. На ее плече лежала тугая коса светлых волос, темно-синие джинсы облегали подкачанный зад. Хью заметил выглядывающую из-под куртки кобуру и наручники и тут же подумал, что не оказывал бы сопротивления, если бы она решила на нем их защелкнуть.

– Мария? – окликнул Хью.

Она сразу вскочила с места и осмотрела его с ног до головы. От сканирования Хью стало не по себе, и он плотнее запахнул пиджак.

– Мистер Томпсон, – сказала она. Хью подумал, что ее холодный и грубый голос совершенно ей не подходит, хотя и отлично вяжется с ее работой в отделе убийств. – Спасибо, что согласились встретиться.

– У меня сегодня очень много дел, поэтому…

– Я не займу много времени, не переживайте, – сказала она, отодвигая стул рядом с собой. – Садитесь.

Хью сел, положил рядом с собой на столешницу пустой портфель в крупную клетку – качественную реплику портфеля фирмы «Берберри».

– О чем вы хотели со мной поговорить? – спросил он.

– О Гарри Миллере. Очевидно, – сказала она, закрыв книгу и отложив ее. – Я предупредила по телефону.

– Да, но, если мне не изменяет память, это дело вели не вы. – Хью улыбнулся. Он поднял руку, чтобы позвать официантку, но та прошла мимо, не заметив его. Он тут же сделал вид, что хотел поправить воротник. – Не уверен, что мы с вами можем обсуждать моего клиента.

Она подвинула ему книгу, которую только что читала. Хью прочитал на обложке имя Джозефа Кертиса и название романа – «Синдром Герды».

– Слышали когда-нибудь? – спросила она. – Очень талантливый парень. Жаль, что так вышло с его отцом. Мы сейчас работаем над этим делом. Думаю, вы в курсе, мистер Томпсон.

– Конечно, я в курсе. Ужасная история.

Хью медленно пролистал несколько страниц, не вчитываясь в текст. Подошла официантка с тонким блокнотом и не успела даже поздороваться, как адвокат потребовал эспрессо, не поднимая взгляда, и она также молча удалилась к стойке.

Томпсон заметил, что между последними страницами книги лежала закладка в виде двух стодолларовых купюр. Он повернул голову на детектива. Та невозмутимо смотрела на его пальцы, вцепившиеся в край листа.

– Это самая интересная глава, – сказала она. – Там герою рассказывают одну историю.

– Правда? – подыграл Хью и громко сглотнул.

– Да.

– Какую же?

– Про мальчика, который уснул и не проснулся.

Хью смотрел на нее. Он подумал, что она здесь не для того, чтобы он молчал. Ей было нужно, чтобы он говорил.

– У вас необычная фамилия, – заметил Хьюберт.

– Наш прадед приехал из Копенгагена. Он перевез всю семью, – ответила она.

– Вы наверняка знаете, что означает «хюгге» в скандинавских странах.

Мария молчала. Возможно, она не знала. Или не была готова, что он тоже начнет задавать вопросы. Хьюберт продолжил:

– Чувство уюта, комфорта, дома. Безопасности, – он прикрыл обложку, переложил купюры себе в карман брюк и подвинул книгу обратно. – Обещаю ознакомиться в ближайшее время. С книгой. Если вы, в свою очередь, изучите концепцию «хюгге». Обещаю, вам очень понравится.

На ее лице он не мог прочитать ни одной эмоции. Ни согласия, ни возмущения, ни знака, что она поняла его намек и готова к сотрудничеству. Она все-таки спросила:

– Что вы думаете о Гарри Миллере?

– Я? – удивился Хью и рассмеялся.

– Вы, – серьезно сказала она.

– В смысле, как…

– В смысле, как человек, который, очевидно, хорошо его знал. Вы говорили с ним незадолго до смерти.

– Ну, хорошо знал – это довольно громко сказано, – он заметно растерялся.. – Я всего лишь был защитником, назначенным судом.

– У него не было денег на адвоката?

– Разумеется, нет. Парень жил вместе с сестрой-инвалидом на окраине города, и они оба серьезно сидели… на чем только не сидели. – Хью решил, что не будет упоминать о фармакологических подробностях. – Они были крайне бедными. И деньги на адвоката были последней тратой в их статье ежемесячных расходов.

– Какое впечатление о нем у вас сложилось? – прямо спросила она и положила подбородок на сжатый кулак, видимо, надеясь услышать точный психологический портрет Миллера. Или типа того. Этот идиотский вопрос был настолько расплывчатым, что Хью подумал: это все-таки проверка.

– Он был убийцей, совершившим преступление, – ответил он с напыщенной строгостью. – Вот какое впечатление у меня сложилось.

Детектив удивленно подняла брови, но ничего не добавила, намекнув, что ждет пояснений.

– Я обычно тяну всех клиентов и тщательно подбираю стратегию для каждого, но... – он сделал драматичную паузу и покачал головой, надеясь, что не переигрывает. – Понимаете, когда речь о таком серьезном деле и неоспоримых доказательствах, я уверен, что даже Кевин Ломакс** вряд ли бы справился. Все, что я мог – это делать ставки на его невменяемость. Мне иногда казалось, что он и сам не понимает, в какой ситуации находится.

Она выпрямилась и убрала со стола локти, когда официантка вернулась и принесла на подносе кофе с пышной молочной пеной и соломинкой в прозрачном стакане на толстой ножке.

– Я вроде как просил эспрессо, – сказал Хью.

– У меня записано, что вы просили латте, – ответила официантка, уже стоя в пол оборота к ним.

Хью посмотрел на нее, затем на свой стакан и все-таки сделал глоток. Наверное, он действительно по привычке попросил латте. Черный кофе он пил только на важных встречах, считая, что это добавляет ему серьезности.

– Почему? – спросила Хюгге, когда они снова остались вдвоем.

– Простите?

– Почему вам казалось, что он не понимает, в какой ситуации находится?

– Потому что он все время хихикал и кривлялся. Его совершенно не беспокоило то, что он сделал. Ни раскаяния, ни сожаления, – Хью развел руками. – Это очевидные признаки человека, у которого не все дома. Либо человека, который уверен, что с ним собираются провести профилактическую беседу и сразу отпустить.

– Вы уверены, что убийство совершил Гарри? – спросила она, и Хью прищурился. Он не понял вопроса.

– Все вещественные доказательства, в том числе найденное у него дома оружие, указывают на его вину. Более того, он и сам ничего не отрицал и в подробностях рассказывал об убийстве так, что не оставалось сомнений: это Гарри его совершил. Он знал, откуда стреляли. Знал, что сначала убили женщину, и пуля, вышедшая из ее головы, попала в шею мужчине. Что тот умер от кровопотери, но успел выйти из машины и проползти несколько метров, – сказал Хью и заметил, как застыла его собеседница. На ее лице впервые отразилось что-то похожее на эмоцию. Может, тоска или страх, связанные с воспоминанием о месте преступления, о смерти коллег. Хью тактично не стал продолжать. – В общем, все то, чего не было нигде, кроме материалов полиции. Ни у прессы, ни у кого-либо еще.

– Каков был его мотив?

– Гарри утверждал, что сразу заприметил в них копов, которые под прикрытием дежурят в том районе. И что он ненавидел копов. Вот и весь мотив. Любовь и ненависть. Два начала, что толкают людей на преступления, – неуверенно улыбнулся он.

Хью видел, как она тревожно ковыряет фольгу на обложке книги, как ее плечи опустились. Словно из нее вышел весь воздух, как из шарика на следующий день после праздника. Хью не разгадал, было ли это облегчение, или она просто пыталась дышать ровнее и держать в себе то, что рвалось наружу. Он помолчал, дав ей все обдумать, отпил еще кофе через соломинку и громко хлюпнул, когда напиток в стакане кончился.

– Вы не изучали материалы дела? – спросил он.

– Конфликт интересов, – ответила она. – Меня к ним не допускали.

– Кто-то из жертв ваш родственник?

– Если Гарри, по-вашему, кривлялся и был уверен, что его скоро отпустят, – проигнорировала она последний вопрос. – Почему он вдруг решает покончить с собой?

– Очевидно, потому что его сознание начало проясняться, и он понял, в какой жо… то есть, в какой ситуации находится, – ответил Хью.

Ответ ее не устроил. Она снова уставилась на Хью в ожидании, что он продолжит развивать мысль дальше. Он пересел удобнее и почувствовал, как из кармана в бедро упираются сложенные купюры из книги. Хью ругнулся про себя и осторожно начал:

– Видите ли, Мария, – сказал он, и вдруг понял, что сочетание пяти букв у него на языке кажется удивительно знакомым. Мария. Будто он не раз повторял это имя, прежде чем сегодня снова сказать его вслух. – Мы не успели поднять информацию на заседании, потому что клиент попросил держать ее в тайне. Хотя я уверял его, что это будет только плюсом к нашей стратегии защиты, целиком построенной на его расшатанном ментальном здоровье…

– Ближе к сути, мистер Томпсон, – поторопила она.

– Гарри уже пробовал выкинуть подобный фокус с петлей шесть лет назад. Попытка провалилась – его сестра вернулась домой раньше, и вытащила его прежде, чем он успел скопытиться.

Она нахмурилась.

– И вы утаили это? Зная, что у него был такой эпизод в прошлом, не попросили поставить к нему надзирателя? – Детектив возмутилась, снова заговорив неприятно холодным голосом.

– Он был в изоляторе не один, а с сокамерником. Его проверили психологи. Поэтому все решили, что дополнительный надсмотр за ним не понадобится. К сожалению, произошло то, что произошло, – Хью понизил голос и нагнулся к ней. Он почувствовал тонкий запах духов и пота от ее шеи. – Вы что, хотели бы, чтобы он не получил того наказания, которого заслуживал?

– Я бы хотела, – сказала она так же тихо, – чтобы перед тем, как умирать, он рассказал, с какой стати ему вообще понадобилось прийти в участок и признаться во всем спустя четыре месяца после начала расследования.

Хью промолчал. Он ведь и сам не раз задавался этим вопросом, но так и не нашел ответа. Ни после бесед с Гарри Миллером, ни после бесед с полицией, занимавшейся делом. У людей порой едет крыша от чувства вины, и и приходят, чтобы все рассказать. Такое случается. Но это точно была другая ситуация.

Гарри словно пришел, чтобы похвастаться. Он сдал себя полиции, как из жалости кидают обглоданную кость собакам: «Вот. Жрите».

Томпсон хотел снова позвать ее по имени, но осекся. В его голове целыми страницами и картинками откладывались материалы дел, и иногда он думал, что с такой фотографической памятью и вправду мог бы стать отличным адвокатом, если бы только захотел. И вот сейчас – пять букв всплыли перед его глазами. Шрифт «Times New Roman», кегль четырнадцать, материалы дела за февраль. Мария Хюгге. Жена одного из подозреваемых по делу Хобартов, которого, правда, довольно быстро отпустили. Томпсон ощутил, как в его голове закрутились шестеренки. Он начал складывать мысли в цепочку.

О, черт.

– Спасибо за ваше время, – сказала она, не скрывая разочарования от результатов беседы, и спрыгнула со стула. – Боюсь, я спешу. И вас я тоже не буду больше отвлекать от дел.

– Вы можете не переживать, – сказал он быстрее, чем успел подумать, и тоже встал со стула.

– Переживать? – переспросила она.

– Что Гарри не виновен. Вы же этого боитесь. Ведь если он не виновен, то это сделал… кто-то другой.

Детектив уставилась на него, приоткрыв рот, и из-под тонких губ показались маленькие неровные зубы. Хью испугался, что ими она сейчас прокусит ему горло.

– Против Гарри достаточно улик, – сказал Хью шепотом. – Это дело закрыто.

Она не сводила с Хьюберта глаз, и он пожалел, что вообще решился об этом заговорить. К его облегчению, в ее кармане загудел телефон. Она посмотрела входящее сообщение.

– Черт. Черт! – выкрикнула она, и в панике стала набирать чей-то номер. Она приложила трубку к уху и рывком сгребла со стола свои ключи и книгу. – Простите, мистер Томпсон, мне нужно бежать. Ну давай, возьми трубку! Дилан! Да, это я, у нас проблема. Лиам кое-что нашел. Но сначала пообещай, что не заставишь писать объяснительную!

Детектив выбежала из кофейни. Колокольчик ударился о стеклянную дверь и жалобно визгнул. В окно Хью видел, как она, крутя по сторонам головой и что-то зло крича в телефон, мчалась через оживленную дорогу к своей машине, припаркованной на другой стороне у тротуара.

Хьюбер Томпсон порадовался, что на этот раз проблема была не у него.

___

* Де-Калб (DeKalb County) — округ штата Джорджия, США.

** Юрист и главный герой фильма 1997 года «Адвокат дьявола».