Читать книгу: «Дети русской эмиграции»

Name: Дети русской эмиграции
ISBN: 978-5-389-28994-9

Шрифт:

КоЛибри^®

О русских детях в изгнании

«Пережитки последних страшных лет еще дают себя чувствовать даже здесь, в мирной обстановке, когда, казалось бы, все жуткое осталось позади, когда нечего бояться и некуда бежать…»
(из сочинения ученицы Русской гимназии в Моравской Тржебове)

Для любого государства нет худшего бедствия, чем гражданская война. Минуло чуть более 100 лет, как в России началась Гражданская война, но и сегодня эта тема остается одной из самых острых и актуальных в отечественной истории. Хотя и с трудом, но к нам приходит осознание именно трагичности этого события, ведь гражданская война, самая противоестественная из всех войн, по своей сути является братоубийственной.

Исторические события ушедшего века потрясли устои нашего государства и глубоко раскололи российское общество. Оценка тех событий не могла быть для всех одинаковой и простой. Многие тогда впадали в идеологические крайности. Кульминацией всех этих идеологических противоречий явилась Гражданская война, в которой бессмысленно искать виновных. Представители обеих противоборствующих сторон – граждане той же России, будущее которой они видели по-разному. Те и другие были подготовлены к войне психологически. Нетерпимость и радикализм были присущи не только политическим лидерам, но и основной массе граждан. Четырехлетняя мировая война, также сыгравшая в судьбе России свою роковую роль, привела к тому, что человеческая жизнь практически обесценилась. Террор, возведенный в основополагающие принципы политики «красных» и «белых», стал характерной особенностью Гражданской войны в России.

В этом жесточайшем и бескомпромиссном противостоянии большевики сумели одержать верх. Около 1,5 миллиона российских граждан оказались за пределами своей Родины, не приняв новой власти и выбрав для себя судьбу изгнанников. Было бы неверно не отметить и даже не подчеркнуть, что идеологическое противостояние между разными партиями и группами продолжилось в течение долгого времени среди тех, кто вынужден был покинуть Россию.

У преобладающего большинства российских изгнанников огромные трудности возникли уже с первых дней пребывания на чужбине. Многим тысячам русских людей пришлось пройти через беженские лагеря Турции, найти страну для проживания и обустройства, найти работу и жилье, получить правовую защиту. Наши соотечественники оказались раскиданными по всему миру. Русский Берлин и Париж, Прага и Белград появились в их жизни не сразу. Далеко не все государства, сами пребывавшие в нелегком положении после окончания Первой мировой войны, были готовы принять большие потоки беженцев из России. К тому же пришлось пережить и еще одно разочарование, очень больно ударившее по русским изгнанникам. Бывшие союзники по борьбе с Германией не сделали исключения для русских, не приняли активного участия в их судьбе. Франция хотя и участвовала в эвакуации военных чинов белых армий и гражданских лиц из России, но, как и другие страны, не предоставила благоприятных условий для проживания на ее территории даже представителям военной эмиграции. Все русские беженцы оказались среди прочих. В правовом отношении они были приравнены к категории иностранцев, поэтому им приходилось рассчитывать больше на собственные силы. Многие из них могли существовать только за счет благотворительной помощи. К тому же психологическая неподготовленность к жизни вне России усугубляла и без того сложное положение людей. В этой ситуации особое значение приобрела способность русских беженцев к самоорганизации, к созданию структур для решения этого комплекса проблем. Эту роль сыграли благотворительные, профессиональные, общественные, культурно-просветительские и другие организации. Не только социальная защита являлась основным направлением в их деятельности. Огромный и поистине бесценный вклад они внесли в сохранение русскими изгнанниками национальной идентичности, помогая пережить унижения беженской жизни, помогая адаптироваться и интегрироваться в жизнь принимавших стран.

Созданные многочисленные организации не только помогли в обустройстве на чужбине, но, являясь фактически центрами русской жизни, помогли изолировать свой русский мир от иностранного влияния. Идея о принадлежности к Зарубежной России давала возможность примириться с новыми условиями жизни. При этом понятие «Зарубежная Россия» было наполнено вполне конкретным содержанием – создавались такие очаги национальной культуры, как театральные общества, хоры, оркестры, научные организации и союзы, русские музеи, библиотеки, архивы и, конечно, русские учебные заведения.

В нашем сознании олицетворением эмиграции стал в первую очередь военный человек, прошедший Крым, военные лагеря Галлиполи, Лемноса и Бизерты, из которых ему с огромным трудом удалось переехать в Болгарию или Королевство сербов, хорватов и словенцев (с 1929 г. Югославия). Гражданская война вошла буквально в каждый российский дом, не только перевернула жизнь взрослых, но и лишила детства тысячи детей, разрушила их счастливую жизнь в родной семье вместе с любящими родителями, родными и друзьями. В результате на улицах разных иностранных городов оказались тысячи русских детей, часто беспризорных, голодных, оборванных, больных, без работы и жилья. Многие из них принимали участие в Гражданской войне, испытали все тяжести исхода из России, приспосабливались к жизни там, куда забросила судьба.

Далеко не все дети оказались на чужбине вместе с родителями. Многие были вывезены педагогами вместе с учебными заведениями, при этом родители остались в России. На чужбине оказались дети-сироты, у которых родители и родные погибли. Здесь же оказались дети-фронтовики, эвакуированные в составе частей Русской армии. Русские дети оказались в безвыходном, катастрофическом положении и, как никто другой, нуждались в экстренной помощи, без которой они могли погибнуть.

Перспектива даже кратковременного пребывания на чужбине, как казалось вначале, поставила перед эмиграцией неотложную задачу – спасти этих детей, прежде всего от физической гибели. Забота о них из всех задач, стоявших перед русской эмиграцией, являлась одной из самых важных и ответственных. Решить эту задачу, без преувеличения, могла лишь русская школа. Именно в русской школе можно было создать особую атмосферу, в которой могла оттаять детская душа. Памятка учащегося русской гимназии им. Ф. М. Достоевского в Харбине начиналась словами: «Я живу в Маньчжу-Ди-Го, но в то же время я учусь в русской гимназии, где изучаю наше православное вероучение и богослужение, соблюдаю добрые обычаи и праздники Родной Земли, проникаюсь ее лучшими заветами, изучаю родной язык, литературу и искусства, историю и географию моего Отечества – России».¹ Несмотря на огромные трудности, связанные с созданием, русская школа практически сразу доказала свою необходимость, доказала, что она выполняет свою национальную функцию – готовит детей к возвращению на Родину, где они будут полезны, будут служить своей стране.

Главная задача, вставшая на начальном этапе эмиграции и заключавшаяся в обеспечении детей крышей над головой, питанием, образованием и воспитанием, была выполнена. Выполнена, несмотря на то что классы первых русских школ часто размещались в палатках и бараках беженских лагерей, ученики не имели тетрадей, карандашей и учебников, нередко преподавание велось в устной форме, ученикам не хватало еды, одежды, дров, чтобы отопить класс.

Характерной особенностью школьного строительства в начальный период беженства являлось стремление открыть при школе интернат для детей-сирот и для детей, вывезенных из России в составе школьных заведений. Как оказалось, проживание в интернате было чрезвычайно важным и для детей, выехавших вместе с родителями. Как написала об этом одна из инициаторов создания первых русских школ в Турции А. В. Жекулина гр. С. В. Паниной еще в октябре 1920 г.: «Если мы этого не сделаем, то мы погубим весь детский план. При сложившихся условиях дети не могут жить у своих родителей сейчас, ибо родители эти не имеют подчас ни крова, ни пищи».²

К сожалению, как и в начальный период эмиграции, дальнейшее развитие русского школьного дела зависело главным образом от иностранных источников финансирования, поскольку русские учебные заведения не могли содержаться за счет самой русской эмиграции, испытывавшей большие материальные трудности. Создатели первых русских учебных заведений приложили много усилий, чтобы привлечь внимание к русской эмигрантской школе, ставшей родным домом для тысяч детей-изгнанников. Определенную роль в этом суждено было сыграть и самим русским школьникам.

12 декабря 1923 г. в Русской гимназии в Моравской Тржебове по распоряжению директора были отменены два смежных урока для того, чтобы ученики написали сочинения на тему «Мои воспоминания с 1917 года до поступления в гимназию». Позднее такие же сочинения писали учащиеся ряда других русских школ в Югославии, Болгарии и Турции. Было написано 2400 сочинений, в которых их авторы рассказали не только о том, что им пришлось пережить на Родине и во время скитаний по разным странам, но и о том, какую роль в их судьбе сыграла русская национальная школа.

У всех детей, переступивших порог русской школы, своя собственная судьба, историю которой они и рассказали. Из этих отдельных историй сложилась их общая история, история поколения, чье детство совпало с судьбоносными событиями в России, круто перевернувшими жизнь ее народа. Читая эти сочинения-исповеди, очень трудно оставаться равнодушным. Даже выдержки из них не могут не тронуть душу читателя. Маленькие авторы воспоминаний, как правило, мало что помнили о России. Как уже упоминалось выше, среди учеников русских школ и гимназий было много уже почти взрослых юношей и девушек, чье образование было прервано на Родине и продолжено в эмиграции. Они быстро повзрослели, в сочинениях они высказали мысли почти взрослых людей. Их воспоминания отличаются большой эмоциональностью и искренностью.

Как и многие взрослые, дети далеко не все понимали и осознавали происходившее и задавались вопросом, как могло так случиться, что свои люди начали убивать друг друга, а проигравшим нужно было куда-то бежать.

«Когда мне приходится вспоминать о прошлом, то мне становится страшно и печально» (16-летний юноша, ученик 4-го класса Русской реформированной гимназии в Праге).

«Через несколько времени пришла мама, благословила меня и сказала, что я должна ехать с институтом, потому что она сама не знает, как проживет, а я ей совсем свяжу руки. Маме надо было уже уходить, так как нас уже ставили в пары. Наскоро перекрестив и поцеловав меня, мама направилась к выходу, и тут-то я заметила, что у ней на глазах блестели слезы, я бросилась к ней и начала тоже плакать и просить, чтобы она взяла меня домой, никаких доводов я не понимала, и одна только жгучая мысль вертелась у меня в голове – вернуться домой» (ученица 7-го класса Шуменской русской гимназии, в прошлом воспитанница Одесского института).

«Вспоминается тяжелая картина эвакуации. Эти измученные, изнуренные солдаты, воины, которые боролись за спасение своей Родины, а теперь разочарованные, потерявшие надежду, едут, куда сами не знают. Им все равно было тогда, куда их везли. Они чувствовали, что они покидают свою родную любимую Родину. Они молча прощались с милым родным берегом, который скоро станет для них чужой и далекий» (17-летняя девушка, ученица 6-го класса Шуменской гимназии).

«Я была сестрой милосердия. Долго. Очень долго. И благодарю судьбу за то, что она мне послала этот небольшой, но тяжелый, ох, какой тяжелый, красный крест. Я научилась понимать чужие страдания, научилась осторожно обращаться с людьми, научилась ценить нашего русского долготерпеливого солдатика, который так кротко пил горькую чашу страдания до конца, и какого конца! Как умеют умирать русские люди! Это не фразы, не красивые слова (мне не до фраз сейчас, да и кому они нужны?), а действительные убеждения, что так умеют умирать только русские люди. Тяжелые ночные дежурства, страшная ответственность за этих взрослых, но беспомощных людей, мне, шестнадцатилетней девочке, в конце концов оказались не под силу, и я попала в санаторию… для нервных больных» (ученица 8-го класса Русской гимназии в Моравской Тржебове).

Многие сочинения содержат слова искренней любви к России, о чувствах, которые авторы испытали, покидая ее.

«Расставание с родиной наполнило душу тоской, и вставал невольный вопрос, увидим ли мы снова свою мать – Россию и скоро ли» (18-летний ученик 6-го класса Шуменской гимназии).

«Боже, какой это был ужас! Первый раз в жизни поняла, как я люблю Россию, и как тяжело из нее уезжать…» (ученица 5-го класса Русской гимназии в Моравской Тржебове).

Конечно, среди учеников, участников Гражданской войны, большинство были откровенными противниками «красных», против которых они с оружием в руках боролись. Они горячо осуждали друзей детства или одноклассников, которые встали на другую сторону и поддержали большевиков.

«Я был среди белых. Видя Родину в море крови, я не мог спокойно продолжать свое прямое дело – ученье, и по первому зову я с винтовкой в руках шел с отрядом белых биться за честь, за благо Родины, России» (ученик 4-го класса Реального училища в Земуне).

Но были и такие, кто понимал, что с другой стороны фронта такие же русские люди, что брат убивает брата, что война братоубийственная.

«Я был еще мал и не задумывался над тем, что это ведь брат убивает брата и льются потоки родной русской крови» (20-летний ученик 6-го класса Шуменской гимназии).

«А завтра с рассветом бой. Сколько русских жизней падут ни за что. Я в этом лагере, а там, быть может, мой брат. И я, и он завтра пойдем друг на друга. Хочется крикнуть: “Постойте, люди! Что вы делаете, что вы не можете разделить между собой?..” Это был последний бой на земле родной. О, какие переживания были тогда! Не знаю, чем объяснить, но мне почему-то хотелось тогда умереть, лишь бы остаться там, на родной земле…» (24-летний ученик 7-го класса Шуменской гимназии).

«И пошли разбои, грабежи, стали убивать друг друга. В каждом видели врага. Дошло до того, что сын пошел на отца, а отец на сына. Дальше, казалось, идти некуда» (ученик 7-го класса Русской гимназии в Моравской Тржебове).

«Голодные, измученные, мы вынуждены были добывать себе одежду и пищу, зачастую прибегая к насилию, а там, в тылу, толстые бары весело проводили время, забыв о том, что их веселье построено на костях мальчишек-гимназистов. Обещая освобождение освобожденному населению, мы, ничем не отличаясь от большевиков, грабили его» (21-летний ученик 6-го класса Шуменской гимназии).

Почти все авторы, заканчивая сочинения, высказали немало слов благодарности в адрес родной школы, своих учителей и воспитателей.

«Границу я перешел без всяких виз, на границе меня поймали и хотели меня отправить обратно. Но после долгих просьб я попал в гимназию… Трудно привыкнуть к ученической жизни после пятилетнего скитания… Чехам же я никогда не забуду их гостеприимство и их материальную помощь русской молодежи. Чехи не дали погибнуть русской культуре» (ученик 6-го класса Русской гимназии в Моравской Тржебове).

«Русская Константинопольская гимназия, благодаря хлопотам общественных организаций и гостеприимству Чехословакии, попадает в выдающиеся условия. И мне кажется, эта гимназия, находящаяся в лучших условиях по сравнению с другими учебными заведениями, сумеет воспитать для России сотни честных, горячо любящих Россию и ее исторически сложившиеся традиции людей» (ученик 8-го класса Русской гимназии в Моравской Тржебове).

«Всю жизнь буду благодарна моим воспитателям и учителям, потратившим столько сил для общего блага русских детей» (ученица 6-го класса Английской школы для русских девочек на о. Проти).

«На всю жизнь у меня останется в памяти самое светлое воспоминание о жизни, проведенной в нашей школе. Эти годы будут самыми светлыми годами в моей жизни» (ученица 6-го класса Английской школы для русских девочек на о. Проти).

Откровения этих рано повзрослевших детей дают нам богатую пищу для размышлений и заставляют задуматься над нашим прошлым. Они подводят нас к осознанию того, что та война, принесшая всей стране столько горя, братоубийственная. И главное, она не должна повториться. Каждая цитата из этих сочинений могла бы дать название или стать эпиграфом к любому исследованию по этой теме.

На первый взгляд кажется, что нам хорошо известен круг исторических документов, которые должны составить основу исследований по истории Гражданской войны или истории Русского Зарубежья. Будет справедливым утверждение, что среди них свое достойное место должны занять детские школьные сочинения на тему «Мои воспоминания с 1917 года до поступления в гимназию». Их авторы передали дух и атмосферу целой эпохи. В этом и заключается их особая историческая ценность. Современным историкам не следует ждать, что детские сочинения сообщат им много неизвестных ранее фактов. Их авторам было от 6 до 24 лет, да и писали они свои сочинения всего два часа. Если ученики гимназии в Моравской Тржебове написали сочинения в тетрадях, указав фамилии, класс, то в других школах сочинения написаны карандашом на отдельных листах бумаги, на которых имеются отметки только о возрасте и классе ученика.

Даже если принять во внимание, что авторы сочинений что-то преувеличили, это не делает их менее ценными историческими документами. Роковые события 1917 г. и Гражданская война в России определили судьбу каждого ученика. История их жизни на чужбине отражает историю Зарубежной России, которая, в свою очередь, является составной частью нашей общей отечественной истории.

Значение этих школьных сочинений было сразу же высоко оценено не только педагогами и воспитателями, но и всеми теми, кто занимался решением вопросов школьного строительства и, конечно, членами Педагогического бюро по делам средней и низшей школы за границей, по инициативе которых учащиеся русских школ в Европе писали свои сочинения-воспоминания. Педагогическое бюро было создано в 1923 г. на 1-м съезде деятелей средней и начальной русской школы в Праге. Оно сыграло огромную роль в создании широкой сети русских школьных заведений, в поддержании их работы, в координации деятельности педагогических и общественных организаций.

Выдержки из сочинений учеников Русской гимназии в Моравской Тржебове под названием «Воспоминания 500 русских детей» были опубликованы в «Бюллетене Педагогического бюро», № 4, 1924 г. В 1925 г. был издан сборник статей под редакцией председателя Педагогического бюро профессора В. В. Зеньковского «Дети эмиграции» (Прага, 1925). В сборник вошли статьи В. В. Зеньковского, Н. Н. Цурикова, кн. П. Д. Долгорукова, А. Л. Бема, В. М. Левицкого, В. В. Руднева, которые, проанализировав детские сочинения, рассказали о роли русской национальной школы в судьбе молодого поколения эмиграции, которое смогло вернуться к нормальной жизни после выпавших на их долю испытаний.

Материалы, опубликованные в этих изданиях, перепечатывались в эмигрантских газетах, таких как «Последние новости», «Руль», «Возрождение», «Сегодня» и многие другие. На страницах газет появились многочисленные статьи, рассказывавшие читателям о положении русских детей, о значении русской школы в их жизни, о необходимости перевести полученный материал на иностранные языки с тем, чтобы иностранные благотворители поддержали русское школьное строительство материально.

Для примера достаточно остановиться на целой серии публикаций разных авторов в парижской газете «Возрождение», сделанных в июле 1925 г. В. М. Левицкий написал: «Дети и подростки сделали большое дело: они искренне и честно рассказали о себе, приоткрыв завесу, скрывающую тайники изломов души современной молодежи. Долг взрослых любовно и внимательно прислушаться к этому огромному двухтысячному хору детских и юношеских голосов. Ведь это голоса граждан будущей, новой России».³

П. Б. Струве дал такую оценку сборнику «Дети эмиграции»: «Это жуткая и страшная книга, которую можно было назвать “книгой детской скорби и гнева”. Никто даже из нас, переживших революцию, не сможет прочесть ее без глубочайшего и трепетного волнения. То, чего не может достаточно убедительно выразить никакая наука и никакое искусство, вырастает в этом иногда бессвязном детском лепете, в этих бесхитростных юношеских исповедях в картину, захватывающую, потрясающую…».⁴

С. И. Варшавский в своей статье предложил перевести книгу на иностранные языки и сделал вывод: «Если нужно в нескольких словах формулировать единодушный вывод, к которому приходят все авторы этой исключительной важности книги, то он таков: спасайте подрастающее поколение, дайте возможность русским детям продолжить школьное образование, школа помогла затянуться ранам, которым подверглась детская душа за эти страшные годы гражданской войны и беженства, но выбросьте детей из школы, и эти раны откроются».⁵

Профессор К. И. Зайцев также выразил надежду, что вышедший сборник «Дети эмиграции» привлечет к себе внимание и поможет в поиске финансовых источников для поддержания русской национальной школы: «Обращает на себя внимание то теплое и сердечное отношение к школе, которое характерно для детей и ярко выступает в их школьных сочинениях. Школа сыграла в их жизни огромную положительную роль. Дай Бог, чтобы разбираемая нами книга привлекла внимание общественности к русской школе и, в частности, обусловила новый приток средств к ней. Для этого нужно эту книгу перевести на иностранные языки».⁶

«Теперь я чувствую, что гимназия дала мне очень, очень многое. И горячо благодарю и буду всегда благодарить своих дорогих наставников»
(из сочинения ученика Шуменской гимназии)

Создание русской школы в 1920–1924 гг. находилось в прямой зависимости от условий экономического и политического положения приютивших стран. Изменялось положение и условия пребывания беженцев в какой-нибудь стране к лучшему, волны русских перекатывались туда. Здесь возникали русские беженские школы. К середине 1920-х гг. основной поток беженцев из России осел на Балканах и в государствах, ранее входивших в состав Российской империи. Большой наплыв русских беженцев в Германию произошел лишь в 1920 г., поскольку жизнь там была дешевой, что было очень важным для русского беженца, материальное положение которого было зачастую катастрофическим. Франция открыла свои двери в конце 1923–1924 г.

Первые русские беженские школы стали возникать еще в начале 1920 г. Уже в апреле 1920 г. в Варне, куда прибыло много беженцев из России, была открыта гимназия для русских детей. В июне 1920 г. открылась русская гимназия в Софии. В июне 1920 г. В. В. Нератова, супруга русского дипломатического представителя в Турции, открыла в Константинополе гимназию, получившую название Крестовоздвиженская. В декабре 1920 г. в Константинополе Всероссийским союзом городов (ВСГ) была открыта русская гимназия, попечительский совет которой возглавила член ВСГ А. В. Жекулина. Русские учебные заведения для детей русских беженцев были открыты в беженских лагерях на острове Халки, на острове Лемнос, в беженских лагерях «Селимье» и «Тузла». В феврале 1921 г. в Галлиполийском лагере начала свою работу гимназия, созданная усилиями военного командования Русской армии. Среди тех, кто покинул Россию в тот период, оказалось немало воспитанников кадетских корпусов. В январе 1920 г. из Одессы отправились в изгнание кадеты Одесского, Киевского и 2-й роты Полоцкого кадетских корпусов. Воспитанники корпусов были эвакуированы в Сараево. В феврале 1920 г. покинули Новороссийск кадеты Донского кадетского корпуса имени императора Александра III. Корпус продолжил свою деятельность в Измаилии (Египет). В ноябре 1920 г. произошла эвакуация Крымского корпуса, созданного Главнокомандующим Русской армией генералом П. Н. Врангелем. Корпус был размещен в Стрниште, затем в Белой Церкви. Сразу же по прибытии в Бизерту (Тунис) Русской эскадры была открыта начальная школа на броненосце «Георгий Победоносец». В 5 км от Бизерты в форте Джебель-Кебир был открыт Морской корпус для эвакуированных воспитанников Севастопольского морского корпуса и Владивостокских гардемаринских классов. Перечень русских учебных заведений, созданных уже в начальный период беженства, можно было бы продолжить и далее.

Ранее уже не раз подчеркивалось, что забота о детях, в большом числе оказавшихся на чужбине, относилась к числу первостепенных задач, вставших перед российскими эмигрантами.

В деле оказания помощи русским детям объединили свои усилия представители разных политических партий и группировок, считая это своим долгом. Вот лишь один из примеров. Во Франции в январе 1924 г. был создан Комитет попечительства о русских детях, председателем которого был избран известный дипломат, председатель Совета (Совещания) послов М. Н. Гирс. Членами Комитета были Епархиальное управление русскими православными церквями в Западной Европе, Российское общество Красного Креста, Российский земско-городской комитет помощи российским гражданам за границей, Союз русских офицеров, Военно-морское агентство, Русский национальный союз, Русская академическая группа и др. Всего 20 организаций и учреждений. В список членов Комитета входили почетный председатель Комитета и член-основатель митрополит Евлогий, председатель Комитета и член-основатель М. Н. Гирс, Г. Л. Нобель, С. Н. Третьяков, дипломатический представитель во Франции В. А. Маклаков, его сестра М. А. Маклакова, А. И. и Н. И. Гучковы, генерал Е. К. Миллер, кн. В. П. Трубецкой, кн. Л. В. Урусов и другие.

Среди тех, кто в эмиграции посвятил свою жизнь служению детям, были А. В. Жекулина, известный в России педагог и общественный деятель, заместитель председателя Педагогического бюро по делам средней и низшей школы за границей, председатель Объединения русских учительских организаций за границей, А. П. Петров, бывший преподаватель Донского кадетского корпуса, директор русской школы ВСГ в Константинополе, затем директор Русской гимназии в Моравской Тржебове, В. Н. Светозаров, помощник директора Русской гимназии в Константинополе, затем директор Русской гимназии в Моравской Тржебове, сменивший на этом посту А. П. Петрова, директор Русской реформированной реальной гимназии в Праге, председатель Союза русских педагогов в Чехословакии, заместитель председателя Правления Объединения русских учительских организаций за границей, генерал А. А. Бейер, в прошлом преподаватель Константиновского военного училища, директор Шуменской русской гимназии, А. П. Дехтерев, воспитатель Шуменской русской гимназии, А. И. Тыминский, педагог, общественный деятель, бессменный директор Русской гимназии в Каунасе, и многие другие педагоги и воспитатели.

Участвуя в работе различных эмигрантских организаций, всемерно способствовали поддержанию русской школьной сети государственные, политические, общественные деятели, деятели науки и культуры – В. В. Руднев, известный в России и эмиграции политический и общественный деятель, последний московский городской голова, член Российского земско-городского комитета по оказанию помощи российским гражданам за границей (РЗГК), в составе которого около десяти лет занимался попечением о русских детях, автор многочисленных трудов о русской беженской школе, кн. П. Д. Долгоруков, общественный и политический деятель, постоянный член Педагогического бюро, с 1929 г. председатель Центрального фонда при ЦК Дня русского ребенка, кн. Г. Е. Львов, в прошлом депутат Государственной Думы, министр-председатель Временного правительства, председатель Правления РЗГК, П. П. Юренев, депутат Государственной Думы, министр путей сообщения Временного правительства, возглавлял Временный комитет Союза городов. Попечительский совет в русской школе «Александрино» в Ницце возглавил великий князь Андрей Владимирович. В 1921 г. основал и содержал на собственные средства приют-школу в Ариане (близ Ниццы) М. И. Рябушинский. Также на собственные средства содержала основанное ею общежитие для русских девочек в Сен-Клу (близ Парижа) выдающаяся русская балерина А. П. Павлова.

Огромную помощь в создании и поддержании деятельности русских детских учреждений, в том числе школьных, оказали дипломатические представители в разных странах. Интересы российской эмиграции в Верховном комиссариате по делам беженцев защищал представитель Совета послов К. Н. Гулькевич, в прошлом дипломатический представитель в Швеции.

Особая роль в судьбе русской беженской школы принадлежала представителям Русской православной церкви, многие из которых с самого начала беженства были в числе создателей русских школ и педагогов. Много внимания проблемам религиозного воспитания молодого поколения эмиграции оказывал митрополит РПЦ в Западной Европе Евлогий. Еще в 1921 г. было организовано Русское студенческое христианское движение (РСХД) во главе с проф. В. В. Зеньковским. В 1925 г. в Париже был открыт Свято-Сергиевский институт, который готовил священников для православных приходов во Франции и в других странах. В 1934 г. был открыт богословский факультет в Институте Святого князя Владимира в Харбине.

Много сил русской школе отдали российские ученые, которые стали авторами учебников, читали лекции учащимся, активно работали в составе организаций и объединений, занимавшихся постановкой школьного дела в разных странах. Среди них проф. В. В. Зеньковский, русский религиозный философ, председатель РСХД, первый председатель Педагогического бюро по делам средней и низшей школы, проф. Е. П. Ковалевский, председатель отдела средней школы Русской академической группы в Париже, уполномоченный по учебной части Российского общества Красного Креста, проф. Д. М. Сокольцев, проф. И. М. Малинин, проф. В. Д. Плетнев, проф. Н. М. Могилянский, проф. И. А. Базанов, проф. Г. В. Вернадский, проф. А. Л. Бем, проф. С. В. Завадский, проф. И. И. Лаппо, проф. С. А. Острогорский, проф. А. Н. Фатеев, проф. А. В. Флоровский и многие другие.

Во многом благодаря инициативе российских ученых было создано Педагогическое бюро по делам среднего и низшего образования за границей, о котором упоминалось выше. Идея о необходимости создания центра для координации деятельности организаций, занимавшихся русским школьным строительством в разных странах, высказывалась участниками 1-го (октябрь 1921 г.) и 2-го (октябрь 1922 г.) съездов русских академических организаций за границей. Образованное в апреле 1923 г. Педагогическое бюро с самого начала своей деятельности зарекомендовало себя одной из самых авторитетных организаций, созданных усилиями представителей российской эмиграции в межвоенный период. В первый состав бюро вошли: председатель проф. В. В. Зеньковский, тов. председателя А. В. Жекулина, казначей кн. П. Д. Долгоруков, секретарь проф. А. Л. Бем, члены президиума проф. А. П. Фан-дер-Флит, проф. С. И. Карцевский, М. Д. Аргунова, Д. Д. Гнедовский, М. А. Горчуков, А. И. Данилевский, А. А. Ких, З. А. Макшеев, проф. Н. М. Могилянский, В. В. Руднев, С. М. Рыжков, В. Н. Светозаров, М. И. Соболев, проф. Д. М. Сокольцов, М. Н. Стоюнина, Ф. С. Сушков. Представителями бюро в различных странах были: в Англии – Н. А. Ганс, в Бельгии – Е. М. Варшавер, в Болгарии – П. Н. Соковнин, в Германии – Ф. Ф. Штейнман, в Финляндии – К. А. Александров, во Франции – Е. П. Ковалевский, в Латвии – В. М. Тихоницкий, в Греции – С. В. Зубарев. С мая 1923 г. в Праге началось издание «Бюллетеня Педагогического бюро по делам средней и низшей школы за границей». К сожалению, Педагогическое бюро было вынуждено прекратить свою деятельность в начале 1930-х гг. Его члены, понимая, что это отрицательно отразится на положении русских школ, предприняли шаги к тому, чтобы перенести свою деятельность в США. Однако этого сделать не удалось.

Созданию широкой сети школьных учреждений в разных странах Европы способствовала деятельность и других эмигрантских организаций, например таких, как Российское общество Красного Креста, Комитеты русских эмигрантов в Эстонии и Латвии, Русский попечительный Комитет в Польше, Объединение русских учительских организаций, Союз русских педагогов в Чехословацкой Республике и многие другие.

Несомненно, очень весомый вклад в русское школьное дело внесли земско-городские объединения, восстановившие свою деятельность за рубежом, чей опыт был востребован и использован. Среди них Российский земско-городской комитет помощи российским гражданам за границей, Всероссийский союз городов, Временный главный комитет Всероссийского союза городов за границей, Всероссийский земский союз. Несмотря на то что объединения земских и городских деятелей были созданы для оказания всех возможных видов помощи – от создания бесплатных столовых до переселения беженцев в другие страны, – их роль в организации русских школьных заведений очевидна и бесспорна.

Благодаря настойчивой и целенаправленной деятельности представителей российских общественных организаций к оказанию помощи детям русских беженцев удалось привлечь внимание целого ряда международных организаций. Еще в Константинополе помощь русским беженцам была оказана Американским Красным Крестом, Международным комитетом Красного Креста, Христианским союзом молодых людей и др.

Большое значение для эмигрантских организаций, занятых созданием русских школьных учреждений, имело тесное сотрудничество с организованным в 1921 г. Верховным комиссариатом по делам беженцев при Лиге Наций, главой которого был норвежский полярный исследователь Ф. Нансен. Забота о русских детях, если и не являлась первоочередной задачей Верховного комиссариата, то все же относилась к категории важных. Представители РЗГК, РОКК и Совета послов входили в состав Совещательного комитета частных организаций при Верховном комиссариате Лиги Наций. При непосредственном участии Верховного комиссариата был осуществлен перевод русских детских учреждений, в том числе и школьных, из Турции в другие страны Европы. Решение этой задачи явилось важным фактором в создании широкой сети русских учебных заведений.

Большую роль Верховный комиссариат, а с 1931 г., после его ликвидации, Международное бюро имени Нансена сыграли в решении вопроса финансирования русских школьных учреждений. Как известно, эти организации не имели собственной финансовой базы, но они могли успешно содействовать поиску необходимых денежных средств у различных международных благотворительных и кредитных организаций. Особенно необходимой эта помощь становится в конце 1920-х – 1930-е гг., когда большинство стран мира охватил экономический кризис. Нехватка средств привела к нарастанию кризисных явлений в развитии русского школьного дела.

Однако следует признать, что самая большая заслуга в создании и деятельности русских школ принадлежала русским педагогам и воспитателям, которые в этих тяжелейших условиях не оставили своего благородного дела. Без их подвижнического труда, без их беззаветной преданности своему делу и долгу работа русской школы просто не состоялась бы. В большинстве случаев именно педагоги-эмигранты стали организаторами русского школьного дела за рубежом. Нельзя не согласиться с воспитателем Шуменской русской гимназии, А. П. Дехтеревым, который на съезде педагогов в Софии в 1929 г. сказал: «Здесь не служба, но служение детям, служение национальному русскому делу»⁷. Вся история русского школьного строительства в разных странах русского рассеяния подтверждает этот вывод.

Немало русских учителей оказалось в числе многих тысяч российских граждан, вынужденных покинуть Россию. Некоторые из них эвакуировались вместе со школами или в составе белых армий, некоторые выехали со своими семьями. Значительную часть русских педагогов за границей представляли учителя «имперских школ», которые оказались в изгнании в результате образования новых государств, возникших на территории бывшей Российской империи. Большую группу составили учителя, которые ранее не занимались педагогической деятельностью, но, оказавшись в эмиграции, пришли в беженскую школу, понимая необходимость обеспечения детей образованием в национальной школе.

Можно привести многочисленные примеры, когда учителям приходилось вместе со своими учениками ремонтировать школьные здания, проводить уроки в устной форме, самим готовить учебные пособия. Трудности в преподавании заключались еще и в том, что в одном классе проводились одновременно уроки для младших и старших школьников, среди которых были вполне взрослые юноши, старше 20 лет. Нередки были случаи, когда учителя по нескольку месяцев не получали заработанной платы, единственного источника их существования.

К числу подобных примеров можно отнести условия жизни и работы педагогов школы, созданной в 1921 г. для русских детей в беженском лагере в Салониках. Школа располагалась в бараке, в помещении бывшей операционной французского военного госпиталя, окна в котором были заклеены бумагой. К тому же условия пребывания здесь учителей и учащихся усугублялись тем, что лагерь располагался в малярийной местности, что не могло не отражаться на состоянии здоровья его обитателей.

Однако судьба русской национальной школы, особенно в начальный период беженства, зависела не только от экономического положения тех стран, где была открыта. Положение учителя было связано с отношением властей и общественных кругов той или иной страны к эмиграции из России в целом. В каждой из принимавших стран, где были созданы русские школьные заведения, имелись особенности в положении русского учителя.

Очень сложным оказалось положение русских педагогов в лимитрофных государствах, в которых часть выходцев из России находилась на положении национальных меньшинств, другую часть представляли беженцы из Советской России. Политика властей этих стран, направленная на выдавливание русскоязычного населения, не могла не привести к ухудшению его правового положения и, как следствие, к ухудшению положения русского учителя.

Так, в Бессарабии и Польше процесс разрушения русской школы начался еще в 1918 г., число русских учебных заведений резко сократилось, русские учителя, отказавшиеся принять гражданство этих стран, подлежали увольнению.

Не менее трудными были условия жизни русского национального меньшинства в прибалтийских странах, где число русских учебных заведений также значительно сократилось, правовое положение русского педагога стало сложным. К тому же многим из них, чтобы обеспечить себе сносное существование, приходилось искать дополнительный источник дохода. Например, в Финляндии учителя беженских школ, открывавшихся, как правило, в пригородных районах, годами безвыездно жили в дачных домиках даже в зимнее время. Работа русского учителя-эмигранта оплачивалась не только ниже работы финского учителя, но и ниже работы чернорабочего. До 1917 г. размер оплаты труда учителя в Финляндии, которая в составе Российской империи имела права автономии, был выше, чем в других регионах России. В Эстонии в летнее время, когда школьники были на каникулах, учителя ради куска хлеба вынуждены были заниматься добычей торфа, сланца, погрузкой бревен на баржи, погрузкой вагонов и др. К категории легких заработков относилась прополка огородов, сбор овощей, рыбная ловля, работа кухаркой или няней.

Отличительной особенностью пребывания русских эмигрантов в странах Центральной и Западной Европы являлась возможность для русских детей получать бесплатное начальное образование в государственных школах. Поэтому даже в таких крупных центрах российской эмиграции, как Германия и Франция, не сложилось широкой сети русских школьных заведений, способных обеспечить образование большому числу детей русских эмигрантов. Отсюда немногочисленный состав учителей, занимавшихся преподавательской деятельностью. При этом их положение и условия деятельности также нельзя было признать хотя бы стабильными.

Наиболее благоприятным признавалось положение русского педагога в славянских странах – Чехословакии, Югославии и Болгарии.

В Чехословакии создание русской школы являлось важной составной частью плана по оказанию помощи российской эмиграции, получившего название «русская акция». Все русские дети имели возможность учиться в русских учебных заведениях.

Именно в Чехословакии сосредоточились почти все центральные эмигрантские культурно-просветительские организации. Прага была центром жизни зарубежного русского учительства и русского школьного строительства. Достаточно отметить, что здесь были проведены три съезда представителей русских академических организаций – в 1921, 1922, 1924 гг., два съезда деятелей средней и низшей школы – в 1923 и 1925 гг., съезд по дошкольному образованию – в 1927 г., съезд по внешкольному образованию – в 1928 г., три съезда русских студентов – в 1921, 1922, 1924 гг., три съезда Объединения русских учительских организаций за границей. Здесь осуществляло свою деятельность Педагогическое бюро по делам средней и низшей школы, координировавшее работу русских школьных учреждений в разных странах. Здесь же издавался журнал «Русская школа за рубежом».

В беженской школе работа учителя была поручена не только профессиональным педагогам, но и представителям других профессий, среди которых были инженеры, врачи, чиновники, офицеры и др. К работе зачастую привлекали тех, кто раньше занимался частным преподаванием или репетиторством. Нередко число занявшихся преподавательской деятельностью превышало число профессиональных педагогов. Например, в Болгарии в 1924 г. из 125 педагогов, работавших в русских школах, высшее образование имели 65 человек, среднее – 41 человек. Но процент профессиональных педагогов был невысоким. В Софийской гимназии общее число преподавателей составляло 20 человек, из них профессиональных педагогов было только десять человек, в Галлиполийской гимназии – из 17 преподавателей только семь были профессиональными педагогами, в Шуменской гимназии – из 15 преподавателей только пять, в Пещерской гимназии из 12 преподавателей только два имели высшее педагогическое образование.⁸

Необходимость улучшения условий преподавательской деятельности и материального положения русских учителей способствовала созданию во всех странах, где обосновались русские эмигранты, уже в начале 1920-х гг. профессиональных учительских организаций. Однако со временем стало очевидным, что появилась также необходимость в создании организации, которая могла бы объединить русских педагогов из разных стран и координировать работу их союзов и объединений.

Начало объединению учителей положил съезд деятелей средней и низшей школы, созванный и проведенный в Праге в апреле 1923 г., на который прибыли полномочные представители школьных учреждений из разных стран – Чехословакии, Германии, Франции, Англии, Болгарии, Польши, Финляндии, Латвии, Эстонии, Бельгии. Ряд делегатов, представлявших учительские союзы, приняли участие в организационном съезде русских педагогов, на котором было создано Объединение русских учительских организаций за границей. Главной задачей Объединения в первую очередь являлась забота об образовании русских детей, всемерное содействие в трудоустройстве своих членов, облегчение их материального положения, защита прав, установление связей с другими учительскими организациями и правительственными учреждениями, подготовка кадров для будущей России. При создании Объединения, без сомнения, был использован опыт работы существовавшего еще в России Всероссийского учительского союза, членами которого являлись многие педагоги-эмигранты. В 1928 г., когда отмечался пятилетний юбилей создания Объединения, в ознаменование этого события был выпущен значок с изображением К. Д. Ушинского, который носили учителя русских эмигрантских школ.

Исполнительным органом Объединения являлось Правление, которое ежегодно переизбиралось на делегатских съездах. Правление состояло из девяти человек, из которых пять должны были проживать в Праге и быть членами Союза русских педагогов средней и низшей школы в Чехословакии, остальные четыре представляли педагогические объединения в других странах: один член от Польши, один – от балканских стран, один – от западноевропейских стран и один – от прибалтийских государств. В первый состав Правления были избраны: А. В. Жекулина (председатель), В. Н. Светозаров, А. П. Петров, В. С. Грабовый-Грабовский, В. А. Ригана, Н. А. Ганс (представитель Англии, Франции, Бельгии, Германии), Н. Н. Кузьминский (представитель Латвии, Эстонии, Финляндии).

Выполняя решения 1-го делегатского съезда, Правление много внимания в своей деятельности уделило разработке проектов «Положения об управлении эмигрантской школой», «О правах и обязанностях педагогического персонала и школьной администрации», которыми должны были руководствоваться русские школьные заведения в разных странах.

Уже в начальный период своей работы Правление провело обследование положения русских учителей. Через своих представителей в разных странах и в результате переписки с местными учительскими объединениями Правление организовало распространение специально разработанных анкет среди педагогов, с которыми удалось установить связь. В результате были собраны сведения о положении учителя-эмигранта, условиях его жизни, правовом положении. Полученные данные позволили составить обзоры положения педагогов в Европе и Маньчжурии, вошедшие в книгу «Русский учитель в эмиграции», изданную в Праге в 1926 г.

В течение всего периода деятельности Правление Объединения русских учительских организаций за границей много внимания уделяло решению вопросов, связанных с ухудшением положения русских педагогов в разных странах и старалось своевременно вмешаться с целью оказания им необходимой помощи. Один из многочисленных примеров. В марте 1924 г. Министерство народного просвещения Латвии приняло решение об увольнении 75 % всех учителей-иностранцев, в том числе увольнение грозило 80 русским учителям. Немалую роль в том, что было уволено только 16 человек, сыграло Правление Объединения русских учительских организаций за границей.⁹

Вопросы трудоустройства оставшихся без работы педагогов были в числе приоритетных задач, стоявших перед Объединением. Серьезные попытки трудоустроить безработных педагогов предпринимались не только в европейских странах, но и в США. В результате проведенных переговоров Американское общество по образованию предложило Объединению русских учительских организаций предоставить сведения о русских педагогах за границей с тем, чтобы включить их в кандидатский список на учительские места в США. Однако желающих переехать в США в тот период оказалось всего девять человек.¹⁰

К числу важнейших задач, стоявших перед Правлением, относилось содействие созданию учительских организаций в тех странах, где процесс создания еще не был завершен или не начинался. В число таких стран вошли Франция, Бельгия, Финляндия, Эстония, Латвия, Литва. Правление Объединения предпринимало все возможные меры, чтобы активизировать работу по созданию педагогических организаций в этих странах.

На момент проведения 1-го делегатского педагогического съезда в 1924 г. в состав Объединения русских учительских организаций за границей входили две учительские организации от Греции, две от Болгарии, две от Югославии. Поэтому большое внимание Правление стало уделять работе по объединению в каждой из указанных стран существовавших там отдельных разобщенных учительских организаций в одну. Если объединение учительских организаций в русских гимназиях в Салониках и Афинах произошло относительно легко и в 1925 г. был создан Союз русских педагогов в Греции, то более трудной задачей оказалось объединение учительских организаций в Болгарии и Югославии. Главной причиной такого положения явились острые идейные разногласия в учительской среде, которые в тот период давали мало надежд на вхождение каждого из педагогов, даже при условии профессиональной заинтересованности, в единую организацию, в которой состояли членами его политические противники.

Со временем эту проблему удалось решить только в Болгарии. Общее число русских преподавателей в Болгарии к этому времени составляло 224 человека. Из них 125 человек работали в русских учебных заведениях. 99 человек – в болгарских школах, и являлись членами Объединенного союза болгарских учителей¹¹. В ноябре 1924 г. в Софии состоялся съезд русских педагогов, на котором преподаватели русских учебных заведений объединились в Союз русских педагогов в Болгарии. До этого времени в стенах одного учебного заведения – Шуменской русской гимназии – существовало две организованные группы русских учителей, каждая из которых имела свой устав. Обе группы в своей деятельности противостояли друг другу, попытки их объединения до созыва съезда ни к чему не приводили.

В Югославии обучалась примерно половина детей эмигрантов, посещавших русские школы в Европе. Здесь осуществляли свою деятельность около 300 русских педагогов, которые неоднократно предпринимали попытки создать профессиональные объединения¹². Еще в 1921 г. здесь был образован Союз русских педагогов в Королевстве СХС. Однако в 1925 г. из-за идейных разногласий из его состава вышли некоторые члены, которые создали Русское педагогическое общество, объединившее в своем составе 87 членов¹³. Председателем Общества был избран профессор А. П. Доброклонский. В октябре 1923 г. начал свою деятельность Союз деятелей русской демократической школы на Балканах во главе с профессором В. Д. Плетневым. В него входило 24 члена¹⁴. В феврале 1924 г. было создано Общество преподавателей русских учебных заведений, находящихся на территории Королевства СХС. Председателем Общества был профессор И. М. Малинин. Число членов Общества составляло примерно 120 человек¹⁵.

Правление Объединения русских учительских организаций за границей предприняло меры, способствовавшие объединению сохранивших свою деятельность организаций. Однако положительных результатов добиться не удалось. В состав Объединения русских учительских организаций за границей по-прежнему самостоятельными членами входили две учительские организации – Союз деятелей русской демократической школы на Балканах и Общество русских преподавателей в Королевстве СХС.

Члены Правления проводили большую работу по установлению связей с отдельными учителями, в том числе в странах с малочисленной эмиграцией. Сведения, полученные из Венгрии, Австрии, Италии и вольного города Данцига, показали, что только Италия и город Данциг имели относительно большое число проживавших там учителей. В таких условиях не возникало необходимости в создании профессионального союза русских педагогов. При этом отдельные педагоги из этих стран поддерживали тесные связи с Правлением Объединения.

К июлю 1926 г., когда в Праге был проведен 3-й делегатский съезд педагогов, в состав Объединения русских учительских организаций за границей входили: Общество русских педагогов в Болгарии, Союз русских педагогов в Греции, Союз деятелей русской демократической школы на Балканах (Югославия), Общество русских преподавателей в Королевстве СХС, Объединение русского учительства в Финляндии, Союз русских преподавателей в Германии, Педагогический совет русской гимназии в г. Данциг, Союз русских педагогов средней и низшей школы в Чехословацкой Республике, Объединение русских учителей в Англии, Союз русских учителей-эмигрантов в Эстонии, Союз русских педагогов во Франции. Не входили в состав Объединения, но имели с ним тесные контакты: Союз русских учителей в Латвии, Ковенское товарищество русских преподавателей, Варшавская группа русских учителей, ряд русских учителей в Италии. Не входили в состав Объединения учительские объединения в Китае, хотя попытки привлечь их к работе были сделаны. В дальнейшем особых изменений в организации учительских союзов не произошло. Правда, со временем некоторые из них закрылись. Например, Варшавская группа русских учителей к 1926 г. прекратила свое существование.

К концу 1920-х гг., когда начался мировой экономический кризис, деятельность Объединения русских учительских организаций, как и деятельность учительских организаций в разных странах, по объективным причинам постепенно прекратилась.

К учителю-эмигранту жизнь предъявила много суровых требований. Перегруженность педагогической работой в школе отягчалась борьбой за сносные условия жизни. Тем не менее русский учитель в новых труднейших условиях жизни не только приспособился к ним, но и оказался достойным преемником лучших традиций российской школы. Русские педагоги-эмигранты с честью выполнили возложенную на себя миссию.

«Здесь я могу окончить образование, учиться и жить спокойно и, не боясь, говорить правду. Но детство, дорогое детство прошло и не вернется никогда»
(из сочинения ученицы Шуменской гимназии)

Для преобладающего числа детей, севших за парту в русской беженской школе, начался новый этап в их жизни. Многое из того, что пришлось пережить, осталось в прошлом, школьные учителя и воспитатели стали значить больше, чем в обычной жизни. Не менее важное значение национальная школа имела для русских детей и в более поздний период, когда надежд на возвращение на Родину не осталось. Она не только позволила им получить образование, но и помогла определиться и выбрать профессию. Большинство школ было реформировано, их программы обучения стали включать в себя новые предметы, преподававшиеся в учебных заведениях Европы, что позволило в будущем рассчитывать на получение высшего образования. Это стало возможным благодаря огромному подвижническому труду русского педагога и общественного деятеля, содействие которым оказали и международные организации, без помощи которых решить эту задачу было невозможно.

Исторические источники, имеющиеся в распоряжении современных историков, дают различные показатели численности детей русских беженцев, в том числе детей школьного возраста, поскольку их регистрация не проводилась. Трудности в собирании подобной информации носили и объективный характер. Как уже упоминалось выше, русские беженские школы возникали стихийно без конкретного плана. Поэтому те данные, которые удавалось получить, достаточно быстро устаревали. К середине 1920-х гг. экономическое состояние большинства европейских стран стабилизировалось, уменьшилось стихийное передвижение беженских масс из одной страны в другую. Появлялись объективные условия для укрепления позиций уже существовавших эмигрантских школ. Тем не менее статистические сведения о численности детей и в этот период, собранные организациями, занимавшимися школьным строительством, также нуждаются в уточнении.

По данным Союза земских и городских деятелей, в 1921 г. число русских детей в Европе составляло 19 526 человек¹⁶ (по данным Американского Красного Креста – 20 500 человек: на Балканах – 10 847, в Финляндии – 6096, Эстонии – 2420, Африке – 1128).¹⁷ В. В. Руднев в книге «Зарубежная русская школа. 1920–1924» (Париж, 1924) привел как более близкие к истине следующие данные: численность детей школьного возраста, нуждавшихся в национальной школе, составляла 18 000–20 000, русская беженская школьная сеть в Европе к 1 января 1924 г. включала в себя 43 средних учебных заведения и 47 низших, в которых обучалось 8835 детей (6937 – в средней, 1898 – в низшей, в интернате содержалось 4380 детей).¹⁸

По сведениям РЗГК, к началу 1930 г. в европейских странах продолжали свою деятельность 118 учреждений, созданных для детей русских эмигрантов, которые посещали 7673 человека: дошкольных учреждений – 29 (число детей в них 820 человек), начальных школ и приютов – 52 (число детей в них 1452 человека), средних школ 37 (число детей в них 5401 человек).¹⁹

Русские учебные заведения за рубежом по своему происхождению делились на две основные группы. Одну из них составляли беженские школы, созданные в странах, где расселились беженцы из России, другую группу составляли бывшие «имперские школы», сохранившиеся на территориях государств, отделившихся от России (Финляндия, Латвия, Литва, Эстония, Польша, Бессарабия). Эти школы посещали дети коренного русского населения и дети эмигрантов.

Анализируя положение и перспективы развития беженской школы в Европе, 2-й съезд педагогических организаций отметил несоответствие между числом русских эмигрантов и числом детей, посещавших русскую школу в перечисленных выше условных группах. В славянских государствах с общим числом беженцев в 110 000 человек было открыто 42 школы, которые посещали 5510 учащихся, в лимитрофных государствах с общим числом беженцев 220 000 человек открыта 31 школа, которую посещали 2850 учащихся. В то же время в государствах Центральной и Западной Европы с общим числом беженцев 420 000 человек открыты 17 школ с числом учащихся 620 человек.²⁰

Примерно таким же это соотношение оставалось и в конце 1920-х гг., что подтверждают данные РЗГК. К 1928–1929 учебному году в западноевропейских государствах осуществляло свою деятельность 120 школьных и дошкольных учреждений, в которых обучалось 7500 детей. В то же время в славянских странах, где численность эмигрантов из России составляла 75 000 человек, в русских национальных школах обучалось около 4900 детей, в местных – около 3200. В западноевропейских странах число российских эмигрантов составляло 325 000 человек. При этом в русских школьных заведениях обучалось 2600 детей, в местных – 650.²¹

Вопрос финансирования школьных учреждений являлся одним из самых важных. Поиск стабильного финансирования всегда оставался в центре внимания. Основные денежные средства на помощь русским беженцам в основном находились в распоряжении Парижского земско-городского комитета. Поэтому преобладающее большинство детских учреждений, созданных в Европе, были организационно связаны с этим комитетом. Средства на их содержание РЗГК получал из так называемых «русских источников» (от Совета послов), от правительств славянских стран, от иностранных гуманитарных организаций. Поскольку размеры денежной помощи, которую удавалось собрать, постоянно сокращались, РЗГК главное внимание сосредоточил на финансировании культурно-просветительских учреждений и, главным образом, русских школ с целью сохранения уже созданной в Европе их достаточно широкой сети. Кроме школ финансировалась лишь деятельность Бюро труда, некоторых юридических и медицинских учреждений в ряде стран.

На 2-м съезде педагогических организаций в докладе В. В. Руднева «Финансовое положение и перспективы беженской школы» отмечалось, что общий бюджет русских школьных учреждений составлял в 1924 г. 16 500 000 франков. Из них 3 500 000 фр. (21 %) поступило из русских источников, 13 000 000 фр. (79 %) – из иностранных источников. Бюджеты на поддержание русской школы в различных странах строились по-разному. Так, в славянских государствах финансовая поддержка составляла 97 % от общего числа поступивших из иностранных источников средств и распределялась следующим образом: 6 500 000 фр. (50 %) – Югославия, 5 000 000 фр. (39 %) – Чехословакия, 10 000 фр. (8 %) – Болгария²².

Первой приняла огромную волну беженцев с юга России Турция. По сведениям Союза земств и городов, в 1921 г. численность русских беженцев составляла 90 000 человек²³, из них 2852 ребенка²⁴. Как известно, Галлиполийский период в истории беженства длился всего около года. От огромной волны русских к 1924 г. на берегах Босфора осталось около 10 000 человек²⁵. По данным Верховного комиссариата по делам беженцев, к 1926 г. в Стамбуле осталось около 5000 русских²⁶. Политические и хозяйственные условия не позволяли думать о прочном оседании в Турции русского беженства. Условия жизни в этой стране были чрезвычайно трудными. Отсутствие жилья, безработица, голод, эпидемии сопутствовали пребыванию здесь русских изгнанников. Положение усугублялось еще и тем, что жить им пришлось в совершенно чужой и непривычной социокультурной среде без знания языка и обычаев народа этой страны. К тому же в Турции в этот период была очень сложная внутриполитическая обстановка, связанная с национально-освободительным движением, которое возглавил Мустафа Кемаль Ататюрк. В 1921–1922 гг. подразделения Русской армии были эвакуированы в Болгарию и Югославию. Исходя из создавшейся ситуации, члены ВСГ, много сделавшие для создания русских школ в Турции, поставили перед собой неотложную задачу перевести их в Чехословакию, Болгарию, Сербию и другие европейские страны.

В 1920 г. несколько русских школ были открыты на острове Халки, на острове Лемнос, в беженских лагерях «Селимье» и «Тузла». В июне 1920 г. в Константинополе была открыта Крестовоздвиженская гимназия, финансовую поддержку которой оказывал американский проф. Уиттимор. В марте 1922 г. гимназия была переведена в Болгарию (в Пещеру). В декабре 1920 г. в Константинополе была открыта гимназия ВСГ с интернатом, попечительский совет которой возглавила А. В. Жекулина. Работа гимназии финансировалась Земгором. Гуманитарную помощь оказывали проф. Уиттимор, Американский Красный Крест, Международный Красный Крест и др. А. В. Жекулиной, которая использовала личное знакомство с заместителем министра иностранных дел Чехословакии В. Гирсой, в 1921 г. удалось перевести учащихся Константинопольской гимназии в полном составе, а также преподавателей и членов их семей из Турции в Чехословакию, в Моравскую Тржебову. На базе первой Константинопольской гимназии была создана вторая. Эта Константинопольская гимназия была переведена в Болгарию и дала начало Шуменской и Долне-Ореховицкой гимназиям.

В феврале 1921 г. в Галлиполи командованием Русской армии по инициативе баронессы О. М. Врангель для детей, находившихся в лагере, была учреждена гимназия, среднее учебное заведение, в котором обучался 191 ученик. Все преподаватели избирались Педагогическим советом и утверждались командиром 1-го армейского корпуса. В июне 1921 г. гимназия стала носить имя барона П. Н. Врангеля. Условия работы педагогов были чрезвычайно трудными – гимназия разместилась в палатке питательного пункта, организованного Американским Красным Крестом, ученики всех классов занимались одновременно, им не хватало столов и скамеек, учебников и тетрадей. Финансирование гимназии осуществлял ВСГ. При гимназии был создан интернат. С ликвидацией галлиполийского лагеря часть учащихся гимназии была переведена в Болгарию, другая часть вместе с учениками Константинопольской гимназии – в Чехословакию.

В Константинополе остались две содержавшиеся английским благотворительным обществом The British Relief and Reconstruction Fund средние школы. Одна из них – для русских мальчиков, была открыта в Эренкее (до 1924 г. в Буюк-Дере). В ней обучалось около 200 учеников. Другая – для русских девочек, открыта на острове Проти. В ней обучалось 60 учеников²⁷.

Созданию широкой сети школьных заведений для детей русской эмиграции способствовала политика правительств Чехословакии, Югославии и Болгарии.

Как уже не раз упоминалось, особое место среди этих стран занимала Чехословацкая Республика. По данным Союза земских и городских деятелей, в 1921 г. в Чехословакии находилось 5000 русских беженцев²⁸. По данным Верховного комиссариата по делам беженцев, к 1925 г. число беженцев составляло около 30 000 человек²⁹. Правительство страны не только проводило в жизнь собственную специальную программу в отношении русской эмиграции, но и с 1923 по 1929 г. перечисляло средства на содержание русских учебных заведений в других странах. В Прагу приехали тысячи русских детей и молодых людей из разных стран для обучения в средних и высших учебных заведениях, которое было бесплатным. Прага стала центром по подготовке кадров для России и получила название «русский Оксфорд». Тем не менее следует принять во внимание, что ЧСР также считала пребывание русских беженцев в стране временным. Об этом свидетельствует и принятый в 1928 г. закон об охране национального рынка труда, который не позволял эмигрантам, прибывшим после 1 мая 1923 г., рассчитывать на трудоустройство в этой стране.

Правительство Чехословакии полностью содержало две русские средние восьмиклассные школы:

• Русская гимназия в Моравской Тржебове (с 1925 г. Русская реформированная реальная гимназия), в 1922 г. была переведена из Турции. В 1922 г. в гимназии обучалось более 500 русских детей, в 1929–1930 учебном году – 419. Первым директором гимназии был А. П. Петров. Впоследствии ее возглавили А. Е. Когосьянц, В. Н. Светозаров. Гимназия находилась в ведении Министерства народного просвещения Чехословакии.

• Русская гимназия в Праге (Русская реформированная реальная гимназия Земгора, с 1933 г. Русская реальная гимназия), создана в сентябре 1922 г. по инициативе Объединения российских земских и городских деятелей в Чехословакии. Первоначально ее посещало 60 учеников. В 1924 г. в ней обучалось 230 русских детей, в 1929–1930 учебном году – 296³⁰. С 1928 г. гимназия находилась в ведении Министерства народного просвещения. Директорами гимназии были Ф. С. Сушков, Я. И. Святош, В. А. Ригана.

В 1935 г. Пражская гимназия была объединена с гимназией в Моравской Тржебове. Директором гимназии был назначен В. Н. Светозаров, впоследствии этот пост занял П. Н. Савицкий.

Русские учебные заведения в Чехословакии имели права соответствующих чешских государственных школ. Учителя русских школ состояли на государственной службе. Дети русских эмигрантов имели возможность получения высшего образования как в чешских высших учебных заведениях, так и в созданных здесь русских – Русском педагогическом институте имени Яна Амоса Коменского, который готовил кадры для русских учебных заведений, Русском юридическом факультете, Русском институте сельскохозяйственной кооперации, Русском народном университете, Высшем училище техников путей сообщения.

Большую роль в судьбе русской эмиграции и поддержке русских школьных заведений сыграла Югославия. Король Александр I Карагеоргиевич и политические и общественные круги оказывали содействие российским эмигрантам. Первые беженцы появились здесь еще в 1919 г. Кроме гражданской эмиграции в страну в 1923 г. были переведены части Русской армии генерала П. Н. Врангеля. По данным Союза земских и городских деятелей, в 1921 г. в стране находилось 35 000 русских беженцев³¹, из которых 7000 – дети³². Численность русских беженцев в 1925 г. составляла 38 000 человек³³.

Югославия занимала первое место среди всех европейских стран по числу обучавшихся и содержавшихся за счет правительства детей русских беженцев. По данным Державной комиссии по делам русских беженцев, к 1924 г. здесь проживало 5317 русских детей, из них 4025 были детьми школьного возраста, т. е. примерно половина от общего числа детей, обучающихся в русской школе в Европе³⁴.

За счет правительства содержалось большинство русских школьных учебных заведений, в том числе эвакуированные из России три кадетских корпуса (Крымский, Донской, Русский) и два девичьих института (Харьковский и Донской Мариинский). Часть детских учреждений содержалась на средства РЗГК. Эти учреждения находились в ведении уполномоченного Всероссийского союза городов (ВСГ). Ряд учебных заведений субсидировался Державной комиссией по делам русских беженцев и РЗГК.

Много внимания со стороны Российского земско-городского комитета помощи российским гражданам за границей (РЗГК), осуществлявшего свою деятельность совместно с Временным главным комитетом Союза городов, потребовали дети, проживавшие в небольших русских колониях, разбросанных в десятках населенных пунктов. Для этих детей были созданы несколько своеобразные детские учреждения – «детские дома» (для детей младшего возраста по типу детского сада с начальными формами обучения), а также «школьные группы» (несколько классов среднего учебного заведения – в зависимости от числа учащихся и их возраста). Русские школы имели статус государственных.

К 1929 г. в Югославии сеть русских школьных учреждений выглядела следующим образом:

• Русский кадетский корпус в г. Белая Церковь (с интернатом), вывезен из России в 1920 г., восьмиклассное учебное заведение. Находился в ведении Державной комиссии. Число учащихся – 35 человек. Директор генерал Б. В. Адамович.

• Русский Донской кадетский корпус в г. Горажда (с интернатом), вывезен из России в 1920 г., восьмиклассное учебное заведение. Находился в ведении Державной комиссии. Число учащихся – 32 человека. Директор генерал Е. В. Перет.

• Крымский кадетский корпус в г. Белая Церковь (с интернатом), вывезен из России в 1920 г., восьмиклассное учебное заведение. Находился в ведении Державной комиссии. Число учащихся – 382 человека. Директор генерал М. Н. Промтов.

• Русско-сербская гимназия в Белграде, создана в 1920 г., восьмиклассное учебное заведение. Находилась в ведении Державной комиссии. Число учащихся – 32 человека. При гимназии создан интернат. Первый директор проф. В. Д. Плетнев, затем проф. И. М. Малинин.

• Харьковский девичий институт в г. Нови-Бечее (с интернатом), вывезен из России в 1920 г. Находился в ведении Державной комиссии. Число учащихся – 31 человек. Начальница М. А. Неклюдова.

• Мариинский Донской институт в г. Белая Церковь (с интернатом), вывезен из России в 1920 г. Состоял в ведении Державной комиссии. Число учащихся – 29 человек. Начальница Н. В. Духонина.

• Русско-сербская девичья гимназия в г. Велика-Кикинда (с интернатом), создана в 1921 г., восьмиклассное учебное заведение. Находилась в ведении Державной комиссии. Число учащихся – 29 человек. Начальница Е. А. Абациева.

• Белградская женская гимназия ВСГ, создана в 1920 г., восьмиклассное учебное заведение. Число учащихся – 31 человек. Начальница С. И. Леднева.

• Поновическая гимназия в г. Храстовце, создана в 1922 г., семиклассное учебное заведение. Находилась в ведении ВСГ. Число учащихся – 19 человек. Директор М. А. Павловский.

• Реальное училище в г. Нови-Сад, создано в 1921 г. по инициативе ВСГ и РЗГК, восьмиклассное учебное заведение. Число учащихся – 113 человек. Начальница В. Ф. Шкинская.

• Земунское реальное училище, основано в 1921 г. по инициативе ВСГ, семиклассное учебное заведение. Находилось в ведении Державной комиссии. Число учащихся – 62 человека. Директор В. П. Малинина.

• Загребское реальное училище, основано в 1922 г. по инициативе ВСГ, семиклассное учебное заведение. Содержалось на средства Державной комиссии, находилось в ее ведении. Число учащихся – 39 человек. Директор А. С. Лавров³⁵.

Кроме того, в различных городах страны при Державной комиссии были созданы 14 детских домов, в которых находилось на воспитании 650 русских детей³⁶.

В 1929 г. была проведена реорганизация трех кадетских корпусов, на базе которых были созданы I Русский великого князя Константина Константиновича кадетский корпус и II Русский императора Александра III Донской кадетский корпус.

Болгария, также сыгравшая важную роль в судьбе послереволюционной эмиграции из России, была одним из центров размещения русских учебных заведений. По данным Союза земских и городских деятелей, в 1921 г. число русских эмигрантов составляло 9000 человек³⁷. К 1923 г. оно возросло и достигло 34 000 человек³⁸. По данным Верховного комиссариата по делам беженцев, к 1925 г. число беженцев составляло 28 340 человек.³⁹

Первые русские школы были предназначены для детей беженцев, прибывших в Болгарию в начале 1920-х гг. из Одессы, Новороссийска, Крыма. Вскоре сюда были переведены русские школы из Турции и Африки. Кроме того, в Болгарии имелись условия для создания еще целого ряда средних и начальных учебных заведений и специальных курсов. Их созданием и поддержкой занимались представители Земско-городского комитета, Всероссийского союза городов и учрежденного в феврале 1920 г. Русско-болгарского культурно-благотворительного комитета, Центрального комитета по устройству русских детей в Болгарии.

Благодаря настойчивым рекомендациям Лиги Наций, куда Болгария первой из побежденных стран вступила уже в конце 1920 г., правительство А. Стамболийского приняло на территории страны не только русских гражданских беженцев, но и части Русской армии генерала П. Н. Врангеля. Как и другие страны, принявшие у себя беженцев, Болгария должна была взять на себя часть расходов на их содержание, которые засчитывались в качестве взносов. Материальную помощь русским беженцам следовало рассматривать не только как часть обязательств перед Лигой Наций, но и как способ выплаты болгарского долга старой России. Поэтому не было ничего удивительного в том, что «русский вопрос» являлся актуальным в политике Болгарии на протяжении всего межвоенного периода.

Строго выполняя указания Верховного комиссариата по делам беженцев, кабинет А. Стамболийского все же рассматривал присутствие русских эмигрантов на территории Болгарии как временное. Стремясь в международной политике нормализовать отношения с Советской Россией, осенью 1921 г. болгарское правительство намеревалось принять у себя детей из Советской России, где свирепствовал сильнейший голод. Однако их приезд не состоялся. Вскоре в результате переговоров с представителями Лиги Наций в Болгарию должны были приехать около 5000 русских детей из Константинополя, Египта, положение которых было также очень сложным. Но, как уже упоминалось, в страну были переведены учащиеся Галлиполийской гимназии имени генерала П. Н. Врангеля, Крестовоздвиженской гимназии В. В. Нератовой, старшие классы Донского кадетского корпуса, вывезенного из Измаилии. Всего 593 ребенка⁴⁰. Для учащихся переведенных школ правительством Болгарии на бесплатной основе были выделены помещения. Шуменская гимназия вместе с интернатом разместилась в помещении бывшей дивизионной больницы. Пловдивской гимназии Главного командования Русской армии были предоставлены артиллерийские казармы. В конце сентября 1922 г. эта гимназия была переведена в г. Горно-Паничерево, где ей были отведены барачные постройки, поскольку здание казарм потребовалось на нужды болгарского правительства. Крестовоздвиженская гимназия с интернатом разместилась в двухэтажном здании бывшей казармы.

В конце 1921 – начале 1922 г. во внутренней и внешней политике коалиционного правительства А. Стамболийского стали очевидными признаки политического сближения с Советской Россией, что серьезно осложнило положение военной эмиграции. В адрес врангелевских частей были выдвинуты обвинения в организации заговора с целью свержения правительства. Из страны были высланы более 50 русских офицеров, из которых большинство были генералами. Отношения болгарских властей и русских беженцев стали настолько напряженными, что была закрыта российская дипломатическая миссия. Такое отношение сказалось и на положении русских школьных учреждений. Были проведены обыски в ряде русских школ, в частности в Шуменской гимназии. Обыску подверглись частные квартиры преподавателей, был произведен личный досмотр преподавателей и учащихся из числа мальчиков. Опасаясь закрытия гимназии, председатель РЗГК кн. Г. Е. Львов вынужден был обратиться с письмом к председателю правительства 3 июня 1922 г., в котором написал: «Мы не сомневаемся, что упомянутые обыски явились следствием простого недоразумения и что результаты их с достаточной полнотой выявили их необоснованность»⁴¹.

Тем не менее русская школа в 1921–1922 гг. переживала тяжелейший финансовый кризис. Болгарское правительство не отпускало необходимых средств на содержание русских учебных заведений. Их содержание практически перешло к РЗГК, который вынужден был приложить много усилий к поиску денежных средств. Положение усугублялось к тому же инфляцией, которая приводила к еще большему росту долгов. Парижский Земгор постоянно увеличивал размеры выделяемых средств, но дети ходили полураздетые и голодные, а учителя не получали зарплаты. Вставал вопрос о частичном закрытии школ. О положении русской эмигрантской школы в Болгарии представители Российского земско-городского комитета и Всероссийского союза городов регулярно информировали Верховный комиссариат по делам беженцев, рассчитывая на увеличение финансовой помощи со стороны Лиги Наций. Верховный комиссариат предпринял шаги к стабилизации положения. Так, еще в июле 1922 г. представитель Лиги Наций Коллинс провел в Софии совещание с директорами русских школ, на котором поставил в известность собравшихся о намерениях отправить 200 учащихся во Францию для размещения их в фермерских семьях на случай, если Лига Наций не сможет найти дополнительные источники финансирования школьной сети в Болгарии. Участники совещания настоятельно просили найти другой выход. Предложения со стороны Лиги Наций об отправке детей русских эмигрантов во Францию и Бельгию звучали неоднократно и ранее, но развития это начинание не получало. Педагоги и общественные деятели, боясь того, что, быстро ассимилировавшись, дети перестанут ощущать себя носителями русской культуры, эту возможность использовали лишь в отношении детей старше 17 лет и сирот, которых не удалось поместить в учебные заведения, и они оставались вообще без присмотра.

Отношения между руководством страны и российской эмиграцией нормализовались лишь после государственного переворота 9 июня 1923 г., когда на смену кабинету А. Стамболийского к власти пришло правительство А. Цанкова. В августе 1923 г. правительство А. Цанкова приняло решение о выделении регулярного пособия русской школе в размере 500 000 левов⁴². Пособие покрывало лишь часть расходов, но все же значительно улучшило положение русских учебных заведений.

Трудности материального характера, а также уменьшение численности детей школьного возраста привели к сокращению количества русских школ, в том числе путем их объединения. В 1923 г. были объединены Галлиполийская и Петропавловская гимназии. Новая гимназия располагалась в г. Тырново-Сеймен и находилась в ведении ВСГ и РЗГК. В июне 1924 г. были закрыты технические курсы в г. Софии.

В 1929–1930 гг. сеть русских школ в Болгарии была представлена следующими учебными заведениями:

• Варненская англо-русская школа, основана в апреле 1920 г. по инициативе группы преподавателей, восьмиклассное учебное заведение. В ноябре 1923 г. школа была включена в систему школьных учреждений ВСГ и РЗГК, в сентябре 1928 г. передана в ведение представителя Лондонского благотворительного общества мистера В. Черчуорда. Содержалась на средства правительства Болгарии, ассигнования Лондонского благотворительного общества. В состав попечительского совета входили члены Благотворительного общества В. Черчуорд (он же директор), мистер Коффе, уполномоченный ВСГ А. В. Арцишевский. Число учащихся – 125 человек.

• Шуменская русская гимназия, основана в 1922 г., восьмиклассное учебное заведение, находилась в ведении ВСГ и РЗГК. Содержалась на средства болгарского правительства и РЗГК. Обучение было платным. Число учащихся – 199 человек. Директор Н. А. Парманин. Ранее эту должность занимали А. А. Бейер, В. Ф. Коренев.

• Русское среднее сельскохозяйственное училище, основано в июне 1921 г. по инициативе Главного комитета ВСГ, шестиклассное учебное заведение. Содержалось на средства болгарского правительства и РЗГК. Состояло в ведении ВСГ и РЗГК. Число учащихся – 23 человека. Директор В. И. Люминарский. В 1931 г. училище было ликвидировано.

• Софийская русская гимназия, создана в июле 1920 г. по инициативе Русско-болгарского культурно-благотворительного комитета, восьмиклассное учебное заведение. С 1925 г. входила в систему учебных заведений ВСГ и РЗГК. Содержалась на средства болгарского правительства и РЗГК. Число учащихся – 171 человек. Директор А. П. Стефанов.

• Крестовоздвиженская русская гимназия в г. Пещера, основана в 1920 г. в Буюк-Дере по инициативе В. В. Нератовой, в 1922 г. переведена в Болгарию, восьмиклассное учебное заведение. Содержалась на средства болгарского правительства и Благотворительного общества профессора Уиттимора. Председатель попечительского совета – епископ Серафим. Члены совета – проф. И. А. Базанов, Д. Н. Ермолов. Число учащихся – 160 человек. Директор А. Н. Ермолов.

• Софийская школа В. П. Кузьминой, основана в 1924 г., тип школы – детский сад, начальная школа, курсы иностранных языков, четырехклассная прогимназия. В школу принимались русские и иностранные дети. Содержалась на плату за обучение и помощь от французского посла в Болгарии. Число учащихся – 170 человек, из них русских детей – 60 человек.

Кроме того, в этот период в Болгарии осуществляли свою деятельность дома, работавшие по типу детского сада с подготовительной группой. Среди них:

• Русский детский дом ВСГ и РЗГК в г. Бургасе, основан в 1928 г. Тип школы – детский сад, подготовительные двухгодичные классы. Содержался на средства болгарского правительства и РЗГК, плату за обучение. Число воспитанников – 24 человека. Заведующая С. А. Миргородская.

• Русский детский дом ВСГ и РЗГК в Пернике, основан в декабре 1924 г. по инициативе представителей ВСГ и РЗГК. Тип школы – детский сад и подготовительная школа. Содержался на средства болгарского правительства и РЗГК. Число воспитанников – 44 человека. Заведующая В. П. Попова.

• Русский детский дом ВСГ и РЗГК в г. Софии, основан в 1920 г. по инициативе Главного комитета ВСГ. Содержался на средства болгарского правительства и РЗГК. Число воспитанников – 121 человек. Заведующая К. В. Скоропадская.

• Варненский русский детский дом ВСГ и РЗГК, основан в 1920 г. по инициативе Главного комитета ВСГ. Содержался на средства болгарского правительства и РЗГК. Число воспитанников – 48 человек. Заведующая О. Н. Гайдовская-Потапович⁴³.

В период мирового экономического кризиса в 1929–1934 гг. для русской школы вновь наступили тяжелые времена. В этот период американский комитет профессора Уиттимора и РЗГК в Париже практически прекратили финансирование русского школьного дела. Школы остались на содержании болгарского правительства. Общее сокращение государственных расходов привело к сокращению сети русских школ. Болгарские власти не могли отпускать дополнительные средства на их поддержание. Из числа финансируемых школ была исключена англо-русская гимназия в Варне, закрыт русский дом в Тырново, в 1932 г. закрыта гимназия в г. Пещера. В 1932 г. осталось две русские гимназии в Шумене и Софии, четыре начальные школы с детскими садами в Софии, Варне, Пернике и Бургасе. Возможности эмигрантских организаций влиять на политику правительства в отношении русских школ сузились еще больше после 1934 г., когда Болгария установила отношения с СССР. В 1934 г. были закрыты Шуменская русская гимназия и детские интернаты в Варне и Бургасе. Уменьшилось число учителей и их зарплата. Таким образом, в 1934–1935 гг. правительство выделило средства только на Софийскую гимназию, одну прогимназию, четыре начальные школы и четыре детских дома.

Как уже ранее упоминалось, страны, до 1918 г. входившие в состав Российской империи, отличались от других стран русского рассеяния тем, что значительную часть населения в них составляла русская диаспора, пополнившаяся беженцами. Несмотря на то что там существовало большое число русских школ всех видов и ступеней, а правовое положение русского национального меньшинства было закреплено в международных договорах и поставлено под контроль Лиги Наций, положение русской школы изменилось к худшему. Дети-эмигранты могли бы посещать уже имевшиеся русские учебные заведения, без необходимости создания новых, тем не менее этого не произошло. Более того, сокращалось число учебных заведений, которые возникли еще до революции. Особенно быстро разрушалась сеть русских школьных учреждений в Бессарабии и Польше.

Особое беспокойство вызывало положение русских школ в Бессарабии, которая с 1918 г. входила в состав Румынии. В 1921 г. численность русских беженцев достигала всего 8000 человек⁴⁴. Тем не менее почти все русские учебные заведения были практически сразу закрыты. В оставшихся вводилось преподавание на румынском языке. Отказавшиеся принять румынское гражданство русские учителя подлежали увольнению со службы. К середине 1920-х гг. в Бессарабии существовало лишь несколько частных школ для русских детей, но политика правительства, требовавшего их ежегодной перерегистрации, была направлена в целом и на их закрытие. С 1921 г. окончившие русские частные школы не имели права поступать в румынские вузы. Вопрос о положении русской школы в Бессарабии встал настолько серьезно, что обсуждался на закрытом заседании 2-го педагогического съезда в Праге. В документах заседания было записано: «Румынское правительство, пользуясь беззащитностью русского населения Бессарабии, в своих правительственных актах и распоряжениях действует так, как будто русской национальности в Бессарабии вовсе не существует»⁴⁵.

Сложным было положение русских учебных заведений и в Польше. Число русских эмигрантов резко уменьшалось по сравнению с 1920–1921 гг. и составляло 60 800 человек⁴⁶. Процесс разрушения русской школы в Польше, где имелось несколько сотен разного типа школ, также начался сразу после получения Польшей самостоятельности. Русским школам предлагалось перейти на польский язык преподавания, оставив русский отдельным учебным предметом. Отсутствие польского гражданства у русских педагогов не позволяло многим из них заниматься преподавательской деятельностью не только в правительственных школах, но и в частных. При этом получение гражданства было связано с большими трудностями, поскольку требовалось доказать свое право быть гражданином Польши даже в случаях, если русские люди всю жизнь проживали на этой территории. Тем, кто не имел гражданства, требовалось ежегодно подтверждать свое право на преподавание. В среднем русский учитель в Польше получал в два-три раза меньше своего коллеги, польского преподавателя, даже если его педагогический стаж составлял более 25 лет. Проф. Д. М. Сокольцов в статье «Замечательная статистика», опубликованной в газете «Русский голос» от 3 октября 1926 г., указал, что из 140 000 русских детей в русской школе обучалось 2600, т. е. всего 1,7 %. Это означало, что из 100 русских детей только двое посещали русскую национальную школу. Если в 1922 г. в Польше существовало 33 средних и десять начальных школ, то в 1925 г. их было соответственно только десять средних и пять или шесть начальных. Из чего проф. Сокольцов сделал вывод: «Не знаю, найдется ли хоть одна другая страна, не считая Румынии, где положение русской школы совсем нетерпимо, где русская школа так бы плохо себя чувствовала, как здесь»⁴⁷.

Преобладающее большинство русских школ, которые могли посещать дети эмигрантов, были частными либо находились в ведении общественных организаций. Лишь во второй половине 1920-х гг. отдельным русским школам оказывалась финансовая помощь со стороны ряда местных магистратов. Тем не менее материальное обеспечение русских учебных заведений было явно недостаточным. В 1929 г. русская педагогическая общественность в Польше поставила вопрос о создании «Школьного фонда», который пополнялся бы путем «национального обложения», т. к. оплатить обучение детей могли далеко не все родители.

По сведениям Педагогического бюро по делам средней и низшей школы, в Польше к 1929–1930 гг. имелись следующие учебные заведения, в которых обучались дети эмигрантов из России:

• Варшавская гимназия, создана в 1924 г. на базе гимназических курсов, открытых в 1919 г., восьмиклассное учебное заведение. Содержалась на субсидии РЗГК и оплату за обучение, состояла в ведении Министерства народного просвещения. Число учащихся – 200 человек, из которых 40 % составляли дети эмигрантов. Директор И. Ф. Голубовский.

• Виленская гимназия, создана в 1922 г. по инициативе Русского общества в Вильно, восьмиклассное мужское учебное заведение, состояла в ведении Общества. Содержалась на субсидии РЗГК и плату за обучение. Число учащихся – 98 человек, из них 62 ученика – дети эмигрантов. Директор Л. Л. Белевский.

• Русская женская гимназия в г. Вильно, создана в 1921 г. по инициативе Л. И. Поспеловой. Содержалась на субсидии РЗГК и плату за обучение. Находилась в ведении Виленского учебного округа. Число учащихся – 115 учениц, из них 52 – дети эмигрантов. Директор П. К. Герк.

• Русская смешанная гимназия Отдела Русского благотворительного общества в г. Бресте, основана в 1880 г., восьмиклассное учебное заведение. Содержалась на субсидии РЗГК и плату за обучение. Находилась в ведении Русского благотворительного общества в Польше. Число учащихся – 484 человека, из них 41 эмигрант. Директор А. Н. Федяй.

• Ровенская частная гимназия, создана по инициативе Ровенского русского благотворительного общества. Находилась в ведении Общества. Содержалась на субсидии РЗГК, благотворительные пожертвования, плату за обучение. Число учащихся – 278 человек, из них 137 учеников – дети эмигрантов. Директор А. П. Юшкевич.

• Новогрудская частная смешанная гимназия, основана в 1916 г. Содержалась на субсидии РЗГК, плату за обучение, пособия магистрата. Находилась в ведении Родительского комитета. Число учащихся – 201 человек, из них 18 человек – эмигранты. Директор П. О. Скребец.

• Пинская частная русская реальная гимназия, основана в 1921 г. по инициативе педагогов. Находилась в ведении Пинского отдела Русского благотворительного общества в Польше. Содержалась на субсидии РЗГК, плату за обучение, благотворительные пожертвования. Число учащихся – 136 человек, из них 15 – эмигранты. Директор А. И. Цибрук.

• Русская частная реальная гимназия в г. Лунинце, основана в 1919 г. по инициативе педагогического совета. Содержалась на субсидии РЗГК, плату за обучение. Находилась в ведении концессионера А. Полховского. Число учащихся 160, из них 65 – эмигранты. Директор З. И. Полховская.

• Луцкая частная гимназия, основана в 1898 г. В 1921 г. реформирована по инициативе А. Н. Коленко. В 1926 г. передана в ведение Луцкого отдела Русского благотворительного общества в Польше. Содержалась на субсидии РЗГК, плату за обучение. Число учащихся – 143, из них 35 % составляли дети эмигрантов. Директор С. И. Апошанский.

• Вилейская частная смешанная гимназия, основана в 1919 г. Содержалась на субсидии РЗГК и благотворительные пожертвования. Число учащихся – 91 человек, из них 30 % составляли дети эмигрантов. Директор К. Велецкий.

• Начальная школа Русского комитета в г. Варшаве, основана в 1918 г. Содержалась на средства РЗГК и плату за обучение. Число учащихся – 65 человек, из них 60 % составляли дети эмигрантов. Председатель попечительского совета Д. А. Бушен, заведующий школой Б. И. Азаров.

• Виленская общественная начальная школа № 36 с преподаванием на русском языке для детей эмигрантов, основана в 1921 г. по инициативе родителей. Содержалась на субсидии РЗГК, средства Виленского магистрата и Виленского учебного округа. Находилась в ведении Виленского учебного округа. Число учащихся – 104 человека, из них 50 % составляли дети эмигрантов. Заведующая Г. А. Добрынина.

• Виленская начальная школа при православном приюте Филантропического общества, основана в 1923 г. по инициативе Русского попечительного комитета об эмигрантах в Польше. Содержалась на средства РЗГК. Находилась в ведении Виленского учебного округа. Число учащихся – 80 человек, из них 60 % составляли дети эмигрантов. Заведующая М. С. Евдокимова.

• Брестская русская начальная школа, основана в 1918 г. Содержалась на средства РЗГК и плату за обучение. Находилась в ведении инспектората школы. Число учащихся 165, из них 35 % составляли дети эмигрантов. Заведующая А. Р. Васелюк.

• Приготовительная школа при православном детском приюте для девочек при Гродненском женском монастыре, основана в 1921 г. по инициативе доктора В. В. Кошелева. Содержалась на средства РЗГК и Гродненского магистрата. Число учащихся – 13 человек, все дети – сироты из числа эмигрантов. Заведующая Л. Н. Преклонская.

• Курсы закона Божия при Быдгощском обществе самопомощи русским беженцам в г. Быдгоще, основаны в 1926 г. по инициативе Т. С. фон Беренца. Содержались на субсидии РЗГК. Находились в ведении Общества. Число учащихся – 32 человека, из них девять человек – эмигранты. Заведующий председатель правления Общества Н. Н. Ходкевич⁴⁸.

Не менее сложным признавалось положение русской школы в Финляндии, Латвии и Эстонии.

Число беженцев в Финляндии в 1921 г. составляло 25 000 человек⁴⁹, в 1924 г. – 14 314⁵⁰. Дети русских беженцев посещали сохранившиеся русские школы. К середине 1920-х годов по инициативе церковных приходов и частных лиц возникли немногочисленные беженские школы.

В Финляндии к 1926–1927 учебному году продолжили свою деятельность следующие русские учебные заведения, которые субсидировал Российский земско-городской комитет помощи российским гражданам за границей:

• Териокское реальное училище, создано в 1913 г., в 1918 г. реформировано, семиклассное учебное заведение. Училище содержалось на средства РЗГК и плату за обучение. Находилось в ведении Териокского прихода. Число учеников 140, из них 80 % – дети эмигрантов. Директор П. А. Янушкевич. В 1923 г. при училище был создан интернат, содержавшийся на средства РЗГК. Число воспитанников – 45 человек, все из числа детей эмигрантов. Заведующая А. И. Миролюбова.

• Териокское начальное училище, основано в 1886 году. Содержалось на субсидии РЗГК и средства Териокского прихода. Число учащихся в 1926 г. составляло 35 человек. Директор В. Н. Абрамовская.

• Выборгская начальная школа, основана в 1864 году, реформирована в 1919 г. по инициативе православного прихода, трехклассное учебное заведение. Содержалась на субсидии РЗГК и средства прихода. Число учащихся – 46 человек, из них 35 % составляли дети эмигрантов. Директор М. П. Петровская.

• Выборгский русский реальный лицей, основан в 1883 году, реформирован в 1918 г. по инициативе православного прихода, восьмиклассное учебное заведение. Содержался на субсидии РЗГК, средства жертвователей и плату за обучение. Находился в ведении Министерства учебных и церковных дел. Число учащихся составляло 158 человек. Директор В. И. Рейхерт.

• Райвольская средняя русская школа, основана в 1920 г. по инициативе группы беженцев. Содержалась на средства РЗГК. Число учащихся составляло 63 человека. Директор Н. А. Никулин. В 1921 г. при школе был создан интернат, также содержавшийся на средства РЗГК. Заведующая М. Х. Смирнова.

• Райвольская начальная школа, создана в 1870 г. по инициативе Райвольского сельскохозяйственного общества. Находилась в ведении Общества. Число учащихся – 34, из них 25 % составляли дети эмигрантов. Директор С. Т. Путилин.

• Келломякское приходское совместное реальное училище, создано в 1920 г. Содержалось на средства РЗГК и плату за обучение. Число учащихся – 33 человека, все они из числа эмигрантов. Директор М. Г. Чистосердов.

• Куоккальская русская школа, создана в 1921 г. по инициативе Приходского совета. Школа содержалась на субсидии РЗГК. Находилась в ведении Приходского совета. Число учащихся – 16 человек, из них 62,5 % составляли дети из числа эмигрантов. Директор С. В. Ладукас.

• Халильское реальное училище, основано в 1918 г. Содержалось на средства РЗГК. Число учащихся – 11 человек, из них 50 % составляли дети эмигрантов. Директор Н. В. Познийский.

Кроме того, в Финляндии в этот период продолжали существовать русские гимназии, субсидировавшиеся из других финансовых источников:

• Гельсинфоргская Александровская гимназия, основана в 1870 г., число учащихся – 46 человек, 45 % из которых составляли дети эмигрантов. Директор В. Попов.

• Хаминская русская народная школа, основана в 1877 г. Число учащихся – семь человек. Все они из числа эмигрантов. Директор П. Н. Успенский.

• Гельсинфоргское приходское начальное училище им. Н. И. Табунова, основано в 1864 г., четырехклассное учебное заведение. Содержалось на средства Фонда Н. И. Табунова, находилось в ведении Гельсинфоргского прихода. Число учащихся – 88 человек. Директор А. И. Воскресенский.

• Гимназия им. Святителя Алексия (мужская), создана в 1919 г. по инициативе Особого комитета по делам русских в Финляндии. Состояла в ведении Министерства церковных и учебных дел, восьмиклассное учебное заведение. Число учащихся – 17 человек. Директор А. Колокольцев. Примечательно, что в анкете на вопрос о средствах, на которые содержится, было указано «случайные».

• Вильманстрандская приходская русская начальная школа, создана в 1878 г. Содержалась на средства прихода. Находилась в ведении Министерства церковных и учебных дел. Содержалась на средства правительства и прихода. Число учащихся – шесть, из них трое – эмигранты. Директор прот. А. В. Разумов⁵¹.

В 1927 г. были закрыты Гельсинфоргская Александровская гимназия, Келломякское приходское реальное училище, Халильское реальное училище, Хаминская народная школа, Куоккальская русская школа.

Трудным оказалось положение русской школы и русского педагога в Латвии. Согласно данным переписи населения, проведенной в 1920 г., численность русского населения составляла 157 671 человек⁵². По данным Союза земских и городских деятелей, в 1921 г. в Латвии находилось около 15 000 беженцев⁵³. К 1922 г. численность русского населения в Латвии составляла 91 477 человек⁵⁴. По данным Верховного комиссариата по делам беженцев, число русских беженцев к 1925 г. составляло 33 544 человека⁵⁵.

Несмотря на принятый в 1919 г. закон, по которому школы национальных меньшинств, в том числе русские, получали возможность преподавания на родном языке, уже в 1922 г. представитель Латвии в Лиге Наций в особом меморандуме утверждал, что в Латвии происходит «денационализация не меньшинств, а самого латышского большинства под влиянием русского и немецкого меньшинств»⁵⁶. Чтобы избежать опасности русификации, правительство в 1923 г. ликвидировало должности русских школьных инспекторов, передав их функции в ведение районных латышских инспекторов. Число русских школ резко сократилось. К 1923 г. в Латвии осталось 30 русских средних школ, в которых обучалось 3430 человек⁵⁷.

В Эстонии в 1923 г. численность русского населения составляла 91 109 человек⁵⁸. Из них 19 000 – русские беженцы⁵⁹, в том числе 2978 – дети⁶⁰.

К 1926–1927 гг. сеть русских эмигрантских школ в Эстонии была представлена следующими учебными заведениями:

• Куккурская начальная школа с детским садом, создана в 1925 г. по инициативе Комитета русских эмигрантов на руднике Куккура, четырехклассное учебное заведение. Содержалась на средства Комитета. Число учащихся – 20 человек. Директор O. K. Черпай.

• Нарвская реальная гимназия с коммерческим отделением, основана в 1920 г. по инициативе Комитета русских эмигрантов. Содержалась на средства РЗГК. Находилась в ведении Комитета. Число учащихся – 212 человек. Директор А. В. Васильев.

• Детский сад на руднике Кютте Йыуде, основан в 1927 г. по инициативе Комитета русских эмигрантов. Содержался на средства РЗГК. Заведующий Л. Ф. Моисеев.

• Начальная школа на Романовском руднике, создана в 1927 г. по инициативе дирекции рудника и Комитета русских эмигрантов, четырехклассное учебное заведение. Число учащихся – 33 человека. Директор А. И. Степанова.

• Дом русского ребенка в г. Ревеле, основан 1 октября 1920 г. по инициативе Комитета русских эмигрантов, С. В. Колзаковой, А. В. Кузьминой, О. И. Немирович-Данченко, шестиклассное учебное заведение. Содержался на средства РЗГК. Число учащихся – 53 человека. Директор О. И. Немирович-Данченко.

• Русская начальная школа в г. Немме, создана в 1920 г. по инициативе Комитета русских эмигрантов, пятиклассное учебное заведение. Содержалась на средства РЗГК, доходы от лотерей, благотворительных спектаклей, организованных администрацией школы, пособия местной церкви. Состояла в ведении Комитета русской эмиграции. Число учащихся – 39 человек. Директор К. Н. Левашов.

Кроме того, дети русских эмигрантов в 1929 г. обучались также в сохранившихся русских учебных заведениях, созданных до революции:

• Русская городская реальная гимназия в г. Ревеле. Общее число учащихся 311, из них 79 человек – эмигранты, директор А. С. Пешков.

• Русская гимназия общества «Русская школа в Эстонии» в г. Ревеле. Общее число учащихся 82, из них 17 – эмигранты, директор Л. А. Андрушкевич.

• Начальное училище общества «Русская школа в Эстонии» в г. Ревеле. Общее число учащихся 343, из них 91 – эмигранты, заведующий Д. И. Селедец.

• Русское отделение 26-го городского начального училища в г. Ревеле. Общее число учащихся 149, из них 37 – эмигранты, заведующий Н. Зеллер.

• Частная начальная школа в г. Немме. Общее число учащихся 83, из них 14 – эмигранты, заведующий К. Н. Левашов.

• Русская городская гимназия г. Юрьева. Общее число учащихся 105, из них 14 – эмигранты, директор И. М. Тофф.

• 13-е городское училище г. Юрьева. Общее число учащихся – 212 человек, из них 31 – эмигранты, заведующий Лупкин.

• Городская гимназия г. Нарвы. Общее число учащихся – 207 человек, из них 23 – эмигранты, директор С. Н. Додрышевский.

• 1-е городское начальное училище г. Нарвы. Общее число учащихся – 241 человек, из них 32 – эмигранты, заведующий Н. Викторов.

• 3-е городское начальное училище г. Нарвы. Общее число учащихся – 259 человек, из них 52 – эмигранты, заведующий П. Иванов.

• 4-е городское начальное училище г. Нарвы. Общее число учащихся – 190 человек, из них 51 – эмигранты, заведующий П. А. Марков.

• 7-е городское начальное училище г. Нарвы. Общее число учащихся – 134 человека, из них 24 – эмигранты, заведующий А. Янсон.

• Усть-Нарвское начальное училище. Общее число учащихся – 40 человек, из них 11 – эмигранты, заведующий С. Покровский.

• 1-е городское начальное училище г. Печоры. Общее число учащихся – 177 человек, из них 24 – эмигранты, заведующий П. Листакинд⁶¹.

Касаясь вопроса о положении русской школы в Литве, следует отметить, что сеть русских школ здесь пришлось создавать фактически заново. До революции русских школьных учреждений в Литве существовало не так много. К тому же в годы Первой мировой войны русское население, особенно в городах, было эвакуировано вглубь России. По переписи 1923 г., русских в Литве проживало более 50 000 человек⁶². К середине 1920-х гг. число русских беженцев составляло 7644⁶³. Сеть русских школьных заведений в 1926–1927 учебном году представлена следующими учебными заведениями:

• Русская гимназия в г. Ковно (Каунас), создана в 1920 г., Содержалась на средства Общества преподавателей, находилась в ведении Министерства просвещения Литвы. Обучение платное. Число учащихся – 238 человек, из них 62 человека – дети эмигрантов. При гимназии были открыты курсы для взрослых и подготовительные курсы в младшие классы. Директор А. И. Тыминский.

• Ковенская начальная школа № 22, основана в 1920 г., состояла в ведении Министерства просвещения. Число учащихся – 136 человек, из которых 21 – эмигранты. Директор Л. В. Воробьев.

• Ковенская начальная школа № 38, основана в 1922 г., состояла в ведении Министерства просвещения. Число учащихся – 102 человека. Число детей эмигрантов – 28 человек. Директор Н. И. Софронов.

• Кибартская русская начальная школа, состояла в ведении органов местного самоуправления. Число учащихся – 83 человека, из них 23 – эмигранты. Директор Г. Ф. Кудрявцев.

• Жеймельская русская начальная школа, состояла в ведении органов местного самоуправления. Число учащихся – 60 человек. Директор Исидорова.

• Ежеренская русская начальная школа. Число учащихся – 70 человек. Директор Э. Ф. Хохлов.

• Княжестокская русская начальная школа. Число учащихся – 30 человек. Директор А. Е. Таранчук.

• Поневежеская русская начальная школа. Число учащихся – 30 человек. Директор Л. П. Фалеева.

• Абельская русская начальная школа. Число учащихся – 37 человек. Директор Г. Котова.

• Колайнская русская начальная школа. Число учащихся – 30 человек. Директор А. П. Кузнецов.

• Вилкомирская русская начальная школа. Число учащихся – 32 человека. Директор Ф. Адамчик⁶⁴.

Большинство западноевропейских стран являлись странами вторичной эмиграции, среди них были крупнейшие центры русской эмиграции – Франция и Германия, а также страны с немногочисленной эмиграцией, такие как Англия, Швейцария, Венгрия, Бельгия, Греция. К тому времени, когда основные потоки беженцев достигли этих стран, русские и иностранные источники финансирования детских учреждений практически иссякли. Их едва хватало на то, чтобы содержать русские школы на Балканах и в лимитрофных государствах. Дети в этой группе стран, как правило посещали местные национальные школы, получая бесплатное начальное образование в государственных школах. РЗГК в этих странах поддерживал в основном среднюю школу, как правило созданную по частной инициативе. Возросшая роль иностранной школы в обучении русских детей объяснялась еще и тем, что надежда на скорое возвращение на Родину отодвигалась на неопределенное время. Все это привело к тому, что даже в Германии и Франции было создано непропорционально малое по отношению к числу беженцев количество русских детских учреждений.

Большой приток русских беженцев в Германию начался в конце 1919 г. Следует принять во внимание, что на территории страны в лагерях находилось большое число военнопленных периода Первой мировой войны, которые не относились к категории беженцев, хотя не все из них после освобождения вернулись на родину. Все это затрудняло подсчет численности выходцев из России. По данным Союза земских и городских деятелей, в Германии в 1921 г. проживало около 300 000 русских беженцев⁶⁵. К 1923 г., когда экономическое положение страны резко ухудшилось, их численность стала сокращаться. По данным РЗГК, которые привел В. В. Руднев в книге «Зарубежная русская школа», к 1924 г. их число составляло не более 150 000⁶⁶.

В Германии численность детей до 18 лет, прошедших регистрацию, в 1921 г. составляла 512 человек, из которых 169 человек были детьми дошкольного возраста и 343 человека – школьного. В русских школах обучалось 245 детей⁶⁷. Эта цифра нуждается в уточнении, т. к. в нее не вошло число детей, проживавших в Баварии и Восточной Германии.

К 1929–1930 учебному году в Германии сохранили свою деятельность:

• Гимназия Св. Георга, создана в декабре 1920 г. в Берлине. Ее основателем был пастор И. А. Мазинг. Преподавание велось на русском и немецком языках. Обучение было платным. В 1929–1930 учебном году в гимназии обучалось 96 учащихся. Директор М. Ф. Вахтсмидт.

• Школа при Русской академической группе, создана в начале 1921 г. в Берлине. Обучение совместное. Занятия проводились во второй половине дня в помещении немецкой частной школы. Содержалась на субсидии РЗГК, а также русских и немецких благотворительных организаций. 15 % учащихся вносили плату за обучение, для остальных обучение было бесплатным. Гимназия была восьмиклассным учебным заведением с приготовительным классом и детским садом. К 1930 г. в гимназии обучалось 74 человека⁶⁸. Директор гимназии И. М. Малышева-Штейн.

Кроме того, в начале 1920-х г. для детей русских беженцев была организована прогимназия в лагере «Шейэн», в которой обучалось 53 человека, начальная школа в Александер-Гейли, где обучалось 14 человек, начальная трехклассная школа в лагере для русских беженцев «Альтенау», русский пансион при Балтийской школе, школы грамотности в лагерях для военнопленных. Деятельность этих учебных заведений субсидировал РЗГК через своего уполномоченного в Германии. В тесном контакте с Земско-городским комитетом работал созданный в 1921 г. Комитет помощи русским детям. Комитет возглавляла Л. И. Пален. В Германии РЗГК удалось организовать деятельность адресного стола, в число задач которого входил розыск детей и родителей. Кроме субсидий, необходимых для деятельности русских учебных заведений, РЗГК выдавал стипендии остро нуждающимся русским детям, обучавшимся в немецких средних школах. На организацию помощи русским детям в Германии Земгор тратил 70 000 марок в месяц⁶⁹.

Среди всех центров русской эмиграции, возникших в результате расселения беженцев из послеоктябрьской России, Франция занимала особое место. Несмотря на то что эта страна не сделала исключения для наших соотечественников и не сразу открыла для них свои границы, не оправдала их надежд на благоприятные условия для проживания, за Парижем прочно утвердилось название интеллектуальной и культурной столицы Русского Зарубежья. Официальный Париж не имел конкретной политики в отношении русских беженцев. С одной стороны, французское правительство пришло на помощь русским беженцам еще в Константинополе, поддерживало беженцев на территории Франции, оказывало помощь ряду открытых здесь русских учебных заведений, оплачивало труд педагогов по русским предметам во французских лицеях, где обучались дети из России. С другой стороны, правительство рассматривало пребывание русских во Франции как временное, ожидая, когда одни из них смогут натурализоваться, а другие покинут страну. Экономическое развитие Франции стимулировало приток сюда трудовой эмиграции. Привлекая на тяжелые виды труда, французские власти выдавали тысячи виз для въезда, правда вместе с направлением на конкретные места работ. Тем не менее Франция притягивала своими условиями для проживания. Только в 1930 г. был принят «Статус русских эмигрантов во Франции», несколько укрепивший их правовое положение. Многие из русских изгнанников любили эту страну, знали ее культуру и литературу, владели французским языком. Францию ценили за предоставленную возможность сохранять национальную культуру и традиции. Нигде культурная жизнь не была столь интенсивной и богатой, как в Париже. Францию называли Меккой русской эмиграции.

Франция по праву относилась к числу крупнейших центров русской эмиграции, хотя вопрос о численности русских беженцев в этой стране и на сегодняшний день относится к наиболее спорным. Согласно статистике Лиги Наций, во Франции в 1922–1924 гг. их проживало около 400 000 человек⁷⁰. По данным Союза земских и городских деятелей, в 1921 г. число русских эмигрантов во Франции составляло 65 000 человек⁷¹. По данным РЗГК, которые В. В. Руднев привел в книге «Зарубежная русская школа», к 1924 г. численность русских беженцев во Франции составляла 200 000 человек⁷².

В материалах съезда русских педагогов, состоявшегося в Париже в мае 1929 г., указывалось, что во Франции в этот период проживало 150–200 тыс. выходцев из России, из них число детей – 16–22 тыс. человек, в русской школе обучалось 1500 человек⁷³.

Во Франции не было создано единого административного органа, ведавшего вопросами создания и финансирования русских школ. Больше других известна Франко-русская комиссия при Институте славяноведения, в составе которой была создана подкомиссия по средней школе.

Как и в других странах русского рассеяния, главная забота о русских детских учреждениях лежала на самих русских эмигрантах. В статье «Наша смена», опубликованной в газете «Последние новости» от 3 марта 1929 г., было подчеркнуто: «Как ни тяжела эмигрантская жизнь, как ни трудно нам “подымать” наше молодое поколение, но мы его не забросили, мы его пытаемся поднять без помощи государства, без опоры на какую-либо власть, только общественной волей, только общественными силами»⁷⁴.

Большой вклад в дело оказания помощи русским детям во Франции сделал созданный в Париже Российский земско-городской комитет помощи российским гражданам, о котором неоднократно упоминалось выше. Помощь со стороны РЗГК носила в большей степени адресный характер и выражалась в выплате стипендий или оплате обучения.

Со второй половины 1920-х гг. финансовое обеспечение русской школы во Франции, как и в других странах Европы, сократилось. Это заставило эмигрантскую общественность много внимания уделять поиску источников получения денежной помощи. С целью привлечения денежных средств на нужды русской эмиграции с 1927 г. во Франции проводились «голодные пятницы». Свое название эта акция получила, по словам митрополита Евлогия, в память о крестных муках Христа, когда он освятил и благословил человеческие стремления облегчить страдания страждущих и голодных. Сбор от проведения первой акции пошел на нужды безработных из числа русских эмигрантов. С 1928 г. сборы поступали на поддержание детских учреждений, созданных в разных городах страны. Так, в результате проведения «голодной пятницы» в 1929 г. сборы были направлены на расширение и поддержание деятельности детского приюта в Монморанси. Для сбора средств были созданы многочисленные пункты, адреса которых указывались в русской эмигрантской прессе. Такими пунктами были редакции газет, русские рестораны, магазины, библиотеки. В городах и сельских населенных пунктах, где русские колонии были немногочисленны, проводился поголовный обход всех членов колонии. Результаты проведения «голодной пятницы» освещались в прессе. Авторами статей были многие известные деятели эмиграции. Среди них митрополит Евлогий, писатель A. M. Ремизов, политический деятель и публицист П. Н. Милюков, бывший артист Мариинского театра А. Д. Александрович и др. В русских газетах публиковались списки многочисленных жертвователей.

Франция была одной из немногих стран, где Земско-городской комитет мог рассчитывать на получение денежных средств, которые можно было собрать из беженских источников. Условия жизни и труда эмигрантов позволяли рассчитывать на то, что большинство имевшихся русских детских заведений могли быть обеспечены материальными средствами, необходимыми для их поддержания. Денежные сборы приносили примерно 250–300 тыс. франков в год⁷⁵.

К числу первых русских учебных заведений не только во Франции, но и в Европе относился Морской корпус в Бизерте (Тунис), военно-учебное заведение, созданное для воспитанников Севастопольского морского корпуса и Владивостокских гардемаринских классов. В 1921 г. в нем обучалось 350 детей⁷⁶. Директором Корпуса был вице-адмирал Герасимов. В 1922 г. французское военное командование предписало ликвидировать гардемаринские роты. В результате учебная программа Морского корпуса была приближена к программе русского реального училища. В мае 1925 г. корпус был расформирован.

Русская начальная школа, начавшая свою работу в Бизерте на броненосце «Георгий Победоносец», была закрыта. Часть ее окончивших продолжила свое образование в Русской школе в Париже.

Одной из старейших русских школ среди других эмигрантских учебных заведений была средняя школа в Париже. Школа была учреждена в феврале 1920 г. при российском посольстве по инициативе группы русских педагогов и при содействии российского посла В. А. Маклакова и его сестры М. А. Маклаковой. Первоначально школа состояла при комитете Oeuvre de Guerre, позднее она была передана Обществу помощи образованию детей беженцев из России. Директором школы был назначен бывший директор Московской Медведниковской гимназии В. П. Недачин. Школа имела два отделения – классическое и реальное. В 1920 г. в школе обучалось 30 человек, в 1929–1930 гг. – 182 человека. За десять лет школу окончило около 600 учащихся. Плата за обучение до 1926 г. составляла 750 фр. в младших, 1000 фр. в средних, 1200 фр. в старших классах в год. 75 % учащихся вносили лишь половину платы или были освобождены от нее. Деятельность школы финансировалась многими эмигрантскими организациями. Только парижский Земгор с 1922 по 1929 г. субсидировал на деятельность школы 336 000 фр. Среди тех, кто финансировал школу, было и французское правительство, которое отпускало 25 000 фр. в год. Парижский муниципалитет выделял ежегодно по 3000 фр. В те периоды, когда школа испытывала финансовые трудности, ей на помощь приходили многие представители русской эмиграции. В их числе великая княгиня Мария Павловна, которая внесла 50 000 фр. на ее содержание. Всемирно известная балерина А. П. Павлова устроила благотворительный вечер, сбор от которого дал школе 26 850 фр.⁷⁷ В 1927 г. на помощь русской школе пришла Л. П. Детердинг, благодаря которой в 1929 г. школа разместилась в перестроенном особняке на окраине Парижа. Школа стала носить ее имя. Русская школа в Париже существовала до 1961 г.

В состав сети русских учебных заведений, созданных во Франции, также входили:

• Русская школа «Александрино» в г. Ницца, среднее учебное заведение, основано в 1925 г. С 1922 г. существовала как детский приют с курсами начальной школы. Содержалась на средства Попечительского комитета великого князя Андрея Владимировича. Состояла в ведении Русской академической группы в Париже. Обучение было платным. Число учащихся – 40 человек. Директор А. Н. Яхонтов.

• Детский очаг при женской обители «Нечаянная радость» (под Парижем). Среднее учебное заведение, основано в июле 1926 г. по инициативе монахини Евгении. Содержался на средства, выделяемые митрополитом Евлогием. Состоял в его ведении. Число учащихся – 30 человек. Руководила работой очага настоятельница обители монахиня Евгения.

Начальная русская школа во Франции в 1926–1927 учебном году была представлена такими учебными заведениями как:

• Русская церковная школа в Париже, создана в 1921 г. старшей сестрой Парижского сестричества В. В. Неклюдовой. Состояла в ведении митрополита Евлогия и Приходского совета. Число учащихся – 90 человек. Руководила работой школы В. В. Неклюдова. Попечительница великая княгиня Мария Павловна.

• Русская начальная школа в Досине (под Лионом), создана в 1926 г. Число учащихся – 20 человек. Директор Г. И. Яворский.

• Школа-интернат в Марселе, создана в 1923 г. Содержалась на средства РЗГК. Число учащихся – 11 человек. Руководили школой Л. П. Гомеля и Е. С. Чорба.

К числу начальных школ относились также церковно-приходские школы, созданные в 1925–1926 гг. в Шалоте, Больфоре, Ужине, Нильванже, Крезе, Билланкуре.

Кроме того, во Франции были созданы многочисленные курсы по «русским предметам» при французских лицеях и русские отделения при французских учебных заведениях. В 1926–1927 гг. их сеть выглядела следующим образом:

• Русское отделение при женском лицее Мольер в Париже, среднее учебное заведение, основано в 1921 г. по инициативе Русской академической группы во Франции. Содержалось на средства французского правительства. Состояло в ведении Института славяноведения. Число учащихся – 28 человек. Заведующая отделением М. Д. Городцова.

• Курсы при лицее Жансон в Париже, среднее учебное заведение, основано в 1921 г. Находилось в ведении Особой комиссии при Институте славяноведения. Содержалось на средства французского правительства. Число учащихся – 25 человек. Заведующий генерал Н. Н. Головин.

• Курсы при мужском лицее в Ницце. Число учащихся – 28 человек. Заведующий А. В. Ельчанинов.

• Курсы при женском лицее в Ницце. Число учащихся – 19 человек. Заведующая Р. В. Смесова.

• Курсы по подготовке на аттестат зрелости в Париже (вечерние курсы по программе старших классов гимназии), созданы в 1923 г. по инициативе Русского народного университета. Обучение было платным. Число учащихся – 48 человек. Возглавлял курсы проф. Д. М. Одинец.

• Русская экзаменационная комиссия по курсу средней школы в г. Ницце, основана в 1923 г. Русской академической группой в Париже. Содержалась на взносы экзаменовавшихся. В 1926–1927 гг. держали экзамен 43 человека. Председателем комиссии был проф. П. П. Мигулин.

• Русская экзаменационная комиссия в Париже, создана в 1920 г. Содержалась на взносы и плату за экзамены. Возглавлял работу Совет комиссии. В 1926 г. держали экзамены 75 человек. Председатель комиссии В. И. Недачин.

• Русские курсы заочного преподавания в Париже, созданные в 1921 г. по инициативе вмериканского Христианского союза молодых людей. Обучающиеся проходили полный курс гимназии и реального училища. Число учащихся – 500 человек.

К числу учебных заведений относились также:

• Приют для девочек великой княгини Елены Владимировны им. цесаревича Алексея (департамент Сены и Уазы). Число воспитанниц – 20 человек. Руководили работой приюта В. В. Комстодиус и великая княгиня Елена Владимировна.

• Русский детский сад в Париже, создан в 1924 г. РЗГК. Число воспитанников – 39 человек. Заведующая B. C. Краевская-Сергеева.

• Общежитие для мальчиков в Шавиле. Учащиеся получали помощь в подготовке школьных заданий. Содержалось на средства благотворительных организаций и плату за содержание. Число учащихся – 24. Заведующий Н. П. Булюбаш.

• Летняя колония «Русь» в г. Савойя, в которой проводились подготовительные занятия по «русским предметам». Создана в 1920 г. Содержалась на взносы родителей и средства благотворительных организаций. Находилась в ведении П. А. и С. А. Базаровых. Число воспитанников – 25 человек.

• Школьная колония для девочек при РОКК. Число воспитанниц – 36 человек.

• Школьная колония для мальчиков при РОКК. Число воспитанников – 68 человек.

• Курсы «Лекции о России», созданы в г. Париже в 1926 г. при председателе Общества бывших воспитанников Николаевского кавалерийского училища. Возглавлял работу курсов генерал Е. К. Миллер.

• Курсы русского и иностранных языков в г. Антибе, созданные в 1925 г. Содержались на плату за обучение. Число посещавших – 54 человека. Заведующий курсами проф. Е. П. Ковалевский⁷⁸.

• Приют-школа семьи Рябушинских в Ариане (близ Ниццы), основан в 1921 г. Заведующий А. Н. Яхонтов. Содержался на средства Рябушинских. Число воспитанников составляло 20 человек.

• Общежитие для детей русских эмигрантов А. П. Павловой (Fondation Anna Pavlova) в Сен-Клу (близ Парижа), основано в 1922 г. Проживало 16 девочек. Содержалось на личные средства А. П. Павловой. Заведующая гр. В. де Герн⁷⁹. В приюте воспитанницы обучались Закону Божьему, остальные предметы изучали в разных учебных заведениях.

• Франко-русский приют в Каннах, основан в 1923 г. по инициативе Франко-русского комитета помощи беженцам на юге Франции. Содержался на пожертвования благотворительных организаций. Состоял в ведении Комитета. 37 воспитанников приюта посещали французские школы, 27 занимались в подготовительных классах приюта. Все воспитанники приюта изучали «русские предметы». Число воспитанников – 64 человека. Директор А. Н. Боборыкина. Попечительница приюта кн. А. Б. Голицына⁸⁰.

• Школа-приют Лафайета, основана в 1918 г., с 1922 г. среднее учебное заведение, в котором обучалось 100 детей, из которых 28 – русские эмигранты. Содержалась на средства Франко-англо-американского общества⁸¹.

Для русской молодежи из числа не успевших окончить высшие учебные заведения в России, а также для молодых людей, получивших среднее образование уже в эмиграции, во Франции были открыты Русский народный университет, Франко-русский институт, Русский политехнический институт, Высший технический институт, Коммерческий институт, Тракторная школа, Православный богословский институт, Русская консерватория имени С. В. Рахманинова.

Большая заслуга в создании русских вузов принадлежала Русской академической группе в Париже, председателем которой был проф. А. Н. Анциферов, который к тому же возглавлял Совет русских высших учебных заведений во Франции, а также парижскому Земско-городскому комитету. Открытый в 1921 г. Русский народный университет в 1924 г. перешел в ведение РЗГК. В 1925–1926 гг. на разных курсах университета состояло 1467 слушателей. Как было указано в «Бюллетене Российского земско-городского комитета помощи российским гражданам за границей» № 59, в 1929 г. число слушателей на курсах по подготовке на аттестат зрелости, созданных при университете, составляло 269 человек⁸². Кроме того, финансовую поддержку Земско-городской комитет оказывал Коммерческому институту, созданному в Париже в 1925 г. Дипломы института были признаны во Франции. Институт имел два курса. Число слушателей в 1929 г. составляло 65 человек⁸³.

Заслуживают серьезного внимания и самой высокой оценки усилия эмигрантских организаций в создании учебных заведений для русских детей в странах с немногочисленной эмиграцией из России.

В сентябре 1922 г. в городе-государстве Данциге по инициативе группы педагогов была открыта восьмиклассная гимназия, директором которой был Н. К. Штемберг. Гимназия существовала за счет оплаты за обучение. В 1923–1924 учебном году в ней обучалось 85 учеников. 70 % состава учащихся – дети эмигрантов⁸⁴. В 1926 г. гимназия прекратила свою работу.

К числу стран с немногочисленной эмиграцией относилась Венгрия, в которой в 1921 г. пребывало 5000 русских эмигрантов⁸⁵. По инициативе Русского комитета и местного комитета РОКК на средства РЗГК в 1921 г. в Будапеште была открыта русская начальная школа. В 1926–1927 учебном году ее посещало 15 учеников. Директором школы был прот. Г. Ломано⁸⁶.

По сведениям Союза земско-городских деятелей, в 1921 г. в Греции проживали 4000 русских беженцев⁸⁷. К 1926 г. их численность несколько снизилась. Число детей составляло 234 человека, из которых 152 были детьми школьного возраста. В русских школах обучалось 70 учеников, в греческих – 39⁸⁸.

В марте 1921 г. в Афинах была открыта прогимназия (с 1926 г. гимназия) для детей русских беженцев. Средства на ее содержание выделял РЗГК. В 1921–1922 учебном году Афинскую гимназию посещали 54 ученика, в 1922–1923 гг. – 45, в 1923–1924 гг. – 32, в 1924–1925 гг. – 33, в 1925–1926 гг. – 44, в 1926–1927 гг. – 40, в 1927–1928 гг. – 42, в 1928–1929 гг. – 40⁸⁹. Первым директором прогимназии был протоиерей Сергий (Снегирев), позднее этот пост занимали Е. К. Апостолиди-Констанда, Л. А. Бобошко, И. Х. Володимо, Ф. М. Бурковский, А. Д. Лебедев.

Как и большинство русских учебных заведений, Афинская гимназия испытывала недостаток в денежных средствах. Чтобы пополнить бюджет, руководство гимназии ежегодно проводило в помещении клуба «Филадельфия» новогодние елки, сборы от которых помогали пополнить школьный бюджет. Тем не менее в 1930–1931 учебном году гимназия оказалась в сложнейшей ситуации, когда парижский Земгор практически прекратил субсидирование школы из-за отсутствия денежных поступлений от гуманитарных организаций в США в связи с начавшимся экономическим кризисом. Дирекция гимназии в поисках новых источников финансирования обращалась за помощью в различные международные организации. Международное бюро им. Ф. Нансена в ответ на просьбу о помощи в письме от 22 октября 1931 г. сообщило, что оно может выделить только 46 500 драхм на содержание «послеобеденных курсов русских предметов»⁹⁰. Тем не менее гимназии удалось сохранить свою деятельность до 1935 г.

Кроме Афинской гимназии в Греции в марте 1921 г. открылась русская гимназия в Салониках. Салоникская гимназия являлась восьмиклассным средним учебным заведением, находившимся в ведении РЗГК и содержавшимся на его субсидии. В 1926–1927 учебном году в ней обучалось 22 ученика. Первым директором был С. В. Зубарев, впоследствии работой школы руководили Е. Г. Пащенко, священник И. И. Голоколосов⁹¹. Гимназия существовала до 1930 г.

В Швейцарии, где число эмигрантов из России в 1921 г. составляло 4000 человек⁹², в 1924 г. по инициативе протоиерея Женевской церкви С. Орлова была создана Русская школа в Женеве. Школа работала по типу воскресных школ. Ее посещали дети в свободное от занятий в швейцарских школах время и изучали «русские предметы». Содержалась на средства Школьного комитета. По сведениям Педагогического бюро, в 1927 году школу посещали 27 учеников⁹³.

В Бельгии было создано три русских детских учреждения, которые посещали 245 русских детей. Около 300 детей посещали бельгийские школы. В Бельгии были открыты приют и школа в Жодуане, первые воспитанники которого были переведены в 1922 г. из Польши; пансион и школа в Льеже, интернат в Намюре, воспитанники которого были переведены из Константинополя⁹⁴.

В Англии, где в 1921 г. проживали 15 000 беженцев из России⁹⁵, русская школа не создавалась. Дети эмигрантов посещали английские начальные школы.

К числу крупных центров российской эмиграции по праву следует отнести Китай. К 1920–1922 гг. численность русской колонии в Маньчжурии (Северо-Восток Китая) составляла примерно 200 000 человек⁹⁶. В этот период сюда хлынули большие потоки беженцев из Сибири и с Дальнего Востока. По данным Верховного комиссариата по делам беженцев, число русских эмигрантов к 1926 г. составляло 76 000 человек⁹⁷.

Ситуация, сложившаяся в Китае для выходцев из России, существенно отличалась от других стран, где тоже обосновались русские беженцы. Возникновение русской колонии в Маньчжурии было предопределено строительством на российские деньги КВЖД. Эта территория явилась зоной активной деятельности российских предпринимателей с центром в Харбине. Маньчжурия, как и весь Китай, с начала и до середины XX века неоднократно становилась ареной политических и военных конфликтов. Внутриполитические проблемы страны не могли не отразиться и на пребывании здесь русских людей и эмигрантов особенно. В результате заключения соглашения между СССР и Китаем в мае 1924 г. КВЖД получила статус совместного советско-китайского коммерческого предприятия, работать на котором могли только советские или китайские граждане. В результате русское население разделилось на советскую и эмигрантскую колонии, которые были вынуждены уживаться вместе. В сентябре 1931 г. началась японская оккупация Маньчжурии. Русским пришлось подчиняться жесткому контролю со стороны японских властей. В 1934 г. японская администрация создала Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурии (БРЭМ). В 1935 г. КВЖД была продана Японии.

Все эти факторы внутренней и внешней политики отразились не только на русскоязычном населении, но и на положении русской школы. Советская администрация КВЖД открыла в Харбине железнодорожные гимназии для детей советских граждан. Начался так называемый период «советизации» и других русских школ. В период японской оккупации началось закрытие не только советских школ, но и ряда эмигрантских.

Задачи по обеспечению школьным образованием детей русского населения решали частные и общественные учебные заведения, некоторые из них были созданы еще до 1917 г., другие были открыты в начале 1920-х гг.

Система школьного образования в Маньчжурии начала складываться еще в начале XX века. В результате усилий со стороны Управления КВЖД были открыты и успешно работали многочисленные русские школьные заведения. Как частное предприятие КВЖД обеспечивала детям своих служащих бесплатное образование в низших и высших начальных училищах, расположенных по линии железной дороги. К 1917 г. на линии КВЖД существовало 10 одноклассных и 12 двухклассных школ, в которых обучалось 3036 человек. Кроме начальных школ в Харбине имелись два железнодорожных средних учебных заведения – Коммерческое училище и гимназия им. генерал-лейтенанта Хорвата, – в которых число учащихся составляло 3000 человек. Для руководства учебными заведениями при Управлении КВЖД был учрежден Учебный отдел. По данным Учебного отдела КВЖД, в 1924 г. в его подчинении числилось 65 железнодорожных училищ, шесть профессиональных училищ с общим числом учащихся 9000 человек⁹⁸. После наплыва в Маньчжурию большого числа русских беженцев Управление КВЖД значительно увеличило число субсидируемых им школьных учреждений, в том числе и средних. В начальных школах КВЖД в 1922 г., как отмечалось в документах Учебного отдела Управления, обучалось 12 000 детей⁹⁹.

Русские начальные и средние школы были открыты во многих крупных городах, где расселились эмигранты из России – Харбине, Шанхае, Тяньцзине, Мукдене и др. Наибольшее их число было открыто в Харбине. В 1920 г., после появления здесь беженцев из России, Харбин стал не только административным и экономическим центром КВЖД, но и научным и культурным центром русской эмиграции в Маньчжурии.

Русский Харбин имел собственную сеть школьных заведений, подчинявшихся Учебному отделу при городском самоуправлении. Русские учебные заведения стали возникать в Харбине в 1920 г. Инициаторами открытия многих из них стали русские учителя, главным образом из числа беженцев. Большую роль в создании русских школ сыграл Всероссийский союз городов, имевший в своей структуре педагогическую секцию и способствовавший образованию Союза русских учителей в Харбине. Вместе с ранее существовавшими количество начальных и средних учебных заведений в Харбине вполне покрывало потребность русского населения в национальных школах. Большое число школьных заведений и минимальная плата за обучение сделали их доступными практически для всех русских детей. Если до 1920 г. в Харбине было шесть гимназий, то теперь их было 20¹⁰⁰.

Среди средних школьных учреждений следует назвать 1-ю железнодорожную гимназию имени генерала Д. Л. Хорвата, гимназии М. С. Генерозовой, Я. А. Дризуля, М. А. Оксаковской, Харбинскую смешанную гимназию Союза русских учителей, Русско-китайскую гимназию, Реальное училище Общества заамурских офицеров, гимназию им. Ф. М. Достоевского, гимназию им. А. С. Пушкина, Смешанную вечернюю гимназию, гимназию им. М. В. Ломоносова, Модягоусскую гимназию, Вечернюю гимназию при женской гимназии М. А. Оксаковской, Объединенную гимназию, гимназию Христианского союза молодых людей (ХСМЛ), 2-е коммерческое общественное училище и др.

Русская школа в Маньчжурии также исполняла роль хранительницы родного языка, национальных традиций русского народа, позволяла русским детям, находясь в окружении совершенно незнакомой культуры, с труднопреодолимым языковым барьером, получать русское национальное образование и воспитание, сохранять свою национальную самобытность.

Созданная всего за четыре года сеть русских школ в Северной Маньчжурии сохранилась почти без изменений до конца 1930-х гг. Серьезные изменения, произошедшие после заключения в мае 1924 г. советско-китайского соглашения об управлении КВЖД, коснулись статуса русских учебных заведений, как находившихся в ведении Управления дороги, так и находившихся в ведении Учебного отдела городского самоуправления г. Харбина. Русские школьные учреждения перешли в ведение Министерства народного просвещения Китая. С этого времени право открытия новых и закрытия существовавших русских школ, утверждения результатов выборов директоров школ, утверждения преподавательского состава стало принадлежать китайским властям. Однако следует отметить, что коренным образом характер деятельности русских учебных заведений не изменился.

Серьезно работа русских школ усложнилась в период японской оккупации Маньчжурии. В составе БРЭМ был создан Школьный отдел, который стремился контролировать деятельность всех учебных заведений. С этого времени началось закрытие некоторых из них.

В 1936–1937 учебном году продолжили свою деятельность частные учебные заведения:

• Гимназия Бюро по делам российских эмигрантов. Число учащихся – 337 человек.

• Приют-школа «Русский Дом» имени наследника цесаревича Алексея Николаевича. Число учащихся – 100 человек.

• Начальная школа А. Т. Тороповой. Число учащихся – 48 человек.

• Начальная школа К. П. Чесноковой. Число учащихся – 41 человек.

• Начальная школа в Московских казармах. Число учащихся – 23 человека.

• Начальная школа в Свято-Алексеевской церкви. Число учащихся – 60 человек.

• Начальная школа в Чинхэ. Число учащихся – 34 человека.

• Начальная школа и Высшее начальное училище РСО. Число учащихся – 78 человек.

• Высшее начальное училище в Затоне. Число учащихся – 21 человек.

• Гимназия христиан-адвентистов. Число учащихся – 51 человек.

• Еврейская школа «Талмуд Тора». Число учащихся – 33 человека.

• 1-е русское реальное училище (общественное). Число учащихся – 193 человека.

• 1-е коммерческое училище (общественное). Число учащихся – 202 человека.

• Модягоусское реальное училище (общественное). Число учащихся – 155 человек.

• Гимназия ХСМЛ. Число учащихся – 263 человека.

• Женская гимназия М. А. Оксаковской (частная). Число учащихся – 158 человек.

• Реальное училище М. А. Оксаковской (частное). Число учащихся – 45 человек.

• Объединенная гимназия (частная). Число учащихся – 94 человека.

• Гимназия им. А. С. Пушкина (частная). Число учащихся – 104 человека.

• Гимназия Я. А. Дризуля (частная). Число учащихся – 84 человека.

• Английская гимназия (частная). Число учащихся – 200 человек.

• Британская гимназия (частная) – сведений не имеется.

• Лицей Святого Николая. Число учащихся – 11 человек¹⁰¹.

В 1937 г. были закрыты гимназия Я. А. Дризуля, Объединенная гимназия, в 1940 г. – 1-е общественное коммерческое училище, в 1941 г. – гимназия М. А. Оксаковской. С особого разрешения продолжали работать частные школы К. П. Чесноковой и А. Д. Тороповой.

Учащиеся, закончившие русские средние школы в Маньчжурии, имели возможность получения высшего образования в русских высших учебных заведениях, открытых в г. Харбине. Русскую высшую школу здесь представляли Юридический факультет при Восточном институте, Русско-китайский политехнический институт, Высшая медицинская школа, Педагогический институт, Народный университет, открытый ХСМЛ.

Среди тех, кто занимался в Маньчжурии решением вопросов школьного и высшего образования, были известные педагоги, ученые и общественные деятели, среди которых проф. В. В. Ламанский, проф. Г. К. Гинс, проф. Н. В. Устрялов, проф. С. В. Кузнецов, проф. Н. А. Стрелков, В. А. Рязановский, Я. А. Дризуль, М. А. Оксаковская, Д. А. Дьяков, Н. В. Борзов, М. С. Генерозова, К. П. Чеснокова, А. Д. Торопова и др.

Финансовую помощь русским учебным заведениям оказывали российские предприниматели, среди которых особенно выделялся Торговый дом И. В. Кулаева.

Ликвидация значительного числа русских учебных заведений произошла после окончания Второй мировой войны в связи с отъездом русских из Китая в СССР и другие страны.

Создание достаточно широкой сети русских учебных заведений, которые являлись центрами национального воспитания детей эмиграции, потребовало огромных усилий со стороны педагогов и эмигрантской общественности, которым в условиях беженства удалось достичь несомненных успехов. Высокую оценку этой работе дали и сами организаторы школьного дела. Подводя итоги десятилетней деятельности русских школ, В. В. Руднев в своей статье «Судьбы эмигрантской школы» написал: «Истекшие годы не прошли для эмигрантской школы даром. При всех ее несовершенствах организационных и духовных, ее достижения велики, бесспорно, и, конечно, заслуживали бы беспристрастного засвидетельствования и оценки. Стоит вспомнить только, что благодаря нашей эмигрантской школе не один десяток тысяч русских детей смог сохранить на чужбине свой национальный облик, что не одна тысяча окончивших ее юношей и девушек с успехом, а не редко с блеском завершают свое образование в высших учебных заведениях Западной Европы. Это далеко не малая культурная и моральная ценность, могущая еще пригодиться матери-Родине»¹⁰².

В условиях охватившего большинство стран экономического кризиса сокращение денежных средств на поддержание русских учебных заведений привело к закрытию некоторых из них. К сожалению, перспективы развития русского школьного дела по-прежнему зависели от иностранных источников финансирования, поскольку русские учебные заведения не могли быть самоокупаемыми и содержаться за счет русских эмигрантов. Даже во Франции, по свидетельству В. В. Руднева, 25 % русских эмигрантов бедствовали, не говоря уже об эмигрантах, проживавших в других странах. В статье «Условия жизни детей эмиграции» В. В. Руднев написал, что «нищета со всеми ее последствиями никогда, даже в период относительного благополучия, не отходит от порога русских эмигрантов». Отсюда он сделал вывод: «Как ни примитивна, сурова и подчас убога обстановка существующей эмигрантской школы и интерната, по сравнению с безотрадной обстановкой дома ребенок находит в них по крайней мере необходимые детскому организму тепло, свет, чистоту»¹⁰³.

Возможности получения денежных средств из благотворительных источников в этот период значительно уменьшились. К поиску источников финансирования русские общественные организации, как и на начальном этапе беженства, привлекали Верховный комиссариат по делам беженцев. Комиссариат способствовал поиску денежных средств у различных международных благотворительных организаций. Для оказания эффективной помощи со стороны Верховного комиссариата необходимо было изучить состояние и уточнить численность детей и юношества, для чего было проведено анкетирование эмигрантских организаций в разных странах Европы. Инициатива принадлежала Совещательному комитету частных организаций при Верховном комиссариате. Для этой цели была создана подкомиссия по изучению положения детей беженцев (Sous Comite), которая провела свое первое заседание в октябре 1929 г. в помещении парижского Земско-городского комитета помощи российским гражданам. В состав подкомиссии входили представители десяти организаций: Union International de Secours aux Enfants, Save the Children Fund, The American Mayors Fund, Российский земско-городской комитет помощи российским гражданам за границей, Российское общество Красного Креста, Центральный комитет по обеспечению высшего образования русскому юношеству за границей, Объединение земских и городских деятелей в Чехословакии, Армянский всеобщий благотворительный союз, Еврейский объединенный эмигрантский комитет, Союз украинских организаций во Франции. Генеральным секретарем подкомиссии был избран В. В. Руднев, секретарями Г. Г. Витте, Л. Бахальян, Н. Шумицкий, Ц. Аберсон. Согласно полученным результатам удалось составить планы оказания действенной помощи.

В 1932 г. РЗКГ был вынужден проинформировать Международное бюро имени Ф. Нансена о том, что требуются денежные средства для поддержания ряда русских учебных заведений, деятельность которых необходимо было сохранить даже в столь неблагоприятных условиях. Во Франции это были детский приют в Монморанси, рассчитанный на 50 детей, курсы для юношества при Народном университете и Коммерческом институте, летние детские колонии. Кроме того, в срочной помощи нуждались дети безработных родителей. Их число составляло 175 человек. Денежные средства требовались на выплату стипендий учащимся во французских средних и профессиональных школах. Их число составляло 150 человек. В Германии материальная помощь требовалась на поддержание деятельности бесплатной детской столовой в Берлине, которую посещали 83 человека, в Финляндии – на Териокское реальное училище, в котором обучалось 80 человек, на помощь детям-сиротам и детям нетрудоспособных родителей, которых насчитывалось 12 человек. В Эстонии необходимо было сохранить деятельность гимназии в Нарве, в которой обучалось 200 русских детей, приюта для сирот на 30 воспитанников, детского госпиталя и амбулатории, детской летней колонии на 30 человек, детского сада в Кютте Йыуде с 70 воспитанниками. В Польше помощь требовалась детскому приюту в Вильно, в котором воспитывалось 30 детей. Денежные средства требовались также на бесплатное питание нуждающихся детей в Варшаве. В Латвии необходимо было поддержать деятельность детского приюта в Риге на 28 человек¹⁰⁴. Из переписки председателя РЗГК Н. Д. Авксентьева с представителем Совета послов в Верховном комиссариате К. Н. Гулькевичем известно, что ряду из вышеперечисленных русских детских учреждений материальная помощь была оказана. Безусловно, ее размеры не могли удовлетворить потребности полностью, но тем не менее позволили продлить деятельность многих из них.

В поддержании русского школьного дела появилась еще одна очень серьезная проблема. Если в начальный период пребывания в эмиграции оказываемая помощь со стороны международных организаций была благотворительной, то со второй половины 1920-х – 1930-х гг. денежные средства выделялись в виде кредитов, которые необходимо было возвращать. Это ставило организаторов русского школьного дела в чрезвычайно трудное положение. «Кого мы обездолим, – писал Н. Д. Авксентьев в письме К. Н. Гулькевичу 19 февраля 1934 г., – если начнем платить наши долги? Конечно, детей, инвалидов и т. д. Но может, имеет ли право допустить это офис? Мы, Земгор, тратили в хорошее время из своих средств на помощь детям около двух миллионов в год. Теперь мы в полном смысле нищие. Для меня ясно, что я не могу бросить детей. И для офиса это должно быть тоже ясно. Может быть, когда-нибудь офису следовало бы пересмотреть свою позицию по этому вопросу… Я считаю, что благотворительные организации не могут почитаться должниками»¹⁰⁵. Однако именно кредитование тогда являлось практически единственным способом решения финансовых проблем русских учебных заведений. Исполнительный комитет РЗГК вынужден был неоднократно давать указания своим представителям на местах «принять меры к большему, чем это было до сих пор, привлечению средств самой эмиграции для содержания детских учреждений».

Беженство, по словам В. В. Руднева, «казавшееся только эпизодом, случайным и кратковременным», превратилось в длительную эмиграцию. В середине и особенно в конце 1920-х гг. стало особенно очевидным, что русские дети, пусть и невольно, становились «иностранцами». Поэтому решение вопросов, связанных с поиском мер по борьбе с денационализацией молодого поколения, изначально было отнесено к числу приоритетных.

Вопросы денационализации детей неоднократно обсуждались на общеэмигрантских педагогических съездах. В октябре 1924 г. в Праге было созвано специальное совещание по борьбе с денационализацией. Участники совещания пришли к выводу, что необходимо больше внимания уделять организации дополнительных занятий по «русским» предметам, организации летних лагерей, детских садов, площадок, клубов, кружков, проведению русских елок, празднованию пасхи, масленицы, организации института крестников для детей сирот и др.

Читая материалы этого совещания, нельзя не обратить внимание на письмо А. В. Тырковой-Вильямс, делегата от Англии. Она, не имея возможности присутствовать на этом совещании, написала: «…Я не педагог, в моих суждениях нет ничего профессионального. Но я русская патриотка и писательница, значит, не могу я не хотеть всей душой, чтобы дети наши остались русскими, чтобы в них сохранилось, укрепилось, расцвело все, что есть в русской культуре ценного, творческого, красивого, жизнеспособного, духовного»¹⁰⁶.

В 1927 г. были предприняты попытки создать Комиссию по борьбе с денационализацией, которая должна была целенаправленно заниматься решением этих вопросов. В июне 1928 г. в Праге состоялся съезд по внешкольному образованию.

В 1930-е гг. все больше стало создаваться воскресно-четверговых школ и дополнительных русских учебных курсов по преподаванию Закона Божьего, русского языка, литературы, истории и географии России, которые могли бы компенсировать недостаток русских учебно-воспитательных учреждений.

К числу достижений в поиске форм и методов, позволявших сохранять национальные и культурные традиции, следует отнести проведение Дней русской культуры (ДРК). По инициативе Педагогического бюро по делам средней и низшей школы, которое для реализации этой идеи привлекло к совместной работе Союз академических организаций, Объединение русских учительских организаций за границей и Объединение русских эмигрантских студенческих организаций, с 1925 г. ежегодно проводился в разных странах общеэмигрантский праздник – День русской культуры. Празднование Дня русской культуры было приурочено ко дню рождения великого русского поэта А. С. Пушкина, ставшего для эмигрантов символом России и ее культурных достижений. Естественно, главными участниками этого праздника должны были стать русские дети. Как отмечалось в отчете о проведении праздничных мероприятий в гимназии в Моравской Тржебове в 1928 г., «день русской культуры – праздник, в котором первое место принадлежит школе – хранительнице и созидательнице культуры»¹⁰⁷.

Вся история проведения Дней русской культуры доказала, что праздник прочно вошел в жизнь русских людей в изгнании и оказал огромное влияние на духовную жизнь всей русской диаспоры за рубежом и особенно молодого поколения, позволил интегрироваться в жизнь принимавших стран и при этом сохранять национальное лицо. Российская эмиграция с большим воодушевлением поддержала идею ежегодно отмечать День русской культуры. Празднование проводилось везде, где собирались эмигранты из России – в русских школах, приютах, детских садах, русских библиотеках, русских домах и т. д. В дни праздников проводились торжественные собрания, осуществлялись театральные постановки, проводились музыкальные вечера, организовывались выставки русских художников, проводились встречи с русскими писателями, издавались произведения русских писателей и книги об их жизни и творчестве. Проведение Дней русской культуры широко освещалось в эмигрантской прессе, публиковавшей статьи, доклады, речи, воспоминания участников мероприятий и др.

Первые итоги проведения Дня русской культуры как международной акции были подведены самими организаторами. В опубликованном Педагогическим бюро отчете о праздновании в 1925 г. говорилось: «День русской культуры явился в своем основном существе днем горячей любви к России»¹⁰⁸. Такое же отношение к празднику русской эмиграции высказывалось большинством его участников. Газета «Руль» от 7 июня 1926 г. написала: «День русской культуры действительно сделался настоящим национальным праздником для всех русских, оторванных от родины, от родной культуры. Он явился стимулом для объединения нас, в рассеянии сущих, для укрепления среди нас национального самосознания, без которого немыслимо возрождение России»¹⁰⁹.

Многочисленные документы, присланные из разных стран и адресованные организаторам акции, убедительно свидетельствовали о том, что праздник имел большое значение для русской эмиграции и надолго остался в памяти тысяч простых русских людей, оказавшихся в изгнании. В письме Комитета по устройству Дня русской культуры в Женеве говорилось: «Русская культура – наша держава. Держава великая. Она властно держит нас, рассеянных и рассыпанных по всему свету, в добровольном и дружном подчинении светлым заботам доброй русской старины. Она помогает нам не униженно, с достоинством переносить все невзгоды»¹¹⁰.

В 1925 г. День русской культуры проводился в 13 странах – Бельгии, Германии, Латвии, Польше, США, Турции, Финляндии, Франции, Чехословакии, Швейцарии, Эстонии, Югославии. В Болгарии в этот год День русской культуры отмечался главным образом в школьных учреждениях, поскольку все собрания, митинги и шествия были запрещены в связи с покушением на премьер-министра страны. Вскоре в числе стран, где проводился праздник русской культуры, появились Китай, Дания, Норвегия, Англия, Египет, Литва. В 1931 г. к числу таких стран присоединилась Румыния. Во многих из них праздник русской эмиграции проводился до начала 1940-х гг.

Особый размах проведение пушкинских праздников приобрело в 1937 г., в год 100-летия со дня гибели А. С. Пушкина. В этот юбилейный год русские люди в изгнании особо остро ощутили свою связь с великим русским поэтом, испытали небывалый подъем чувства национальной гордости за Россию и ее первого поэта. Выступая на торжественном собрании в Париже в зале Йена 11 февраля 1937 г., писатель И. С. Шмелев произнес пророческие слова: «Народ, имевший Пушкина, не может погибнуть»¹¹¹. Стремление достойно отметить юбилей объединило эмигрантов во всех странах мира. Не будет преувеличением, если сказать, что ни одному начинанию ранее не удавалось собрать вокруг себя такого числа участников, как вокруг пушкинских дней 1937 г.

Если в начале – середине 1920-х гг. эмигрантская молодежь очень ценила саму возможность учиться в русской школе, то в конце 1920-х положение несколько изменилось. Широко известны примеры того, когда представители старшего поколения эмиграции годами жили в своем русском мире. Однако когда речь шла о детях и молодежи, то влияние чужой культуры тех стран, где они проживали, оказалось более глубоким. Даже в славянских государствах, несмотря на то, что финансовая помощь продолжала выделяться, процесс интеграции в жизнь этих стран носил уже устойчивый характер. Дети, обучавшиеся в местных школах в странах Западной Европы, почти не знали русского языка, прекрасно владея французским, немецким или английским. Многие родители считали, что настало время вживаться в чужую жизнь, чего нельзя сделать, не потеряв «своего». Их трудно осуждать, поскольку многие из них были заняты решением таких насущных проблем, как поиск работы, дешевого жилья, возможности дать детям образование. В это время число эмигрантов пополнилось детьми, родившимися за границей, духовное состояние которых сильно зависело от влияния культуры стран, давших приют.

Чтобы изменить создавшуюся ситуацию, несмотря ни на какие объективные или субъективные трудности, возникшие в этот период, некоторые эмигрантские общественные организации в Чехословакии постарались найти новые формы поддержки деятельности русских детских учреждений. В начале 1929 г. Педагогическое бюро по делам средней и низшей школы за границей и правление Союза русских академических организаций за границей, Правление Объединения русских учительских организаций за границей обратились с воззванием «К русским людям», в котором предложили на день Благовещения, приходящийся на 25 марта (7 апреля), проводить День русского ребенка. По мнению организаторов, проведение Дней русского ребенка должно было привлечь внимание к положению молодого поколения прежде всего самой русской эмиграции. В обращении говорилось: «Дело даже не в материальных сборах в этот день. Вряд ли можно помочь тому горю и бедности, в которых живут дети эмиграции, а в том, чтобы будить сознание, что надо беречь и лелеять детство, вызвать заботу русских людей о детях, ибо наши дети – залог будущего, светлого и радостного»¹¹².

Для реализации этого плана в Праге был создан Центральный комитет Дня русского ребенка (ЦК ДРР), в который вошли представители Педагогического бюро, Земско-городского комитета, Союза городов и Союза русских академических организаций. Кроме мероприятий воспитательного и пропагандистского характера, эта акция предусматривала сбор денежных средств, которые должны были расходоваться на нужды русских школьных учреждений и детских организаций в разных странах. С этой целью при ЦК ДРР был образован Центральный фонд, куда поступали собранные деньги. Счет ЦФ был открыт в Англо-чешском банке. Председателем Фонда был избран кн. П. Д. Долгоруков. В разное время его членами были известные в эмиграции общественные деятели Н. А. Цуриков, А. В. Жекулина, А. Л. Бем, П. А. Скачков, Е. Шимановский, В. Дубиненко, В. Винокуров, Н. Максимович. Свою деятельность ЦК ДРР строил на основе детального и внимательного изучения положения русских детских учреждений в разных странах мира, собирая необходимую информацию через местные комитеты ДРР. Отчисления в Центральный фонд составляли 10 % от собранных там сумм. В своей работе местные комитеты обладали определенной самостоятельностью, но при этом они обязаны были после проведенных мероприятий отправлять в ЦК ДРР свои отчеты.

Изначально организаторы акции широко использовали опыт работы эмигрантских организаций, занимавшихся обустройством русских беженцев, опыт педагогических организаций и объединений, создавших сеть школьных учебных заведений для детей российской эмиграции. Не меньшую ценность представлял опыт работы Центрального комитета Дня русской культуры. Обращает на себя внимание тот факт, что в 1929 г. и в более поздний период в ряде стран в местные комитеты ДРР, состав которых не мог быть в силу объективных причин постоянным, входили те же лица, что и в комитеты ДРК.

День русского ребенка впервые был проведен 25 марта в 12 странах – Бельгии, Болгарии, Италии, Латвии, Литве, Норвегии, Польше, США, Финляндии, Франции, Чехословакии, Эстонии, Югославии. С 1930 г. ДРР стал проводиться в Харбине (Китай).

С самого начала в планы организаторов Дня русского ребенка входил перенос центра проведения этой акции во Францию, где проживало очень большое число русских соотечественников. Однако несмотря на то, что Франция была в числе стран, проводивших ДРР с 1929 г., она не взяла на себя обязанности координатора.

Необходимо отметить, что в самой Франции не было создано единого центра, руководившего деятельностью разных организаций, от которых зависело улучшение положения русских детей. В результате провинциальные детские организации во Франции нередко обращались в Центральный фонд в Прагу за финансовой помощью, и такая помощь им оказывалась. Один из примеров. Денежные средства были выделены Обществу помощи русским детям в Ницце, которое возглавляла гр. Е. В. Уварова. При содействии Общества в Ницце для русских детей был открыт детский сад, в котором его воспитанники, не знавшие ни одного русского слова, уже через год считали русский язык родным.

Назвать причины, по которым эмигрантские организации во Франции не сочли возможным возглавить работу по проведению ДРР, достаточно сложно. Тем не менее не вызывает сомнения, что забота о детях эмиграции являлась для них одной из важнейших задач. Финансирование русских школьных учреждений осуществлялось главным образом через Российский земско-городской комитет в Париже. По этой причине преобладающее число русских школ, созданных в Европе, было связано с этим комитетом организационно. И в конце 1920-х гг. парижский ЗГК продолжал оставаться той организацией, через которую иностранные гуманитарные организации оказывали денежную помощь русской школе. Во Франции с 1927 г. с целью привлечения денежных средств на нужды русской эмиграции проводились «голодные пятницы».

Прага продолжала оставаться центром организации проведения Дней русского ребенка в разных странах мира, где проживали русские эмигранты. В 1938 г. ДРР проводился в десятый раз. За это время ЦК ДРР собрал и распределил 212 000 ч. крон. Из них 181 000 ч. крон поступила из Чехословакии, и только 31 000 ч. крон – из других стран. Из собранной суммы 76 000 ч. крон использовались на детские нужды в самой Чехословакии, 124 400 ч. крон были направлены в другие страны – Францию, Польшу, Литву, Бельгию, Грецию, Финляндию и др.¹¹³

Проводимые мероприятия, направленные на поддержание русской школы и внешкольных организаций, несомненно, принесли большую пользу. Сами эмигранты, озабоченные духовным состоянием подрастающего поколения, достаточно активно включились в дело оказания поддержки национальным детским организациям. В январе 1937 г. эмигрантские газеты опубликовали очередное воззвание, в котором подчеркнули, что дело помощи и попечения о русских детях – «русское дело», и если «каждый русский безотносительно к тому, есть ли у него свои дети или нет», не будет считать себя ответственным за судьбу всех детей за границей, «они в огромном количестве перестанут существовать как русские, безвозвратно растворившись в иностранной среде»¹¹⁴.

Известны многочисленные факты об оказании финансовой помощи детям русской эмиграции со стороны деятелей культуры. Среди тех, кто оказывал помощь, были хор Сергея Жарова, Донской казачий хор атамана Платова, С. В. Рахманинов, Н. В. Плевицкая, А. Н. Свечинская, А. П. Павлова и многие другие. Газета «Россия», издававшаяся в Нью-Йорке, 17 октября 1936 г. опубликовала обращения писателей М. А. Осоргина, Г. В. Адамовича, В. Сирина (В. В. Набоков), И. А. Бунина, Б. К. Зайцева к русским соотечественникам в США. В обращении И. А. Бунина говорилось: «Русские люди в Америке, услышьте мой призыв!.. Вы, кто имели Родину, великую Родину, и в памяти и любви к ней черпаете силы к жизни, – не забудьте наших русских детей, растущих на чужбине, без Родины, дайте им возможность жить и достойно подготовиться к будущей работе в возрожденной возвращенной всем нам Родине!»¹¹⁵.

Результаты проведения Дней русского ребенка как новой формы борьбы с денационализацией молодого поколения не оправдали всех надежд самих инициаторов этой акции. Однако нет сомнения в том, что такая оценка их труда не соответствует истине. В сознании скольких людей за это время могло укорениться стремление сохранять и передавать своим детям непреходящие ценности русской культуры.

Временная дистанция дает возможность всесторонне оценить те или иные события прошлого. Исход из России огромного числа ее граждан занимает особое место в отечественной истории. Многие тысячи русских изгнанников не отказались от Родины, считая себя русскими людьми. Большое число наших соотечественников, не приняв иного гражданства, долгие годы жили по нансеновским паспортам. Русская эмиграция не растворилась в жизни принимавших стран, пусть и ставших для многих второй родиной, поскольку решила для себя одну из важнейших задач – сохранила национальную культуру, воспитала молодое поколение в духе любви к России. Огромная заслуга в этом принадлежала русской национальной школе.

Многочисленные архивные документы свидетельствуют о том, что русская школа стала культурным центром, и не только для детей. Ее роль оказалась более весомой. В отчете, посвященном 6-летней годовщине со дня основания Шуменской гимназии в Болгарии, отмечалось: «…Невольно русская колония льнет к гимназии, проводя в ее стенах все большие праздники, в особенности Рождественские дни, Новый год и Пасху. Это русский культурный очаг, одна принадлежность к которому вызывает чувство гордости и сознание хорошо исполненного долга»¹¹⁶.

Конечно, самую высокую и объективную оценку русской школе дали сами ее ученики. «Дорогая Нина Дмитриевна! Я не могу все же до сих пор хотя бы немного забыть Шумен. Как хочется снова приехать туда, чтобы снова был 1922 год. Начать с 5 класса и снова прожить всю нашу, дорогую сердцу, шуменскую жизнь. Я не думал, что так буду скучать», – написал выпускник Шуменской гимназии Андрей Сербин 30 августа 1926 г. в письме к преподавателю гимназии Н. Д. Ридигер¹¹⁷.

Опыт создания русской национальной школы в межвоенный период был впоследствии использован в работе организаторов школ в беженских лагерях для детей из числа перемещенных лиц после окончания Второй мировой войны. Выпускник русской гимназии им. М. В. Ломоносова, созданной в беженском лагере «Менхегоф» (Германия), Кирилл Фотиев в своем дневнике 28 января 1947 г. записал: «Тоскливо и уныло стало на душе, когда огни Менхегофа исчезли за поворотом. Прощай Менхегоф. Спасибо за все! В бурное, полное неизвестности время ты был для нас уголком России»¹¹⁸. Не вызывает сомнения, что в его жизни и жизни его современников русская школа занимала более важное место, чем просто место получения образования.

Жизнь любого человека неотделима от эпохи, в которой она формируется. Это значит, что в жизни русских детей-изгнанников нашла свое отражение история России и Русского Зарубежья. Профессиональным архивистам приходится держать в руках немало ценных и даже уникальных документов. Но когда держишь в руках эти обычные школьные тетради или отдельные листы с детскими воспоминаниями, испытываешь особое неповторимое чувство уважения перед подлинным историческим документом, наполненным любовью к России, начинаешь понимать, что самое ценное на чужбине – это Родина. Публикация исторических источников является важным событием не только для профессиональных историков, но и для всех тех, кто хочет изучать нашу историю по документам.

Изучение истории русской национальной школы за рубежом стало возможным благодаря усилиям сотрудников Русского заграничного исторического архива, созданного в сентябре 1923 г. в Праге. Сотрудники этого крупнейшего эмигрантского архива много сил приложили к тому, чтобы собрать на полках архива ценнейшую коллекцию документальных свидетельств жизни и деятельности русских изгнанников в разных странах. Нельзя не отметить, что внимание к архиву многочисленных фондовладельцев, доверивших ему хранение своих архивных собраний, позволила привлечь главная особенность в его работе – РЗИА изначально создавался для последующей передачи его собраний на Родину после смены там государственной власти. Это принципиально отличало данный архив от других эмигрантских архивов, музеев, библиотек.

В декабре 1945 г. два архивохранилища из четырех были переданы правительством Чехословакии в дар СССР по случаю 220-летия Академии наук. С января 1946 г. эти ценнейшие документальные собрания находятся на хранении в Государственном архиве Российской Федерации (до 1992 г. ЦГАОР СССР).

Пражская коллекция ГА РФ включает в свой состав не только детские школьные сочинения, написанные учащимися русских учебных заведений в 1923–1924 гг., но и архивы эмигрантских организаций, занимавшихся созданием русских национальных школ в изгнании, таких как Педагогическое бюро по делам средней и низшей школы за границей, Объединение учительских организаций за границей, Российский земско-городской комитет помощи российским гражданам, ЦК Дня русского ребенка, ЦК Дня русской культуры, личные фонды ряда педагогов и общественных деятелей.

Детские сочинения поступили в РЗИА в составе первой части архива Педагогического бюро по делам средней и низшей школы, включающей в себя документы по истории создания и деятельности этой организации в 1922–1928 гг. Эту часть архива 3 ноября 1931 г. передал член Правления Бюро А. Л. Бем. Переданные документы были зарегистрированы в рукописном отделе РЗИА за № 8246. Впоследствии архив Бюро пополнялся 5 июня 1936 г., когда очередную часть документов передала в РЗИА А. В. Жекулина, и 21 октября 1939 г., когда документы передал А. Л. Бем.

В составе архива Педагогического бюро по делам средней и низшей школы за границей (фонд № Р-5785) находятся на хранении школьные сочинения на тему «Мои воспоминания с 1917 года до поступления в гимназию», отобранные для своей работы над книгой «Дети эмиграции» авторами статей. Сочинения написаны учениками таких русских учебных заведений, как Русская гимназия в Моравской Тржебове, Русская гимназия в Праге, Русская гимназия в Шумене, Реальное училище ВСГ в Загребе, Реальное училище ВСГ в Земуне, Реальное училище ВСГ в Нови-саде, Реальная смешанная гимназия в Пановиче, Прогимназия ВСГ в Белграде, Английская школа для русских девочек на о-ве Проти, Английская школа для русских мальчиков в Эренкее.

Часть этих сочинений-воспоминаний была опубликована в книге «Дети русской эмиграции. Книга, которую мечтали и не смогли издать изгнанники» (Москва, «Терра», 1997 г.). В данном сборнике переиздаются сочинения и фотографии из указанной выше книги. Не включены в его состав сочинения детей младшего возраста. Исключение составили сочинения учеников гимназии в Моравской Тржебове (Чехословакия). Это позволит читателю составить более полное представление обо всем комплексе документов с воспоминаниями недавно переживших ужасы Гражданской войны детей, о том, какую роль в их жизни сыграла русская школа.

Сборник состоит из семи разделов, в каждый из которых включены сочинения учеников одной из вышеназванных школ. Разделы имеют названия школ, систематизированы в соответствии с датой написания сочинений в каждой из них. В подразделах указаны классы, в которых обучались авторы сочинений, начиная с младших и заканчивая старшими.

В фонде Педагогического бюро сочинения-воспоминания учащихся каждой школы включены в отдельное самостоятельное дело, поэтому архивные шифры указаны в конце разделов.

Текст документов передан в соответствии с современными правилами орфографии и пунктуации, сохранены заголовки и стилистические особенности текста.

Л. И. Петрушева

Русская школа в Моравской Тржебове (12 декабря 1923 г.)

Приготовительный класс¹¹⁹

Подгорный

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Я, по приезде в Пильзен, сразу поступил в чешскую школу, где я проучился недолго. Там было мне довольно скучно, так как я не знал языка. Потом мы переехали на другую квартиру, которая мне очень понравилась. Это было весною в мае. Потом я до сентября месяца жил с папой и мамой в Пильзене. В сентябре меня устроили в гимназию, и 10 сентября я поехал.

Мне хотелось ехать в гимназию. Ехали мы 12 часов. Потом я приехал в Моравскую Тржебову, где мне очень понравилось.

Васильковский Игорь

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Я был с папой в России, папа служил в добровольцах, и потом, когда они уходили, то я заболел, и папа со мной остался в Екатеринодаре¹²⁰, а потом, когда пришли большевики в Россию, то они узнали, что он служил в добровольцах, и его хотели расстрелять, но папа узнал, и мы убежали от них в Одессу, а потом мы приехали в Подольскую губернию, а потом мы перешли через Днестр в Румынию и нас арестовали, но потом нас выпустили, и я потом учился в румынской школе, а потом я был в Сербии, там учился в русской гимназии.

Шмарин Валя

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Я ехал из России и очень был рад, что еду из России, и когда я приехал в Прагу, я поступил в чешскую школу. Я потом разучился говорить по-русски, и потом мама узнала, что тут русская гимназия, она называлась Моравской Тржебовой.

Белосельская М.

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Я была в Константинополе. Я там училась с француженкой. Потом поехала в Германию. Мне очень не хотелось уезжать из Константинополя. Там я все время ела фрукты. И изредка ездила в Сан-Стефано, где купалась в море. Я умела плавать и уплывала глубоко. Ехать в Германию мне очень не хотелось. Я очень плакала, уезжая из Константинополя.

Приехав в Берлин, я совсем не умела говорить по-немецки и боялась выйти на улицу. Потом я подружила с одной девочкой по имени Гертруда. Научившись по-немецки, я поступила в немецкую школу, где училась три месяца. Потом я поехала сюда, в гимназию.

Репетиторский класс¹²¹

Малинин Кирилл

Мне было тогда всего лишь двенадцать лет, когда началась революция. Конечно, отчета во всем, что тогда происходило, я себе отдать не мог, я не сознавал как следует, что это было. Помню, что в феврале, какого числа, точно не знаю, у нас в гимназии уроки до конца не дошли и всех распустили по домам. У старшеклассников настроение было поднятое, все были чем-то возбуждены, и я чувствовал, что творится что-то очень важное. Домой я возвращался по Тверскому бульвару. Было какое-то жуткое затишье. Все люди говорили вполголоса, это было похоже на жужжание пчел. При виде жандармов все моментально смолкали и, как только те проходили, снова начинали о чем-то оживленно говорить. Что было дальше, я уже себе смутно представляю. Помню только, что по улицам ходили большие толпы, пели Марсельезу, у всех на груди были красные банты, и у меня тоже. Через несколько дней мы уехали в деревню, и там я уже жил самой обыкновенной жизнью. В конце лета приехал отец и привез много новостей. Старшие говорили о Керенском и Временном правительстве, но меня это мало касалось, я проводил целые дни в лесу, ловил рыбу или играл с деревенскими ребятишками, среди которых у меня было много товарищей.

В сентябре нужно было ехать в Москву, потому что начинались занятия. Занимались мы только один месяц, в октябре началось большевистское выступление, и занятия прекратились. Это был какой-то ад. Но этот ад был мне интересен, я впервые услышал стрельбу из орудий, собирал пули, осколки от снарядов. Я был еще мал и не задумывался над тем, что это ведь брат убивает брата, и что это льются потоки родной русской крови. Так как в гимназии не было занятий, мы уехали в деревню, потому что там было спокойней. Но недолго продолжалось это спокойствие. Большевики стали выгонять и грабить всех помещиков, начались ужасные погромы. Пришли и к нам и приказали оставить имение в течение двух часов. Это всех так поразило, что в первый момент никто ничего не понимал, никто не мог поверить этому. И пришлось оставить свое родное гнездо, в котором протекло все мое раннее детство. Очень горько и тяжело было тогда у меня на душе. С этого дня начались несчастья в нашей семье. Большевики разбили нам жизнь, и не только нам, а очень многим. Через несколько дней после нашего приезда в Москву я очень серьезно заболел и пролежал полгода в постели. После этой болезни мне нужно было ехать на юг в теплый климат. Решили ехать также мой брат и две сестры, они надеялись получить в Харькове службу и там жить, потому что в Москве начался сильный голод. Отец мой работал на эпидемии сыпного тифа. Он заболел, и поэтому не мог с нами ехать.

В Харькове мы прожили целое лето 1918 года. Жили в скверных условиях. Брату и сестрам приходилось очень много работать. Они служили простыми рабочими в 18 верстах от Харькова, на хуторе. Когда пришли белые, брат пошел добровольцем, а я, мама и сестры поехали в Феодосию к дяде.

Коваленко С.

Мои воспоминания с 1917 года до поступления в гимназию

Помню торжественные дни в гимназии. Ученики собирались, оживленно беседовали. Почти все лица были лихорадочно-радостные. Все собрания учеников были предводительствуемы другими учениками, из которых большею частью были ученики, ранее известные или плохим поведением, или плохо учились, или просто были ученики на плохом счету, как у персонала, так и своих соучеников. Большею частью, как я это замечал, ученики очень давали себя чувствовать на собраниях, это были евреи, которые вдруг стали всеми почитаемы, в то время как ранее их не признавали за людей.

Пошли митинги на улицах, площадях и т. д. Нам, ученикам, приказывают строиться по парам. Идем по улицам, под звуки Марсельезы. Настроение всеми овладело какое-то зловеще-радостное. Я тоже заразился этим настроением, хотя хорошо не знал или, вернее, не отдавал себе сознательно отчета в том, что совершается и как я себя веду. В общем, в то время как будто что-то было пролито невидимой рукой из гигантского сосуда в воздух. Всюду видишь веселые лица, все торжественно настроенные. Прихожу домой. Вижу, отец и мать весьма грустные, а отец-то и знай говорит: «Ах, это добром не кончится, разве мы, русские люди, созрели? Ничего у нас не выйдет! Лишь одни грабежи и сплошное убийство…» Я в большом недоумении. Что ни шаг, то все новые и новые впечатления, и впечатления самые противоположные.

Товарищи революцию углубляют. Уже появились за всем очереди. Я испытал удовольствие стоять с четырех часов утра в очереди за хлебом. Наслушался всяких суждений. Пошли бесконечные аресты, расстрелы и так доле. В общем, зловеще-веселые звуки Марсельезы докончили свою мелодию миллионами ужасов.

Не успели заглохнуть последние звуки Марсельезы, как с диким рокотом загремел Интернационал. При первом взрыве Интернационала ударил фонтан русской жертвенной крови и продолжается до последних часов.

В ужасном потоке русской крови 18-го года потекла кровь моего отца. Смерть моего отца пробудила меня от детской спячки, и я сознательно посмотрел на то, что творится. Тогда я присмотрелся к большевикам и к их действиям. И тогда в моей душе звуки Марсельезы закончились ужасающим аккордом. Наконец большевиков не стало в нашем районе. Пришла Добровольческая армия. Представилась возможность свободно вздохнуть. Но эта свобода продолжалась недолго. Поведение интеллигенции в тылу, плюс агитация большевиков, все это в общей сложности привело к разрушению фронта, который начал гигантскими шагами отодвигаться от Орла все дальше и дальше на юг. С отходящим фронтом мне пришлось познакомиться с гражданской войной в достаточной мере.

1919 года с 27-го на 28-е октября у города Бердянска наша часть была отрезана махновцами. Много ужасных было смертей. Мне пришлось пребывать в воде полтора часа. И все-таки, правда в нижнем белье, мне удалось спастись. Бросив фронт, поступил в корпус с целью продолжения образования, но учиться почти не пришлось. Корпус эвакуировался, но я заболел тифом, в числе нескольких кадет, и вместе со всеми не мог уехать. Лишь только в 1920 году в марте месяце я оставил Феодосийский порт и в апреле был на острове Кипр. На Кипре пришлось перенести массу болезней, но зато я видел все историческое древнее. И Кипр оставил у меня массу воспоминаний. В конце 20-го года я оставил Кипр и приехал в Египет, в гор<од> Измаилию, где находился наш корпус.

За время моего пребывания в Египте мне пришлось в Иерусалиме видеть все святые места, был в Каире на пирамидах и вообще пришлось основательно познакомиться с древностями Египта.

В 1922 году в мае я был в Болгарии в гор<оде> Варне. В октябре месяце поступил в Шуменскую русскую гимназию, а в 1923 году, июнь м<есяц>, последнюю оставил и приехал в Тржебовскую.

Васильев С.

Мои воспоминания с 1917 года до поступления в гимназию

Я учился в Петровской гимназии в г<ороде> Новочеркасске и в это время был во втором классе. Тогда я был очень молод, чтобы все то, что происходило в России, понять и рассудить. Однажды, идя из гимназии, я увидел публику в приподнятом настроении, и на другой день увидел то, что так давно ждали многие, увидел красные плакаты, ленточки, солдат, бесцеремонно разговаривавших, прикуривавших и смеявшихся с офицерами. Везде было слышно одно и то же: «Да здравствует свобода, равенство и братство». Потом, через некоторое время появились белые и красные. Солдаты стали убивать тех офицеров, с которыми несколько месяцев тому назад они шли вместе под громом пушек, вместе переживали все невзгоды, мучения, страдания и все те ужасы войны, которые трудно описать (тем более мне), не испытавши их сам. И вдруг с молниеносной быстротой разразились события, заставившие идти брат на брата. Мои двоюродные братья, Онисифор и Леонид, крестный отец и дядя в мгновение ока с оружием в руках очутились против тех, с кем несколько месяцев проливали кровь и были готовы умереть один за другого. В России началась революционная война. Я все это время находился в Новочеркасске и был личным свидетелем всех тех невзгод, мучений и страданий, которые он переживал вплоть до 1920 года. За этот период под знаменами старого, много страдавшего, измученного и истерзанного Дона у меня не стало двух братьев и крестного отца, которые красиво умерли и не посрамили ни Дона, ни его славы.

Когда произошел разгром Вооруженных сил Юга России и произошла эвакуация, я и моя родня, за исключением папы и военных, остались в России, сперва в Екатеринодаре, и оттуда, по занятии его красными, через 2 недели мы купили лошадь, подводу и потянулись на Дон. Много невзгод, мучений и притеснений пришлось нам перенести за время этого двухнедельного путешествия до Новочеркасска. Когда мы приехали, все, за исключением мебели, было кем-то взято. Сперва нас не притесняли, но потом (так, примерно, через месяц) началось то страдание и ужасы переживаний, которые заставили нас бежать в станицу Нижне-Кундрюческую, к дедушке. До этого я посещал гимназию, которая еле-еле функционировала. Для отвода глаз черни, которой масса там появилась, я записался в «Коммунистический союз молодежи» и через некоторое время был выбран в члены гимназической ком ячейки, а потом в ее председатели; однажды учитель Розов (который стал директором вместо Петровой, которую сместили) позвал меня в кабинет и начал двусмысленно исповедовать. Начал мне напоминать про отца (который был членом круга, потом управляющим отделом торговли и промышленности) и между прочим сказал, что все это может кончиться плохо, так как меня знают многие, и многие знают, какие мы коммунисты, и в первый раз я услышал, что я просто-напросто «красная редиска». И действительно, как-то, придя в Атаманский дворец (здесь помещался «Комсомол»), я встретил со стороны некоторых недоброжелательные взгляды и перед концом, во время перерыва заседания, я услышал шум в кучке и голоса, что «подрыв комсомола» и пр<очее>, я подобру-поздорову стушевался с него и целую неделю не ходил в гимназию, в которой происходили занятия нерегулярно, часто целые дни пропускались, преподавателей не только не слушали, но и даже запугивали, и после этого я сбавил свой коммунистический тон и стал держать себя с учителями как подобало, после этого меня исключили из коммунистов, и я стал простым учеником, и горе тому комсомолисту, который смел меня затронуть, у меня были хорошие друзья, которые молниеносно расправлялись по-свойски. В общем, кучка некоммунистов, благодаря притеснениям черни, крепко спаялась и поставила себя так, что хулиганы интерната (который был вместо прежнего Петровского пансиона) не допускали и не позволяли себе тех вещей, которые они часто проделывали с другими. В общем, вкратце скажу, что редко дни проходили без всяких потасовок. После уроков в Александровском саду враждебные действия начинались снежками и кончались кулаками.

<В> 1919 году лето я прожил с мамой и сестрой в станице Нижне-Кундрюческой у дедушки, в это время в нее пришел отряд полковника Назарова, в котором был и мой брат, этот отряд пробыл в станице 2 дня (или полтора), откуда отправились в станицу Константиновскую, где после жестокого боя с противником, в 8 раз сильнее его, был разбит наголову, в этом бою много их легло, остальных поналовили и порасстреляли (в том числе и моего брата).

Когда мы вернулись в Новочеркасск, у нас все было уже реквизировано (даже раньше, до отъезда в станицу) и кроме голых стен ничего не осталось.

В один из зимних вечеров к нам приехал из Константинополя от папы один армянин, который привез от него письмо. Это была для нас громадная радость. Когда же он приехал во второй раз, уже летом, я решил бежать с ним в Константинополь. После пятинедельных мытарств я очутился на берегу Босфора. В Константинополе я прожил с папой около двух месяцев и переехал сперва в Прагу, потом в Германию и оттуда опять в Чехию, в Moravská Třebová в гимназию.

Думаревский А.

Мои воспоминания с 1917 года до поступления в гимназию

Осенью 1917 года я, как всегда и до этого времени, начал посещать гимназию в Бобруйске, где я тогда жил и учился, но уже с самого начала занятий чувствовалась какая-то необычайная атмосфера. Дело в том, что в то время наша местность была занята немецкими оккупационными войсками, и ходили слухи, что скоро они уйдут, а тогда, следовательно, к нам придут большевики; вот это именно и было причиной царившего волнения.

Так оно и оказалось. В ноябре этого года вдруг вечером мы все увидали, что немцы зашевелились и покидают город. Через несколько часов спустя он был уже в руках большевиков. На следующий день, придя в класс, я увидел, что все, как наши преподаватели, так и ученики, в большинстве случаев ходят понуренные и почти не думают о занятиях. Это понятно, потому что все уже достаточно наслышались о порядках, а также о кратком суде большевиков, и каждый боялся, кто за своих родных, кто за близких знакомых. Весь этот учебный год прошел кое-как. Были введены во всех наших учебных заведениях особые разделения: на школы I ступени и II ступени. Но все это еще ничего в сравнении с тем, что вообще происходило в городе. Почти каждый день ходили красногвардейцы с обысками и, если находили, по их понятиям, какую-нибудь принадлежность к контрреволюции, сейчас же забирали в чрезвычайку, а там уж суд один. Все это, конечно, страшно нервировало, каждый начинал опасаться за себя, и поэтому о политике любой даже подумать боялся.

Наконец пришла весна, я почти с самого начала каникул, перейдя в следующий, 7 класс, отправился к своему товарищу Прус-Пружановскому, к нему в гости. Их имение далеко отстояло от города и, благодаря хорошему отношению со стороны крестьян, было почти в целости, и даже они сами жили в имении, что тогда было большой редкостью. Здесь я немного успокоился от всех своих городских переживаний, проводя время или за рыбной ловлей, или за охотой, к которой я сильно пристрастился. Но все-таки, зная вообще тревожное положение в городе, я боялся, чтобы чего-нибудь не случилось с родными в мое отсутствие, и поэтому, пробыв у него около 3 недель, я отправился домой. Предчувствие меня не обмануло. Хотя и не моих родных, но очень хороших знакомых арестовали, так как нашли у них в саду зарытые бомбы, оружие, патроны и другие принадлежности воинских частей, которые, конечно, оставили немцы, когда уходили, но без ведома этих несчастных. После больших усилий как с нашей стороны, так и со стороны других знакомых, общими усилиями взяв на поруки, добились их освобождения. В это время началось наступление поляков, и весь город, хотя, конечно, и был против них, но, видя в них избавителей от гнета большевиков, с нетерпением ожидал их прихода. Но прошел еще почти целый год, пока они пришли. За это время много знакомых было арестовано и отправлено или в Смоленск, или куда-нибудь в другие города. Многие из наших учащихся начали пробираться к Деникину, сначала и я хотел туда же ехать, но меня уговорили отец и мать, говоря, что и так там уже находятся три сына, и поэтому я послушался их и остался дома. Но видя бесчинства и насилие большевиков, я не мог оставаться в стороне и в феврале 1919 года поступил в партизанский отряд, которых тогда у нас было очень много. Всю весну, лето провели мы в постоянном беспокойстве и небольших стычках с большевиками. В августе месяце к нам пришли польские части. Большевикам пришлось отступить за реку Березину, но там они укрепились и остановились в 18 верстах от города. Всю зиму мы были в тревоге, что большевики потеснят поляков и опять начнутся грабежи, расстрелы, хотя и при поляках было не очень хорошо, но все же лучше, чем при большевиках. И вот весной 1920 года тревога разрасталась и в конце концов оправдалась. 8 июня 1920 года было объявлено, что город будет сдан. В тот же день вечером я уехал из города в Польшу, а там поступил в Русский добровольческий отряд, в котором прослужил до его интернирования в декабре того же года. Вот теперь-то все интернированные испытали на себе всю ненависть поляков. В продолжение двух месяцев сидел я в лагере, вдруг совершенно неожиданно узнал, что в Варшаве находятся две мои сестры, которые, оказывается, уехали из Бобруйска несколькими часами позже. С большими трудами мне, главным образом при помощи сестер, удалось достать освобожденье от интернирования и уехать в Варшаву. Там я поступил в Русскую трудовую колонию, в которой были открыты разные мастерские и все русские, как бывшие добровольцы, так и штатские, нашли работу. Лично я познакомился с совершенно новым видом не то ремесла, не то отрасли художества, а именно с мозаикой из цветного дерева. И так в продолжение 2 1/2 лет пришлось вместо того, чтобы заканчивать свое образование, работать и тем зарабатывать себе кусок хлеба. Но вращаясь все время среди нашей молодежи, главным образом среди студентов, я услыхал, что в Чехии многие русские учащиеся нашли себе как приют, так и полную возможность продолжать свое образование. И вот уже с осени <19>22 года я начал хлопотать о приеме меня в одно из таких учебных заведений, но это было страшно трудно устроить, потому что не знал, к кому нужно обращаться. Всю зиму 1922 года я провел за тем же занятием, что и раньше. Начав работать совместно еще с одним молодым человеком, мы добились того, что наши работы получили известность, и американцы, англичане и вообще иностранцы, которые главным образом покупали изделия наших мастерских, заинтересовались и начали наши мозаики покупать нарасхват. И после многие, уехав к себе на родину, продолжали еще оттуда выписывать наши изделия. И вообще, только благодаря иностранцам, собственно говоря, благодаря американцам, мы еще могли в Польше зарабатывать себе кусок хлеба, потому что поляки всяческим образом старались нам не дать средств к жизни. В мае 1923 года в Варшаву приехал франц<узский> маршал Фох. Зная это еще за несколько дней до его приезда, мы решили сделать к приезду его портрет. Этот портрет был очень удачно сделан, и вот 2 экземпляра, которые мы сделали, у нас моментально были куплены, один белорусским комитетом, а другой польским Генеральным штабом, причем первый из них был поднесен самому Фоху, а второй отправлен в дар польского штаба парижскому, если не ошибаюсь, военному музею. В продолжение всего этого времени мне не давала покоя мысль: неужели же я так не закончу своего образования. И вот вместе с сестрами мы решили каким-нибудь образом устроить меня в гимназию в Чехию. Совершенно неожиданно одна из моих сестер, быв в гостях у знакомых, познакомилась с секретарем чешского посольства в Польше, и он обещал это устроить. Все лето опять я ожидал с нетерпением окончательного ответа и вот наконец в августе получил уведомление, что я уже принят в гимназию и могу отправляться. Теперь предстояло только получить польский заграничный паспорт и визу. Зная трудности всего этого, так как вообще поляки препятствовали малейшему улучшению положения нас, то есть всех русских, запасшись терпением, я принялся за хлопоты.

11 сентября, получив уже все необходимое, я мог уезжать и, конечно, не откладывая этой возможности, 12 сентября я уже оставил пределы Польши, о которой у меня осталось немного хороших воспоминаний, да и те принадлежат только к дружеским отношениям моих знакомых. 14 сентября я прибыл в Прагу, пробыв в ней несколько дней, я наконец приехал в Моравскую Тржебову, в нашу гимназию.

3 класс¹²²

Авданович

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Родился я в Сибири, в маленьком городке Красноярске. Красноярск стоит на берегу реки Енисея. Эта река считается судоходная. По реке Енисею я ездил до уездного городка Минусинска. В самом Красноярске я жил во многих частях его. Надо отметить читателю, что Красноярск, как и каждый город, разделяется на много частей, название которых я хорошо не помню, да и трудно запомнить, так как я был еще маленький. Из города Красноярска мы переезжали в другие города, зачем и почему я совершенно не помню. Немного помню город Томск. Описать его так же, как и город Красноярск, я не смогу. Знаю только одно, что город Томск считается университетский город.

За некоторый промежуток времени мы переехали в село Тулун, интересно заметить, что станция Тулун находится от села Тулун на расстоянии 4 верст. Дорога от станции до села вся тянется лесом. Я хотя был еще маленьким, но однако хорошо помню эту дорогу. Я очень часто ездил туда и обратно (конечно, не один). Село Тулун не очень большое, имеется там большой магазин фирмы «Шулкунов и Метелев». Этот магазин занимал целый квартал, здесь можно было встретить все, что нужно для домашнего обихода. Там же и того владельца была большая паровая мельница, электрическая станция, которая и освещала целое село, дальше там была пилокатная, бондарная, столярная, слесарная и много других мастерских, все это находилось в одном дворе.

Прожив там некоторое время, папа был переведен в город Нижнеудинск. Нижнеудинск с сравнением села Тулун был немного больше его, ну зато здесь находилась гимназия. Здесь-то и папа решил меня отдать в гимназию. Недолгое время готовился у одного из преподавателей гимназии.

Наконец наступил для меня тяжелый момент. Это день экзамена. Выдержав экзамен, я был принят в 1-й класс. Здесь я учился недолго, так как это уже было военное время, и наша гимназия была занята под госпиталь (то есть военная больница). Не окончив и всего 1-го класса, я должен был оставить на некоторое время ученье.

Через некоторое время в Нижнеудинск приехали чехи. А спустя еще маленький промежуток времени, числа 20 декабря, какого года, я точно не могу сказать и боюсь соврать, город был занят большевиками. Не буду описывать того всего впечатления, которое произвело на меня по приходу большевиков. Каким путем и через какой промежуток времени мы были взяты чехами, и каким путем мы выехали из города, вернее сказать, эвакуировались, точно не могу сказать. Впереди нам предстояла большая дорога, которую описывать подробно не хватит время, но хочу читателю обрисовать эту дорогу в кратких чертах: наша цель была добраться до Владивостока. Это расстояние от нижеуказанного города всего 6000 верст, хотя я говорю эту цифру несмело, ну около этого. Ехали мы в теплушках (в Сибири так называются товарные вагоны). Больно в сердце становится, когда видишь, что в середине пути – чехи, а по обеим сторонам идут или, вернее сказать, отступают русские войска, почти все помороженные, больные, даже не хочется все то вспоминать, что видел я. Наконец мы въезжаем на станцию Владивосток.

Владивосток, большой красивый портовый город, находится в Японском заливе. Прожив там около года, мы сели на один из транспортных пароходов, который вмещал в себя 7 1/2 тысяч людей помимо команды. Пароход этот был английский и назывался «Президент Грант».

Плешаков

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Живши на острове Лемносе почти год, мы отправились в Египет. Дорога была проста, всюду бесконечное Средиземное море да небо. Но вот показался вдали берег, все вышли на палубу. Берег приближался все ближе и ближе и становился все больше и больше. Показался маяк, за ним город, а перед городом большая гавань. Всюду пароходы, яхты, лодка. Пароходы прибывают и уезжают. Везде видны отличающиеся своей высотой мечети. Это громадный портовый город Александрия. Мы подъехали к пристани. Нас сразу облепили лодки – парусные и весельные. Что они только не привезли! Но нам некогда было ждать, мы приехали не в Александрию, нам еще путь далек, мы ехали к Суэцкому каналу, в город Измаилию.

Мы слезли с парохода и пошли к трамваю. Подойдя к нему, мы сели и поехали на железнодорожную станцию. «Вот мы и приехали», – раздался голос. Мы быстро слезли и пошли к пути, поезда еще не было, но ждать пришлось недолго, поезд быстро подкатил, усевшись на него, быстро покатили.

Чего только не было по сторонам, то пустыня с раскинутыми кое-где пальмами, то роскошные поля, будто громадный сад, тут же, на полях, и хлеба растут, и огороды и сады, какой только растительности нет! Но вот пошла бесконечная пустыня. Один голый песок. Только кое-где попадется трава в виде кустика, вот и все. Эту пустыню мы видели не очень долго, за ней пошли опять сады, луга и хлеба. Поезд остановился, это была первая станция. До другой станции езда на поезде была точно такая, как и до первой, до третьей также и т. п. Но вот приходит кондуктор и говорит, что сейчас будет станция Тель-эль-Кебир, где живет несколько тысяч русских беженцев.

Слышен гудок паровоза, показался маленький, но уютный среди зелени городок. Это и была прежде названная станция. Поезд остановился. Мы слезли и вышли на платформу. Что за вид!.. Вдали видны палатки, в которых и живут русские. Нас повели туда. Придя в лагерь, уже в заготовленные для нас палатки, расположились в них и пошли рассматривать местность. Нашим удивлениям не было конца. Через несколько дней объявили, что мы едем в город Измаилию ровно через месяц. Прошел месяц, мы были уже готовы к отъезду. Пришли на станцию, сели в поезд и отправились. Мы не могли оторваться от окон. Проехали много станций. И вот подъезжаем к одной станции и видим большую надпись Ismailia. Наконец-то мы приехали к нашему месту. Стали постепенно вылезать. Потом нам подали несколько грузовиков, и мы отправились по длинному шоссе, обсаженному громадными деревьями. Эта аллея казалась бесконечной. Но нет, показался лагерь из палаток, но это был еще не наш, а английского полка, проехав еще полверсты, показался еще один. Это и был наш. Подъехавши, мы выгрузились и вошли в лагерь; разместили нас по палаткам, мы разложились и пошли осматривать все окружающее лагерь и все, что в лагере.

Лагерь стоял на красивом месте за городом. Впереди была та же аллея, шириною в пять или шесть сажен, за аллеей сейчас же было озеро, которое отходило от Суэцкого канала, оно называлось Крокодилье. Суэцкий канал был от нас в полумиле, сзади была пустыня, по которой тянулась железная дорога, а за железной дорогой тянулась опять бесконечная Ливийская пустыня, направо виднелся город, а до города – большой роскошный пальмовый парк, налево была французская санатория «Фери-пост», который стоял на большой песчаной дюне, обделанной большими плитами камней. За ними был изгиб Суэцкого канала. В общем, нас поместили на очень красивой местности.

На другой день мы пошли купаться на канал. Вода была теплая, поверхность была как зеркало. Везде плавали буйки, проходили пароходы, за Суэцким каналом видны были горы. В это время другая часть учеников пошла в пустыню, в которой пробегали туда-сюда ящерицы довольно больших размеров, попадались шакалы, лисицы; пройдя железную дорогу, они завернули налево и пошли в пальмовый парк, там были проведены мелкие канальчики, которые изрезали парк вдоль и поперек, в этих канальчиках плавали большие рыбы. На деревьях было много разных птиц, там же были и хамелеоны разных цветов. Но к пяти часам надо было всем собраться, к великому огорчению для нас, но ничего не поделаешь, пришлось повиноваться, через пять часов лагерь был мертв – все спали. Эта роскошная жизнь продолжалась около трех лет. После трех лет нам объявили, что мы уезжаем отсюда. Мы собрались и поехали на пароходе. 200 человек высадились в Константинополе в Буюк-Дере, а 150 человек отправилось в Болгарию, где нам очень не понравилось жить. Жили мы там целый год, приходилось работать, жить осенью в палатках, промокаемых от дождя. Но вот объявили, что 40 человек отправляют в Чехословакию, в Моравскую Тржебову, в Русскую гимназию, в том числе был и я.

Дорога из Болгарии была очень интересная, в Болгарии мы проезжали много тоннелей и т. д. Проехали мы Югославию, Австро-Венгрию и наконец приехали в Чехословакию, в Моравскую Тржебову, в Русскую гимназию, где нахожусь и сейчас.

Зеленев Виктор

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Родился я в 1908 году в городе Павловске. В раннем детстве заботиться ни о чем не приходилось. Думал только про разные игры.

Но вот пришло время, когда начали меня приготовлять к ученью. Здесь пришлось забыть игры и начать новую, совершенно для меня непонятную в то время жизнь учения. Но это продолжалось недолго, потому что в 1917 году появились большевики. Первые месяцы продолжалось все по-старому. Но мало-помалу стали притеснять учащихся и учителей, так что учебные заведения должны были закрыться. Жизнь при большевиках была очень трудная. И наша семья должна была покинуть свой родной кров и уехать туда, где большевиков не было.

Первые дни наша семья была вместе. Но так как я ехал совершенно на другой подводе от отца и по другой дороге, то мне пришлось отбиться от своих родных и продолжать путь самому. Это было <в> 1917-м году, 15-го сентября. С этих пор я не виделся со своими родными. Трудная жизнь была без отца. Но я должен был с этим примириться. Всеми силами я старался разыскать свою семью, но не мог. Мне пришлось ехать с казаками. Я ехал с ними до города Новороссийска. И там мне пришлось расстаться с ними, потому что они пожелали остаться в руках большевиков, а я погрузился на пароход и приехал в Крым. Здесь я нашел своего знакомого, он взял меня к себе как сына. Из Крыма отправили меня в Турцию, на остров Лемнос. На острове жизнь была очень плохая, так как первое время приходилось спать под открытым небом и еды давали мало. Пришло время оставить остров Лемнос и ехать в столицу Турции Константинополь. Из Константинополя я должен ехать в Париж с княгиней Денисовой, которая брала русских 50 мальчиков на свое попечение. Но я не захотел, думая, если поеду, то больше не увижу свою родную землю.

Шалль А.

Мои воспоминания до поступления в гимназию

На берегу реки Днепра, недалеко от впадения притока его, Десны, раскинулся величественный город Киев. Чудная картина развертывается перед зрителем. Город утопает в зелени садов. Красиво возвышается Владимирская горка с памятником св. князю Владимиру. Не менее красив и противоположный низменный берег, там и сям на нем виднеются маленькие деревушки. Красивый цепной мост как бы навеки связал оба берега, соединив город со слободой. Так и искрится чудная река под лучами полуденного солнца. На ней там и сям мелькают малороссийские челноки между стоящими на якорях пароходами. Так помню я свое детство, которое для меня является светлым и радостным воспоминанием. Помню я, как с мамой ходил в Киево-Печерскую лавру, а также посещал малые пещеры, в которых когда-то скрывались монахи.

Лето проводил я очень весело, ездил часто на прогулки вверх по Днепру в Святошино, где в лесах так много земляники, ловил плотву в Днепре, да разве вспомнишь все те удовольствия.

Зиму я проводил не менее весело, катался на коньках, играл с товарищами в снежки, катался на санях. Но вот в один из зимних вечеров мама мне объявила, что со следующего дня я буду заниматься с учительницей каждый день по два часа. Я уже себя вообразил хорошим учеником, да не тут-то было. С первого же дня я разочаровался в науке, которая, конечно, требовала прилежания и труда. С этих пор я уже ненавидел уроки. В это время в государстве начались смуты, все говорили о каком-то голосовании. Мама моя заболела, и я с ней уехал в Николаев к бабушке. В Николаеве мама моя с бабушкой наняли дачу недалеко от Лесков. Но маме становилось все хуже и хуже, и она умерла. После похорон я с папой вернулся в Киев. Из Киева папа меня отослал в Бессарабию на несколько месяцев. В это время в Киеве начались голосования, митинги и т. д. Вспыхнул большевизм. Папа приехал за мной, взял меня и со мной поехал в Одессу, потом в Севастополь, потом в Новороссийск, Батум и Константинополь, где я и поступил в эту гимназию.

Шаповалова А.

Мои воспоминания до поступления в гимназию

В 1920 году мама и я решили поехать в Ялту к дяде, который там ждал нас. Я уже как три года жила у своей тети в селе И… Курской губернии. А мама в это время была в Киеве. Голод в этом селе давно уже начался. Ни хлеба, ни соли ни у кого не было. А если и раздавали его в волости, то очень мало, и приходилось с самого утра до вечера стоять в очереди. И, конечно, этого хлеба надолго не хватало. Нам, детям, хлеб полагался только по маленькому ломтику за обедом, а в другое время мы его не получали. Мы могли употреблять в пищу другую еду, но она была не вкусна без хлеба. И везде чувствовался недостаток его. Я не знаю, что было тогда со мной. Мне было все равно, ела я или нет, но никакого <голода> не испытывала и на мне незаметно было, что я голодаю. Я целыми днями распевала песенки, играла и была весела. Мои сестры, они, наоборот, целые дни плакали и просили есть хлеба… Об маме я никаких вестей не знала. Прошла голодная северная зима со всеми своими метелями и бурями. Настала весна. Солнышко стало так приятно припекать. Деревья распускаются и надувают свои почки. А от мамы все вестей как и не бывало. Мы давно ее считали умершей. Мне было очень скучно без мамы, и, забравшись куда-нибудь в уголок, под кровать, под стол, за шкап или еще куда-нибудь, я заливалась горькими слезами и молилась за маму, чтобы она не умерла. Мама моя могла быть убита, потому что там каждый день происходили стычки между белыми и красными. Но молитва моя была услышана. В один прекрасный летний день мама приехала. Бог знает, как ей удалось это сделать. Пути сообщения тогда были очень трудны. Прожив месяц или два у тети, мама не могла вынести голода, который еще с большей силой распространился, и решила уехать. Достать визу было очень трудно. Но по знакомству одного комиссара нам удалось кое-как достать. Я была очень рада, что уезжаю так далеко. Я прыгала, смеялась и в общем была на десятом небе.

Прощаясь с моими милыми родными, я не думала, что я не буду их так долго видеть. Радость моя скоро прошла, когда мы сели в поезд, и он нас помчал далеко на юг. Трудности пути не буду описывать. Скажу только одно. Приехав на станцию Харьков, мы прожили там целую неделю за получением визы. Мне было очень смешно то, что происходит в поезде: жиды-спекулянты бросаются в поезд и едут без билетов, а те, у которых есть, они остаются и ждут целыми днями, чтобы попасть в него. Наконец виза была у нас, и мы, сев в товарный вагон, поехали дальше. Так доехали до Канкриновки Александровской губернии. Здесь нам, наверно, тоже суждено было прожить целый месяц. Наняли квартиру у очень богатого и зажиточного человека. И, конечно, чтобы добыть себе кусок хлеба, должны были помогать ему в его доме. Недалеко от этой деревушки происходили сражения большевиков с белогвардейцами, и до нас долетали звуки орудий и оружия. Наконец, после сильных стараний, последние взяли, и эта деревня была в их руках. Имея удобный случай, мы двинулись вперед. Но трудный путь представлялся нам проехать, это был Севастополь.

Багракова Людмила

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Помню я маленькую, уютную квартирку на Петроградской стороне. Воспоминания раннего детства связаны у меня с ласками любимой матери. Отца я совсем не помню, он умер, когда я еще была малюткой. Вот отдельные картины из дальнего детства. Ночь, перед образом Божьей Матери горит лампадка, ее дрожащий неверный свет освещает всепрощающий лик Прелестной Девы, и кажется, что черты ее лица движутся, живут, а прелестные глубокие глаза смотрят на меня с лаской и любовью. Я, маленькая девочка, в длинной ночной рубашонке лежу в кровати, мне не хочется спать, я слышу храпенье моей старушки няни и мне представляется в ночной тишине, что я одна в огромном мире, где нет ни одной человеческой души, мне делается страшно, но, смотря на чудные черты Божьей Матери, страхи мои понемногу уходят, и я незаметно для себя засыпаю. Вот одна из картин моего детства. Еще помню я, меня, закутанную в длинную меховую шубку, ведут гулять, мне кажется странным беспрерывные звонки трамваев и громкий говор толпы. Чужие незнакомые лица толпы мне не страшны, я вижу в них только добрые черты и все они кажутся мне знакомыми. Остальное все покрыто какой-то пеленой, которую я не могу рассеять. Вот что я помню из более позднего периода моего детства. Я, уже семилетняя девочка, которую мама называет «своей умной большой дочкой», собираюсь ехать к дедушке в гости. Няня вплетает мне в косы новые ленты, оправляет мне нарядное белое платьице и осматривает свою любимицу критическим взглядом, остается довольной и выпускает меня показаться маме. Мама уже совсем готова, она целует меня, и мы, одевшись, выходим из подъезда нашего дома. Садимся в автомобиль, и мне так интересно смотреть из окон на быстро мелькающие лица пешеходов. Но вот уже и приехали. Поднимаемся на лифте, звоним, и нам открывает нарядная горничная, она раздевает меня, и я бегу по длинному коридору здороваться с дедушкой, бабушкой и тетей. Дедушка и бабушка крепко целуют свою единственную дорогую внучку. Поздоровавшись с дедушкой и бабушкой, я бегу здороваться с милой веселой хохотушкой тетей, еще ученицей восьмого класса гимназии. Она высоко подбрасывает меня и начинает играть со мной, как такая же девочка, как и я. Помню я веселые игры в огромной дедушкиной квартире с милой однолетней моей подругой Марусей. Нам позволяли делать все что хотим в дедушкиной квартире, и мы, пользуясь этим, притащим все подушки из гостиной, кабинета и в дедушкиной спальне под большим электрическим зонтиком играем. И так веселы были эти игры. Сколько веселья и смеха приносили они.

Но вот мне уже минуло девять лет, и мама отдала меня в детский сад. Там я была недолго, всего три дня. У меня не было ни братьев, ни сестер, я росла без общества детей; и шум, крик, топот маленьких ног совершенно оглушили меня. Незнакомые лица девочек, их вопросы повлияли на мои нервы, и я горько расплакалась на груди у мамы. Мне казалось ужасным остаться совершенно одной, без мамы, в этой чужой, враждебной мне толпе девочек. И мама, боясь за мое здоровье, взяла меня из детского сада.

Вот поздние мои воспоминания. Ходили уже тревожные слухи о большевиках. И раз утром в серый пасмурный день прибегает наша горничная с расстроенным лицом и взволнованным голосом сообщает маме, что по улицам ходят огромные толпы народа с красными флагами. Все одели красные розетки и с нетерпением ждали известий из Зимнего дворца. Потом появился голод, огромные очереди, зверские лица голодной, измученной толпы.

Мы с мамой уехали из Петрограда в Калугу к моей бабушке, матери моего отца. Там я помню большой дом, сад на берегу красавицы Оки. Раннее мое вставание, кормление цыплят и купанье в реке. А как интересны были сборы грибов и ягод в огромном Калужском боре. Осенью я поступила в приготовительный класс. Я уже не была такой дикаркой, как раньше, и мне было весело в обществе подруг, милых и веселых девочек. Ученье шло у меня ничего, но таблицы умножения я никак не могла запомнить, и сколько труда стоило мне выучить ее. Я очень гордилась своей новой сумкой для книг, новенькой грифельной доской, на которой можно писать такие интересные цифры. У моей тети умер муж на фронте, и она просила маму приехать и помочь ей перенести это тяжелое горе.

Санютич-Курогицкая Ю.

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Самое интересное в моей жизни – это кругосветное путешествие. Родилась я на Украине и там провела свое самое раннее детство до пяти лет. Это было самое тихое, радостное время моего детства. Мой отец был инженер, и его часто откомандировывали из одного города в другой. Мою сестру отдали в институт, и мы, чтобы быть ближе к ней, поехали в Петроград, но там жили недолго, так как я была очень больна и доктора советовали, чтобы меня везли куда-нибудь на юг, к морю. И мы поехали в Бессарабию, в Аккерман, а затем в Кишинев, но и там мы были недолго. Отца моего откомандировали на Урал, так как война началась давно и время было бурное. Путешествие наше на Урал продолжалось целый месяц, мы проехали 18 губерний, пока приехали в Миасс к папе. Приехали мы зимою, и меня, южанку, страшно поразила величественная картина Уральских гор, покрытых вечным снегом. На своих прогулках я подолгу простаивала на опушке леса и смотрела, как красиво серебрится белоснежный снег на горах. Я помню, меня все смешило: и маленькие мохнатые лошадки, и странные маленькие, скучные, вечно закутанные люди с их странными обычаями. Но в Миассе не было гимназий, и мы должны были переехать в Троицк, где я поступила в гимназию. Тут вдруг объявили революцию, я тогда еще не понимала вполне, что значит это могучее слово, я поняла его лишь тогда, когда убили моего милого папу, и ряд бедствий постигло нас, потому что папа был против большевиков, и после его смерти мы должны были скрываться, скитаясь при этом из города в город. Так мы очутились в Сибири, в городе Иркутске. Но беда шла по пятам и настигла нас и там, в стране настал голод. В это время все иностранцы уезжали, покидая разоренную нашу родину. Посредством связи с румынским правительством мы выехали из Сибири. Мы проехали Маньчжурию и Монголию и приехали во Владивосток, там мы думали остановиться, но от румынского Фердинанда пришло разрешение ехать в Бессарабию. И вот мы опять поехали, но только уже морем. Мы проехали: Желтое море, Восточно-Китайское море, Великий океан, были в Гонконге, затем проехали Южно-Китайское море, были в Сингапуре, в Коломбо на ост<рове> Цейлоне, проехали Индийский океан, были в Адене, проехали Красное море, видели пустыню Сахару, проехали Суэцкий канал, были в Порт-Саиде, проехали Средиземное море, останавливались в Константинополе, а оттуда поехали в Констанцию. Проехав всю Румынию, мы попали в Кишинев, но не нашли там ни родных, ни имущества, а сестра Оля пропала без вести. Мы выехали оттуда в Чехию, где я и поступила в русскую гимназию в Моравской Тржебове, но кругосветное путешествие неизгладимо запечатлелось в моей памяти.

4 класс¹²³

Куповской Г.

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Когда мне исполнилось десять лет, я однажды получил красивую книгу от матери. Я очень обрадовался и хотел сейчас же приняться заниматься, но мне мама сказала, чтобы я пошел погулять в сквер. Раньше я в сквере играл с другими детьми, но пришло время, когда я должен поступить в гимназию. Я пришел в сквер, мне уже не хотелось играть с прежними товарищами. Я сидел долго молча. Наконец я видел, как дети шли с уроков. Я очень обрадовался, думая, что я тоже скоро буду ходить в гимназию. После этого мы пошли домой. Но дома я баловался, а все думал, когда меня отдадут в гимназию. Я прежде занимался с мамой, а теперь меня обещали отдать в гимназию.

На другой день я тоже пошел с мамой в сквер погулять. В сквере мне опротивело. Я попросил, чтобы больше не приходить в сквер. Мама согласилась. Но я опять увидел учеников, идущих из гимназии. И я обратился к маме с просьбой, чтобы меня отдали поскорей в гимназию. Но мама сказала, что отдаст меня, когда исполнится одиннадцать лет, в казенную гимназию. Но в это время мой папа выздоравливал от раны, которая была ему сделана на войне. И я попросился пойти к папе в лазарет. Мама разрешила. И я пошел к папе. Придя к папе, я встретил на крыльце сестру, я спросил ее, можно войти к Куповскому. Она разрешила мне, и я вошел. Войдя к папе, я увидел его, лежащего на постели. Увидя меня, он привстал. Я подошел к папе, и он меня поцеловал. Я рад был видеть папу. У него рана на ноге уже почти совсем зажила. Он у меня спросил: «Как поживаешь?». Я ответил, что я хочу поступить в гимназию. Но папа мне говорит, что когда мне исполнится одиннадцать лет, то меня отдадут в гимназию. Но я ответил, что от каждого слышу одно и то же. Тогда папа говорил разные истории, и я совсем позабыл все, что думал. Пройдя немного время, папа предложил мне сыграть в шашки, я согласился. Мы сыграли три партии, и все три партии я выиграл. Папа похвалил меня, что я хорошо играю, но, наверно, он поддавался для того, чтобы представить мне интерес. После игры папа угостил меня пирожком. Но уже наступил вечер, и я не заметил, как прошло время. Но было пора идти домой, и я простился с отцом. Я не хотел уходить от папы, мне было приятно говорить с ним. Придя домой, я увидел маму, она беспокоилась, что я так долго не приходил. Я передал маме поклон от папы. И поцеловал маму за папу.

А время все шло. Папа выздоровел и должен был опять ехать на войну. Мама, брат, сестра, я и все родные отправились провожать папу. До отъезда папа благословил меня, сестру и брата. Мы сели на трамвай и поехали на вокзал. Когда мы приехали, поезд стоял, уже через три минуты должен был отойти. Я плакал, и все мы плакали, а папа не мог плакать, и я видел по глазам, как ему было тяжело. Три звонка. Динь! Динь! Динь! Поезд трогается, и папа вскакивает на поезд. Поезд все быстрее и быстрее идет, папа все махает фуражкой, наконец поезд исчезает. Мне делается плохо… я встаю и вижу – уже утро, около меня сидит мама. Она рассказывает, что произошло. Я опять плачу. Но не пройдя двух дней, я узнаю, что меня отдадут в гимназию. Я рад, но вспоминаю о папе, и мне опять неприятно. Но проходят две недели, и я поступаю в гимназию. Держу экзамен и выдерживаю. Меня поздравляют. Но скоро приезжает и папа, раненный в локоть. Я очень рад, что вижу папу, но меня не пускают, потому что папа крепко болен. Но наконец удается встретить папу. Но мне неприятно, что я не могу увидеть папу.

Шапиро В.

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Новороссийск, <19>21 год.

До поступления в эту гимназию я все время жил на корабле «Корнилов» с отцом, который там служил старшим механиком. Мне особенно запомнился случай из моей жизни при отступлении из Новороссийска. «Корнилов» только что вернулся из городка Рени (Румыния, на Дунае) с большим грузом снарядов, винтовок, пулеметов и еще много другого груза. Приехав в Новороссийск, «Корнилов» не успел еще разгрузиться, как стали говорить, что скоро будут здесь большевики и придется отступать. В ожиданиях прихода большевиков весь город волновался, иногда раздавалась стрельба, и все начинали бежать к пристани, думая, что наступают большевики, но оказывалось, что это в каком-то кабаке перепились матросы и начали стрелять друг в друга, их начали усмирять и усмирили их тем, что бросили в воду отрезвиться, как говорили другие матросы.

Но вот наступил день отступления, проснувшись утром, никто и подумать не мог бы, что сегодня придется отступать, все было спокойно, немного начал дуть норд-ост, и вдруг, к часам 10 утра, в городе разнеслись слухи, что большевики идут, перестрелок не было слышно, казалось, что сегодня нельзя ожидать отступления. «Корнилов» стоял на рейде, саженей в 200 от берега. Публика толпами тянулась к пристани с узлами, человек 10 матросов с «Корнилова» поехали грабить город, и к часам одиннадцати дня началась перестрелка, но большевиков видно не было, это производилась чистка города, то есть кругом производились налеты.

Я все это время стоял на мостике и смотрел в бинокль, пристань была полна народу, но корабли стояли большей частью не у пристани. Вдруг от берега отделился катер и пошел к «Корнилову», через 2 минуты на «Корнилов» вошло несколько солдат во главе с начальником, в полминуты на все трюмы были поставлены пулеметы, и начальник солдат начал звать капитана. Я, очень удивленный происшедшими событиями, сбежал с мостика к капитану и сказал о том, что пароход захватили несколько человек и расставили пулеметы. Капитан сначала не поверил, но выйдя, увидел, что это правда, крикнул в рупор матросам, и пулеметы, стоявшие на люках трюма, очутились в трюме, то есть матросы опрокинули люки, тогда начальник солдат выхватил револьвер, направил его в капитана, стал его ругать. В это время отец, услышав шум, выбежал на палубу и отослал меня в каюту, я стал за дверью и увидел, что отец подошел к начальнику сбоку и моментально схватил его за револьвер и вырвал его из руки, в это же время матросы обезоружили остальных солдат, остальное я не видел, только потом я узнал, что это были корниловцы с полковником Трофимовым, я вышел на палубу, когда «Корнилов» стал подходить к пристани. Не успел он подойти, как начал валить народ, но у трапа стали 4 матроса, которые никого не пускали, отец послал меня на берег позвать знакомого офицера и дал мне моторку, потому что берег был полон народу и пробраться было трудно; отъехав от «Корнилова», я пристал к пристани и стал пробираться сквозь толпу, придя в дом к тому офицеру, я его не застал дома и узнал от хозяйки, что он пошел на «Корнилов», тогда я пошел обратно. Долго мне пришлось пробираться к пристани, пока я добрался до лодки, было уже около 9 часов вечера, только что я слез в лодку, которую с пристани видно не было, как вслед за мною прыгнул какой-то человек. Я стал его прогонять, но ничего не выходило, тогда я решил, что, когда подъеду к «Корнилову», его прогонят, но он начал меня выгонять, говоря, что это его лодка, тогда я завел мотор и скорей поехал по направлению «Корнилова». Когда мы стали подъезжать, то человек, сидевший со мной, обрадовался, он не знал, что я могу управлять моторкой. Когда подошли к «Корнилову», лодку подняли блоками на корабль, а того человека выкинули за борт, он, очевидно, утонул, потому что было холодно и темно. Я скорей пробрался на мостик, там было только 2 матроса, а остальная часть корабля была полна народу. Вдруг загорелись несколько пакгаузов и осветили пристань, кругом в городе начались пожары, стрельба была отчаянная, но стреляли не люди, а горевшие склады, которые привез «Корнилов» и другие корабли, на пристани не успевшие погрузиться расстреливали лошадей, многие лошади, недостреляные, бегали, давили людей, шум был ужасный, слышно ничего не было. Наконец капитан приказал рубить концы, и пароход медленно направился из Новороссийска.

Железняк Б.

Мои воспоминания до поступления в гимназию

До поступления в гимназию ВСГ я учился в Крестовоздвиженской школе, эта школа содержалась супругой русского посла в Константинополе. Но ее средства скоро истощились, и она принуждена была обратиться за помощью к американцам. Американцы согласились оказать помощь в виде продуктов только с тем, чтобы она пополнила интернат от 45 человек до 250 кадетами из Галлиполи. Конечно, кадеты, побывавшие на фронте и не учившиеся, может быть, несколько лет, не могли соперничать с учениками, очень осторожно выбранными Нератовой. В дортуарах сделалось тесно, появились звери. В классах сидело на одной парте (2 метра в дл<ину>) шесть человек. Иногда разгружали по три, по четыре дня английские истребители, кормили голодно, а это ощущалось очень сильно, особенно после физической работы. Надо сказать, что мы помещались на берегу Босфора в даче одного из родственников султана. Помещение было далеко не приспособленное для школы. Преподавателей и воспитателей было весьма мало. Развилось воровство, учебников не было, ходили босиком и, конечно, учение и воспитание не могло идти вперед, но это казалось сравнительно ничего с теми условиями, в которых пришлось жить в России.

Из Петрограда мы, то есть я, брат и мама, бежали в Севастополь, там мы поселились в пустых казармах русских матросов, средств у нас не было, приходилось таскать уголь, минимум полчаса, в пекарню, чтобы получить пол черного, с отрубями, хлеба. Скоро мама получила место учительницы русского языка и русской истории в первых трех классах во II реальном училище. Теперь условия стали лучше, я с братом стал посещать классы, но это продолжалось недолго, и из Севастополя пришлось бежать в Новороссийск. В Новороссийске жизнь была еще хуже, пришлось поселиться на чердаке дома городской управы, но условия скоро изменились благодаря тому, что в этом же городе находились наши родные (мамина сестра с мужем), но и это было недолго, скоро нам пришлось бежать в Константинополь.

Чеботарев Георгий

Мои воспоминания до поступления в гимназию

После того, как расформировали наш корпус, мне пришлось работать на постройках в Болгарии, чтобы добывать себе пропитание. Так проработал я семь месяцев. Приходилось задавать себе такой вопрос: «Что? Буду ли я учиться?» Ответа на этот вопрос, конечно, не было, откуда взяться. И я иногда задумывался об этом, сидя в яме до тех пор, пока болгарин не подгонит меня. Я тогда вскакивал и продолжал свое дело, боясь, чтобы хозяин не высчитал из моего жалованья. Когда я приходил домой, измученный, весь разбитый, то и тогда я не мог заснуть долго, все время меня мучил этот вопрос, в конце концов я засыпал. Но во сне мне снилось, как когда-то мы сидели за партами и учились. И от этого я просыпался и видел ужас. Палатка, под которой я жил, промокла от дождя, и вода лилась мне на голову. Я вскочил с постели и до утра уже не мог заснуть.

Один раз я задержался на работе до позднего вечера. По дороге я все время почему-то думал о России, о родных. Не успел я подойти к своей палатке, то услышал, как мне кричали: «Тебе письмо из России!». Я не мог поверить этому до тех пор, пока не увидел своими глазами. Схватив письмо, я долго от волнения не мог его открыть. Но когда я открыл и с усилием прочитал его, я узнал, что дома из семьи, которая была из девяти человек, осталось в живых только три человека, то есть мама, брат меньше меня и дедушка. И что они очень голодают. Я тогда решил ехать в Россию, чтобы помочь родным, хотя и не думал о том, чем бы я мог им помочь. Я все же усиленно работал, собирал по стотинке денег, чтобы в крайнем случае хотя бы послать родным. Проработав так недели две, я пришел к хозяину за деньгами. Хозяин мне на это ответил так: «Бог прислал телеграмму о том, что денег мне не надо давать, потому что я их не заслуживаю». Долго я просил его, чтобы он хотя половину отдал. Пошел к полицейскому, но тот потребовал с меня еще больше того, что я заработал. И так я остался без денег, и сам в Россию не поехал, и ничего не послал. Но тут прошел слух, что мы будто поедем в Чехию, в какую-то гимназию. Все мы радовались, хотя много этому не верили. Но в конце концов этот слух стал осуществляться. Мы уже узнали день отъезда. От радости я уже забыл и про того болгарина, который мне не отдал деньги. Нам дали по 15 лев<ов> суточных. Посадили нас сорок человек в один товарный вагон, который был, конечно, без разных приспособлений. В вагоне было страшно тесно. Один раз ночью я проснулся от того, что нечем было дышать, и увидел, что на моем лице лежит пара каких-то ног. Я с усилием выкарабкался, поезд, к счастью, стоял на станции, выскочил из вагона. Доехали мы так до Софии. И узнали, что визы нам еще не готовы, и пришлось еще ждать целую неделю.

На 15 лев<ов>, которые нам дали, конечно, в то время прожить было невозможно. А голод давал себя чувствовать. Я продал сперва одну пару белья, конечно последнюю, потом шинель, а затем уже снял с себя нижнее белье и тоже пустил туда же. В конце концов я приехал до Тржебовой в одном верхнем белье и с пустым ящичком.

Балашевич А.

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Жил я в Донской области 8 лет, хорошие у меня остались оттуда воспоминания, когда так славно играл во всякие игры с товарищами. Только лишь и знал: баловаться, есть и спать. Но когда мне пошел девятый год, повели меня первый раз в школу учиться азбуке. Проучился я там три года, и меня отдали в Донской кадетский корпус, и тут жилось очень хорошо, но к нашему глубокому несчастью, постигло нас бедствие, и мы принуждены были <очутиться> далеко от своей Родины, в Египте. Хорошо прожили там три года, купались в Суэцком канале, кушали финики, один из кадет застрелился, и еще два ученика и офицер умерли, случилось несколько пожаров, но в общем провели эти три года очень хорошо. Как не хотелось, но все ж таки пришлось уезжать из Египта. Из Египта я поехал в Константинополь, прожил в нем две недели, ввиду плохих обстоятельств, и поехал в Болгарию. В Болгарии я прожил 6 месяцев, но очень и очень плохо, отношения между болгарами и русскими были весьма враждебные, кушанье было плохое, приходилось работать при холоде на постройках, чтобы заработать кусок хлеба.

Ввиду того, что в Болгарии было много большевиков, то они не хотели, чтобы название нашей школы было Донской кадетский корпус, и их представители настояли на том, чтобы расформировали наш корпус, и тогда наш директор генерал Черячукин начал всюду рассылать письма, во всякие учебные заведения, нет ли где мест, чтобы послать туда кого-нибудь из нас. И вот я попал в гимназию Всероссийского союза городов <в> М<оравской> Тржебове.

Еще помню, как выступали из Д<онского> к<адетского> к<орпуса>. Грустно было прощаться, но ничего не поделаешь, пришлось. За неделю до выступа собрали все свои вещи, запаковали и начали ждать дня выступления. И вот наконец настал этот день, а именно 21 декабря 1919 года. Собрали все вещи, сложили их на подводы, пошли в церковь, отслужили молебен, батюшка нас всех благословил, и в 12 часов ночи построились и отправились в путь. На следующий день пришли до другой станицы, отдохнули, поели там и опять пошли дальше. И на четвертый день после выступа пришли в ст<аницу> Кагальницкую как раз под Рождество, хотя и очень плохо, но все-таки справили его и пошли дальше. Когда подходили к Кубанской области, то… Не дай Господи кому-нибудь испытать такой страх, мне тогда было еще 12 лет, и я шел по колено в грязи, и еще случалось так: идешь, идешь, нечаянно ступишь в какую-нибудь лужу, и, значит, сапог останется там, а ногу с большими усилиями кое-как вытянешь, тут морозу градусов 15, а тут идешь босиком по грязи. Наконец добрались до какой-то станции, сели в вагоны, в которых, по-видимому, раньше возили коней, и выехали в Екатеринодар. На одной из станций по дороге к Екатеринодару с песнями встретили Новый год и приехали в Екатеринодар. В Екатеринодаре немного оправились, привели себя в надлежащий вид и, побывши там недели 2–3, поехали уже на более лучших вагонах в Новороссийск. По дороге в него было довольно интересно, проезжали через туннели между больших гор и т. п. В Новороссийске опять-таки оправились, привели себя в надлежащий вид и ждали парохода, который бы ехал в Египет.

В Новороссийске произошло много перемен. Несколько человек кадет, сам директор Г. М. Чеботарев и два офицера от простуды, которую получили в Кубанской области, умерли. Через некоторое время к нам приехал другой директор Черячукин, о котором я упомянул выше. Наконец пришел пароход, который должен идти в Египет, мы сели на него и поехали. Многие на пароходе заболели, в число которых попал и я. Приехали мы в Александрию, в ней я лежал в английском госпитале и потом присоединился к своим.

Дальнейшую свою жизнь я написал в предыдущей части.

Писарский Евгений

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Приехал я в Константинополь. Я давно желал увидеть этот большой город, с большим интересом начал его с первого же дня осматривать. Так прошло около недели, но потом я стал чувствовать, что мне чего-то не хватает. Все у меня было достаточно, только не хватало ученья. Как мне было тяжело, даже завидно видеть, когда я видел каких-нибудь мальчиков, шедших с книгами, наверное в какую-нибудь гимназию или колледж. Я всегда старался не встречаться с такими учениками, чтобы не раздражаться, не завидовать и не чувствовать, что они учатся и выйдут в люди, а я не учусь и не знаю, буду ли я учиться. Уже прошло почти целый год, как я приехал в Константинополь, я поисходил, поизъездил весь город. Мои родители хлопотали, чтобы устроить меня куда-нибудь учиться, но это им не удавалось. Тогда мой папа начал со мной заниматься, и я задаваемые папой уроки всегда с удовольствием исполнял. И вот тогда, когда я с жаром готовил заданные папой уроки, я часто вспоминал, с каким неудовольствием исполнял уроки моих гувернеров. И часто бывало так, что папа приедет из дворца, и гувернер мой жалуется на меня, что я не исполняю его уроков, плохо себя держу, и я тогда всегда считал себя правым, что он много мне задает, что он несправедлив ко мне. А теперь, когда папа мне всегда очень много задавал, я всегда все приготавливал и никогда у меня даже не было мысли, что ко мне несправедливы. Иногда дни так проходили, что я совершенно не занимался, потому что папа был занят, но у меня было очень радостное настроение. Я целый день ходил по городу, к четырем часам возвращался домой, пришел папа и сказал, что, может быть, он меня устроит в гимназию. Я был страшно рад, вечером я с папой опять занимался, я довольно много прошел по арифметике, по-русски и по другим предметам.

На другой день я опять гулял, потом занимался, потому что папа был занят, и целый день так продолжалось около трех дней. Следующий день был очень дождливый, и я сидел целый день дома. Вечером папа пришел и сказал, что я попал в гимназию. Как я был тогда рад, это для меня в то время было лучшим подарком, это случилось в пятницу, а в субботу я уже с папой пошел в гимназию, в этот день я был <самым> счастливым человеком в мире. И с этого дня началось мое учение, и я больше не смотрел на проходящих мальчиков с книгами и не злился на них, потому что я был теперь таким же учеником, как и они, и даже, как и они, ходил с книгами под мышкой, и с того времени, как я первый раз попал в класс, началась для меня новая жизнь.

Боом Елена

Мои воспоминания до поступления в гимназию

В 1918 году я приехала в Прагу из России. Был Новый год по новому стилю. Многочисленная толпа сразу обратила свое внимание на нас, одетых, точно в любую сибирскую зиму, в меховых шапках с ушами, шубы и высокие калоши. В то время я была гораздо меньше ростом и в своей длинной шубе походила на неуклюжего медвежонка. В усадьбе моего дяди я служила предметом для насмешек. Не зная ни одного слова на здешнем языке, я коверкала их, перемешивая с немецкими, объяснялась руками (и ногами) непонятливым чехам, когда хотела знать, который час или попросить воды. Конечно, после долгих усилий я стала говорить и понимать по-чешски, но для этого понадобилось немало времени.

После трехмесячного пребывания в Праге мы уехали в Словакию, где прожили два года. Там я росла, как полевой цветок, совершенно без присмотра. Целый день пропадая в саду на яблонях, в лесу за малиной и в речке, вернее в широком ручье, протекающем сразу за нашим двором. Уходя часов в пять утра в лес, я возвращалась поздно, часов в восемь, усталая, голодная, но все-таки веселая, черная от загара и с полным ведром малины. Сразу после маленькой закуски я бежала к речке и с удовольствием погружалась в теплые воды, разгоняя уток и гусей, до моего появления мирно плававших по гладким водам, а теперь с криком и гамом разлетевшихся в разные стороны. Прохладные воды возвращали мне опять силу и, не чувствуя уже болей на босых ногах, порезанных и исцарапанных колючками, я летела стремглав на конюшню, к лошадям, и в хлев – посмотреть на маленьких хрюшек, потом опять в сад.

Два года пролетели как стрела. Пришлось переехать опять в Прагу. Небольшая квартира, которую мы занимали, была недалеко от главной улицы, центра Праги. Тут-то была самая тяжелая жизнь, папа в России в неизвестности, страх за жизнь горячо любимых брата и сестры, все это сделали свое дело. После я была отдана в немецкую школу. Но я не могла учиться. Плохо владея этим языком, я выбивалась из сил. Наконец пришло известие, что многие из моих родных расстреляны, и мой любимец дядя сошел с ума. Я больше не сомневалась в том, что мой отец, сестра и брат уже мертвые, как вдруг двадцатого февраля 1921 года я получила первое письмо от папы. Он писал, что они страшно бедствуют, но, слава Богу, все живы и здоровы. Мое сердце наполнилось счастьем, и я, как бешеный зверь, металась из комнаты в комнату в безграничной тоске. Но жизнь не позволяла много заниматься лишь собой. Это было самое ужасное время в моей жизни, которое, наверное, и на старости лет заставит содрогаться. Затем я поступила в гимназию, где и учусь до сих пор.

Ржондковская Н.

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Первое большое событие, происшедшее, когда мне было пять лет, – это объявление войны с Германией. Жили мы тогда в имении около города Дубно. Было рождение моей старшей сестры. У нас собирались папины товарищи по полку. Когда все сидели за столом, вошедший лакей сказал, что денщик одного офицера просит последнего. Офицер ушел и вернулся, он был очень бледен. «Господа, объявлена мобилизация», – сказал он, и моментально все стали прощаться. Мама стала укладывать вещи, но была так взволнована, что не знала даже, что брать. Решено было ехать в Петербург на зимнюю квартиру.

На следующий день рано утром мы уже сидели в поезде, который вез нас в Петербург. Сестры мои, не останавливаясь нигде, уехали, а мы с мамой остались у тети на месяц в Москве. Потом меня отдали во французскую гимназию св. Екатерины в Москве. Я была пансионеркой. В восемнадцатом году, когда вспыхнула революция, мама с сестрами переехала в Москву. Я, как сейчас, помню эту ужасную канонаду. Обстреливали телефонную станцию, находящуюся рядом с нашим пансионом. Конечно, ни одного целого стекла во всей гимназии не нашлось. Когда же водворились большевики, меня взяли домой (это было в конце года), и пробыв все лето на даче у тети в Пушкино, мне совсем не хотелось опять учиться. Приехав в Москву в конце августа, я проводила время следующим образом: утром в восемь часов я шла с горничной в очередь за молоком, потом за хлебом и т. д. За обедом, во время которого мы ели одну картошку, приходил со службы зять и всегда приносил только одни удручающие вести. Аренду с имения мы не получали, и потому приходилось довольствоваться большевистским хлебом, который покупался по карточкам. Все это было ужасно, но я к этому очень скоро привыкла и даже находила особую прелесть в обысках, производимых большевиками почти каждый день. В это время Украина отделилась от России, и сестра, выхлопотав украинские паспорта, увезла нас в Киев. Что мы терпели во время дороги, трудно было бы рассказать. Мы наткнулись и на Зеленого, и на Махно, и я удивляюсь, как мы доехали живыми и даже здоровыми. В Киеве были немцы, и погромов никаких не было. Но скоро пришли большевики, и беспорядки опять начались. Потом пришли добровольцы, и когда последние отступали, мы уехали в Одессу. Повсюду свирепствовал тиф, и нас не выпускали из вагонов, так как больные лежали на вокзалах. В Одессе мы прожили около трех месяцев и уехали в Варну. На пароходе «Россия», на котором мы ехали, все заболели тифом, и прямо с парохода нас отправили в «державную больницу». Мы с мамой лежали в одной палате. Каждый день приходил болгарский доктор и, посмотрев на маму, говорил: «Еще не умерла? Вспрыскивайте ей мышьяк». Все это я слышала каждый день, так как я была в беспамятстве только одну неделю. Потом нас перевели в другую палату, и через несколько дней к нам пришли мои сестры. Когда они вошли, мама, пришедшая в себя, посмотрела на них и сказала: «Как их зовут, что-то очень знакомые лица». Сестры были еще настолько слабы, что не могли идти сами, и когда им пора было уходить, их вывели. Когда я первый раз попробовала встать на ноги, то так и села обратно на кровать. Ноги тряслись и подкашивались, и пришлось ползти на четвереньках. Пробыли в больнице с мамой мы около двух с половиной месяцев. Сестры выписались раньше. На Пасху мы были все вместе, на квартире, которую наняла сестра. Одну неделю прожили мы покойно, но приходилось думать, что будет дальше? Один наш знакомый предложил ей место в ресторане, и мама сразу согласилась. Тут старшая сестра заболела возвратным тифом, нужно было ее лечить, и я стала продавать газеты. Сначала я не могла привыкнуть, так как еле стояла на ногах. Заработок был очень скудный, и я была горда тем, что помогаю хоть чем-нибудь маме. Весь год прошел так. Мама ушла из ресторана, так как обварила себе руку горящим маслом и не могла больше работать. За квартиру платить было невозможно, и мы переехали в общежитие.

В это время армия ген<ерала> Врангеля наступала, и мы, думая, что конец большевизму пришел, вернулись в Россию, в Севастополь. В Севастополе меня поместили в пансион имени ген<ерала> Врангеля, в котором я пробыла ровно три недели и должна была уехать, так как большевики подступили к самому городу. Весь день тянулись телеги с вещами. На пристани мы ждали всю ночь, и когда начало светать, французский катер подобрал нас и еще несколько семей и отвез на пароход «Георгий Победоносец». Пароход был огромный, но машины его были испорчены, и другой должен был тянуть его на буксире. Когда мы вышли в море, поднялась страшная буря. Мы находились на палубе, ветер бушевал, пароход качало, но я чувствовала себя отлично. Когда пароход стал на рейд в Галлиполи, я заболела воспалением легких и, несмотря на то, что мама хотела положить меня в трюме, осталась на палубе. Потом приехал катер и отвез нас в Константинополь. В Константинополе мы жили около двух лет. Сначала в лагере «Сиркеджи», потом меня поместили в пансион, мама устроилась на службу, а сестра переехала в другое общежитие. При последнем путешествии мы совершенно потеряли след моей сестры Ирины (той, которая была больна возвратным тифом в Варне). Она села на другой пароход и уехала в Африку. Только через год мы узнали, что она жива и живет в Тунисе. Мама считала ее погибшей и не хотела верить, что она не умерла. Потом получили письмо из Москвы от тети и от сестры, которая замужем в Польше.

Когда стали уезжать студенты в Чехию, уехала моя сестра, и через полгода и мы с мамой. В Праге меня отдали во французскую гимназию, в которой я пробыла почти год. Так как открылась русская Пражская гимназия, мама отдала меня в нее. Я не успела догнать все, что прошли за весь год, и потому имела две переэкзаменовки. Одну по физике, другую по географии. Каждый день я ездила поездом в Прагу из Оувал, в которых мы живем, и все эти поездки отнимали у меня страшно много времени. Только в этом году мама успокоилась насчет моего образования, после того, как меня устроили в эту гимназию.

Фенина Светлана

Мои воспоминания до поступления в гимназию

В 1920 году я покинула Россию. С пяти лет я свободно говорила по-английски, и когда я была в Новороссийске, я поняла, как нужны языки. У меня не было визы, и если б я не знала английского, меня бы не выпустили. Мы (тетя, дядя, братья и сестры) собирались ехать в Англию, но туда пропускали только знающих язык. В 1920 году я потеряла отца, и со мной осталась только гувернантка, но она английский знала плохо, и ее не пропустили. Семья дяди была мне мало знакома, и я первое время не могла привыкнуть. Но на пароходе мне пришлось сблизиться, и я полюбила тетю, как мать. Пароход вмещал две тысячи, а на нем было три. Мы спали в трюме. Было ужасно тесно, и ко всему на второй день поднялась качка. Но я с малолетства привыкла путешествовать и не страдала морской болезнью. Вскоре мы достигли Кипра. Там капитан просил взять с парохода хоть пятьсот человек, но ему (капитану) отказали, и мы должны были ехать дальше. Наконец капитан решил попросить в Александрии взять с парохода людей, иначе мы не можем двигаться дальше, так как пароход перегружен. Подъехав к Александрии, мы стали на рейд и послали посольство. Стояли несколько дней, пока шли переговоры. Вдруг совершенно неожиданно капитан получил известие, что пароход должен вернуться назад, так как объявлена всеобщая эвакуация. Переговоры состоялись, и англичане согласились принять нас под свое покровительство, и мы вместо Англии попали в далекую Африку, в Египет. Высадивши, нас отвезли в пустой гарем какого-то паши в «Табари». Потом нас повезли в пустыню. Канал был милях в двух. Там мы установили палатки по двадцати человек.

В Tel-el-Cebire была такая жара, что вода была как нагретая, и пить ее было нельзя, и арабы для этого имели кувшины глиняные, в которых охлаждалась вода. Но вскоре англичане, видя, что много умирает, решили самых слабых перевести в Sidi-Bishr, в том числе попали и мы. Нас посадили в поезд и повезли по пустыне. Мы начали тревожиться. Наступила ночь, шакалы выли, а поезд все уносил и уносил нас дальше. К утру мы подъехали к какой-то платформе. Нас высадили посреди пустыни, и мы остались одни, поезд ушел. Вскоре приехали автомобили и повезли нас. Чаще стали попадаться пальмы, и вскоре мы увидели бараки, огороженные проволокой. Мы обрадовались и выгрузились из автомобилей. В этом лагере раньше жили пленные турки, а теперь часть из них повезли назад в Константинополь.

Нас разместили по комнатам. Бараки были длинные, окна были как в конюшнях без стекол, затянутые мешком. В Tel-el-Cebire мой младший брат заболел, и его отвезли в госпиталь. Вскоре нас постигло горе, брат умер. Тетя долго болела, и ей необходимо было питание, жить в комнате настоящей, а не в такой, в какой мы жили, и не такую пищу, как хлеб. Ее отвезли на последние деньги в Каир.

В Египте мы жили два с половиной года, перебиваясь кое-как. В Sidi-Bishr была основана русская гимназия, и я там прошла 1, 2 классы. Наконец дядю пригласили знакомые в Чехо-Словакию, дядя поехал, и мы остались одни. Через некоторое время дядя получил место и стал хлопотать там визу. Через месяц мы получили визу и двинулись в путь. В 1922 году мы покинули Египет. Моя старшая сестра осталась в Александрии. В Прагу мы ехали через Триест. Выехав из Александрии, мы проезжали побережье Италии и были в греческих и итальянских городах: в Венеции и др. В Триесте жили недолго, пока не поставили нам визу. Потом в понедельник сели в поезд и поехали в Прагу. Ночью проезжали мы границы, и мы не могли спать, так как все время осматривали. На четвертый день мы приехали в Прагу, там нас встретил дядя и посадил на поезд в Пршибрам. До Пршибрама бы ехали часа три и приехали вечером. В городе квартир не было, и мы поселились в деревне. На другой день приехал дядя и сообщил, что я с братом приняты в гимназию. И в августе нас отвезли в Mor. Třebová. Сперва я чувствовала себя одиноко, я не привыкла к такой жизни. Раньше с пяти лет я ездила верхом, стреляла из ружья в цель, скакала по горам Кавказа и по степи на Дону, а теперь, после отъезда из России, я должна была из мальчика превратиться в тихую, смирную девочку. Сперва я очень опечалилась, но потом привыкла.

Лисивец Г.

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Прежде, чем поступить в эту гимназию (В<сероссийского> с<оюза> городов), я жила в Константинополе. Нам было трудно жить, я не забуду этого никогда. Я жила с папой одна. Мы жили в общежитии в Буюк-Дере, в общей проходной комнате, было очень неудобно, места мало, грязь, да вообще во всех неудобствах. Папа приходил с работы усталый, измученный и совершенно больной. Он все время хотел меня устроить в гимназию, хлопотал и наконец ему удалось – я поступила в гимназию Варвары Владимировны Нератовой. Никогда я не жила в гимназии, и это второй раз в жизни я попала в гимназию. Дома (в России) меня никогда не отдавали в гимназию, а ко мне приходили учителя. Эта гимназия была (только девочки) помещена в посольстве, в одном доме с М. Шатиловой, В. В. Нератовой и баронессой Врангель, а мальчики жили в другом конце Константинополя. Девочек было мало, я сейчас же сошлась с ними. Мы жили очень хорошо. Нас одевали, кормили. Папа приезжал ко мне почти каждое воскресенье. Утром мы должны были тихо вставать, потому что через стенку, рядом с нами жила Варвара Владимировна, и могли ее разбудить. Нам было очень весело. Но вот я заболела свинкой, меня отвезли в лазарет, за мной еще девочка заболела, и еще – там нас набралось около восьми человек. Потом стали мальчики приезжать. У всех у нас распухли лица, мы смеялись друг над другом. Рождество пришлось нам проводить там. После Рождества, в одну из ночей, нас разбудили. Мы повскакивали все и что же мы видим: против нашего домика пылает большой белый дом. Конечно, начались истерики, крики. Так как у меня была высокая температура, то мне не позволили идти и понесли меня на носилках. Нас всех поместили в пустой дортуар мальчиков, не все еще съехались. Но наутро этот дом уже затушили и наш маленький домик не сгорел, а все вещи, которые были в доме (дезинфицировали, мы уже должны были почти все выписываться), сгорели. Нам принесли одежду, и когда мы выписались, нашу гимназию – и девочек и мальчиков – перевели в Еникей¹²⁴, в очень большой дом какого-то принца. Много поступило новеньких. Порядки изменились, не буду описывать, как мы там жили, только скажу, что было там весело. Потом из этой гимназии меня папа отправил в Чехию, сюда. Да, помню, как я в России жила! Как бы я хотела там опять жить. Но самое ужасное было – это, когда мы уезжали. Мама заболела, и ей пришлось остаться с бабушкой. А я с папой уехала в Украину. И вот, когда мы жили у бабушки в Гановке, пришли к нам большевики и стали требовать папу. Папа уже уехал, а я осталась с бабушкой. Папиных братьев не трогали, а папу стали требовать. Меня стали допрашивать: «Где твой отец, капитан» (папа не моряк). Я, конечно, молчала. Я и сама не знала, куда он уехал. Горничная, которая у нас жила, оказалась большевичкой. Она выдала, где у нас все вещи, и нас ограбили, мы стали совершенно бедными. Но среди этого горя я и моя двоюродная сестра рассмешили всех, всю дворню. Мы с ней пошли на луг и от страха стали зарываться в сено, большевики заметили и хотели стрелять. Но наш сосед узнал и сказал им. А то бы они нас, наверное, убили. Но все мы, слава Богу, остались живы. Да, было время и ужасное, и счастливое!

Лосева Е.

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Приехав в Константинополь, я прожила с мамой недолго вместе, но потом мама решила меня устроить в какую-нибудь гимназию, чтобы учиться, иметь приют и иметь что-нибудь поесть. В Константинополе русских было много, и мама решила пойти на обычное место, где их было много. Мама узнала, что это место было русское посольство, где жила наша знакомая дама, баронесса Врангель. Так как я училась у нее в пансионе, в Севастополе, то она довольно быстро устроила меня в гимназию. Я очень рада, что попала в такое хорошее учреждение. Но я не знала, как трудно было меня устроить, сколько забот я причинила маме, и не знала также, что баронесса Врангель за меня платила деньги. Спасибо ей, что она оказалась такая добрая и устроила маму на службу. Некоторые русские ходили в то время и продавали спички, папиросы и т. д. Тяжело было каждому русскому человеку, бывшему у себя на родине хозяином дома, и сразу попасть в такое плохое положение. Я же училась во 2 классе очень плохо, но все-таки перешла в 3 класс. Мама ко мне приходила каждый четверг, и в воскресенье уходила я в отпуск.

Но помню я и то, что когда я жила в России, то мечтала с папой и с мамой поехать в заграницу. Папа в то время, будучи капитаном большого парохода, мог брать нас с собой в плавание. Но всегда перед отъездом папы в Константинополь я говорила и упрашивала папу, чтобы он не брал нас с собой, так как с мамой и с папой был однажды случай, который очень меня и брата испугал. Однажды, поехав в плавание с папой, мама в Таганроге поехала с папой в театр, ехав обратно, на них напали разбойники, воры. Их было человек пять. Маму один из них стал душить за шею, взял у нее бриллианты, а у папы снял часы золотые и обручальное кольцо, вообще все, что было дорогое. У мамы на чесучовом пальто повисла одна бриллиантовая серьга. Но потом мама долго мучилась с болезнью горла. Вот почему мы с братом боялись, что если мама с папой уедут, думали всегда: «Уедут и больше не приедут».

Жила я дома хорошо, но однажды случился ужасный случай: папа уехал из дому, поступив на место в городе и бросив жизнь на море, поступил на место в маленьком уездном городе. И вот, спустя 6 месяцев, пришли большевики, и в чем были мы одеты, в том и уехали на пароходе «Россия», но, надеясь, что брат будет ехать на этом пароходе вместе с кадетским корпусом, мы ошиблись. Мучаясь, выезжая оттуда с малым количеством угля, мы выехали. В трюме находилось много народа. Толкотня была ужасная, но вот мы пополам с горем приехали в Севастополь, я поступила в пансион баронессы Врангель и прожила там как в родной семье, хотя часто по вечерам, после ужина, когда все ложились спать, я плакала.

Мы жили на северной стороне, в замке Штале. В то время, как мама жила в городе и обедала в офицерской столовой. Попав первый раз в такую обстановку, мне, конечно, было скучно. И, вспоминая о папе, о маме, о брате, который неизвестно где находился, я плакала… Но брат, приехав в Севастополь на лодке с рыбаками или с рабочими, не помню, с кем, приехал к нам. Но нас что-то преследовало, и здесь нам не удалось долго прожить, и здесь нас выгоняли люди, которые такие же, как и мы, русские, но которые постоянно враждуют. Попала я с мамой и братом в Константинополь. Нашлась та добрая женщина, которая устроила меня. В Константинополе я училась год, но потом, подзывая меня, директор сказал мне, что баронесса Врангель не может за меня платить деньги в гимназию и что я должна перейти в другую гимназию – Нератовой. Но для меня было бы кошмаром уехать в то время, как у меня были там подруги. Дело перешло к лучшему, Педагогический совет стал платить за меня, и я осталась в гимназии. Потом перевезли гимназию в Чехо-Словакию, и наша семья раскинута по всем частям света: мама в Бельгии, брат в Индокитае, папа неизвестно где, и я здесь…

5 класс¹²⁵

Калинин Ю.

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

Холодно! Дико завывает ветер, он то утихает, то с новой страшной силой бьет в лицо, проникая в самую душу, от его диких завываний и на душе становится пусто, тоскливо. Вокруг поля, поля, они набухли от нескончаемого осеннего дождя и стали какими-то черными и грустными. Мы едем по дороге, впереди конвой, сзади обозы и войска. Лица у окружающих людей какие-то серые, грустные. К нашей коляске подъехал человек на лошади, он в генеральском пальто, с шашкой, лицо у него озабоченное, грустное, как и у всех, человек этот мой отец, да, отец, всегда жизнерадостный, веселый, теперь грустный, молчаливый.

Почему все так тоскливо и как будто прощально, почему? Потому что мы – сыны могучей России – покидаем свою дорогую, родную Родину, и все наши сердца скорбят о ней – великой и могучей. Мы должны покинуть Родину, потому что силы «красного дьявола» осилили ничтожную гордость защитников России. Но все же на берегах Босфора или еще где-нибудь будем лелеять давно желанную мечту – восстановить прежнее могущество и славу нашей горячо любимой Святой Руси.

Под копытами конницы хлюпает грязь, моросит дождь, впереди, в голове штабного конвоя, бьется изорванный флаг. Прощай, дорогая Родина!

Пароход гудит, клубы черного дыма вьются и расплываются в воздухе. Мутно-зеленое море, пенясь, бьется о борт, качается, воздух наполнен криками чаек. Далеко сзади осталась земля, она какая-то темная и громадная, особенно в ней ничего нет! Но почему же все так долго толпятся на палубе, и у многих на глазах застыли слезы?

Земля эта – Россия, а люди, которые так разбиты горем, ее сыны. Дорогая измученная Родина! Неужели я тебя больше не увижу!

Небо заволокло тучами, в лицо дует резкий ветер. Клочок земли скрылся за туманом.

После переезда мы очутились у берегов Константинополя. Небо синее, солнце греет все так же хорошо, приветливо. Огромный Константинополь действительно красив. Белые минареты блестят на солнце, синий Босфор тих, пароход облепили турецкие лодки, слышатся незнакомые выкрики, покупают на золотые часы 10 мандаринов или бутылку отвратительного «Дузика». Турки ничего не дают на наши крымские синие 500-рублевки, считая их ненужными бумажками. К вечеру пароход привалил к пристани, стали выгружаться. Но так как войскам нельзя быть в городе, то мы были принуждены ехать по железной дороге куда-то за 80 верст, в ужасное захолустное местечко Кадым-кей.

Приехали, грязь стояла неописуемая, на платформе стоял взвод добродетелей французов, по большей части черномазые зуавы. Они отбирали у солдат винтовки, оставляя одно холодное оружие. Мы попали за версту от станции, в баракен-лагерь «Санджак-Тене». Огромные бараки, их было там 12, в каждый должно было поместиться по 1000 человек. Кошмар ужасный. Слава Богу, что мы, как семья начальника дивизии, попали в небольшой деревянный так называемый дом. В этих тяжелых условиях мы пробыли там два месяца, а потом уехали в Константинополь. Родители устроили меня там в гимназию.

Вот и все мои грустные воспоминания.

Одинцов Николай

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

Во время большевистского переворота в Петрограде мы были в нашем имении, в Московской губернии. Первый год все шло по-старому. Мы сытно питались и не терпели недостатка ни в чем. Но уже в середине <19>18 года большевики дали о себе знать, объявили, что имение не наше, а принадлежит государству. И поэтому они без всякого стеснения отбирали лошадей, коров, разрешили крестьянам косить траву на наших лугах и рубить наши леса. Так мы прожили еще полгода в постоянном страхе, что и нас самих выгонят. И в этом власть не заставила себя ждать. Рано утром, уже осенью, приехал комиссар с двумя красноармейцами и предъявил ордер на арест моего деда. Но, к счастью, моего отца и дядю (гвардейского офицера) не арестовали, потому что не имелось на то ордера. Дядя сейчас же уехал на румынскую границу, а мы в Петроград. Мою бабушку также выселили из имения, и она уехала в соседний город. Моего деда, старика 75 лет, мерзавцы продержали 6 месяцев в тюрьме, откуда он вышел совсем разбитым.

Когда мы прибыли в Петроград, город уже голодал, чувствовался недостаток хлеба, и нечем было отапливать дома. Мы в этой обстановке почувствовали себя ужасно; вместо мяса, молока и белого хлеба деревни мы перешли на селедку, воблу и черный хлеб, наполовину смешанный с овсом. Маме пришлось мыть полы, стирать белье, готовить обед и исполнять всю грязную работу. Как это было тяжело первое время… Потом привыкли. Позднее лепешки из очистков картошки, запеканки из тех же очистков с примешанной кофейной гущей, овсяный хлеб с примесью муки только для скрепления, дохлая конина для супа составляли нашу пищу. Есть пшенную кашу было высшей степенью блаженства. В городе – постоянные аресты, расстрелы… Красноармейцы оцепляли улицы и всех пойманных отправляли на общественные работы. Под конец, уже во время гражданской войны, когда белые были недалеко от Нарвских ворот, в городе рыли траншеи, устраивали баррикады.

Как мы ожидали прихода освободителей… Большевики были в отчаянии, но вдруг белые отошли… и с ними погасла последняя искра надежды! Чтобы не чувствовать голода, некоторые затягивались кушаками до тех пор, до каких было возможно. К концу 1919 года мы буквально умирали. Отец, входя на первый этаж по лестнице, рассказывал, что он, придя наверх, задыхался и с трудом волок ноги. Но от смерти нас спасли большевики, им нужны были специалисты (мой отец профессор по почвоведению). И они выдали так называемый профессорский паек, и паек очень основательный: 15 ф<унтов> мяса на месяц, хлеба вдоволь, сахара и т. д. Мы ожили… уже не чувствовали постоянного голода и не сидели в шубах дома. Я учился тогда в советской школе (Единая трудовая школа), там было, как и везде, полное разрушение – поломанные парты, грязь, беспорядок. По две, по три тетради на человека для всех уроков. Неимение чернил. Писание ужасными советскими карандашами. Учебники только у преподавателей, ученики учили по конспектам. Закон Божий и латынь выведены из преподавания. Писание по новому правописанию (это, кажется, единственное, что введено удачно большевиками).

Хотя все были заняты своим делом, но тем не менее везде чувствовался большевистский гнет, аресты продолжались и расстрелы не прекращались. Вспыхнуло Кронштадтское восстание, опять луч надежды… Гремели пушки, все население высыпало на крыши. Но большевики хитры, они через агентов распространили в рабочих слух, что восстание не состоится (рабочие по соглашению с матросами должны были выступить), и поэтому, когда восстание вспыхнуло, рабочие не выступили. И большевики, понеся огромные жертвы, взяли Кронштадт. Следствием Кронштадтского восстания явился НЭП (новая экономическая политика). Большевики увидели, что все население недовольно, и им пришлось уступить – так кончался коммунизм.

Селитренников Митрофан

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

В 1917-м я жил на берегу Черного моря в Туапсе. Мы поселились в своем заводе, недалеко от города. Летом там было чудно, со всех сторон окружали высокие горы, покрытые темными лесами. Посреди завода протекала маленькая горная речка, она летом едва текла, а весною начинает бурлить и подниматься из берегов, затапливая большое пространство. Так жили все лето. Затем разнесся слух, что наступают большевики. Захватив все необходимое, мы поплыли на шхуне в Сочи. Плыли всю ночь, погода была чудная. В тумане моря серебрилась луна. Но зато в шхуне не было особенно приятно путешествовать. Она протекала со всех сторон, и все время погружалась. Кое-как доплыли до Сочи. Сочи мне очень понравился: это маленький городок, расположенный у моря, и весь утопал в зелени. Мы поселились в гостинице на обрывистом берегу моря. В то время Сочи заняли грузины: они являлись полными хозяевами города.

Прожив мирно 2 месяца в Сочи, мы уехали в Новороссийск. Путешествие было тихое, правда, мотор на шхуне был такой, что каждый час приходилось останавливаться. Путешествие по берегу Черного моря дало мне возможность видеть неприступные черные скалы и неприступный берег. Наконец мы добрались до Новороссийска (тут жил гене<рал>). Он был средоточием военных сил, тут был главный штаб Алексеева. В Новороссийске была лихорадочная, взвинченная жизнь: все суетились, бегали без цели, сами не зная куда. Но зато тут и были ветры… Мы жили около моря. Утром я вышел на набережную. Дул ветер, он все усиливался и усиливался. Море разбушевалось, огромные каскады волн разбивались об темный каменный мол. Море кипело. Утлые парусные корабли носились по морю – их сорвало с якоря. При мне один из них, подкинутый огромной волной, разбился об мол. Волна же, с торжеством разлетевшись на миллионы брызг, отошла. Взошло солнце. Туман постепенно рассеивался. Море начало утихать; на серебристых барашках заиграло и заискрилось солнце.

Тут мы прожили около года. Вести с фронта были тревожные, большевики наступали. В то время Туапсе захватили местные большевики, которые в скором времени были свергнуты. Мы отправились опять в Туапсе. Зимою уехали в Кубанскую область, в станицу Хадыженскую. Кубанские казаки жили мирно, сюда еще не проникали волнения и пропаганда. Но зато зима была чудесная. Выпал глубокий снег. С высокой горы я катался с другими мальчиками. Сани летели очень скоро. Однажды я чуть не попал в прорубь, если бы не задержали. Особенно хороши были утренние прогулки. Небо совершенно чистое, кое-где на горизонте рассеивался последний туман. Солнце вставало и красноватым отблеском освещало снег. Морозный снег похрустывал под ногами. Тут было хорошо жить, в этой патриархальной семье казаков.

Весной были в Туапсе. На город двигались большевики. Спали тревожные ночи. По улицам слышалась стрельба, тарахтели пулеметы, изредка где-то далеко громыхали орудия. Было тревожно. Мы думали ехать в Батум. Сели на большой транспорт. Путешествие было ужасное, пароход был переполнен. Духота была такая, что приходилось все время быть на палубе и спать. Наконец это ужасное путешествие кончилось. Рано утром подъезжали к Батуму. Солнце встало и освещало город. Светлые лучи играли на золотом куполе собора. Высокие тополя стояли по берегу. Тихо и плавно разрезая воду, пароход пристал.

В то время Батум оккупировали англичане. Наш дом находился в конце города у берега моря. Большую часть лета я проводил на даче, она находилась на Зеленом мысу, в 7 верстах от города. Дача лежала на возвышенном месте у моря. Отсюда видно было город и неизмеримую даль моря. Около нашей дачи находилась дача Барановых, в которой мы часто бывали. Почти весь день мы купались, собирали огромные ракушки, бегали по черным скалам и прыгали с высоких утесов в воду. Больше всего любили любоваться закатами солнца. Они поистине сказочные. Солнце заходит. Над самым морем проходит темная фиолетовая туча. Под ней багровое небо, которое медленно переходит в светло-розовый, а затем в бледно-желтый цвет и исчезает совсем. Затем прозрачный туман, как в Константинополе, легкой дымкой покрывает море. Затем восходит луна. Бледным ровным светом озаряет парк. Причудливые деревья погружались во мрак. Лишь изредка с моря подует легкий ветерок. Зашелестят листья, и все стихнет.

Когда в Батуме были англичане, то каких только войск я не видел. Перед глазами проходили бронзовые, точно выточенные из кости, лица индусов, оливкового цвета испанцы, американские матросы, негры из колониальных владений и т. д. На рейде стояли колоссальные дредноуты англичан, как залог их владычества. Скоро ушли англичане. На Кавказе образовалась Грузинская республика. Грузины победоносно вошли в никем не защищаемый Батум и провозгласили его «портом великой Грузинской республики».

Так прошло довольно много времени. Большевики взяли Тифлис и надвигались на Батум. Грузинское правительство уже давно было в Париже. Большевики почти без боя вошли в город. Первая ночь была тревожная. По улицам трещала перестрелка. Из дома нельзя было выходить. На другой день большевики начали размещать своих людей по домам. У нас остановилось несколько кавалеристов, и с ними был офицер. Когда же солдаты поместили своих лошадей в наш сад, которые начали объедать дорогие деревья, офицер увидел это и так начал ругать бедных солдат, что они едва убежали. Это произвело на всех большое впечатление. Тем не менее в городе стало очень дорого. Хлеба не было. Жить стало невозможно, и мы уехали в Константинополь. Он произвел на меня огромное впечатление своими бесчисленными минаретами и куполами.

Кугушев Георгий

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

В 1917 году я был еще в Петрограде, но этот год и эти переживания никогда не изгладятся из моей памяти. Я вспоминаю теперь эти маленькие кучки забастовщиков, эти озверелые лица, желающие чего-то большего, и из этих-то маленьких кучек загорелся пожар, от которого сгорела вся нравственность, все святое и милое для русского сердца. Помню еще ясней мои переживания, когда я увидел первый красный флаг. Конечно, я еще был чересчур мал, чтобы понять его полное значение, но, видя лица всех моих близких и дорогих, я понял, что все погибло. В действительности это было так: на следующий день Манифест об отречении государя, шаткое положение Временного правительства и т. д. Это было первым этапом моей жизни. Второе, еще более сильное переживание было в сочельник, 24 декабря <19>18 года. Мы уже давно убежали из красного Питера и спокойно жили в своем имении в высоких горах Крыма. И вот, в этот незабвенный сочельник, ночью, ломятся крестьяне соседних деревень и хотят убить всю нашу семью, но мы бежим в Симферополь и поселяемся в самой плохой части города – Красной горке. Потом арест моих брата и отца, которым пришлось сидеть около 3 месяцев в городской тюрьме, и когда они бежали, я смог узнать только брата, отец был неузнаваем. Каждый день обыски, всего боишься и чего-то хочешь, но все немыслимо при власти большевизма. Потом немцы, дух патриотизма лепечет: «Вот твой враг», а дух самосохранения говорит: «Это твой спаситель». И вот я начал кататься по России, добирая свою семью. В Одессе мой отец, в Киеве брат и т. д. 1919 год я проводил в Киеве. Я поступил в I гимназию, но и это не могло мне помочь хоть забыть или забыться от болезненного прошлого. Да и заниматься было по крайней мере трудно! Сегодня гетман, завтра Петлюра, послезавтра Махно и, наконец, большевики. И опять начались бедствия, которые ужасно действовали на мой характер и нервы. Сидишь, бывало, дома безвыходно, а на улице стрельба и крики, красный террор разыгрался с неимоверной силой. Потом наконец долгожданные выстрелы из орудий, и на следующий день город пуст. Вдруг кто-то влетает, что-то кричит, и все бегут, толкаясь и крича. Цель беготни – Крещатик, на нем, горделиво покачиваясь, стоит разъезд казаков, настоящих казаков. После этого опять начинается перемена власти: то те, то другие, то побег в Дарницу, но это уже не способно взволновать мою душу, она и без того чересчур закалена красным смехом сатаны! Когда Киев опять взяли, я бегу, бегу с матерью в Крым. Вся Россия сошла с ума, и это правда, когда человеку больно, он смеется, а когда весело, он плачет горькими слезами. И все это произошло в какие-нибудь четыре года. Мать уезжает в Одессу, а мы остаемся с отцом на маленькой дачке в пяти верстах от Севастополя. Там мы живем мирно и спокойно вдвоем, это такой нужный, обязательный покой после всего того, что я пережил за это время.

К Рождеству 1920 года приехала мать, она не одна, с ней старший брат – офицер, уже могущий носить опять свою старую форму, и второй брат, только что записавшийся вольноопределяющимся. И снова они поднимают авторитет в моих глазах, так как они военные. Потом эвакуация ноября 1921 года. Отец болен, у него паралич всей левой стороны, и мать его не может бросить, она должна без боя остаться с больным отцом в руках красных палачей. А я принужден эвакуироваться с братом, так как не могу же остаться навсегда неучем. Помню я, как пароход Szegedine под французским флагом медленно огибает мыс Фиолент, и я еще вижу маленький огонек нашей дачи на берегу моря. Я знаю, что около этой лампы сидит мать и горько плачет. И первые душевные слезы с 1917 года сдавливают горло, и я плачу и рыдаю. Когда я поднял глаза, вокруг было открытое море. Прощай, Россия! В Константинополе Mr. Витимар устроил меня в гимназию В<сероссийского> с<оюза> г<ородов>, с которой я переехал в Чехию. Недавно я получил письмо с траурной каймой от сестры, было сказано: что отец умер, а матери нет возможности выехать из Одессы. А мне тут так хорошо! Почему же эти 7 лет не могут улетучиться бесследно из моей памяти? Потому, что эти семь лет были предсмертными часами России. Но бывают же чудеса!..

Савицкая Мария

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

Мне было 9 лет, когда по тихим улицам Батума начали ходить толпы с красными знаменами и с красными бантами на груди. Все мои братья в это время были на войне, только один был с нами в Батуме, да и тот порывался уехать туда, где проливали кровь. Я тогда была слишком мала, чтобы понять все то, что творилось на нашей Родине. Сидя у окна, я со страхом смотрела на улицу, где ходили толпы народа и с криками срывали погоны с офицеров и вместо них прикалывали красные банты.

Революция прошла в Батуме сравнительно хорошо, наша семья не пострадала. Наступило лето. Мы переехали на дачу. Я поправилась после тяжелой болезни, меня оберегали от всяких волнений, и потому я ничего не знала, что творится в России. Как сейчас я помню ясный теплый день, на небе ни облачка. Море тихо катит свои валы и с легким шуршанием ласкается о прибрежные камни. Запах магнолии разносился повсюду. Я и сестра идем по крутой дорожке к морю, тишина невообразимая. Вдали послышался гудок поезда. Мы остановились. Ближе и ближе слышно пыхтение паровоза. Это эшелон с солдатами. Свесив ноги из теплушек, они весело разговаривали и пели песни, нельзя было подумать, что они идут на смерть.

Все лето мы прожили на даче. Я была беззаботна и с удивлением глядела на маму, которая все чаще и чаще поговаривала об отъезде. Мне было странно, почему уезжать? Ведь и здесь нам хорошо. После долгих разговоров, в которых участвовала вся семья (кроме меня), было решено ехать на Кубань, в Екатеринодар. Мы ехали в эшелоне, который направлялся туда же, в армию генерала Корнилова. Смутные слухи ходили о ней. Я только знала, что там мои братья, меня туда очень тянуло. Вообще, я любила переезды и радовалась им, как все дети. Ехали мы хорошо, несмотря на то, что нашей семье была дана теплушка. Потом как часто мы вспоминали эту теплушку, так как впоследствии ездили даже на открытых платформах. Приближаясь к Екатеринодару, мы удивлялись дешевизне, которая была на Кубани. На последней станции к нам в вагон вошел офицер. Оказалось, что это давнишний наш знакомый. Мама сразу же спросила: «Вы не знаете, где мои мальчики?». Офицер удивился и сказал: «А разве вы ничего не знаете?». Но потом, вспохватившись, совершенно другим тоном проговорил: «Нет, не слыхал что-то». Меня больно кольнули его первые слова, я почувствовала что-то неладное. Мне сразу же представилась картина: большое, большое поле, и на нем лежат два моих брата. Больше на нем никого нет, все окутано густым сумраком. И теперь я часто вспоминаю эту картину, созданную моим воображением. Мы устроились в Екатеринодаре все на разных квартирах. Я с сестрой жила совершенно в другом конце города, и чтобы увидеть маму, нужно было ехать на трамвае. Это было очень мучительно, стояла грязь, шли дожди. В Екатеринодаре мы прожили недолго и переехали в станицу Старо-Величковскую, где и прожили до эвакуации. Станица была маленькая, грязная, но в ней было коммерческое училище, в которое я и поступила. Мама поступила туда преподавательницей французского языка.

Большевики надвигались, вот уже взят Ростов-на-Дону, и к нам приехала старшая сестра с мужем, они жили там. Екатеринодар взят. Пронеслась грозная весть. Казаки стали косо смотреть на нашу семью: «Буржуи, будете висеть на воротах». Оставаться было невозможно, жизнь становилась все хуже и хуже. На базаре ничего не хотели продавать, говоря: «Чего перед смертью откармливаться». В один прекрасный день я пошла погулять по двору и, бегая, разрезала себе ногу до кости. Как раз было получено известие, что скоро пройдет эшелон, в котором мы могли бы уехать. Стали собираться в путь-дорогу. Я лежала и не могла шевельнуться от боли. У мамы прибавилась еще одна забота, что делать со мной, как меня перевезти в вагон? Грязь на улице стояла непролазная, свиньи с хрюканьем валялись в ней и делали ее еще больше и еще противнее.

Нашли телегу, сложили все вещи и двинулись. Было тихо, только вдалеке были слышны крики – это обозы переправлялись через греблю. Ехали мы очень долго, так как было грязно и лошади то и дело завязали в ней. Наконец мы подъехали к речке. Перед нашими глазами встала картина: обоз с орудиями завяз в грязи. Солдаты били лошадей, но те не могли выбраться, лопались постромки. Ржанье лошадей, крики людей и далекое уханье снарядов – все это смешалось и создавало ужасную картину, которую я не в силах описать. А на безоблачном небе равнодушно сияла полная луна, ей не было дела до людских мук. Мы долго прождали, пока обоз прошел через греблю, но на гребле была такая грязь, что нельзя было проехать и нескольких шагов. Мы все вышли из повозки и пошли пешком, я идти не могла, меня нес брат на руках. Вдали мелькал огонек станции.

Поливодова Вера.

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

Мне было 9 лет, когда началась революция. Мы жили в Могилеве, но тогда переехали в Киев, потому что там как будто было лучше, но, не знаю почему, мы там жили очень долго. Я помню, что было очень много сражений, и у всех были на груди красные ленточки, я вспоминаю до сих пор одну фразу своей мамы, как она выразилась: что теперь многие веселятся, но будет время, когда многие же будут вспоминать об этом с горем. Я не помню, сколько времени мы там прожили, но помню, что через некоторое время мы оттуда уехали в Екатеринослав¹²⁶, там мне жилось очень хорошо, я училась в гимназии. Однажды ночью я слышу выстрел, и когда я проснулась, то оказалось, что грабители уже были в квартире и требовали у папы золото и вообще денег. Брат же оказался уже с завязанными глазами, около которого было несколько человек и также допытывались, где лежат деньги. Папа, кажется, дал им несколько денег, они забрали все драгоценные вещи и уехали, было слышно, как они сказали, что в скором времени нужно будет посетить еще. На другой день мы переехали на другую квартиру, где также через месяц нас посетили те же самые гости, которые были раньше. Тогда родители решили уехать из этого города; пока мы собирались переезжать, получили письмо от замужней сестры, которая осталась на Родине и просила родителей приехать по какому-то делу. Папа решил ехать со всеми нами. Мне очень не хотелось уезжать, потому что я знала, что уже там гимназии не было, а были какие-то трудовые школы. Но папа не решился нас оставить с мамой, и мы уехали, дорога прошла благополучно, и когда мы приехали к сестре, то сразу можно было видеть, что здесь жилось ей не очень хорошо.

Проживши некоторое время, мы уехали в какую-то деревню, так как в наше имение уехать уже нельзя было, то папа решил уехать к знакомому мещанину, где прожили очень мало, в течение этого времени я и сестра занимались с репетитором. И когда сестре потребовалось высшее образование, то мы уехали в Москву, где сестра стала посещать медицинские курсы, другая сестра стала печатать на машинке, чтобы помогать родителям, и в то же время я занималась с репетитором, так что нужно было еще оплачивать труд преподавателя, но я в скором времени бросила заниматься потому, что уже не в состоянии были платить за уроки. Старшая сестра, которая была сестрой милосердия в Иркутске, вышедшая замуж за доктора-чеха, в то время, когда мы были в Москве, она была в Праге. Так как муж сестры очень добрый человек, он стал заботиться о нашей жизни в России, потому что он был последнее время в России, и проживший девять лет в нашей дорогой России, и теперь мечтавший, как только будет возможность, уехать в Россию, он стал посылать нам посылки, которые нам очень помогли. Сестра писала, что если бы мы были здесь, могли бы продолжать образование, и наша мечта была пробраться сюда, в Чехию, о которой немало было слышно в России, сколько процентов она приютила русских. Мы с сестрой решили как-нибудь пробраться за границу и пустились в путь с благословением родителей. Мы пробрались через Польшу, где немало перенесли горя. Приехавши к сестре, мы очень обрадовались, что мечты наши сбылись и что мы можем продолжать образование, которое пригодилось нам, вернувшись в Россию.

Модрах Наталия.

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

В начале 1917 года мы приехали из Ялты в Петроград. Я очень люблю Петроград и в этот раз, как никогда, была рада увидеть свой родной город, в котором я родилась и столько прожила. Тогда еще было все спокойно, никто не мог бы подумать, что скоро пройдут эти веселые дни и придет им взамен страшная, кровавая революция.

Как сейчас в моей памяти встает давно забытая картина первых дней революции. Мы тогда жили на Петроградской стороне, недалеко от нас была церковь, в которую мы с бабушкой ходили по воскресеньям. Помню ночь, в которую я первый раз так сильно испугалась. Как раз на той самой колокольне, я не знаю почему, кажется, городовые, защищаясь от большевиков, стреляли вниз. Проснулась я от сильного удара в стекло и долгое время не могла успокоиться, мне все казалось, что убьют мою маму и папу, и при одной этой мысли я начинала неутешно рыдать. Я не помню, как и почему мы уехали из Петрограда в Новочеркасск. Ехали мы очень хорошо, в отдельном купе.

Приехав на Дон, мы зажили совершенно другой жизнью. Меня с сестрой отдали в Смольный институт. С каким удовольствием я вспоминаю свою жизнь на тихом, спокойном Дону. Мы все именно отдохнули от долгого мучения в Петрограде. Я была еще, конечно, слишком мала, чтобы понимать весь ужас и переживать вместе с нашими, мне только обыкновенно бывает жаль маму и папу.

Я тоже не помню, почему и как мы уехали в Новороссийск, мы жили в вагоне без папы, который был на войне. Было часто очень страшно. Но мучиться нам пришлось недолго, вскоре приехал папа и сказал, что большевики близко и нам надо ехать куда-нибудь за границу. Боже, какой это был ужас! Первый раз в жизни поняла, как я люблю Россию и как тяжело из нее уезжать, да еще в таких условиях. Но делать было нечего, на следующий день мы собрались и уехали на американском миноносце на остров Проти.

Погода была плохая, моросил дождик, и, казалось, погода плакала вместе с нами. Мы сели на пароход и долго-долго смотрели на исчезающую вдалеке Русскую землю. Наконец все пропало из виду, мы спустились в каюту и было тяжело-тяжело. Казалось, что чего-то недоставало, а чего, я сама не знаю.

Поливодова Н.

Мои воспоминания с 1917 года до поступления в гимназию

То, что пришлось пережить за это время, вряд ли сумею написать, лучше, если бы мне сказали, расскажите о вашей жизни, начиная с 1917 г., может быть, я сказала бы больше, чем напишу. Очень трудно и вместе с тем тяжело собирать мысли и вспоминать это тяжелое время, которое пришлось пережить всем русским; не только эмигрантам, но и тем, которые остались в России, возможно, больше пришлось пережить бед и несчастий. Когда на Россию обрушилось то великое несчастье, которое висит и теперь еще над нашей дорогой Родиной, мы все жили в г. Екатеринославе, мне было всего 12 лет, училась я в гимназии. И вот замечательнейшее событие, может быть, это только для меня оно было таким потрясающим в то время, да и теперь еще при воспоминании приходит какое-то неприятное чувство. В чем же дело? Не помню хорошо, на каком уроке к нам ввалились какие-то комиссары и, указывая на иконы, говорят: «А это что за украшение, ни в каких учреждениях не должно быть украшений, если хотите, можете украшать свои комнаты этими безделушками». В ужасном состоянии были все учителя, не говоря уже о учениках. Особенно жалко мне было нашей славной и доброй начальницы, которая была в ту минуту бессильна. Потом настала разлука не только с начальницей, но пришлось расстаться и с родными, но самая тяжелая разлука – это с Родиной. Когда я уехала в Екатеринослав, не знаю, каким образом я попала в провинцию, в маленькое местечко, где училась в школе II ступени. Кончила школу, и пришлось самой работать, работать-то ничего, но смотря, где и как работать. Первая моя работа заключалась в том, что меня назначили учительницей в сельскую школу, за что давали очень хорошее вознаграждение: по пуду ржи в месяц, но это не все, приходилось заниматься не только с маленькими детьми, но и со старыми людьми до 50 лет, так как советские власти решили, что в России не должно быть неграмотных. Правда, очень хорошая идея, но беда в том, что власти, задавая нам такую задачу, не подумали о том, что может ли быть она осуществима на практике. По-моему, это равносильно тому, что если бы маленькому мальчику, не знающему таблицы умножения, задали бы решить задачу из высшей математики. Как ни тяжело было, но все же приходилось исполнять. Но вот наступила более счастливая пора. Мы получаем письмо от сестры, которая нас разыскивала. Сейчас же за письмом мы получили и визу на право въезда в Чехию.

Приехавши в Чехию, мы остановились в Подкарпатской Руси, младшая сестра моя, с которой мы совершали путешествие, уехала в гимназию. Меня оставили дома, так как здоровье мое было подорвано 2-летней работой в школе взрослых. Конечно, попавши в более благоприятные условия, здоровье мое быстро улучшается, и я пишу письмо Адриану Петровичу с просьбой, чтобы принять меня в гимназию; да, ответ пришел, Адриан Петрович пишет, вы можете приехать в нашу гимназию и держать экзамен экстерном, таков закон для всех кончавших II ступень. В голове возникала масса вопросов, что же мы за несчастные? Неужели мы виноваты в образовании этих школ? Ответа могут быть два: да или нет. И, конечно, я согласна с первым, потому что святых людей нет, каждый в чем-нибудь да провинился, а раз так, следовательно, виноваты не один и не два человека в этом великом несчастье, а виноваты все, а отвечать одному за всех тяжело и обидно. Но на второе письмо ответ был гораздо мягче, и Адриан Петрович прислал мне разрешение приехать в гимназию. И вот после всех бед и несчастий, которые пришлось пережить, жизнь потекла более спокойно, по-гимназически. И теперь только приходится думать о том времени, когда мы сумеем работать для Родины и когда настанет время отблагодарить, как следует, нашим братьям-чехам.

Досужева Вера.

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

Мне было девять лет, когда возникла русская революция. С тех пор у меня остались самые туманные, но очень тяжелые воспоминания. Тогда я ни в чем не давала себе отчета.

В это время мы жили в имении во Владимирской губернии. Везде говорили о большевиках и о том, что надо бежать. Вначале мне казалось это забавным. Большевики мне казались разбойниками. Я думала, зачем от них бежать, когда отлично можно их победить, но все же мысль о побеге меня очень занимала; меня только удивляло, почему все такие грустные, взволнованные и озабоченные. Удивляло меня и то обстоятельство: как-то сразу у нас стало меньше служащих, а те, которые остались, по большей части были как-то грубы и непочтительны к моим родителям. Постепенно мое беззаботное настроение пропадало, и я поддавалась общему грустному, даже не грустному, а тяжелому настроению. Было решено бежать в Москву как можно скорей. Я была страшно рада, не отдавая себе еще ни в чем отчета, я уже страшно боялась большевиков. Все ночи никто из старших не спал, все как будто чего выжидали. В одну из таких беспокойных ночей на наш дом напали большевики. Я проснулась от ужасного крика и шума, я страшно испугалась и побежала будить мою M-le, но все уже давно были на ногах. С моим братом сделался сердечный припадок, мне показалось, что он умирает, и я стала дико кричать и реветь. Большевики боролись еще во дворе врукопашную с нашими крестьянами. Я в исступлении все время кричала и бросилась по лестнице вниз. Большевики победили и ворвались в дом. По дороге я встретила мою старую няню, которая меня подхватила и куда-то понеслась со мной. Мне было плохо, дальше я ничего не помню. Когда я пришла в себя, мы ехали на простой телеге на станцию. Потом я узнала, уже по рассказам, что большевики разграбили весь дом, арестовали моих родных, но в конце концов напились, и мы в ту же ночь бежали.

До Москвы мы добрались благополучно. В Москве было тоже страшно неспокойно. Все были в каком-то странном, как мне казалось, в безумном состоянии. Все стали страшно нервными и раздражительными. Несколько раз нападали на наш дом, врывались в квартиру с обысками, арестовывали родных и куда-то увозили. Все это время было страшно тяжелое. Убили много родных, родственников и знакомых. Мы остались жить в Москве. Мама служила, но ее жалованья далеко не хватало. Мой старший брат, которому в то время было 11 лет, тоже работал. Мы три года потеряли в физических работах, и, конечно, об умственном труде и думать было нечего. В Москве был голод. На улицах валялись трупы умерших с голоду людей и животных. В это время я уже вполне сознавала весь ужас. Умерших сваливали, как ненужный хлам, в общие могилы, нет, даже не могилы, а ямы, и зарывали, конечно без отпевания.

<19>17–<19>18–<19>19–<19>20–<19>21 годы были очень и очень трудные и тяжелые, а особенно <19>19–<19>20 годы. <В> <19>22 году мама решилась расстаться со мной и братом, и мы вместе с тетей приехали сюда. Да, мама даже с удовольствием отпустила нас, ведь мы бы в России не могли получить абсолютно никакого образования. Моего старшего брата исключили из гимназии за то, что он сын инженера, а не рабочего. Очень много было ужасных переживаний, опасений, я понимала, что я нужна маме, и всеми силами старалась ей помогать.

Здесь, на чужбине, для меня началась новая жизнь, и все прошедшее мне кажется каким-то ужасным кошмаром.

6 класс¹²⁷

Оздровский Роман.

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

Жил я в 1917 году в гор<оде> Владимире, на Клязьме. Февральская революция во Владимире, как почти во всей России, была бескровной, ограничилась несколькими инцидентами: толпа жестоко избивала губернатора, губернаторшу и полицмейстера. Их вели в городскую тюрьму. Участником этого зрелища я не был, но мне передавали очевидцы, что дело происходило так. Когда после ареста губернатора с женой вели в тюрьму, толпа, окружавшая их, становилась все больше и больше. Было много женщин. Они-то на них и набросились. Толкали на мостовую, они падали, их подымали и опять бросали. А затем все было спокойно приблизительно до июля. В июле местный совет с<оциал>-д<емократов> в контакте с нижегородским совдепом, как видно, захотел поднять восстание, чего все испугались. Большевики кричали во всю глотку, что никого не пустят в красный уже Владимир, а если и придут контрреволюционеры, только через их трупы. Явился из Москвы полк<овник> Верховский с казаками и юнкерами, большевики тут же капитулировали, и тем дело окончилось. И опять все спокойно до октября 1917 года. Занятия шли нормально, но голодали, по-прежнему ходил на спектакли и в кинематограф.

Но вот настала Октябрьская революция. Как у меня болит и сжимается сердце, когда я приступаю к описанию этого периода. Хотя не было никакой стычки и никого не избивали, я чувствовал, что нерусские люди захватили власть, относился к ним с пренебрежением. После Октября все пошло опять нормально в школьной жизни. Мне тогда было 12 лет. В марте 1918 года нас отпустили на каникулы до ноября. Кажется, можно бы погулять в течение долгих-долгих каникул, но, увы, мне гулять не пришлось. Эти каникулы, хотя и продолжительные, были гораздо хуже прежних, коротких. Я, недолго думая, поступил в сапожную мастерскую, устроенную офицерами. Работал или, вернее, учился там 2 месяца, но почти ничего оттуда не вынес, а мне тогда казалось, что без малейших стараний можно научиться. Помню, очень хорошо помню, как первый раз мне выдали дома хлеба не столько, сколько я ел, а столько, сколько выдавали по карточкам. Это было в мае 1918 года. До этого времени мы не голодали, у нас были маленькие запасы, мы продавали вещи, приобретали новые запасы. В конце концов вещей не хватило. Запасы истощились. Прихожу из сапожной мастерской, сажусь за стол обедать, мама мне дает кусок хлеба с предупреждением, что больше не даст. Я взглянул на нее и вижу слезы на глазах. Видно, ей было нелегко приступить к карточной системе. С этого момента началась голодовка. Почти всем нам, русским, известен голод, так, я думаю, нечего описывать эти мрачные дни, в которые приходилось, позавтракавши, с нетерпением ждать обеда, пообедавши – ужина, и так все время. Бросил я сапожную мастерскую, чтобы приступить к более трудной и для меня, 12-летнего мальчика, непосильной работе: возке картофеля из деревни во Владимир.

В 20 верстах от Владимира находилась станция Колокша, куда я с матерью ездил за картошкой. Из Колокши приходилось 5–8, а может быть, и 10 верст идти в деревню, вначале в ближайшие деревни, а потом, по мере истощения запасов в этих деревнях, углубляться все дальше и дальше. Но вместе с физическими переживаниями приходилось испытывать моральные переживания. Зайдешь в деревню и подвергаешься ужасным насмешкам со стороны деревенских: «Вот вы, городские, теперь ездите к нам, и мы вам ничего не хотим продавать, а раньше мы к вам в город возили, но вы очень часто не хотели покупать». Да, это горькая лирика. Продавал газеты, мерз на улицах. Схватывает у меня что-то дыхание, описывая эти строки моей жизни, и поэтому нет слов описать весь ужас и кошмар моего положения. Умерли родители, остался я один-одинешенек. Были родные. Но родные только тогда хороши, когда у тебя хорошо, но если впадаешь в бедность, не хотят на тебя смотреть.

От некоторых лиц я слыхал, что за границей можно учиться. Осенью 1921 года я решил отправиться нелегально за границу. Перешел ее благополучно. Очутился в Польше. Но жалел и даже очень жалел, зачем я уехал из России. Стал «кацапом», которого все поляки ненавидят. Прибыл в Варшаву, в общежитие Русского Красного Креста. Опять голодовка и вши, которые беспрерывно были с 1918 года. Самая ужасная была Пасха <19>22 года. Целый день я проспал на нарах, ничего не евши. Вспомнил прежние Пасхи – невольно заплакал. Прижатый нуждой и голодом, стал усердно молиться. В особенности один раз до того усердно молился, что заплакал. Этого раньше никогда со мной не было. Потом я опять утратил веру и теперь полуверующий. Но наконец, посредством Русс<кого> Крас<ного> Креста, поступил в иностранную (не польскую) торговую контору на службу. Директор и его жена мне во многом помогали. Зав<едующий> общ<иной> сказал мне, чтобы я учился помаленьку, а потом <Красный> Кр<ест> мне поможет. Набегавшись по городу с письмами, в 7 веч<ера> я садился за книгу и до 10 учился. Осенью поступил в русскую гимназию, где проучился целый год и в августе 1923 года прибыл, из-за хлопот добрых людей, в Мор<авскую> Тржебову.

Чтобы закончить описание жизни в Польше, должен сказать, что нелегко приходилось с документами. Зайдешь в Правит<ельственную> комисс<ию> и так и дрожишь и боишься, что тебя ни за что ни про что арестуют и отправят в Совдепию. Эти ожидания выдачи документов и боязнь, что тебя каждый день могут арестовать, переворочали всю душу вверх дном. Кстати, должен заметить, что каждые 2–3 недели, ночью, налетала на общежитие полиция для проверки документов. Вращаясь среди поляков, я забыл русский язык, потом приходилось все вспоминать. Поляки меня сделали заклятым врагом Польши и всего польского. Дай Бог, чтобы была с ними война, я тогда пойду им отомстить за все свои страдания.

Болдырев Н.

Мои воспоминания с 1917 года до поступления в гимназию

В 1917 году 27 февраля был напечатан Манифест об отречении Государя Николая Второго от престола. Манифест был принят народом радостно (я был тогда еще мал, но мне так казалось). Начались парады в Новочеркасске, речи на каждом перекрестке, все ходили с красными лентами в петличке пальто или на шапке. В это время я был учеником второго класса Платовской гимназии, в которой был директором Федор Карпович Фролов, преподающий там теперь латинский язык. Дальше я очень плохо помню. Приехала сестра из Петрограда, рассказывала о каких-то большевиках, боях, митингах.

Время шло спокойно: я продолжал учиться с братом в той же гимназии. 1918 год я совсем не помню. Только знаю, что в этом году несколько раз брали большевики и казаки город. После каждого взятия города, как большевиками, так и казаками, производились обыски. И вот во время вечернего чая, когда все мы собрались дома, то есть мать, отец, я и брат, с верхнего этажа к нам прибежала служанка, бледная, напуганная, и сказала, что у них идет обыск. Это был первый обыск у нас, хотя город брали уже третий раз. Обыскивали три матроса, два каких-то оборванца и маленький мальчишка, который больше всех всюду лазил. На вопрос отца, сколько ему лет, он ответил нахальным тоном: «Много будешь знать, скоро состаришься». Эти слова были встречены его друзьями смехом, только один матрос заставил ответить его, как он стар, что так грубо отвечает. Кончился обыск тем, что у матери украли все ее деньги, у отца все ордена и чертежные приборы, которых у него было много.

Но вот Новочеркасск взяли опять казаки. Жизнь потекла опять мирно и спокойно. Большевиков все теснили и теснили. Наступил великий праздник Пасхи. Вся наша семья (отец, мать, брат и я) пришли из церкви и сели разговляться. Когда кончили разговляться, отец сказал: «У меня что-то болит голова, я пойду лягу спать». Как я помню, мне очень больно стало после этих слов, а какую боль они мне причинили, я не понимал, но что-то стало меня давить. Я лег тоже спать и никак не мог заснуть. Часы как-то сильно колотили, все как будто стояло не на своем месте, что-то трещало. В продолжение всей ночи я не сомкнул глаз. Часы пробили четыре. Я встал, оделся и пошел в комнату к отцу. Он лежал на спине, очень бледный, глаза были закрыты. Я долго стоял и смотрел на него, он продолжал смотреть куда-то вверх, но мне сначала показалось, что глаза были закрыты. Я вздохнул, отец медленно повернулся и позвал меня к себе. Когда я подошел, он попросил меня поднять его, и только тут я заметил, как сильно обострился его нос, глаза впали и смотрели каким-то мутным взглядом. Я исполнил его просьбу. Подложив руку под спину, я приподнял его так, что он принял полусидящее положение. Он долго смотрел на меня, потом поднял руку со страшным трудом и, грозя пальцем, сказал мне: «Николай! Слушай маму», – странно повернул голову, набрал полную грудь и умер. Я опустил его на подушки и долго не мог произнести ни звука. Когда я повернулся, со мной рядом стояла мать. Она была бледна и тоже не вымолвила ни слова. И в продолжение трех дней мать не вымолвила ни слова и не отвечала ни на один заданный ей вопрос. Это все произошло в 1919 году, и в этом же году я поступил в кадетский корпус, приблизительно через полтора месяца после смерти отца. Целыми неделями, случалось и месяцами, не видел мать и брата. Но вот большевики опять взяли Новочеркасск. Я не стал отступать с корпусом, а остался дома, но через день после занятия города я убежал в Старочеркасскую станицу (там стояли казачьи части) и начал воевать. Город был занят на первый день Рождества Христова, а на другой день я уже бежал. Провоевав несколько месяцев, я встретил дядю, который меня отправил в Новороссийск, в корпус, и через неделю, получив английское обмундирование, я уехал в Египет.

Городов А.

Мои воспоминания с 1917 года до поступления в гимназию

Придя из гимназии домой (учился я в Келяцкой гимназии в городе Николаеве), я нашел всех в тревожном состоянии. Видя у всех сумрачные лица и не решаясь ни у кого спрашивать, в чем дело, я отправился на кухню, где у прислуги узнал все. Оказывается, с минуты на минуту ожидают чего-то страшного, небывалого, нового – государь отрекся от престола. На меня эта весть произвела тоже сильное впечатление, и я, быстро накинув шинель, отправился к своим товарищам. Там уже рассуждали о политике, как и что будет дальше. Весь этот день прошел для меня бурно. Уставший, придя поздно вечером домой, я тотчас же бросился на кровать и без снов заснул.

Потом, как во сне, протекают все остальные события. Назначение Временного правительства, период Керенского и наконец власть большевиков. За это время и наша жизнь переменилась. Я уже не каждый день ходил в гимназию, ибо были частые перерывы, возникавшие ввиду недостатка дров и различных митингов. Жизнь стала какая-то серенькая.

Потом севастопольские кошмары, всевозможные выступления, недостаток продуктов и долгие стоянки в очередях. Все это заставило жителя, в том числе и нас, съежиться, углубиться в самого себя и с тоской думать о прошлых днях.

Но вот новая картинка. Тихая лунная крымская ночь. Однообразная дорога, впереди видны огоньки какой-то деревушки. Мерный конский топот, отрывки отдельной команды. Это наш эскадрон вытянулся на дороге. Да, мне как-то странно. Я, недавний гимназист, кроме книг и своих отметок ничего не знавший, сижу верхом на лошади. Вместо карандаша и ручки – пика и шашка. Все это как-то ново.

Сколько воды утекло. Вспоминается мой отъезд из дома. Быстрые сборы. Вся наша семья разъезжалась в разные места. Звуки выстрелов вывели меня из моего размышления. Я пришпорил коня, ибо, замечтавшись, незаметно отстал от нашего эскадрона. Через четверть часа я уже ни о чем не думал. Мы рассыпались в лесу и куда-то помчались. Сегодня наш эскадрон в деле. Но вот картина другая. Крик, шум, раздаются свистки. Все куда-то торопятся, спешат. Взвилась ракета. Небо звездное, и все звездочки отражаются в море. Хорошо на море, невдалеке стоят какие-то громадные массы – это пароходы. Скоро они должны поглотить нас и увезти куда-то очень далеко.

Железняк Д.

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

Началось все с «великой бескровной революции». Я был в 3-м классе детского сада. Мне было 9 лет. Мы жили в Петрограде. В один из последних февральских дней приехала тетя Соня, и мы с ней поехали кататься. Проезжая по Дворцовому мосту, нас очень удивила толпа, которая шла нам навстречу (очень большая) и страшно шумела. Тетя испугалась и велела вернуться домой (к нам). Когда мы приехали, то мама сказала, что ей позвонил дядя и просил тетю скорей ехать домой, потому что началась забастовка на почве недостатка хлеба и во многих местах уже проехать нельзя, потому что бунтовщики остановили движение и бьют автомобили. Так начались все несчастья России. От папы письма перестали доходить. Есть было нечего. В очередях стояло более чем по триста человек, и мама решила ехать на лето в Крым.

Весной 24 апреля 1917 года мы, попрощавшись с родными, сели в поезд и поехали с тем, что осенью опять вернемся домой. В Москве еще шел снег. На юге он стаял, но зелени еще не было. Через Севастополь у нас пропуска не было, и мы поехали в Новый Симеиз на лошадях через горы (115 верст). В Крыму уже отцвели фруктовые деревья. Весна была в полном разгаре.

Осенью возник вопрос, куда ехать? В Петрограде голод!

И вот поздней осенью мы и наши соседи по даче решили остаться на всю зиму в Крыму. Я, брат и прислуга перешли к соседям, а мама уехала в Петроград повидаться с бабушкой и привезти зимние вещи.

Газеты приносят ужасные известия, в Петрограде бои, Зимний дворец разбит, переворот, а мамы все нет. Мы все очень волнуемся, писем тоже нет ни от мамы, ни от папы с фронта.

И вот в первых числах ноября рано утром приехала мама и привезла вещи. Боже! В каком она была виде. Она выехала из Петр<ограда> с последним поездом. Все поезда были набиты дезертирами. Есть было в дороге нечего, на станциях не было даже кипятку. Во многих местах дезертиры, которым не было места в поезде, обстреливали его, в особенности сильно под Харьковом.

Вскоре деньги от папы перестали доходить. Что есть? Мама решила служить, прислугу отправили. Перед Рождеством переехали в Севастополь. Там маме с большим трудом удалось устроиться преподавательницей в реальное училище. Там же и я стал учиться в 1-м классе, а брата мама отдала в детский сад. Жили в двух нетопленых комнатах. Накануне Рождества мама вдруг получила от папы из Петр<ограда> телеграмму, что он завтра приедет к нам, пусть мама встретит. Всех офицеров арестовывают и срывают погоны с них, а в Петр<ограде> даже расстреливают. Мама очень беспокоится, не случилось бы чего с папой. Маму на перрон не пустили, и она не знала, приехал папа или нет. В Петр<ограде> идут расстрелы. Ей сказали на другой день, что всех военных, приехавших с этим поездом, сняли и расстреляли, и это была правда. Папа погиб. Железнодорожник, видевший его карточку, сказал, что такой был на поезде.

Пришли немцы. Временами приходилось очень плохо. Есть было нечего. Обуви и одежды не было, и купить было не на что. Мы жили в Морских офицерских флигелях, и приходилось ездить на катере домой из училища. С нами рядом жила другая учительница, и мы ездили всегда вместе. Я уже был во 2-м классе. В августе 1918 года мы сели на катер, и Нина Михайловна, а мамы нет. На наш вопрос, где мама, Н<ина> М<ихайловна> сказала: «Вы поедете домой со мной. Мама получила от папы телеграмму и пошла в город». Телеграмма была из Одессы: «Приеду… “Св. Николай”». Значит, послезавтра папа приедет на «Св. Николае» из Одессы. Там живет мамина сестра. Он не убит.

Оказалось, что его из Петр<ограда> не выпустили большевики, и он там все это время скрывался и, не зная, где мы в это время, бежал в Одессу, к тете, и оттуда к нам. Чтобы иметь возможность заработать, он поступил на службу портовым сторожем. В это время уже в Севастополе были союзники. Когда к Крыму стали подходить большевики, то организовались офицерские батальоны, папа пошел рядовым на Перекоп. Большевики разбили наших, взяли Симферополь и идут к Севастополю. «Контрреволюционеры» и «буржуи» бегут, но ждем папу. Он приехал неожиданно, рассердился, что мы еще не уехали, а на другой день утром мы, под обстрелом, уезжали на том же «Св. Николае». Куда?.. Мы не знали. Около Керчи встретили среди моря транспорт без угля, который стоял без движения (с беженцами), и через два дня были, без денег и голодные, в Новороссийске. На наше счастье, тетя бежала из Одессы тоже сюда, мы ее случайно встретили, и она нам помогла. Папа получил назначение в Петровск-Порт¹²⁸ и уехал. Я поступил в реальное училище (с колоссальным трудом) в 3-й класс, а брат – в 1-й. Мама тоже нашла службу.

С апреля 1919 года до декабря мы жили благополучно, но вот большевики стали наступать и взяли Ростов. Папа свалился, как снег на голову, и сказал, чтобы мы эвакуировались за границу с англичанами, что все пропало.

13 января 1920 года бывшее германское госпитальное судно «Ганновер», взятый в плен англичанами, тихо отошел от пристани с нами. На пристани все плакали, на пароходе тоже. Что нас ждет? Куда мы едем? Нам не сказали, пароход шел в открытое море. Что с нами будет и увидим ли мы тех, кто остается? Эти вопросы мучили всех. Мы были первые, кто уезжал из России. Положение остающихся было хуже. Большевики на носу. Что ждет их через час, и куда нас везут, куда нам писать? Связь порвана.

На третий день на рассвете показался вдали Босфор. После долгих перипетий (дезинфекция, бани и т. д.) мы попали на остров Принкипо. В этот же день соседка заболела тифом. На другой день у брата поднялась температура, и он свалился, а утром – я. Оказалось, тяжелая корь. От нее многие умирали. Пошел сильный снег, и дороги засыпало выше колен, а до города 3 версты. Доктора нет. Температура больше 40°. Больше чем через месяц мы встали. Но здоровья не вернешь, сердце было испорчено. О папе не знали ничего. Кавказ взят, но Крым держится. Англичане раньше относились очень хорошо, но потом стали притеснять. Когда наши родственники уезжали из Константинополя, то маму не пустили туда даже проститься. Она должна была на лодке переехать на Азиатский берег, а оттуда на поезде в Скутари.

Жена нашего посла В. В. Нератова в Буюк-Дере открыла гимназию для младших классов, и маме удалось нас определить туда. Там мы отдыхали. Вскоре школу расширили, и мама туда поступила воспитательницей. В это время мы получили первое письмо от папы из Крыма, и мама решила навестить его. 24 октября 1920 года мама выехала в Севастополь. О катастрофе никто ничего не знал. Сама судьба подстерегала нас. В первых числах ноября стали приходить суда с беженцами. Мы волновались ужасно. Что с родителями? Где они? Наконец 5-го числа получили расписку от мамы из Сан-Стефано, что они живы и здоровы. 7-го числа маме удалось с невероятными усилиями сойти с парохода и снять папу (их хотели везти на Лемнос). Об ужасах, пережитых ими в Севастополе при посадке на пароход, говорить нельзя.

Мама получила место в нашей гимназии преподавательницы, а в октябре 1921 года перевела туда и нас.

Гиацинтов А.

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

До 1917 года я и мои родные жили в маленьком и уютном городе – Царском Селе. Я учился в реальном училище имени императора Николая II. Тихо и спокойно жили мы, но вот настало 26 февраля, и все наше счастье рухнуло. Я помню этот день довольно хорошо. Ясное утро. На улице тает снег. Издали, от Александровского дворца, доносятся выстрелы. Настроение тревожное. Брат, юнкер Константиновского училища, взволнованный, ходит по комнатам и с тоской смотрит на бульвар, где пьяными ватагами ходят солдаты с громадными красными бантами на груди и винтовками. Таким образом прошел день, другой, а на третий получаем из Реального училища повестку, извещающую, что занятия начинаются 5 марта. Первый день после революции в училище прошел очень неспокойно. Преподаватели являлись в класс с красными бантами на груди. После уроков мы все, ученики, должны были во главе со своим оркестром идти на поклон жертвам революции. Дальше все пошло почти что по-старому. Угар первых дней прошел, и все снова взялись за прерванный труд. Так продолжалось полгода.

В начале октября в Петрограде была сделана большевиками первая попытка свергнуть Временное правительство. После этого начались беспорядки, забастовки, грабежи. Решено было уехать на Кубань, в станицу Отрадную, где наши близко знакомые имели хутор и землю. Сколько трудов и усилий стоило достать билет на скорый поезд, идущий на юг. После бесконечного стояния в очередях около кассы Международного общества нам удалось достать билеты. Поезд отходил в 9:30 вечера с Николаевского вокзала. Помню, какое тяжелое впечатление произвел на меня Петроград со следами недавнего восстания. Приехали на вокзал. Толпа ждала поезд с нетерпением. Поезда ходили в то время довольно правильно. Сунув кондуктору некоторую мзду, мы очутились в купе. Ехали поездом 18 часов и вылезли в Армавире, маленьком армянском городке. Первое, что мне бросилось в глаза, были горцы, которые приехали за товаром. Какими интересными, а вместе с тем и страшными в своих бурках, громадных, надвинутых на самые глаза, папахах и ярко-красных башлыках, перекинутых через плечо, показались они мне. «Вот они, горцы», – подумал я. «Дикая дивизия», «чеченцы» – все легендарные рассказы о них всплыли в моем уме. Прожили мы в Армавире три дня. Всего приехало нас 12 человек. Надо было решить вопрос о том, как добраться до станицы. До нее было от города сто верст. Наняли три подводы и поехали. Дорога шла все время степью. Изредка попадались холмы. Выехали мы в 3 часа утра. Какое впечатление произвел на меня, жителя города, восход солнца в степи! Ехали довольно быстро. Проезжая через станицы, мы возбуждали всеобщее удивление жителей. Приехали в Отрадную глубокой ночью. На другой день я вышел погулять и был страшно удивлен, зайдя в церковь, что там служили молебен о здравии государя императора. В станице я поступил в смешанную гимназию. В один непрекрасный день в станице была объявлена советская власть. Через каких-нибудь два часа к нам пришли с обыском. Искали оружие. Мне было страшно жаль расставаться с моим ружьем, но пришлось отдать. Через несколько дней приехал брат. Опять обыск и арест брата. Так нас встретила новая власть.

В тревоге и волнениях незаметно прошла зима. Я замечал, что к брату стали часто приходить горцы и, забравшись в сарай, подолгу там беседовали. Однажды во время такого собрания я стоял во дворе и смотрел, как хозяин нашего дома режет кабана. Повернув голову в сторону сада, я заметил, что через забор лезут солдаты. Я кинулся к сараю и успел только крикнуть: «Обыск!». Вошли красноармейцы, солдаты арестовали всех и повели рабов Божьих в ЧК. Но, слава Богу, все окончилось благополучно. Вскоре после этого мы стали осторожней. Через полгода станица была взята Добрармией, и мы могли уехать в Екатеринодар. Брат был на фронте. Но недолго жили мы спокойно. Сперва неудачи под Орлом, отступление и развал армии кончились тем, что Екатеринодар был взят красными. Деньги аннулировались. Пришлось поступать на службу, поступил и я. Приходилось довольно туго. Служба начиналась в 8 часов утра до 3 дня, а в 3 1/2 надо было идти в училище. Конечно, занятия очень страдали от этого. Уроки приходилось готовить вечером, голова плохо соображала.

Видя, как мы живем, мама начала искать выход из этого положения. Каким-то образом удалось познакомиться с консулом Эстонской республики. Ввиду того, что мы до 1910 года жили в Ревеле, нам была выдана виза. После долгих мытарств мы добрались до Москвы. Ехали 15 дней. Мы думали, что все документы на выезд из Сов<етской> России мы получим скоро. Но проходили дни и недели, а документов нет. Тяжелые обстоятельства принудили меня поступить на фабрику чернорабочим. Приходилось работать 9 часов. Работа была тяжелая и очень грязная. Проработал я там месяц. Но судьба сжалилась над нами, и мы получили возможность ехать.

Приехав в Ревель, я снова поступил в гимназию и учился до момента получения визы в CSR. Получив визу CSR, мне надо было достать транзитные визы Литвы, Латвии, Польши, Германии. Литвы, Польши и Германии визы я достал, но латвийскую визу получить было нельзя. Пришлось перебираться пешком через границу. Благополучно пройдя, я сел на поезд и приехал в Берлин. Какой город! Первое, что меня удивило, это что поезд идет чуть ли не по крышам домов. Страшный шум, движение, толкотня, все это ошеломляюще на меня подействовало. Жил я в Берлине 12 дней и благополучно, дав взятку в две сигары, получил выездную визу. Приехав в Прагу, сразу попал в дом моего дяди. Он был мне как бы второй отец. Дядя все бегал, хлопотал, и наконец я был принят в гимназию Мор<авской> Тржебовы. По дороге сюда я сел не на тот поезд и чуть-чуть не уехал в Брно. Но, слава Богу, наконец приехал в Mor. Třebová и стал искать гимназию. Спрашиваю одного, говорит, не знаю, другой – тоже. Еле-еле нашел. Был принят В. Н. Светозаровым, который и направил меня в изолятор. Таким образом я наконец нашел приют и спокойную жизнь, которая требует много заниматься и исполнения правил гимназии. Если ты этому удовлетворяешь, то нечего бояться быть исключенным.

1.ГА РФ. Ф. Р-9145. Оп. 1. Д. 286. Л. 10.

2.ГА РФ. Ф. Р-5913. Оп. 1. Д. 472. Л. 4 об.

3.Возрождение. 8 июля 1925 г.

4.Возрождение. 20 июля 1925 г.

5.Возрождение. 14 июля 1925 г.

6.Возрождение. 27 июля 1925 г.

7.Л. И. Петрушева. «…Здесь не служба, но служение детям, служение национальному русскому делу (русские педагоги в эмиграции)» // Нансеновские чтения. Русские школы за рубежом. Прошлое и настоящее. 2014. СПб. 2016. Стр. 343.

8.ГА РФ. Ф. Р-5772. Оп. 1. Д. 28. Л. 3.

9.Русский учитель за границей. Сборник статей. Прага. 1926. Стр. 124.

10.Ф. Р-5772. Оп. 1. Д. 30. Л. 7.

11.Ф. Р-5772. Оп. 1. Д. 46. Л. 2.

12.Русский учитель за границей. Стр. 43.

13.Там же. Стр. 43.

14.Русский учитель за границей. Стр. 60.

15.Там же. Стр. 60.

16.ГА РФ. Ф. Р-9135. Оп. 1. Д. 9. Л. 8.

17.Там же. Л. 13.

18.В. В. Руднев. Зарубежная русская школа. 1920–1924. Париж. 1924. Стр. 5.

19.В. В. Руднев. Судьбы эмигрантской школы. Прага. 1929. Стр. 7.

20.Л. И. Петрушева. Русская эмигрантская школа в Европе // Славяноведение. № 1, 2009.

21.В. В. Руднев. Судьбы эмигрантской школы. Прага. 1929. Стр. 10.

22.Л. И. Петрушева. Русская эмигрантская школа в Европе. Стр. 38.

23.Ф. Р-9135. Оп. 1. Д. 9. Л. 4.

24.Там же. Л. 7.

25.В. В. Руднев. Зарубежная русская школа. Стр. 11.

26.ГА РФ. Ф. Р-5764. Оп. 5. Д. 1. Л. 48.

27.В. В. Руднев. Зарубежная русская школа. Стр. 14.

28.Ф. Р-9135. Оп. 1. Д. 9. Л. 4.

29.Ф. Р-5764. Оп. 5. Д. 1. Л. 48.

30.Ф. Р-5785. Оп. 1. Д. 49. Л. 4.

31.Ф. Р-9135. Оп. 1. Д. 9. Л. 4.

32.Там же. Л. 7.

33.Ф. Р-5764. Оп. 5. Д. 1. Л. 48.

34.В. В. Руднев. Зарубежная русская школа. Стр. 26.

35.Ф. Р-5785. Оп. 1. Д. 50. Лл. 1–9.

36.Там же. Л. 10.

37.Ф. Р-9135. Оп. 1. Д. 9. Л. 4.

38.В. В. Руднев. Зарубежная русская школа. Стр. 47.

39.Ф. Р-5764. Оп. 5. Д. 1. Л. 48.

40.ГА РФ. Ф. Р-5840. Оп. 1. Д. 201. Л. 7 об.

41.ГА РФ. Ф. Р-5913. Оп. 1. Д. 466. Л. 2.

42.В. В. Руднев. Зарубежная русская школа. Стр. 49.

43.Ф. Р-5785. Оп. 1. Д. 46. Лл. 1–12.

44.Ф. Р-9135. Оп. 1. Д. 9. Л. 4.

45.Ф. Р-5785. Оп. 2. Д. 46. Л. 238 об.

46.Ф. Р-5764. Оп. 5. Д. 1. Л. 48.

47.Ф. Р-5785. Оп. 2. Д. 57. Л. 8.

48.Ф. Р-5785. Оп. 1. Д. 48. Лл. 1–13.

49.Ф. Р-9135. Оп. 1. Д. 9. Л. 4.

50.Ф. Р-5764. Оп. 5. Д. 1. Л. 48.

51.Ф. Р-5785. Оп. 1. Д. 43. Лл. 1–18.

52.Русский учитель за границей. Стр. 104.

53.Ф. Р-9135. Оп. 1. Д. 9. Л. 4.

54.В. В. Руднев. Зарубежная русская школа. Стр. 213.

55.Ф. Р-5764. Оп. 5. Д. 1. Л. 48.

56.Русский учитель за границей. Стр. 104.

57.Там же. Стр. 112.

58.В. В. Руднев. Зарубежная русская школа. Стр. 191.

59.Ф. Р-5764. Оп. 5. Д. 1. Л. 4.

60.Ф. Р-9135. Оп. 1. Д. 9. Л. 7.

61.Ф. Р-5785. Оп. 1. Д. 44. Лл. 1–25.

62.В. В. Руднев. Зарубежная русская школа. Стр. 225.

63.Ф. Р-5764. Оп. 5. Д. 1. Л. 48.

64.Ф. Р-5785. Оп. 1. Д. 41. Лл. 1–6.

65.Ф. Р-9135. Оп. 1. Д. 9. Л. 4.

66.В. В. Руднев. Зарубежная русская школа. Стр. 149.

67.ГА РФ. Ф. Р-6006. Оп. 1. Д. 11. Л. 109.

68.Ф. Р-5785. Оп. 1. Д. 42. Лл. 1–2.

69.ГА РФ. Ф. Р-6006. Оп. 1. Д. 11. Л. 117 об.

70.Ф. Р-5764. Оп. 5. Д. 1. Л. 48.

71.Ф. Р-9135. Оп. 1. Д. 9. Л. 5.

72.В. В. Руднев. Зарубежная русская школа. Стр. 125.

73.Ф. Р-5785. Оп. 2. Д. 46. Л. 42.

74.Ф. Р-5785. Оп. 2. Д. 70. Л. 516.

75.ГА РФ. Ф. Р-6094. Оп. 1. Д. 27. Л. 21.

76.ГА РФ. Ф. Р-5912. Оп. 1. Д. 214. Л. 12.

77.Ф. Р-5913. Оп. 1. Д. 965. Л. 4.

78.Ф. Р-5785. Оп. 1. Д. 47. Лл. 1–35.

79.Ф. Р-5912. Оп. 1. Д. 214. Л. 11.

80.Ф. Р-5785. Оп. 1. Д. 47. Л. 1.

81.Ф. Р-5912. Оп. 1. Д. 214. Л. 10.

82.Ф. Р-5785. Оп. 2. Д. 50. Л. 31.

83.Ф. Р-5785. Оп. 1. Д. 41. Л. 7 а.

84.В. В. Руднев. Зарубежная русская школа. Стр. 157.

85.Ф. Р-9135. Оп. 1. Д. 9. Л. 5.

86.Ф. Р-5785. Оп. 1. Д. 39. Л. 1.

87.Ф. Р-9135. Оп. 1. Д. 9. Л. 4.

88.ГА РФ. Ф. Р-5780. Оп. 1. Д. 11. Л. 165.

89.ГА РФ. Ф. Р-5781. Оп. 1. Д. 4. Л. 13.

90.Ф. Р-5781. Оп. 1. Д. 4. Л. 35.

91.Ф. Р-5785. Оп. 1. Д. 40. Л. 3.

92.Ф. Р-9135. Оп. 1. Д. 9. Л. 5.

93.Ф. Р-5785. Оп. 1. Д. 45. Л. 1.

94.В. В. Руднев. Зарубежная русская школа. Стр. 144.

95.Ф. Р-9135. Оп. 1. Д. 9. Л. 5.

96.ГА РФ, Ф. Р-5772. Оп. 1. Д. 62. Л. 1.

97.Ф. Р-5764. Оп. 5. Д. 1. Л. 48.

98.Русский учитель за границей. Стр. 218.

99.Ф. Р-5785. Оп. 2. Д. 45. Л. 43.

100.Русский учитель за границей. Стр. 222.

101.ГА РФ. Ф. Р-5851. Оп. 1. Д. 6. Лл. 17–18.

102.В. В. Руднев. Судьбы эмигрантской школы. Стр. 3.

103.В. В. Руднев. Условия жизни детей эмиграции. Прага. 1928. Стр. 6.

104.Л. И. Петрушева. Верховный комиссариат по делам беженцев и русские учебные заведения в эмиграции // Нансеновские чтения. 2007. СПб. С. 39.

105.ГА РФ. Ф. Р-6094. Оп. 1. Д. 27. Л. 122 об.

106.ГА РФ. Ф. Р-5974. Оп. 1. Д. 36. Л. 21.

107.ГА РФ. Ф. Р-5850. Оп. 1. Д. 10. Л. 144.

108.Отчет о праздновании Дня русской культуры за рубежом в 1925 году. Прага. 1926. Стр. 69.

109.Руль. 7 июня 1926 г.

110.Ф. Р-5850. Оп. 1. Д. 7. Л. 8.

111.Последние новости. 13 февраля 1937 г.

112.Ф. Р-5785. Оп. 2. Д. 71. Л. 115.

113.Ф. Р-5851. Оп. 1. Д. 2. Лл. 34, 34 об.

114.Ф. Р-5851. Оп. 1. Д. 7. Л. 82.

115.Ф. Р-5785. Оп. 1. Д. 60. Л. 83.

116.ГА РФ. Ф. Р-5785. Оп. 1. Д. 19. Л. 22.

117.ГА РФ. Ф. Р-6277. Оп. 1. Д. 9. Л. 1.

118.ГА РФ. Ф. 10237. Оп. 2. Д. 14. Л. 25.

119.ГА РФ. Ф. Р-5785. Оп. 2. Д. 90.

120.В настоящее время – город Краснодар (Примеч. ред.).

121.ГА РФ. Ф. Р-5785. Оп. 2. Д. 90.

122.ГА РФ. Ф. Р-5785. Оп. 2. Д. 91.

123.ГА РФ. Ф. Р-5785. Оп. 2. Д. 92.

124.Эренкей (Примеч. ред.).

125.ГА РФ. Ф. Р-5785. Оп. 2. Д. 93.

126.В настоящее время – город Днепр (Примеч. ред.).

127.ГА РФ. Ф. Р-5785. Оп. 2. Д. 94.

128.В настоящее время – город Махачкала (Примеч. ред.).

Бесплатный фрагмент закончился.

Дети русской эмиграции

5,0

3 оценки

Оставить отзыв

489 ₽

Жанры и теги

Биографии и мемуары

Воспоминания современников

Время перемен

Гражданская война

Документальная литература

Возрастное ограничение:

16+

Дата выхода на Литрес:

04 апреля 2025

Дата написания:

2025

Объем:

904 стр. 158 иллюстраций

ISBN:

978-5-389-28994-9

Составитель:

Л. И. Петрушева

Правообладатель:

Азбука

Формат скачивания:

epub, fb2, fb3, ios.epub, mobi, pdf, txt, zip

Входит в серию "Исторический интерес"

Все книги серии

Смотреть все книги серии

Читать книгу: «Дети русской эмиграции»

О русских детях в изгнании

Русская школа в Моравской Тржебове (12 декабря 1923 г.)

Приготовительный класс119

Подгорный

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Васильковский Игорь

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Шмарин Валя

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Белосельская М.

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Репетиторский класс121

Малинин Кирилл

Коваленко С.

Мои воспоминания с 1917 года до поступления в гимназию

Васильев С.

Мои воспоминания с 1917 года до поступления в гимназию

Думаревский А.

Мои воспоминания с 1917 года до поступления в гимназию

3 класс122

Авданович

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Плешаков

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Зеленев Виктор

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Шалль А.

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Шаповалова А.

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Багракова Людмила

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Санютич-Курогицкая Ю.

Мои воспоминания до поступления в гимназию

4 класс123

Куповской Г.

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Шапиро В.

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Железняк Б.

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Чеботарев Георгий

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Балашевич А.

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Писарский Евгений

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Боом Елена

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Ржондковская Н.

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Фенина Светлана

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Лисивец Г.

Мои воспоминания до поступления в гимназию

Лосева Е.

Мои воспоминания до поступления в гимназию

5 класс125

Калинин Ю.

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

Одинцов Николай

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

Селитренников Митрофан

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

Кугушев Георгий

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

Савицкая Мария

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

Поливодова Вера.

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

Модрах Наталия.

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

Поливодова Н.

Мои воспоминания с 1917 года до поступления в гимназию

Досужева Вера.

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

6 класс127

Оздровский Роман.

Мои воспоминания от 1917 года до поступления в гимназию

Приготовительный класс¹¹⁹

Репетиторский класс¹²¹

3 класс¹²²

4 класс¹²³

5 класс¹²⁵

6 класс¹²⁷