Цитаты из книги «Иуда Искариот», страница 2
Кто любит, тот не спрашивает, что делать! Он идёт и делает все. Он плачет, он кусается, он душит врага и кости ломает у него! Кто любит! Когда твой сын утопает, разве ты идёшь в город и спрашиваешь прохожих: «Что мне делать? мой сын утопает!» – а не бросаешься сам в воду и не тонешь рядом с сыном. Кто любит!
Было бы совсем невозможно жить, если бы человек мог вполне точно и определенно знать день и час, когда умрет.
Жертва - это страдания для одного и позор для всех.
Кто злословит отца своего и мать свою, того светильник погаснет среди глубокой тьмы
Глупый верит всякому слову, благо разумный же внимателен к путям своим.
Так чувствовал бы себя человек, если бы ночью, когда он в доме один, все вещи ожили, задвигались и приобрели над ним, человеком, неограниченную власть. Вдруг стали бы его судить: шкап, стул, письменный стол и диван. Он бы кричал и метался, умолял, звал на помощь, а они что-то говорили бы по-своему между собою, потом повели его вешать: шкап, стул, письменный стол и диван. И смотрели бы на это остальные вещи.
– Но ты солгал! – сказал Фома.
– Ну да, солгал, – согласился спокойно Искариот. – Я им дал то, что они просили, а они вернули то, что мне нужно. И что такое ложь, мой умный Фома?
- В час дня, ваше превосходительство.
И этот "завтрашний час дня", который еще так недавно ничем не отличался от других, был только спокойным движением стрелки по циферблату золотых часов, вдруг приобрел зловещую убедительность, выскочил из циферблата, стал жить отдельно, вытянулся, как огромный черный столб, всю жизнь разрезающий надвое. Как будто ни до него, ни после него не существовало никаких других часов, а он только один, наглый и самомнительный, имел право на какое-то особенное существование.
- Ну? Чего тебе надо? - сквозь зубы, сердито спросил министр.
Орали граммофоны:
- В час дня, ваше превосходительство! - И черный столб ухмылялся и кланялся.
Плакали они холодными, не согревающими сердца слезами одиночества...
И вдруг на одно мгновение, на самое коротенькое мгновение, старому надзирателю, всю жизнь проведшему в тюрьме, её правила признававшему как бы за законы природы, показалась и она, и вся жизнь чем-то вроде сумасшедшего дома, причём он, надзиратель, и есть самый главный сумасшедший.
