Читать книгу: «Тени Гонконга»

Kristen Loesch

THE HONG KONG WIDOW

Copyright © Kristen Loesch, 2025

Interior art by Jiksun Cheung

All rights reserved

© М. В. Синельникова, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка®

* * *

Посвящается Гонгу и По

Пролог

У Сюзанны губы сложены трубочкой, будто она посасывает сладкий корень осморизы. Я ей рассказываю, каково это, когда на тебя нападает неизвестный в темной комнате. Как потом приходишь в себя через полдня: голова раскалывается, один глаз заплыл, ты лежишь на липкой соломе татами, руки, вытянутые вдоль тела, затекли, пальцы скрючены, будто держишь шарик. А у тебя не хватает одного из тех мелких внутренних органов вроде селезенки, о существовании которых узнают, только потеряв их.

Ты знаешь, что не помнить момент нападения – это нормально. Нормально не представлять, как выглядел нападавший, нормально, когда в голове сплошной туман.

Проблема в том, что тумана никакого нет.

Попробуй представить, что прекрасно помнишь нападение – но шиворот-навыворот. В воспоминаниях ты видишь себя на полу, истекающую кровью. И ты подходишь ближе, склоняешься над собственным телом, заглядываешь в собственное лицо.

Ты помнишь себя не жертвой, а нападающим.

– Хм-м, – говорит Сюзанна и делает пометки в электронном планшете.

Сюзанна Торнтон – известная писательница, пишет документальные книги-расследования, не раз получала премии. Сфера ее интересов – запутанные исторические тайны, особенно преступления. Раз уж она захотела со мной поговорить, наверняка ее интересует нечто подобное. Просьба об интервью с ее стороны меня ошарашила. Голос Сюзанны по телефону звучал сурово и отрывисто и не выдавал никаких чувств. Но не нужен же ей очередной занудный рассказ о событиях тех десятилетий, которые мне довелось пережить: оккупация Шанхая, война на Тихом океане, коммунистическая революция в Китае.

Я хочу ее заинтриговать.

Хочу пробудить в ней природное любопытство. Хочу, чтобы она рассмеялась мне в лицо. Чтобы отмела рассказанное мной как плод больного воображения, в то же время лихорадочно пытаясь найти логичное объяснение.

Но ее, похоже, не особенно интересуют темные закоулки моей жизни.

– Это произошло в Шанхае? – спрашивает Сюзанна, но это на самом деле не вопрос, и ответа она не ждет. – Не хочу зря отнимать у тебя время – меня интересует Гонконг. Мэйденхэйр-Хаус.

На секунду у меня такое ощущение, будто я опять прихожу в себя через полдня после нападения.

– Прости, я, наверное, что-то недослышала, – говорю я.

– Мэйденхэйр-Хаус, – повторяет Сюзанна своим четким звонким голосом, натренированным выступлениями перед сотнями слушателей. – Та ночь в конце лета пятьдесят третьего года, которая превратилась в городскую легенду. История о якобы случившейся там резне. О том, как полиция не нашла ни следа убийств, а потом объявила, что произошла коллективная галлюцинация.

– Ну и что тут еще обсуждать? – надеюсь, она не почувствует по голосу, что у меня чуть быстрее забилось сердце.

– Установлено, что в ту ночь в дом вошли несколько молодых женщин, после чего их никто никогда не видел, – продолжала Сюзанна. – Все они беженки от революции, ни родных, ни друзей. Никто не заметил их исчезновения. Я разговаривала с парочкой канадских городских исследователей, которые лет пятнадцать назад провели ночь в Мэйденхэйр, – добавляет она, и в ее голосе слышится удовлетворение. – Один из них подтвердил, что кровь там действительно есть. Когда они обработали помещение люминолом, пятна обнаружились прямо-таки везде. На стенах. На полу. На коврах.

Она говорит таким тоном, будто это что-то невероятное. Кровь под ногами.

Может, в этой стране так и есть.

Но там, откуда я родом, земля всегда красная, стоит только поглубже копнуть.

В соседней комнате свистит кофе-машина, но Сюзанна и бровью не ведет. Думает, что молчанием заставит меня заговорить. Откидывает на спину завесу длинных волос. Мне в голову приходит новая тема: например, как мать заставила меня продать волосы приехавшему в деревню собирателю женских кос, как я упиралась и, не будь такой гордой, умоляла бы ма. Но нам очень нужны были деньги, и ма настояла на своем. Обрезала мне волосы чуть выше линии подбородка.

– Я с этим разберусь, – говорит мне Сюзанна.

Неужели она вернет мне волосы?

Они же давно рассеяны по всему Китаю, будто пепел.

– Я выясню, что случилось в ту ночь, – упрямо продолжает она. Я не очень понимаю: она что-то собирается узнать у меня или рассказать все сама – сюжет-то уже явно сложился у нее в голове, по глазам вижу. – С твоей помощью или без, мама, я узнаю, что случилось в Мэйденхэйр-Хаус. И как получилось, что ты оттуда выбралась.

Часть первая

1

Сиэтл, штат Вашингтон, 2015

Обеденный стол у Сюзанны длинный. Он рассчитан на то, чтобы за ним сидело много народа, а не мы с ней вдвоем. И накрыт он на большее количество народу, не только на нас с ней. Стол накрыт: расставлены тарелки, разложены изящные серебряные приборы. Этих ножей мне бы хватило, чтобы превратить скатерть в традиционный китайский узор в технике цзяньчжи – вырезания из бумаги. Странно это все выглядит, странно и пугающе. Когда-то, конечно, тут каждый день обедали трое – Сюзанна, ее первый муж Питер и моя внучка Лиана. Потом последовал развод, и их осталось двое. Потом Сюзанна вышла за Дина, и их снова стало трое. Потом Лиана уехала в колледж. Их опять осталось двое. А теперь и Дина больше нет.

Сегодня здесь ужинаю еще и я, но моя дочь ведет себя так, будто она одна.

Сюзанна сидит напротив меня и читает что-то на экране телефона. Я вижу, как движутся под веками ее глаза. Всю еду, которая стоит на столе, она только что достала из холодильника.

Я делаю глоток чая. На вкус он будто из песка.

– Что-то не так, ма? – спрашивает Сюзанна.

– Просто тут так холодно. Ты что, весь дом из холодильника достала?

Она вздыхает.

– Тебе необязательно было оставаться на ужин.

Но как я могла уйти после такого разговора?

Много лет я даже не думала про Мэйденхэйр-Хаус, но теперь воспоминания вспыхнули во мне ярче люстры над головой. Сюзанне, конечно, невдомек, как на меня подействовали ее вопросы – для нее это просто очередная заплесневевшая от старости история о загадочных убийствах. Интересно, как дочь узнала, что в ту ночь я была в особняке? Тоже небось сидела в плохо освещенной комнате, щурясь на экран гаджета.

Я представляю себе длинный список женских имен. Представляю, как Сюзанна непонимающе смотрит на него, но в конечном счете верит своим глазам.

Больше всего меня удивляет не то, что она узнала о моем присутствии в Мэйденхэйре и что решила взяться за расследование.

Самое удивительное – что моя дочь встала с постели.

Последние три месяца, после смерти Дина, она практически не выходила из дома.

– Да, я там была, – говорю я и вижу ее изумленный взгляд. – Но никогда ни с кем не обсуждала ту историю. Не потому, что мне есть что скрывать, – просто не хотела раскапывать прошлое, будто могилу.

Мои слова действуют на нее ровно так, как я хотела и боялась: Сюзанна откладывает телефон и полностью сосредотачивается на мне.

– Но теперь ты готова об этом рассказать? – спрашивает она.

Я замечаю, что она даже не взяла в руки ни ложку, ни вилку. Совсем худая, как стебель бамбука.

– Если ты взамен кое-что сделаешь для меня.

– Что?

– Выясни, почему я помню то давнее нападение на меня с точки зрения нападавшего.

– Это то, о чем ты сегодня говорила?

– Да, таково мое условие.

– Ма, прости за прямоту, – говорит она устало, – но, думаю, это игра воображения. Твой мозг пытается защитить тебя от травмы. Но если ты хочешь, чтобы я выяснила, кто на тебя напал, можем попробовать. Когда это было? Надеюсь, не в детстве, потому что если это Шанхай тридцатых, то у нас там японские солдаты, гангстеры, наркоторговцы, криминальные боссы, – продолжает Сюзанна, будто я не знаю всего этого, будто не жила там. – Может быть сложно…

– Я не говорила «кто». Я сказала «почему».

– Ну, в любом случае придется подождать. Я лечу в Гонконг собирать информацию.

Сюзанна шумно вдыхает через нос, будто ожидая моих возражений. Возражения у меня и правда есть. Мне хочется сказать: если мозг защищается от произошедшего, с чего тебя вдруг так заинтересовала история Мэйденхэйр-Хаус? Старые нераскрытые убийства? Ты говоришь, что хочешь найти ответ, а я думаю, что хочешь ты не этого. Ты хочешь охотиться. Преследовать. Бежать. Тратить время на людей, которые не могут умереть у тебя на руках, потому что они уже мертвы.

Ну, хоть с постели встала.

Возможно, это начало новой стадии горя. Сначала она не могла пошевелиться, а теперь не может усидеть на месте.

До самого конца ужина Сюзанна держит голову так, что волосы закрывают ей лицо, не дают мне ее разглядывать. Ни единого седого волоска – она красится. Кукольные волосы. Как раз подходят к кукольной еде и кукольному дому. Теперь ей не хватает только кукольного мужа. Надо бы рассказать ей, как я познакомилась со своим будущим мужем, ее будущим отцом, на шумном рынке в Чимсачёй: болталась возле прилавка со столетними яйцами, и вдруг подошел парень. Чтобы заговорить со мной, ему пришлось наклониться. В то утро я не завтракала и меня мучил голод; сквозь бурчание в животе я услышала его извинения за беспокойство. Он был бессовестно красив – достаточно красив, чтобы забыть один голод и вспомнить другой. Парень протянул мне руку ладонью вверх. «Кажется, вы уронили…»

Я схватила с его ладони свою заколку с белым пионом.

Он спросил, не хочу ли я столетнее яйцо.

Самые разные желания уже и так разъедали меня изнутри, как ржавчина железо.

– Такое мое условие, – говорю я дочери. – Скажешь мне, когда решишь.

Сюзанна не отвечает.

У столетнего яйца крепкая, почти непробиваемая скорлупа, но внутри оно мягкое. Оно словно слезами сочится.

Завеса облаков перед нами приподнялась, открывая очертания Каскадных гор. Сюзанна внезапно согласилась отвезти меня домой. Сгорбившись над рулем, она потирает красное пятно на запястье. Свет от яркого экрана на панели управления бесцеремонно бьет в глаза. Не понимаю, зачем Сюзанна включила навигацию – она должна помнить дорогу до моего дома, во всяком случае до наступления темноты.

Может, конечно, для моей дочери теперь всегда ночь.

На экране отображается телефонный звонок: Лиана. Сюзанна не отвечает.

– У Лианы до сих пор проблемы со сном? – спрашиваю я, когда звонки прекращаются. – Бессонница и кошмары?

– Если верить Питеру, то да, – отвечает она. – А теперь она еще и…

– Еще и что?

– Видит… всякое, – выдыхает Сюзанна.

– И что же видит моя внучка?

– Не знаю.

– Возможно, если бы ты отвечала на ее звонки, то узнала бы.

– Питер говорит, ей не нравится магистратура. Он считает, что не нужно пока делать из этого какие-то глобальные выводы.

– А ты с ним лично разговаривала? Или с ней? Или вы так и общаетесь этими всплывающими сообщениями, от которых у меня голова раскалывается?

Сюзанна не отвечает – слишком занята расчесыванием красного пятна на запястье. Лиана приезжала из Лос-Анджелеса незадолго до смерти Дина, и с тех пор мать с дочерью лично не общались. На похороны Лиана не приехала, потому что, прежде чем забраться в нору из одеял, Сюзанна быстро организовала кремацию и обошлась без похорон. За последние несколько месяцев она не общалась ни с кем, кроме меня, и то только потому, что у меня ключ от ее дома. И потому что меня игнорировать не получится.

Я вела себя так тактично. Кружила вокруг нее, словно облачко.

И толку-то?

Теперь она наконец выбралась из дома, но не в Лос-Анджелес, а в Гонконг. Решилась наконец поднять голову, но не выше экрана смартфона.

– Знаешь, ма, тебе не стоит жить одной. – Сюзанна решает перейти в атаку. – Мы же как-то говорили о том, чтобы найти тебе место в…

– Ну я хоть не в твоем доме живу. Это настоящая коробка.

Она вздрагивает от моего тона.

– Сюзанна, у тебя там воспоминания торчат из стен, как гвозди. Неудивительно, что ты такая бледная и болезненная. Ты истекаешь кровью. Продай его.

– Слушай, ну у тебя все по-другому было, – говорит она, сжимая руль. – Ты не любила папу так, как я любила…

Она не в силах договорить, но я слышу в ее голосе горький триумф. Будто она хочет сказать: признайся, что ты его не любила. Признайся, что ты не представляешь, каково мне.

– Зависит от того, что ты имеешь в виду под любовью, – говорю я. – Он очень много для меня значил. Я по нему скучаю. Но меня не выворачивало из-за него наизнанку, да он этого и не требовал. Понимаешь, к тому времени, как мы познакомились с твоим отцом, мне вовсе не хотелось чего-то хрупкого, такого, что могло бы рассыпаться в прах прямо у меня в руках. Я словно долго плыла, жадно ловя воздух, а с ним у меня появилась лодка. Мы вместе построили ее и знали, что она будет нести нас столько, сколько нам понадобится.

– Ну, я не хотела лодку, я хотела нечто другое, – с жаром заявляет дочь, – и получила.

– Будь у тебя сейчас лодка, может, ты бы не зависла так на одном месте.

– Да хватит уже про лодки! Иногда просто невозможно… невозможно просто оставить все позади и жить дальше, мама! Вот так легко и быстро! Я не готова продать дом. Просто не готова. Я…

– Так ты решила, принимаешь мое условие?

Снова тишина, но на этот раз его нарушают атмосферные помехи. Начинается дождь. Сюзанна включает дворники, и они с недовольным скрипом скребут по ветровому стеклу.

– Я хочу сначала разобраться с Мэйденхэйром, – говорит она, – а потом да, готова заняться этим твоим… нападением.

Она снова скребет запястье, на этот раз до крови.

Впервые я увидела Мэйденхэйр-Хаус в сентябре 1953 года.

Но по-настоящему история начинается гораздо раньше.

Я смотрю на свою дочь, на очертания ее подбородка, на запавшие глаза, на волосы, падающие потрепанной шалью на лицо, на ворот свитера, застегнутый до последней пуговки и сдавивший горло, будто петля.

– Я полечу с тобой в Гонконг, – произношу я, и Сюзанна вздрагивает от удивления.

– Ты шутишь?

– Почему нет? Я десятилетиями копила бонусные мили авиалиний – обидно будет умереть, так их и не использовав. Я уже накопила на вип-статус – могу лететь бизнес-классом. – Сюзанна продолжает возражать, но мы уже приехали на место, к маленькому бунгало, где я почти полвека прожила с покойным мужем. Мне хочется сказать дочери: не возвращайся в свой коробочный дом. Коробки не для жизни, людей в них хоронят. – У них там еще бонусом ускоренное прохождение паспортного контроля, – говорю я ей. – Это самое важное.

– Вот это – важное? Ма, тебе восемьдесят пять! Кому какое дело до ускоренного прохождения миграционного контроля? Ты не можешь просто…

Кому есть дело? Тем, кому восемьдесят пять. Кто может умереть в любой момент, просто упасть и умереть. Кто слишком долго жил на границе, между странами и не хочет умереть где-то посередине.

2

Цзюлун, Гонконг, сентябрь 1953 года

Последняя на сегодня посетительница – пожилая дама с ярко-белыми волосами и похожей на скипетр тростью с золотым набалдашником. С плеч у нее ниспадает роскошный зеленый плащ; она ходит по проходам, изучая товары, а плащ метет пол. Дама негромко болтает, будто бы сама с собой, переходя от одной сплетни к другой – про романы какого-то чистильщика ботинок и про то, какой увалень сынок у такой-то прачки. Помощь ей явно не требуется, так что Мей начинает заново обставлять витрину: медные статуи будд и тарелки из цзиндэчжэньского фарфора пора сменить на полированные цзисюэши¹ и тяньхуан². Убрать модели корабликов и перламутровые комплекты для игры в маджонг и поставить фонарики, которые нужны к празднику середины осени.

Миссис Волкова часто говорит, что Мей стоит повесить в витрине свои бумажные вырезки, например свои фирменные – распустившиеся пионы. Разве эти вырезки не предназначены для окон? Чтобы свет лился сквозь прорези в бумаге, создавая что-то вроде негатива?

Но Мей прикалывает свои работы к стенам в глубине магазина. Она считает, что солнце их только испортит.

Вечер затих и застоялся. «Лавке диковин Волковой» давно пора бы закрыться, но посетительница все не уходит. Когда имеешь дело с такими людьми, требуется терпение, как у богини Тхиньхау, чтобы не сорваться, – ну или просто уметь работать с клиентами. Мей сжимает зубы, утирает пот со лба. Может, усилия еще окупятся – она чувствует, что эта дама может себе позволить купить все это здание, приземистое, заброшенное и грязное, а богачи редко забираются в этот конец Цзюлуна.

Дама говорит:

– Вы, наверное, слышали о Джордже Мэйденхэйре?

Красные ромбовидные флажки с иероглифами выскальзывают у Мей из рук.

Она быстро их подбирает. В витрине некуда даже в обморок упасть – не на будд же лицом. Долгое время проговорив без остановки, женщина наконец умолкла и ждет ответа, но что Мей может сказать в ответ? Да, тетушка, я слышала о Джордже Мэйденхэйре; я не раз произносила его имя, я выкрикивала его, зажимая себе рот ладонями. Да, тетушка, и он обо мне слышал. Но, видите ли, нас разделяют много лет, и сотни миль, и целая страна.

Посмотрите, как хорошо я развешиваю флажки, даже руки не трясутся…

Пожилая дама повторяет четыре слога полного имени Джорджа. Она говорит, что в Шанхае ему принадлежала полукриминальная бизнес-империя. Что он практически единолично владел Парижем Востока. Что женился на бывшей актрисе немого кино Холли Чжан. Наверняка Мей слышала о нем, потому что его знают даже рыбаки в Лей Юэ Мун³, даже тощие рикши с прилипшими к позвоночнику животами, даже опиумисты, неподвижно, как надгробия, лежащие в притонах, даже бандиты из Триад, никогда не выходящие за пределы почерневших дворов крепости Цзюлун, – его знают все.

Но в таком городе, как Гонконг, где новые здания растут поверх старых, все вечно уверяют, что знают всех.

Слушая все это, Мей переворачивает вверх ногами иероглиф фу⁴, чтобы из него к празднику середины осени текла удача. У нее возникает ощущение, что она сама встала на голову. К щекам приливает жар; наверное, они красные, как флажки.

На мгновение ей хочется обрушить всю витрину.

На мгновение ей хочется разодрать в клочья все, что она так долго развешивала.

Джордж Мэйденхэйр – тайпан, что значит и «магнат», и «ядовитая змея». Джордж Мэйденхэйр родился в Америке, учился в Оксфорде и направляется прямиком в ад. Джордж Мэйденхэйр – смех у него густой, как суп из тяньцзиньской квашеной капусты, вот только без души. Джордж Мэйденхэйр – в Шанхае его звали Золотым, то ли за светлые, как яичный желток, волосы, признак удачи, то ли за богатство, но Мей сказала бы, что он ложный бог. Джордж Мэйденхэйр расколол жизнь Мей пополам, как она могла бы расколоть одну из фарфоровых тарелок на витрине – безвозвратно.

По поводу Джорджа Мей может сказать не меньше, чем эта женщина. Она и сама может вести такой монолог, не требуя ответа.

Женщина подходит к витрине, и плащ бьется и трепещет вокруг нее, словно рыба. Вблизи видно, что она не так уж и стара. Вблизи видно, что яркие седые волосы – это парик, а трость с золотым набалдашником – возможно, оружие. Она говорит, что Джордж Мэйденхэйр несколько лет назад купил старый особняк Холлов на Виктория-Пик и переименовал его в Мэйденхэйр-Хаус. Говорит улыбаясь, будто ее веселит, что беженцам от революции, сейчас наводняющим Гонконг непрерывным потоком, уже не нужны фамилии – они потеряли всех родных, а такие, как Джордж, лепят свою на все подряд.

Мей и сама сбежала от революции.

Но не только от нее.

Мей покинула Шанхай в восемнадцать лет, в 1948 году, будучи абсолютно уверенной, что не может больше жить с Джорджем Мэйденхэйром в одном городе, что они просто не могут сосуществовать. Кто-то должен уехать – или умереть. Мей вдруг чувствует себя загнанной в угол. За ней витрина, перед ней эта женщина, и повсюду Джордж. Она пытается отойти от витрины, но никак не получается. Самообладание изменяет ей. Язык как будто распух и заполнил весь рот.

Посетительница вроде бы ничего этого не замечает.

– Холли Чжан, жена Джорджа, очень интересуется оккультизмом, – говорит она. – Вы, возможно, слышали, что рассказывают про старый Холл-Хаус?

Скажи же хоть что-нибудь, Мей.

Скажи что-нибудь, чтобы не закричать.

– Никогда, – напряженно говорит Мей. И даже если бы услышала, не поверила бы. В Гонконге на каждом углу готовы рассказать местную легенду или байку о призраках. О мертвых здесь ходит не меньше сплетен, чем о живых. Мей так бы и ответила гостье, но здесь явно что-то не так. Эта дама явно пришла сюда не случайно. Случайно в Цзюлун попала сама Мей: добралась на перекладных из Шанхая в Макао; потом еле нашла место на джонке контрабандистов, которая пошла ко дну у самого берега; потом оказалась в солоноватой воде Южнокитайского моря; потом много часов плыла, пока ее не вынесло на затерянный пляж с песком настолько белым, что обжигал глаза. На рифах Мей жестоко изрезалась об устриц и, выбравшись на берег, оставляла за собой кровавый след – местные говорят, он до сих пор там.

По пути в эту лавку она пачкала все, к чему прикасалась.

Мей не знает, что именно выдало даму: то ли один откровенно блестящий глаз, тот, что побольше, то ли до странности пустой второй, то ли направленный на Мей взгляд – так когда-то смотрели на нее саму.

Эта вовсе-не-старуха и есть Холли Чжан.

Бывшая модная красавица, сверкающая звезда немого кино. Символ Шанхая, которого больше нет. Мей внезапно ощущает жар давних ленивых летних ночей. Запах лавки, где продаются вонтоны, спрятанной в переулке, словно карта в рукаве шулера. Легкое поскрипывание джазовой пластинки. Она видит рекламные щиты на далеких зданиях, сияющие ярче луны.

Видит кровь у себя на руках, на одежде, кровавую лужицу у ног.

Мей уронила бы флажки снова, но в руках у нее пусто.

Жена Джорджа Мэйденхэйра пришла в «Лавку диковин Волковой». В жизнь Мей. Перешла ей дорогу. До сих пор она демонстрировала Мей только прикрытие, фальшивый фасад, что-то вроде метущего пол длинного плаща, но теперь открывает свое истинное лицо. Мей не представляет, как Холли нашла ее здесь, в дебрях Цзюлуна, настолько глубоких, что ей иногда кажется, что она под землей. Но какая разница? Наверняка Холли знает, что Мей уже сталкивалась с Джорджем Мэйденхэйром, иначе зачем ей приходить? Может, она обнаружила бумажные марионетки для театра теней, которые Мей когда-то сделала для Джорджа. Может, ею движет ревность, основанная на неверном предположении о характере отношений Мей и Джорджа, – в конце концов, Мей молодая китаянка, бедная и красивая, а Джордж старше ее лет на тридцать, белый, богатый и могущественный. Холли не первая, кто заблуждается насчет этого.

Мей легко могла бы сказать правду: ничего такого у меня с вашим мужем нет. И никогда не было.

Но у нее уже столько желчи в горле, что щиплет глаза.

– Мне нужна твоя помощь, – говорит Холли.

Холли Чжан, оказывается, хорошая актриса.

Какая еще северянка может так говорить на кантонском диалекте, орудуя всеми девятью тонами, как остро отточенным ножом?

– Я знаю, кто ты на самом деле, дитя мое. Мы ведь уже встречались, – говорит Холли. – Много лет назад. Но ты, возможно, меня не помнишь – тогда ты была звездой, а я одной из толпы.

3

Провинция Цзянсу, Китай, август 1937 года

Обычно, когда мы с сестрами слышим, как по деревне идет продавец конфет, постукивая деревяшками, чтобы привлечь внимание, мы скулим, как поросята, и па не обращает на нас внимания. Но сегодня я не скулю, и тем не менее па покупает мне пригоршню дынных леденцов, а еще дает мешочек с завязками, в котором их хранить. Сестрам он ничего не покупает.

И не объясняет, в чем дело, так что сестры скулят еще громче.

В прошлый раз па покупал мне конфеты в начале лета, перед Праздником драконьих лодок. Это он хотел поднять мне настроение, потому что сестры заперли меня в зале почитания предков старой усадьбы-сыхэюань⁵ по соседству. Они рассказывали мне, что в том зале водятся призраки-скелеты, и решили, что будет весело меня там запереть.

Нашла меня тогда ма.

Сестры оправдывались тем, что забыли про меня. До сих пор не знаю, сколько времени там провела, – в темном зале трудно отличить день от ночи.

В ту ночь я никак не могла уснуть.

– Что бы ты там ни увидела, Третья Дочь, – прошептала мне ма, – не бойся. Настоящие чудовища живут среди нас. И на вид не отличаются от нас.

А потом ма пропала. Сразу после праздника.

Я думала, может, ее тоже кто-то в зале почитания предков запер, но Старшая Сестра сказала, они там искали.

Если ма похитили бандиты, может, я смогу ее выкупить своими конфетами. Как-нибудь обману бандитов, чтобы они решили, что конфеты стоят хороших денег. Хотя… в историях, которые рассказывает па, бандиты всегда хитрые, как мартышки. Иногда они и есть мартышки.

Старшая Сестра приходит посмотреть, что я делаю.

– Давай в бабки поиграем? – предлагаю я с надеждой.

– Не хочу. Я же не малявка какая-нибудь, – отвечает сестра. – И трогать твои слюнявые конфеты я тоже не хочу.

– Да я их не клала в рот еще! Ну пожалуйста, давай поиграем!

Старшая Сестра смеется, но звучит ее смех невесело.

– Знаешь, что мне иногда кажется? Что ма сбежала, потому что ты слишком противная. От одного звука твоего голоса, Третья Сестра, можно с ума сойти. Да, наверняка именно потому она от нас и сбежала!

Я сжимаю конфеты в кулаках.

– Если ты заткнешься навсегда, может, ма и вернется, – говорит Старшая Сестра и уходит, шаркая ногами.

Мне очень плохо и страшно, как жуку в банке.

Надо будет как-нибудь попробовать одолжить у продавца конфет его деревяшки, заткнуть ими рот сестры или хотя бы мои уши. Хлюпая носом, я складываю конфеты в маленькую блестящую горку, снова и снова пытаюсь сделать так, чтобы горка эта взорвалась, как вулкан, но в конечном счете сама взрываюсь рыданиями. Наша старенькая бабуля вечно твердит, что мне надо научиться есть собственные слезы, как хорошей китайской девочке, – заодно и перестану вечно ходить голодная. Иногда я боюсь: вдруг ма смыло моими слезами?

Ночью, лежа на теплой лежанке возле храпящей Второй Сестры, я опять не могу уснуть. Я почти каждую ночь плохо сплю. Тьма в нашем доме похожа на тьму в зале почитания предков, и я боюсь, что она меня уже проглотила.

Выпустите меня! Пожалуйста, кто-нибудь, выпустите меня!

Я спрыгиваю с лежанки, зажигаю свечу, и все опять становится нормальным. Я знаю, что свечу надо загасить прежде, чем снова лечь. Надеюсь, люди могут жить без сна, а мы просто об этом не знаем.

Я иду со свечой к маленькому столику, где ма занимается своим творчеством. Занималась. Ма художница по бумаге – она может сделать что угодно, лишь бы это было связано с бумагой, от простых набросков до огромных картин и затейливых кукол для театра теней. А теперь ее карандаши, краски и кисточки лежат на столике и ждут, когда она вернется, – как и все мы.

Ма говорила, что когда-нибудь меня научит.

Не думая толком о том, что я собираюсь делать, я на цыпочках подхожу к тому месту, где спит па. У него под боком фотография ма в рамочке. Я осторожно ее поднимаю. На фотографии ма слегка наклонилась, смотрит куда-то мимо фотографа и улыбается. Она красивая, как богиня луны Чанъэ. Если смотреть на фотографию правильно, под нужным углом, можно услышать, как она смеется. Я называю это фотоволшебством.

Держа фотографию в горячих ладонях, я спешу к рисовальному столику и забираюсь на табуретку. Потом хватаю один из карандашей ма и начинаю рисовать на листке бумаги ее портрет.

Увы, на фотографию он не особенно похож.

Закончив рисунок, я даю самой себе крошечное, размером с дынный леденец, обещание: не произнесу больше ни слова, пока ма не вернется. Потому что вдруг Старшая Сестра права и ма ушла из-за меня? Потому что у нее уши заболели от того, что я всегда разговариваю. Или плачу. У ма-то такой красивый голос, будто у нее во рту шелк трепещет. Я бы ни за что не устала слушать, как она говорит. А иногда она пела, и это было еще лучше.

Па часто говорит, что в другой жизни она могла бы петь в ярко освещенном городском театре, но именно эта жизнь стала для ма судьбой.

Наверное, судьба – это когда нужно петь в темноте.

Сегодня к нам в гости из Шанхая, города на море, приехали человек по имени Дядя и его жена.

Старшая Сестра говорит, что это они в первый раз к нам приехали, потому что Дяде очень жаль, что ма пропала. Не знаю, чего ему жаль, если не он ее забрал. И я его не виню за то, что он не приезжал раньше: Дядя слишком большой для нашего домика, ему приходится пригибать голову, чтобы не стукаться о потолок. У него короткие седые волосы, похожие на ростки фасоли, и серьезные глаза, а одет он в плотное подпоясанное одеяние с длинными болтающимися рукавами. Кожа у него как утреннее небо – тонкая и светлая.

Дядя ни капли не похож на ма, хотя Старшая Сестра клянется, что он давно потерянный старший брат ма. Из ее давно потерянной семьи.

Стульев у нас мало, так что Дядя и его жена садятся на лежанку.

Дядину жену зовут Первая Жена, хотя никаких других он не привез. Первая Жена хмурая, и вид у нее какой-то ощипанный. Волосы жесткие и волнистые, похожие на гриб муэр, когда он варится в горшке, а на ее платье-ципао столько цветов, что мне хочется чихнуть. Она смотрит на нашу лежанку и кривит губы так, будто никогда до сих пор не видела, чтобы из глины делали кирпичи и складывали из них возвышение, чтобы на нем спать. А потом и на меня смотрит точно с таким же лицом.

Старшая Сестра, стоя рядом со мной, бормочет себе под нос, что Дядя невероятно богат, получил наследство от семьи, что наша ма росла в Шанхае в богатой семье, но убежала из дома и однажды услышала, как па играет на эрху, поэтому не могла за него не выйти, пусть даже он беден, как енотовая собака, – просто не могла прогнать из головы звук его эрху.

Но Старшая Сестра часто несет невероятную чушь.

– А есть ли у кого-то из детей талант к работе с бумагой? – спрашивает дядя у па, который неподвижно стоит у печки.

– Третья Сестра чудесно вырезает, – говорит па, хотя это полное вранье. Ма никогда не разрешала мне брать ее ножи для вырезания. И даже острые карандаши.

Мне начинает щипать лицо, потому что теперь карандаши уже не такие острые, я же столько ими рисовала по ночам.

Дядя смотрит на меня.

– Сколько тебе лет, Третья Сестра?

Я сжимаю губы.

– Манеры у нее, как у ослицы. Она немая или просто невежа? – спрашивает Первая Жена.

– Ей шесть, – говорит па, хотя обычно считается, что мне семь.

– Иди сюда, – командует мне Дядя, и Вторая Сестра толкает меня вперед. Дядя вытаскивает из одного из своих огромных рукавов маленькую лошадку из чего-то белого и протягивает мне ее на открытой ладони, чтобы я ее разглядела. Пальцы у него тоже белые и как будто из чего-то вырезанные. – Вот тебе подарок, – говорит он. – Это твердый фарфор. Настоящий. Ну же, бери.

Я не хочу прикасаться к его руке и беру лошадку двумя пальцами.

Перевожу взгляд на па – он кажется маленьким и сгорбленным.

– Третья Сестра – это не годится, – говорит Дядя. – Надо тебя называть Маленькая Мей. – Он встает, чуть не сталкивая с лежанки свою тощую жену. – Ну хорошо, пока все. Может, еще когда-нибудь увидимся, – обращается он к па. – Если японская армия нам не помешает.

У моих сестер озадаченный вид, а может, и у меня тоже, потому что у нас в деревне слово «японский» произносят только особенным шепотом, похожим на детский.

Я мало что знаю о японцах – иногда мы находим в канавах мертвых партизан генералиссимуса Чан Кайши, но не знаем, откуда они берутся. Бабуля громким шепотом говорит: «Это японцы», и я тогда представляю себе японцев существами вроде драконов, которые сбрасывают людей с неба.

Список вещей, о которых нельзя говорить вслух, становится все длиннее: сначала японцы, теперь ма.

Скоро будет неважно, что я дала обет не разговаривать, – всем остальным тоже почти ничего нельзя будет сказать!

Дядя уходит, рукава его развеваются, одеяние хлопает полами, а Первая Жена идет за ним. Я видела картинки с людьми, которые носят такие одеяния, в книгах па. Старые картинки. Старые люди. У них еще на спину свисают длинные косы, похожие на змей. У таких людей есть особенное имя, но я его забыла.

Теперь и у меня есть свое особенное имя.

– Повезло тебе, – говорит Вторая Сестра, не отрывая взгляда от моей новой фарфоровой лошадки, а вот Старшая Сестра просто фыркает.

Перед сном па достает свою двухструнную эрху.

Он не прикасался к ней с тех пор, как пропала ма.

У меня внутри все горит, будто там светлячки летают. Может, он знает, что ма вернется? Ну вдруг? Иначе почему бы он ее достал?

Мы садимся на полу у его ног, пока он настраивает эрху.

Все точно как два месяца назад.

Не хватает только ма.

– Хочешь попробовать? – спрашивает па, протягивая мне смычок.

До ухода ма па давал мне уроки. Он не стал бы сейчас предлагать мне смычок, если б не ждал ее обратно. Значит, она точно вернется. И тогда я снова смогу говорить. И спать. Я взволнованно киваю, поднимаюсь на ноги и сажусь на место па, прижимая колени к инструменту. Я знаю всего несколько песен. Наверное, именно поэтому, когда играет па, музыка длится часами, но, когда за смычок берусь я, она заканчивается слишком быстро.

4

Цзюлун, Гонконг, сентябрь 1953 года

Мей рисовала дракона все утро, а он получился мордой вниз.

По традиции, дракон мордой вниз летать не способен.

Все равно можно его вырезать и попытаться продать туристам. Хуже другое: когда она рисовала, голова будто совсем в этом не участвовала. Наверное, со всеми художниками такое бывает, и вообще со всеми, кто что-то создает. Руки работают, лихорадочно вырисовывают дракона во всех подробностях – чешуйки, похожие на плоских морских ежей, вьющиеся кольцами усы, когти, как наконечники стрел, а голова у тебя при этом где-то в другом месте. В голове один Джордж Мэйденхэйр.

– Мей! Мей, ты там? Мей!

Миссис Волковой стоило бы устроиться в порт. Она легко заменит любую сирену.

Мей продолжает работать – скорее всего, миссис Волкова просто хочет, чтобы она отодвинула старинный сундук, чтобы не мешался под ногами, а завтра захочет, чтобы Мей вернула его обратно. Миссис Волкова любит делать незначительные перемены, но менять что-то по-настоящему ей страшно. Работодательница Мей – старенькая и раздражительная русская белоэмигрантка. У нее неправдоподобное имя Татьяна и трагическое прошлое – ее мужа-военного убили за то, что он поддержал не ту сторону. Но Мей не расспрашивает про революцию миссис Волкову, а миссис Волкова не расспрашивает про революцию Мей. На этом основаны их взаимоотношения.

– Мей! Тебе письмо!

Мурашки пробегают у Мей по спине, по рукам до кончиков пальцев, сжимающих кисточку.

Письмо?

Возможно, Мей не так ее поняла. Речь миссис Волковой представляет собой мешанину, еще пестрее, чем на палитре Мей, – русский, немножко харбинского диалекта и кантонский без тонов. Но дело даже не в языке: как Мей вообще может получить письмо, когда она тут официально не живет? Нигде официально не живет. У нее нет законного статуса в этом городе. Она беженка. Она где-то между пунктом отправления и пунктом назначения, и ни там ни тут не находится целиком, никакому месту не принадлежит полностью. Она посередине.

– Я знаю, что ты там! – кричит миссис Волкова.

Мей сжимает кисточку с такой силой, что на ладони остается след.

Большая бабочка-тонкопряд присела у края стола, на ее мисочке с краской, и трепещет крыльями. Миссис Волковой нравится накалывать таких бабочек на большие деревянные доски. Они поблескивают под стеклом, словно поверхность океана, но Мей ненавидит на них смотреть, ненавидит булавку между отражением ее собственных глаз в стекле.

Она так и не встала со стула.

Последним, от кого она получала письмо, был Джордж Мэйденхэйр.

Тонкопряд резко взмывает вверх, хлопая крыльями, и улетает, при этом опрокинув мисочку и залив стол синей краской. Краска стекает с края стола, капает на плитки пола. В иные дни Мей могла бы рассмеяться над таким происшествием, но сегодня ей кажется, что это ее вылили на пол.

На то, чтобы смешать краску как надо, ушло две недели работы.

Ее жизнь в Гонконге – это пять лет работы.

Хочет ли она опрокинуть и эту жизнь тоже? Чтобы она растеклась лужицей по полу, как дождевая вода.

Внизу в кабинете миссис Волкова сидит за своим столом и работает над японским нэцке, миниатюрной фигуркой из слоновой кости. Она любит дошкуривать их до такой степени, что никому, кроме нее, не понять, что изначально изображало нэцке. Стены покрыты бумажными вырезками Мей, в основном пионами самых разных форм и цветов, хотя прорези в бумаге всегда одинаковые.

Эта работа Мей продается лучше всего, но, возможно, дело просто в том, что именно ее она делает чаще всего.

Ручной зяблик миссис Волковой верещит в своей бамбуковой клетке, приветствуя Мей, а электрические вентиляторы, стоящие на стопках газет, верещат еще громче. Пройти по комнате непросто – здесь царит бардак, повсюду кучи трудно опознаваемых диковинок, всего, что когда-либо привлекло взгляд миссис Волковой.

У миссис Волковой есть некоторая тяга к тому, что никому больше не нужно. К тому, что уже не спасти. Так Мей у нее и оказалась.

Зяблик раздувает горло, как жаба. Миссис Волкова наконец поднимает голову, щурится и указывает на горный массив писем, выросший у подножия письменного стола. Мей не знает, почему от писем у нее обычно ощущение, что они как-то изменят ее жизнь, хотя на самом деле так почти никогда не бывает.

Она нервно берет верхний конверт.

От него исходит душный аромат, и Мей сразу понимает, кто это написал.

А может, она и так уже это знала.

Конверт открывается легко, одним движением ногтя. Бумага внутри легкая и гладкая – она бы идеально подошла для того, чтобы вырезать облака. Такие, какие бывают в солнечный день. Не те волокнистые на вид темные массы, которые Мей сегодня заметила в окно. Она делает вдох и мысленно готовится читать. Ей приходится кончиком пальца помогать штрихам укладываться на место – у Мей странное заболевание, которому она не знает иного имени, кроме словесной слепоты.

Название не очень точное, потому что слова-то Мей видит. Даже слишком много слов.

– Ну так кто тебе написал? – нетерпеливо интересуется миссис Волкова.

– Холли Чжан. – Как это ни скажи, прозвучит неправдоподобно. – Она заходила в лавку несколько дней назад. Говорила что-то про… но я не думала, что она пошлет…

– Актриса? Не может быть! – Миссис Волкова даже встает с кресла – она это очень редко делает, – настолько ей хочется, чтобы Мей прочитала письмо вслух. Возможно, она уже представляет, как содержимое полок ее лавки диковин перекочевывает на стены дома Холли.

Мей думает, что Холли Чжан вполне может купить доски с мертвыми бабочками.

Дорогая мисс Чен Мей,

имею честь пригласить вас в Мэйденхэйр-Хаус, 1, Эмери-роуд, пик Виктория, начиная с пятницы 18 сентября

На шесть вечеров

На шесть спиритических сеансов

В шести разных местах в особняке и на прилегающей к нему территории.

Вы одна из шести медиумов, которых я надеюсь увидеть на этих сеансах. После каждого сеанса одного из медиумов попросят покинуть Мэйденхэйр-Хаус, пока не останется только один.

Последний сеанс будет представлять собой экзорцизм…

Если экзорцизм будет успешным, последний оставшийся медиум получит баснословно щедрое вознаграждение.

Открыв рот, Мей читает и перечитывает сумму, боясь, что это словесная слепота сбила ее с толку.

Пока она не устроилась в лавку диковин, Мей жила в нелегальных поселениях у Даймонд-Хилл, среди таких же беженцев, которые спали вповалку на подстилках и дышали обжигающим легкие парафиновым дымом. Мей вставала каждое утро в четыре и шла работать на фабрику пластиковых цветов, где стирала пальцы до костей. В итоге она ушла, потому что боялась – еще несколько месяцев оборачивания проволоки вокруг искусственных цветов, и пальцы у нее так навсегда и останутся скрюченными, словно когти медведя. Тогда она больше не сможет как следует резать бумагу. Надеясь сберечь руки, она пожертвовала своим телом и стала «белым цветком» в квартале красных фонарей Монкока. Там ей ничего руками делать не приходилось – она сжимала их в кулаки, пока они не теряли чувствительность.

Три года она зарабатывала лежа на спине и жила на жалкие гроши, пока однажды не наткнулась на лавку диковин.

Даже теперь она каждое утро просыпается и чувствует, как сила тяжести тянет ее обратно в ту жизнь.

Даже теперь она знает, что может легко соскользнуть на самое дно, как беженские времянки во время муссонов сползают по склонам холмов в море. Будто ее никогда здесь и не было.

– Состязание? – удивляется миссис Волкова. Работодательницу Мей удивить нелегко. Наверное, так бывает с теми, кому пришлось смотреть, как расстреливают любимых, стоящих на коленях, – со звуком этих выстрелов уже ничто не сравнится. – Состязание по вызову духов?

О жизни Холли Чжан Мей неизвестно почти ничего, но она знает, что богачи обожают сверхъестественное. Может быть, когда ты в состоянии получить все на свете, начинает хотеться невозможного. Или, когда ты уже добился всего возможного в этом мире, отчаянно хочется верить, что есть какой-то другой мир, где можно добиться еще большего. Где можно снова начать с нуля. Где вся жизнь еще впереди.

Наверное, богатые старики жаждут этого еще сильнее.

Но если возникло чувство, что ты стал призраком в собственной жизни, призраком прошлого себя – медиум здесь не поможет.

Мей не может принять предложение Холли. Ей нельзя его принимать. Надо бросить это письмо в огонь. Как минимум потому, что Мей лучше пойдет обратно работать к маме-сан в Монкок, обслуживать плоскоглазых иностранных бизнесменов, чем проводить сеансы. В каком-то смысле это примерно одно и то же – продавать себя, чтобы развлечь и отвлечь других людей, раскрываться, чтобы другие на секунду забыли о своей боли. Нет денег грязнее, чем те, что кладут тебе в руку, когда у тебя закрыты глаза.

Но на самом деле Мей просто боится.

Шесть сеансов.

Шесть раз она рискует стать одержимой. Если вообще продержится столько.

– Я не понимаю, – говорит миссис Волкова. – Почему она приглашает тебя?

Миссис Волкова не поверит, если Мей ответит. Миссис Волкова верит только в осязаемые вещи. В нэцке. Она начнет задавать бестактные вопросы: а не может ли Мей проводить сеансы в дальней комнате лавки? не сделать ли клиентам особые предложения: если возьмете эмалевый кальян и встречу с покойными родственниками – скидка пятьдесят процентов?

– У тебя такой вид, будто из тебя сейчас завтрак наружу полезет, – раздраженно говорит миссис Волкова, – так что лучше вместо этого выкладывай всю правду.

– Я училась на медиума в Шанхае, тетушка, – говорит Мей. Электрические вентиляторы все еще гонят воздух в ее сторону, и она уже начинает постукивать зубами. – Я была когда-то ученицей великого мастера. Мы иногда проводили открытые сеансы для публики, и Холли сказала, что ходила на один из таких сеансов.

Даже если это правда, Мей бы ее не заметила. Тогда она замечала только одного человека.

– То есть ты можешь общаться с мертвыми?

– Не знаю. Я много лет не использовала свой дар.

– Тем лучше, я бы сказала, – говорит миссис Волкова, слегка нахмурившись. – Ты ей, конечно, откажешь. Стареющая угасшая звезда – слишком много денег и нечего с ними делать, я таких знаю. Ей просто нужен придворный шут. Ладно, воду опять отключили, может, сходишь с бидонами на колонку, или ты теперь для этого слишком важная особа?

Не такой реакции ждала Мей. Если бы она не знала миссис Волкову, то решила бы, что ту волнует Мей и то, что с ней происходит, – пусть даже хозяйка утверждает, что не собирается больше тратить душевные силы на людей, а только на вещи, которые можно исправить с помощью пинцетов и других подобных инструментов. Но скорее всего, миссис Волкова просто уже и так неплохо зарабатывает в дебрях Цзюлуна и не хочет ничего менять. Перемены – это всегда стрельба, пусть даже не тебе в затылок.

Стол в ее спальне наверху уже высох. Мей достает «Четыре сокровища»: тушь, тушечницу, кисть и хорошую бумагу. Она тщательно продумывает свой отказ. Мей не такая красноречивая, как Холли, не такая образованная, страдает словесной слепотой, но хорошая каллиграфия позволяет многое скрыть. В окно с улицы доносится голос продавца маринованных слив, расхваливающего свой товар, – и у Мей во рту стоит вкус маринованной сливы. Конечно же, разумный выбор – отказаться, забыть лицо Холли, забыть имя Джорджа, прятаться и дальше в пещере лавки диковин, смешивая краски, рисуя драконов, украшая витрины, ожидая очередного пронзительного крика миссис Волковой. Так и жить со своими собственными призраками.

Но рука Мей опять заработала без участия головы.

Уважаемая мадам Чжан,

почту за честь принять ваше приглашение на…

Месть – это бабочка-тонкопряд: если сжать слишком крепко, можно ее убить.