Читать книгу: «В сумерках»
В тот день я увидела ее так близко первый раз. На землю неторопливо спускались сумерки, плавный переход ото дня к ночи, строгий и звенящий в тишине в наших северных широтах. Мое любимое время суток. Я находилась одна в доме, в почти абсолютном беззвучии, в ожидании Мариса; я читала в ноутбуке, сидя в кресле у большого окна, выходящего в сад.
Наш сад в ту пору состоял в основном из деревьев и кустарников хвойных пород, высоких и средних, с человеческий рост и стелющихся по земле. Ели и сосны росли широкой полосой, разделявшей нас с почти невидимыми соседями, дом которых виднелся вдалеке неясными очертаниями. С соседями мы никогда не разговаривали, мы просто знали, что они есть, и по вечерам они включают свет на верхнем этаже.
Больше всего в нашем саду я любила лиственницы, высаженные по углам дома. Сначала их было три: три шести-восьмиметровых невероятно красивых дерева. Потом лиственниц стало четыре; летом среди ирисов я нашла сеянец и стала выхаживать его, оберегая от разрастающихся куртин, очень близко от которых ему довелось прорасти. Когда наш еще неказистый, но с огромным желанием жить, будущий великан пережил две холодные зимы, мы бережно пересадили его на более подходящее ему место. Время тогда еще было нашим, но что-то уже витало в воздухе. Наверное, уже тогда мы с Марисом начали терять связь друг с другом, и в один из моих отъездов в город он срубил первую лиственницу, самую высокую. Конечно, он сделал это не сам, он знал, что нельзя самому рубить дерево, долго росшее на своей земле. Я спросила, зачем и почему он так сделал, и его ответ я никогда не смогу понять; он сказал, что просто так решил, все из-за того, что дерево стало слишком высоким. То дерево, как и другие два, никогда не упало бы на дом в случае природного катаклизма: все три росли на безопасных расстояниях от дома и на пологом склоне. Весь наш немаленький участок был расположен на склоне, спускающемся к реке.
Немногим позднее у нас недолгое время работал залетный рабочий, считавший себя садовником, и которого сложно назвать человеком после всего, что он сотворил. В наше короткое отсутствие псевдосадовник обрубил несколько нижних уровней веток у оставшихся двух больших лиственниц и по-варварски выстриг все можжевельники. Кусты, высаженные по периметру небольшого огорода, он вырезал, оставив вместо красиво склоняющихся ветвей ровную низкую полосу торчащих палок. Прежде это было симпатичное местечко с растущими пряными травами, морковкой, горохом и луком в разноцветных зарослях. Теперь же наш огород стал напоминать мрачное кладбище, размеченное на ячейки. Новый пейзаж с каждым взглядом на него становился сродни удару, а с огородом и всем, что там росло, с того момента для меня было покончено. Энергетика счастья ушла, вместо нее возник тяжелый мутный сгусток, медленно расползающийся по сторонам и затягивающий в себя наше пространство. Возможно, то были начальные проявления нашей черной дыры, которая позже поглотит все, что нас объединяло когда-то. Кусты было очень жаль, потому что в нашем северном крае все растет медленно, и заявленную сортом высоту в три метра наши кусты никогда не достигали, наши едва дотягивали до полутора. При виде лиственниц у меня из глаз покатились слезы. У моих любимых деревьев уже не будет длинных веток, лежащих на земле, не будет зеленой пушистой юбочки с шишками; вся их прошлая, бережно оберегаемая красота теперь стала связана со словом «никогда». Смотря на изуродованные деревья, я почувствовала, что все увиденное – это определенное начало конца. Я никогда больше не увижу высокое дерево, от макушки до земли усыпанное только что выпавшим снегом, и не увижу это же дерево в каплях дождя, переливающихся на выглянувшем из-за тучи солнце. Передо мной теперь стоит незнакомый мне столб с понадкусанными ветками, оставленный в таком виде очень сильно переоценившим себя специалистом/законченным идиотом/. И Марис это дерево таким, каким оно было прежде, никогда больше не увидит. Он не препятствовал тем безумным действиям, а значит, сам начал уничтожать все, что росло долгими годами, все, что любила я, все, что любили мы вместе. Я стараюсь не думать об этом, потому что иначе можно утонуть в слезах от боли и тоски. Спустя время Марис сказал, что срубил второе дерево, а затем еще одно. К моему внезапно появившемуся разочарованию в Марисе добавились неприятие его жестокости и грубости, откуда-то вдруг взявшейся глупости, пренебрежения простыми ценностями, обесценивания своего труда и своей истории. Для меня вырвать с корнем красивое дерево, медленно выросшее на глазах в холодной земле – это запредельно. На моих глазах ломалось пространство, все прежде любимое утрачивало свою красоту и, вместе с тем, значимость. Еще не понимая, что все происходящее в целом не случайно, я смотрела в кривое зеркало, которое с каждой минутой становилось все кривее и кривее. Самым неприемлемым оказалось то, что в это зеркало зашел Марис. Все вокруг: слова и действия людей, случайным образом попадавших в наше пространство, внезапная смерть нашего четырехлетнего жизнерадостного алабая, спонтанная вырубка деревьев, всё подавало мне сигналы о том, что нарушились границы, произошло вторжение и грядет катастрофа.
Но в тот день еще не случилось ничего из того, что заставило бы меня сильно переживать. В тот день все еще было на своих местах, кроме слегка съехавших с пьедестала наших отношений. Ну, подумаешь, ссора, у всех ссоры, и вот у нас тоже. Но меня уже потянуло в психологию и философию, я искала ответы на свои всплывающие вопросы, искала их причину и вектор, который укажет мне, где запрятана истина. Я погрузилась в изучение хитрой и запутанной пиратской карты, как и где найти зарытый клад, который, возможно, порадует меня решением какой-то части проблем.
Погрузившись в чтение, я почувствовала чье-то присутствие, пристальный взгляд на себе. Подняв глаза, я увидела за окном сову, сидящую почти напротив меня на ветке молодой и невысокой, но уже крепкой липы. Была осень, листья уже облетели, еще не спустилась ночь, поэтому ошибиться я не могла. Раньше я уже видела здесь сову, возможно, эту же, но она всегда пролетала мимо. В этот раз, боясь вспугнуть, я без движения смотрела на нее через окно, и она тоже застыла и смотрела прямо в мои глаза. Это продолжалось долго, я рассматривала ее, не могла пошевелиться, словно под гипнозом, а она будто загружала в меня обрывки истины, собрав которые, я получу свой ответ. То, что происходило, не было моим шоком от встречи с обитателем дикой природы, – это не было испугом или радостью дикого по своей сути недавнего горожанина, выбравшегося за город. Происходило именно что-то нереальное, мистическое. Спустя какое-то время сова дернула резко головой в сторону, потом снова взглянула на меня, наверное, решив, что достаточность визуального сеанса исчерпана, на прощание ярко вспыхнув своими желтыми фарами, улетела. Глядя ей вслед, в тот момент я подумала: «Какая ты красивая, прилетай еще…»
Немного позже Марис сказал, что я все выдумала про связи событий, и что на сову не стоит смотреть, как на вестника перемен, ее просто привлек свет ноутбука у меня на коленях, а из перемен у нас разве что перемены времен года. Он сказал, что на обычные вещи я отзываюсь детской реакцией, не соответствующей возрасту, сказал, что у кого-то из нас избыток воображения, сомнительные намеки на связь с природой и перебор с чувствами, которые на самом деле ни о чем… И это был тот самый Марис, который совсем недавно, выкарабкиваясь из болезни, не упускал меня из виду ни на минуту, все разговоры переводил на свой недуг, ожидая мои слова, которые запечатывали утверждением его надежды на исцеление. Он верил в знаки и в силу слова, в предвидение исцеления или предвидение смерти и требовал подтверждения собственного исцеления каждый день и внимания каждую долю секунды. Он считал, что чем больше будет сказано слов, тем скорее выздоровление. Он не догадывался о том, что порой достаточно лишь одного слова пожелания и немного времени, чтобы оно сбылось. И я заметила, что его злит собственная беспомощность и слабость и то, что это вижу я.
Хорошо, пусть будет так. Конечно, сова летела по своим делам и случайно увидела необычный для нее свет, поэтому задержалась на несколько минут, заинтересовавшись. Пусть больше не нужны деревья, уже вырванные со своих мест, пусть не нужны розовые кусты, безжалостно выдранные и пересаженные на новые места и вскоре погибшие. И не буду говорить о том, что смерть собаки – часть большего горя, которое увеличивается день ото дня. И, хотя он признал то, что работа того садовника сравнима с варварством и признал, что раньше было красивее, и даже уволил того кретина, но все им сказанное было до краев наполнено равнодушием, которого прежде не было. Я, пожалуй, во всем соглашусь с Марисом, потому что и я вынужденно понизила степень важности всего, что объединяло нас.
Я узнала, что мы стали персонажами сказки о снежной королеве, Марису – Каю попали в глаза осколки льда, и он, прицепив свои санки к настигшему его вихрю, с любопытством умчался. Только вот строить из себя бедняжку Герду некому. Я разнесла в холодную острую пыль все уцелевшее. Нет, я не сожгла и после не заморозила дом. Я уничтожила остатки нашего «мы», его больше нет и не из чего создать заново, а внезапно возникающие слайды прошлого вызывают лишь сомнения в том, что оно вообще могло быть. Возможно, та холодная пыль, оттаяв, была немного похожа на слезы, но и их высушил и разметал по сторонам света ветер. Марис, в попытках вернуться из иллюзорных чертогов, обнаружил, что к дверям не подобрать ключей, а звук собственного голоса разбивается вдребезги о стену, уходящую в бесконечный верх. Я замечаю его звонки, но не прерываю их ни словами «алло», «да» или «больше не звони», ни нервным отключением телефона. Я позволяю звонкам растворяться в монотонном дневном шуме.
В последнюю нашу встречу он сказал: «Было же хорошо прежде? Жаль, что прошло…» Его голос был театрально наполнен холодом, жесткостью и равнодушием, которые уже не резали на части наше пространство. Ничего нашего уже не было, и слова упали в пустоту. Я согласилась: «Жаль…»
То прощание резко оторвало нас друг от друга и унесло в противоположные стороны, столкнуло с другими людьми, обстоятельствами, проблемами и разговорами, другими радостями и печалями. То прощание через минуты, часы и сезоны привело к забвению чувств, к безучастному отпусканию в свободный полет собственных воспоминаний… Люди говорят, что время лечит. Это не так. Время вовсе не лечит. Время попросту стирает значимость всего… если вы не стерли это сами…
Теперь у меня есть свой собственный сад, в который без моего согласия никто из посторонних не заходит. И ко мне иногда прилетает сова. Конечно, это уже совсем другая сова, потому что я сменила местоположение с севера на юг. И эту сову точно не интересует свет от моего ноутбука, и нас не разделяют ни окна, ни другие преграды. Порой я чувствую, что она прилетит, выключаю повсюду свет и жду ее в саду. И она прилетает примерно в одно и то же время, в сумерках, в наш любимый с ней час. Она садится на ветку старой яблони, и мы смотрим друг на друга. Потом она улетает, может быть, еще к кому-то, а я понимаю, что она снова принесла с собой любовь и наполнила меня ею. И каждый раз, глядя, как она, прощаясь, машет крыльями, я говорю ей: «Прилетай еще…»
