Читать книгу: «Темнота»

Предупреждение

В произведенииприсутствуют сцены с участием несовершеннолетних, употребляющих алкоголь, атакже эпизоды травли. Затрагиваются темы психического здоровья, амнезии,автокатастроф, насилия и нежелательных сексуальных домогательств.

Все имена,персонажи, места и события, упомянутые в книге, являются вымышленными либоиспользуются исключительно в художественных целях. Любые совпадения с реальнымилюдьми (живыми или умершими), организациями, событиями или локациями носятслучайный и непреднамеренный характер.

В текстенеоднократно упоминаются названия социальных сетей, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., признаннойэкстремистской организацией на территории Российской Федерации.

ГЛАВА I

Посвящается тем, кто былрядом с самого начала, и тем, кто нашёл меня на этом пути.Вы — моя опора, моё вдохновение и причина не сдаваться.

Последнее, что я помню, — шум.

Образы всплывают неясными вспышками, словнообгоревшие кадры испорченной плёнки. Большинство из них тёмные, искажённые,утонувшие в ночи и лишённые логики: ветка, царапающая лобовое стекло; тонкаятрещина, бегущая по нему, как по льду; дрожащие пальцы, залитые кровью. Осколкимоего отражения смотрят на меня с равнодушной жестокостью.

А звуки остаются отчётливыми. Стоит мне зажмуриться— и они возвращаются. Сначала визг шин, тщетно цепляющихся за мокрый асфальт.Затем сокрушительный хруст металла о металл. Щелчок: распахивается дверцамашины. Звон: ключи, оставленные в замке зажигания, дребезжат в воздухе,натянутом, как струна. Голоса сливаются в какофонию, среди которой один — мой,искажённый и полный боли.

Резкий звук встряхиваемой пластиковой бутылочки с таблетками возвращаетменя в реальность. Доктор Эллис сидит напротив, сжимая в ладони ярко-оранжевыйконтейнер. В кабинете тихо, все взгляды обращены на меня.

За окном нависли тяжёлые свинцовые облака, обещающие дождь. Вдалекевиднеются силуэты хвойных деревьев, размытые серым туманом. Рядом с кабинетомсад: возможно, весной он оживает и пестрит цветами, но сейчас, в этопереходное, блеклое время, он кажется пустым и мрачным.

За месяц, проведённый здесь, я успела понять: неврологическое отделение —самое спокойное и приятное место в больнице Ривербриджа. Намного уютнее тойпалаты, где я впервые очнулась с чужим именем и лицами, которых не помнила. Илитой зеркальной комнаты, где училась заново управлять собственным телом. Этавстреча — финальный этап, последняя ступень перед выпиской.

— Простите, — тихо произношу я, сбившись с мысли. — Я на секундуотвлеклась.

— Всё в порядке, — доктор Эллис улыбается мягко, с той вежливойсдержанностью, которая приходит с годами практики. — Информации действительномного. Именно поэтому ваша семья рядом: чем больше ушей, тем надёжнее.

Эвелин, моя мать — хотя пока это слишком громкое слово, — прилежно делаетпометки в блокноте на коленях. Моя сестра Кэссиди сидит с другой стороны имолча кладёт ладонь мне на колено в знак поддержки.

— Как я уже говорил, — продолжает доктор, — вы продолжите приём этихпрепаратов. Они помогут улучшить концентрацию и поддержат восстановлениепамяти. От головной и мышечной боли можно принимать безрецептурные средства:ацетаминофен или ибупрофен.

— Как долго ей их принимать? — спрашивает Эвелин, слегка кивнув набутылочку с таблетками. Её голос твёрдый, почти требовательный.

Я не понимаю: это забота или попытка контролировать ситуацию?

— Мы будем наблюдать за динамикой на следующих приёмах и принеобходимости скорректируем схему, — отвечает доктор Эллис. — Пока чтоежедневно перед сном.

— Думаете, я останусь такой навсегда? — спрашиваю я.

Тишина. Все снова смотрят на меня. В комнате повисает тяжесть, похожая нату, что бывает перед грозой.

— Это временное состояние, не приговор, Далия, — говорит доктор иоткладывает планшет с заметками. — Это только начало пути. Прогресс возможен,но он не всегда предсказуем.

На ветку у окна приземляется ворон, прячась под навесом от начавшегосядождя. Мать и сестра молчат.

— Как вообще мозг может просто взять и всё забыть? — шепчу я, сжимая владонях рукава толстого свитера и не отводя взгляда от чёрной птицы.

— Ваша процедурная память полностью сохранена. Как только вы вернётесь впривычную обстановку, многое начнёт всплывать само собой. Я почти уверен, чтомногое из прошлого снова станет узнаваемым, — он ставит бутылочку на стол иоткидывается в кресле. — Разум — удивительная вещь. Это не значит, что ваш мозгвсё забыл. Воспоминания никуда не исчезли: они просто заперты, и вы пока неможете найти ключ. Может быть, найдёте, а может, и нет. Моя задача — научитьвас справляться с любым из этих вариантов.

Тошнота подкатывает к горлу, и я не уверена, что вызывает её: удар оруль, его слова или разрушительное сочетание того и другого. Проснуться в новойжизни и узнать, что ты едва не погибла, пугающе. Я не чувствую себя везучей — ячувствую себя проклятой.

Мне рассказали о происшествии просто, почти сухо: я была на вечеринке,уехала, врезалась в дерево. Нашли меня только утром, случайный прохожий.

Хотя в моей памяти всё происходит стремительно, за считанные секунды:звуки, обрывки образов. И каждый раз, когда я слышу этот рассказ, он кажетсячужим. Словно трагическая история, которую я могла бы пересказать между делом,но никак не часть моей собственной жизни.

— Думаю, на этом всё, — говорит доктор. — Если только ты не хочешь очём-то поговорить?

И хотя на языке пылает с десяток вопросов, я лишь качаю головой. Мыподнимаемся и направляемся к выходу. Я иду чуть впереди, словно тень, скользяпо коридору. Эвелин задерживается: ей нужно поговорить с доктором наедине. Ихголоса становятся приглушёнными. Кэссиди стоит рядом и не сводит с менятревожного взгляда, будто боится, что я исчезну.

Наша внешняя схожесть — единственное, что убеждает меня в том, что они иправда моя семья: одинаковые карие глаза, тёмные волосы, смуглая кожа. Но я непомню ни дня из той жизни, что была до этой больницы и череды сеансов уневролога. Я даже не знаю, что они на самом деле обо мне думают.

Через несколько минут они присоединяются ко мне у стеклянных дверей. Мымолчим, глядя на дождь, и наконец выходим наружу. Капля падает мне на нос.Эвелин тут же пытается прикрыть нас своей сумкой, словно зонтом, но толку мало.К тому моменту, как мы подходим к машине, мои волосы уже влажные.

Когда мы катим по городу, я провожаю взглядом одинаковые, будтонарисованные под копирку, домики на фоне пышных гор. Пальцы судорожно сжимаютремень безопасности. Шины тихо шуршат по мокрому асфальту. С тех пор как яочнулась, солнце в Ривербридже так и не показывалось.

Эвелин говорит,что я жила здесь всю свою жизнь. Годы её скитаний по штату Вашингтон в итогепривели её в этот тихий городок среди лесов и гор. Ривербридж показался ейподходящим местом, чтобы пустить корни и растить семью.

— Вот твояначальная школа, — говорит она, когда мы проезжаем мимо голубого здания сдетскими рисунками на окнах. Дождь барабанит по старым металлическимконструкциям на площадке.

Всё продолжается втом же духе: она указывает на мрачный парк, где я якобы часто бывала, и нацерковь у кладбища, куда мы приходили «по особым случаям». Кэссиди, сидящаясзади, подхватывает её рассказ, сопровождая каждый объект весёлой, почтизаученной историей.

И всё же каждыйдом, каждое дерево, каждая улица за окном кажутся мне новыми и чужими. Будтомежду мной и этим городом стоит стекло: тонкое, но непреодолимое. За ним —жизнь, которая, возможно, когда-то была моей.

Они стараютсявернуть мне память, помочь вспомнить окружение. Но всё это лишь усиливаетощущение, что я здесь посторонняя.

Мы сворачиваем наВудхэйвен-драйв и останавливаемся у дома ближе к концу улицы. Он большой,двухэтажный, с фасадом оливково-зелёного цвета и фигурной деревянной отделкой.Красная входная дверь, белые колонны и резной балкон придают ему вид старойвикторианской сказки. По ступеням ведёт аккуратная лестница, поросшая плющом, апо периметру крыльца скользят тени от цветущих деревьев. В саду — пёстраяроссыпь кустов и деревьев с красными и белыми лепестками, будто кто-то случайнопролил краску на зелень.

Эвелин глушитдвигатель. В машине наступает полная тишина. Никто не двигается.

— Это твой дом, —говорит она, и в её голосе слышится неуверенность.

Я боялась этогомомента.

Хотя Эвелин иКэссиди почти всё время были со мной в больнице, жить под одной крышей слюдьми, которые должны быть мне близкими, но ощущаются чужими, совсем другое.По ощущениям, они ничем не отличаются от врачей и медсестёр, приходивших впалату вручить таблетки или разбудить меня на осмотр.

Эвелин открываетвходную дверь, и я следую за ней внутрь. Едва мы переступаем порог, из глубиныдома с лаем вылетает собака. Сердце подскакивает, пульс учащается. Чёрно-белыйбордер-колли с рычанием бросается ко мне и встаёт лапами на ноги. Кэссиди с трудомоттаскивает её за ошейник, приговаривая что-то успокаивающее.

— Прости! —восклицает она. — Рокси тебя явно недолюбливает, но обычно она тише.

— Кэссиди, —строго говорит Эвелин, — я же просила тебя вывести Рокси перед выходом.

— Наверное, Логанвпустил её, — бормочет сестра и виновато бросает на меня взгляд.

Кэссиди старшеменя всего на пару лет. Мне рассказывали, что в детстве нас часто принимали заблизняшек, но теперь мы совсем разные. Я, кажется, больше похожа на маму — унас одинаковый тонкий нос и выразительные скулы.

Эвелин берётсобаку за ошейник и уводит её к стеклянным дверям, выпуская во двор. В кухню,слегка спотыкаясь, вбегает парень с немного растерянным видом. У него мягкиечерты лица и добрый, открытый взгляд. Чёрные волосы, лишь на тон темнее кожи,коротко подстрижены.

— Это мой парень,— объясняет Кэссиди. — Пока живёт с нами. Временно. Пока ищет жильё.

Он подходит ближеи протягивает руку:

— Логан. Прости засобаку.

С плеч будтоспадает напряжение. Он первый, кто не выглядит неловко, глядя на меня. Неперегибает, не старается угодить, не делает из моего состояния трагедии. Просточеловек.

— Приятнопознакомиться, — отвечаю я, пожимая его руку. — Снова.

— Рад, что тывернулась, — говорит Логан.

Я уже слышала онём немало: стоило разговору в машине хоть немного замедлиться, и Кэссидинеизменно начинала рассказывать о нём. Но в больницу он с ней ни разу неприезжал. Логан задерживает взгляд чуть дольше, чем нужно, и я чувствую, каклицо наливается жаром. Эвелин касается моего плеча, не замечая неловкости:

— Пойдём, я покажутебе дом.

Оставив их позади,она проводит для меня короткую экскурсию. Дом уютный и наполненный жизнью. Внём чувствуется время, истории, память. На стенах висят семейные фотографии врезных рамках, на диванах лежат связанные вручную пледы. В комнатах преобладаюттёплые винные и оливковые оттенки. Полы слегка поскрипывают, а оконные рамыбудто хранят запах старого дерева и садового воздуха.

В этом доме естьчто-то от старинной лесной хижины и викторианского коттеджа: тепло, тяжёлыепортьеры, приглушённый свет, витражные вставки в стёклах. На подоконникахвыставлены глиняные горшки с фиалками, а над лестницей висит люстра, словно изстарого театра.

Мою комнату онаоставляет напоследок. Мы поднимаемся на второй этаж, и даже такой короткийподъём утомляет меня. Эвелин останавливается у двери в конце коридора. Когдаона берётся за ручку, я невольно задерживаю дыхание.

Комната залитамягким светом гирлянды, развешанной над кроватью. Огоньки мерцают, как звёзды.На тумбочке работает диффузор с лавандой, и аромат наполняет пространство так,что плечи сами собой расслабляются. В углу стоит белый письменный стол. Привиде ноутбука внутри что-то ёкает: возможно, в нём спрятаны ответы. Напротивкровати — целая стена, усыпанная фотографиями. Чужие лица, эмоции, моменты —доказательства чьей-то жизни, к которой я сейчас не имею доступа.

Комната красивая.Очень. Но она не моя.

Надежда навозвращение памяти ускользает, как вода сквозь пальцы. В глазах предательскитяжелеет разочарование.

— Здорово, —выдавливаю я.

— Я оставлю тебянаедине, — говорит Эвелин.

— Спасибо, Эвелин,— произношу я впервые, обращаясь к ней по имени. И только заметив выражение еёлица, понимаю, что допустила ошибку.

— Всё в порядке, —отвечает она, и голос едва заметно дрожит. — Я буду внизу. Если что, зови.

Она быстровыходит, оставляя меня одну. Я подхожу к стене с фотографиями, надеясьотвлечься от неловкости. С того момента, как мы оказались под одной крышей,напряжение только растёт. Трудно поверить, что когда-нибудь всё это станетнормальным.

Фотографий такмного, что взгляд не может зацепиться ни за одну. Большинство снято впереполненных гостиных. На многих у меня в руке красный пластиковый стакан: ясмеюсь, позирую, держусь за плечи одних и тех же людей — ослепительнойблондинки с улыбкой, словно сошедшей с рекламного билборда, парня с кудрявымиволосами, который то приобнимает меня, то смотрит с обожанием, будто я центрего мира, и крепкого широкоплечего парня в спортивной куртке с глуповатойухмылкой. Целая галерея лиц без воспоминаний. Я не знаю, смогу ли когда-нибудьснова стать этой девушкой. И не уверена, хочу ли.

Раздаётся стук вдверь. Я вздрагиваю, сердце пропускает удар.

— Входи, — говорю,опускаясь на край кровати.

Дверь медленнооткрывается, и в проёме появляется Логан. Он замирает, увидев моё лицо, инеловко прячет руки в карманы.

— Привет, —говорит он.

— Привет, —отвечаю спокойно.

Он воспринимаетмой тон как приглашение и подходит ближе, садясь рядом. Между нами остаётсянебольшое расстояние.

— Как ты себячувствуешь?

— Знаешь, мне ужестолько раз задавали этот вопрос, и я до сих пор не знаю, как на него ответить.— Между нами повисает короткая пауза. — Даже если бы я понимала, что чувствую,не уверена, что смогла бы выразить это словами.

Он кивает.

— Даже представитьсебе не могу.

— Мы были близки?

— Да. — Он даже нераздумывает. — Ты одна из моих самых близких друзей.

— Правда? — я чутьповорачиваю голову, указывая подбородком на стену с фотографиями. — Этодействительно я?

— В основном да, —отвечает он. — Ты всегда была в движении. Всё время где-то, с парнем, сдрузьями, чем-то занималась… чем бы ты там ни занималась. Кажется, тебенравилось быть непредсказуемой.

Я смотрю наснимок, где смеюсь, обняв людей по обе стороны. На фото у меня такие живыеглаза — совсем не как сейчас.

— Но с семьёй утебя были сложности. Здесь часто вспыхивали ссоры.

— Звучит какмечта, — говорю я с сарказмом, и он невольно усмехается.

— Ты классная, —уверяет он.

— Ну хоть с тобоймы ладили. Приятно знать, что я была не врагом номер один.

Он прячет улыбку иоткашливается, будто пытается скрыть смех. Не знаю почему, но рядом с ним мнелегче всего. С тех пор как я очнулась, это первый момент, когда я чувствую себяболее-менее спокойно. С ним не так неловко, не так напряжённо. Я верю, что мыдействительно были близки. Он ощущается знакомым куда сильнее, чем кто-либодругой. Может, у меня и правда были натянутые отношения с матерью и сестрой.Может, поэтому рядом с ними я чувствую себя… чужой.

— А каково это? —вдруг спрашивает он.

— Потерять память?

Он кивает.

— Будто я влезла вчью-то жизнь, — говорю я после паузы, — и теперь должна подхватить её с тогоместа, где она остановилась. Только я даже не знаю, что было до того, какочнулась здесь. — Я киваю в сторону стены с фотографиями. — Все ждут, что ябуду той самой девушкой, а я даже не знаю, кто она. Не узнаю её. И всё, чтомогу, — только разочаровывать всех. Я постоянно чувствую вину… за то, что несоответствую ожиданиям.

— Стоп. — Логанперебивает меня и кладёт ладонь на мою руку. — У тебя нет ни единой причинычувствовать вину. Это не твоя вина. Ты этого не выбирала.

Это первые такиеслова, что я слышу. И только теперь понимаю, как отчаянно нуждалась в них.

— Не знаю почему…но мне кажется, что я могу тебе доверять. Доверяю, что ты скажешь мне правду.

— Конечно, —отвечает он, чуть сжимая мою руку. — Спрашивай что угодно.

— Спасибо, — шепчуя, опуская взгляд на наши переплетённые пальцы.

— Я так рад, чтоты дома, — едва слышно произносит он, отпуская мою руку.

Следующее движение— слишком быстрое. Он берёт меня за лицо, его ладони ложатся на мои щёки. Поспине пробегает электрический разряд. Он наклоняется ближе, и я замираю. Намгновение будто всё замедляется: дыхание, мысли, время. Но в следующую секундув голове вспыхивает холодный свет. Всё становится предельно ясным.

Я резко упираюсьладонями ему в грудь и отталкиваю, тут же вскакивая на ноги.

— Ты с ума сошёл?!Что ты делаешь?!

Логан выглядит неменее шокированным. Он открывает рот, будто пытаясь что-то сказать, но слова неидут. Резко проводит рукой по волосам и опускает взгляд:

— Чёрт… прости.Этого не должно было случиться.

— Ты пареньКэссиди.

— Да, — признаётон почти шёпотом.

— Тогда что этобыло?

— То, чего недолжно было произойти. Особенно сейчас. — Он смотрит на меня с сожалением, свиной, с чем-то ещё, что делает ситуацию только хуже. — Прости, Дали. Я думал,у меня больше самоконтроля.

Я моргаю, не сразупонимая услышанное.

Дали.Так он меня называл.

— Подожди… опять?— к горлу подкатывает тошнота. — Ты хочешь сказать, ты уже…

Он молчит.Несколько долгих, мучительных секунд.

— Нет… — наконецвыдыхает он. — В прошлый раз ты поцеловала меня. Но…

— Это же полныйкошмар!

— Этого больше небудет.

— Да уж, ты прав,— произношу я сквозь стиснутые зубы. — Уходи.

Не сказав нислова, он выходит из комнаты и тихо прикрывает за собой дверь. Как только онисчезает, моё лицо искажается, и я прижимаю кулаки ко лбу, бормоча проклятиясебе под нос снова и снова, будто мантру.

Что за человеквообще способен на такое? С сестрой, с парнем, да хоть с кем угодно. Ещёнесколько минут назад мне казалось, что у меня есть кто-то, кому я могудоверять. А теперь — только жгучее ощущение предательства.

Я опускаю руки иснова смотрю на стену с фотографиями. Взгляд сам собой останавливается на одномснимке. Мы втроём: я, Логан, Кэссиди. Интересно, сколько ещё секретов спрятаноза этими лицами… и сколько времени пройдёт, прежде чем всё это наконец всплывётна поверхность.

ГЛАВА II

London Grammar —«Hey Now»

Скаждым днём всё яснее: моя память вряд ли вернётся в ближайшее время. Поэтомудоктор Эллис предложил мне попробовать вернуться в школу. Эвелин, похоже,восприняла это не как совет, а как приказ. Кажется, все вокруг надеются, чтоесли вернуть меня в привычную среду, всё чудесным образом встанет на своиместа.

Носама мысль о том, что мне придётся провести день среди сотен лиц, которых я неузнаю, пугает до онемения. Трёх почти незнакомых людей дома за последние двенедели мне и так более чем достаточно.

Моёвремя уходит на неловкие разговоры, визиты к неврологу и бесцельные блужданияпо дому. Всё, что находится за его пределами, кажется чужим и пугающим, азначит — нежеланным.

Я выбираюсь из-пододеяла и на цыпочках спускаюсь по лестнице, стараясь никого не разбудить. Домстарый, и деревянные половицы предательски скрипят при каждом шаге. В ванной яумываюсь и подхожу к зеркалу. Из отражения на меня смотрит лицо, к которому я всёещё не привыкла: тёмные, отстранённые глаза, губы, сжатые в упрямую линию.

Сколькоже времени должно пройти, прежде чем это лицо перестанет казаться чужим?

Я наклоняю голову,поворачиваю её влево и вправо, изучаю себя с разных ракурсов. Пробую улыбнуться— несколько раз. Каждая попытка выходит натянутой, неестественной. Похоже,единственный способ, при котором моё лицо выглядит «нормально», — полноеотсутствие эмоций.

Когда я выхожу изванной, почти сталкиваюсь с Логаном. Он стоит в коридоре, и я резко замираю,словно наткнулась на стену.

— Вот он, тотсамый взгляд, — усмехается он. — Ты уверена, что не притворяешься, будто ничегоне помнишь?

— Уверена, — сухоотвечаю я.

— Наверное,мышечная память. Ты всегда умела бросать убийственные взгляды.

Настроениеменяется в одно мгновение. Между нами снова повисает густая, неловкая тишина,та самая, что уже начинает казаться обыденной. Это первый раз, когда мыостались наедине после… того поцелуя. До этого я делала вид, что ничего небыло, что он вообще не случился.

Кэссиди всё времяуговаривает меня провести с ним хотя бы немного времени: сходить на прогулку,посидеть в машине, пока они закупаются, заглянуть вместе в кафе. Но ей уженадоело сталкиваться с моим вечным «кажется, у меня снова заболит голова».

Теперь у меня нетшансов увернуться. Я загнана в угол и вынуждена признать его присутствие.

Логан понижаетголос:

— Прости за тотвечер. За то, что тогда случилось.

— И меня, — твёрдоговорю я.

— Не стоит. Этомоя вина. Просто… забудь об этом.

— Серьёзно? — яприподнимаю бровь. — У меня и так амнезия. Сколько ещё можно забывать?

Он замолкает нанесколько секунд, будто не сразу улавливает смысл сказанного. Потом выдыхает итихо усмехается. Я чувствую, как уголки моих губ предательски дёргаются вверх.Он замечает это, и пульс сразу учащается.

— Неудачный выборслов, — признаёт он.

Похоже, он хочетчто-то добавить, но из соседней комнаты доносится шум, и наш зыбкий, почтинеуловимый момент рассыпается. Я быстро прохожу мимо него и направляюсь накухню. Там Кэссиди суёт бейгл в тостер и, заметив меня, оборачивается черезплечо. Логан появляется чуть позже, словно не решаясь сразу идти следом.

— А вот и вы оба,— весело замечает она. — Доброе утро.

Я делаю вид, чтозанята чаем.

— Доброе.

— Как настроениеперед возвращением в школу?

— Если выбиратьмежду этим и полётом в космос… я выбираю космос.

— Ну непреувеличивай, — улыбается Кэссиди. — Уверена, всё будет не так уж плохо.

Я бросаю на неёсомнительный взгляд.

— Представь, чтоты просто переводишься в новую школу. Это же… в каком-то смысле дажезахватывающе, правда? Шанс завести новых друзей.

— Ястаршеклассница в последнем семестре, — сухо напоминаю я. — Думаю, здесь ужедавно решили, кто я такая.

Кэссиди пожимаетплечами, и в её взгляде мелькает тёплое сочувствие:

— Ещё не поздночто-то изменить.

Логан, не отрываявзгляда от кружки с кофе, утвердительно хмыкает.

— Может быть, —тихо отвечаю я, не слишком веря в её слова.

***

Эвелин молча ведётмашину, погружённая в свои мысли. Мы неспешно катим по улицам нашего района:аккуратные дома с подстриженными газонами, у каждого подъезда сверкают дорогиеавтомобили. Здесь всё вылизано до блеска, словно на витрине. Эвелин работает юристомв местной фирме, и, вероятно, именно её зарплата позволяет нам жить в этомблагополучном уголке. Последний месяц она не выходила на работу — ухаживала замной. Сегодня её первый день в офисе после перерыва.

Над землёйстелется лёгкий туман, сливаясь с бледно-серым небом. Казалось бы, весна должнабыть яркой и живой, но в Ривербридже март — это палитра серых, синих имшисто-зелёных оттенков. Всё, что я успела увидеть, говорит о том, что городпо-своему красив, но в этой красоте есть что-то вязкое, тревожное, будто закаждым углом прячется память, которую мне пока не вернуть. Может, так дажелучше.

Когда мы выезжаемна главную дорогу и останавливаемся на светофоре, Эвелин поворачивается ко мне.

— Если тебе что-топонадобится, пусть сразу звонят мне в офис, — говорит она, не отрывая взглядаот дороги. — Телефон будет при мне весь день. Кэссиди заберёт тебя после школы.Или раньше, если потребуется.

— Я помню, — киваюя.

Она повторяет этос самого вечера, будто пытается успокоить не только меня, но и себя: я не одна.Только вот от этих слов почему-то не становится легче. Хоть пять минут, хотьвесь день — тошнота всё равно будет сидеть внутри, как плотно завязанный узел.

— Скучала поработе? — спрашиваю я, стараясь отвлечься.

Вопрос, похоже,застаёт её врасплох: она выпрямляется на сиденье.

— Дел накопилосьнемало, — говорит после паузы. — Начальник оказался очень понимающим. Дал мневремя… прийти в себя.

— Это не совсемответ, — тихо замечаю я.

— Мне тревожно,когда я не на работе, — признаётся она. — Но сегодня я, скорее всего, будуволноваться о тебе. Как ты там, в школе.

В её голосепоявляется что-то тёплое, и я немного оттаиваю, хотя от мысли, что становлюсьобузой, на душе лишь тяжелее.

Мы подъезжаем кпарковке у школы Ривербридж Хай. Я делаю глубокий вдох, но воздух будто непроходит: грудь сдавливает. Толпа учеников направляется к старому кирпичномузданию, а я мечтаю просто раствориться в гуще деревьев позади школы.

Интересно,сколько из них я должна знать? Кто из них когда-то был мне другом?

После консультациис доктором Эллисом Эвелин решила, что мне пока лучше не вступать в контакт с«посторонними».

— Готова? —спрашивает она, поправляя воротник своего тёмно-серого пиджака.

Нет.

— Думаю, да.

Её выражение лицапочти не меняется уже несколько недель: внешне спокойное, но под этой маскойпрячутся тревога и сдержанная боль, которую она так старательно скрывает.

Эвелин открываетдверь и выходит. Каблуки её туфель чётко цокают по асфальту. Я с трудомвыравниваю дыхание и следую за ней. Люди на парковке оборачиваются. Они стоятнебольшими группами, и, судя по взглядам, меня узнают. Эти взгляды ощущаютсяпочти физически — будто кто-то касается кожи. Я стараюсь не замечать их, упрямоглядя только вперёд, на здание школы.

Мы входим внутрь.Свет, пробивающийся сквозь стеклянный потолок атриума, окрашивает всё вокруг втусклые синевато-серые оттенки. И люди, и стены, и даже воздух здесь выглядятвыцветшими, словно старая фотография.

Шёпотначинается в ту же секунду, как за нами захлопываются двери. Сначала он слышенгде-то в одном углу, едва различимый, но быстро разрастается, словно пожар,перекидываясь от группы к группе. Эвелин мягко кладёт ладонь на мою руку,направляя меня к приёмной, но тут же замирает, почувствовав, как я напряглась.

Япытаюсь не вслушиваться, стараюсь отсеять этот фон, как мешающий шум. Но одинобрывок всё же прорывается сквозь щель приоткрытой двери:

—Говорят, у неё амнезия. Ты думаешь, она притворяется? Это так на неё похоже…

Ктому моменту, как мы подходим к стойке, челюсть у меня ноет от того, как сильноя сжимала зубы. За стойкой сидит полноватая женщина с огненно-рыжими волосами,стянутыми в тугой пучок. На табличке написано: «Миссис Галлахер».

—Далия! — приветливо произносит она, одаривая меня натянутой улыбкой. В нейсочетаются сочувствие и растерянность — такие же чувства я вижу почти на каждомвзрослом лице в последнее время. — Очень рада тебя видеть.

Эвелинедва заметно подталкивает меня локтем.

—Спасибо, — отвечаю я.

—Мы сделаем всё возможное, чтобы помочь тебе адаптироваться, — обещает она. —Нам важно, чтобы ты чувствовала себя здесь в безопасности и комфорте. Если тебечто-то понадобится в любой момент, просто скажи. Мы рядом.

Еёпоказная забота вызывает у меня странное раздражение. Интересно, долго ли ещёвзрослые будут вести себя так, будто я сделана из стекла? Эта «поддержка» вродебы должна вернуть ощущение нормальности, только с каких пор нормальность — этокогда на тебя смотрят так, словно ты можешь рассыпаться в любую секунду?

Покамиссис Галлахер копается в бумагах, вытаскивая моё расписание, я машинальносмотрю в окно, выходящее в коридор. За стеклом снуют ученики. Некоторые бросаютвзгляды в сторону офиса, притворяясь, что просто проходят мимо.

Ивдруг один взгляд цепляет меня. Парень с тёмно-каштановыми волосами и чёткоочерченной линией подбородка что-то достаёт из шкафчика; на мгновение кажется,будто я увидела его в неподвижном кадре, вырезанном из фильма. Он замечает, чтоя смотрю, и встречает мой взгляд — холодный, оценивающий. В нём нет ниудивления, ни смущения, только лёд и напряжение.

Сознаниебудто на секунду гаснет: пустота и тишина. Он отворачивается, словно ничего непроизошло, и исчезает в коридоре. Что-то в этой короткой встрече заставляетсердце биться быстрее. Я отвожу взгляд и снова стараюсь сосредоточиться намиссис Галлахер.

—Кабинет английского за углом, — говорит она, протягивая мне расписание ибумажку с комбинацией от шкафчика. Я перекидываю лямку рюкзака на другое плечо.— Не волнуйся, сейчас попрошу кого-нибудь всё тебе показать.

Онаподнимается со стула и выходит в коридор, оставляя дверь приоткрытой. Эвелинтут же наклоняется ко мне и понижает голос:

—Всё в порядке?

—Пока да, — отвечаю я, хотя образ того парня всё ещё витает у меня в голове.

Адень, по сути, даже не начался.

—Вот она, — произносит миссис Галлахер, возвращаясь с кем-то ещё. — Прошу.

Вкомнату входит высокая стройная блондинка и весело машет пальцами. Я узнаю еёсразу: её лицо есть на нескольких фотографиях у меня в комнате. На нейклетчатая юбка и рубашка с аккуратным воротником, дополненная ободком в тон.Странно видеть её вживую после того, как она долго существовала для меня лишьзастывшим изображением на стене.

—Это Лили Маршалл, — поясняет миссис Галлахер. — Она покажет тебе школу. Одна изнаших лучших учениц.

—Ну… не знаю насчёт «лучших», — кокетливо отзывается Лили, хотя в голосеслышится явная гордость. Затем она оборачивается к Эвелин: — Рада вас видеть,миссис Марлоу.

—Спасибо, что согласилась, Лили, — отвечает Эвелин. Она бросает взгляд на часы,а потом смотрит на меня с лёгкой виноватой улыбкой. — Мне пора. У меня встречас клиентом.

—А… — только и успеваю вымолвить, охваченная внезапной паникой от мысли, что онауходит. — Ладно.

—Помни, ты всегда можешь мне позвонить, — добавляет она. — Ты очень смелая.

Яедва удерживаюсь, чтобы не фыркнуть.

Смелая?

Этислова звучат так, будто всё происходящее — мой выбор. Если бы от меня зависелохоть что-то, меня бы здесь вообще не было.

Эвелиннапоследок говорит пару ободряющих слов и исчезает за дверью. Лили молча киваетв сторону коридора, приглашая меня выйти. Между нами сразу повисает неловкаятишина. Она широким жестом обводит пространство: линолеумный пол, рядытёмно-синих шкафчиков вдоль стен.

—Добро пожаловать в Ривербридж Хай, — произносит она без особого энтузиазма. —Также известное как место, которое я ненавижу больше всего на свете. Населениепримерно пятьсот.

Янепроизвольно усмехаюсь. Впервые за утро становится хоть немного легче, будтонапряжение на мгновение отпускает.

—Начнём экскурсию с твоего шкафчика, — говорит она, сворачивая за угол. Япоспешно иду следом. — Возьмём всё, что нужно к английскому. Мисс Уорренсчитается лучшим учителем в школе.

Покамы идём по коридору, я чувствую себя куклой, к которой привязаны десятки нитей.Каждый взгляд словно дёргает за одну из них. Незнакомцы кивают, кто-то желаетудачи. Я киваю в ответ, неуклюже одёргивая свитер — тот самый, чтопозаимствовала у Кэссиди. Почему-то надеть его показалось менее странным, чемлезть в собственный шкаф.

—Мы ведь были близки, да? — слова срываются прежде, чем я успеваю их остановить.Лили оборачивается, слегка удивляясь, и замедляет шаг. Щёки вспыхивают, и япоспешно добавляю: — Просто… в моей комнате так много наших фотографий.

—Да, — тихо отвечает она. — Я не хотела ставить тебя в неловкое положение,поэтому и не поднимала тему. Но мы были лучшими подругами с тех пор, какучились в средней школе.

—Всё в порядке, — говорю я, напоминая себе, что ни в чём не виновата. — Лучшезнать правду, чем блуждать в темноте.

—Согласна. Вот твой шкафчик, — кивает она, останавливаясь перед одним из них. Япротягиваю ей бумажку с комбинацией. Она набирает цифры, замок щёлкает, и дверьоткрывается. На внутренней стороне висит ещё одна наша фотография. Я сразуузнаю несколько снимков: такие же были у меня в комнате. — Тебе понадобятсякрасная тетрадь и «Макбет» к первому уроку, — говорит она.

Нафото мы смеёмся. Я обнимаю её за плечи, и мы будто не замечаем никого вокруг,только друг друга. Вспышка — и перед глазами мелькает чужая сцена. Комната,полная людей. Громкие басы. Ощущение тревоги. Лица, до боли знакомые иодновременно чужие. Я не успеваю уловить подробности, и всё исчезает, оставляятупую боль в виске.

Этобыло на самом деле? Или всего лишь игра воображения?

—Прости… за всё это, — бормочу я, перебирая книги в руках.

—Тебе не за что извиняться, — твёрдо отвечает она. — И я не позволю тебеговорить такие вещи.

—Хорошо…

—К тому же, возможно, тебе всё вспомнится, как только ты увидишь Эзру, —добавляет она, хитро прищурившись. — Кстати, вот и он.

Я оборачиваюсь исразу узнаю его. Тот самый парень с фотографий: он обнимал меня за талию,прижимался щекой, улыбался. Он идёт по коридору уверенно, будто знает, что егождут. Кудри мягкого кофейного оттенка стали длиннее, кожа тёплая, загорелая.Рядом с ним идёт другой парень — крупный, внушительный, но с выражением лица,будто он на пороге чуда, как ребёнок на Рождество.

— Далия! —восклицает Эзра и крепко прижимает меня к себе, почти в медвежьих объятиях. Язамираю, ошеломлённая, с приоткрытым ртом. Он держит меня слишком крепко, егогубы едва касаются моего уха, а книги больно впиваются в грудь. Я не могу ниответить, ни пошевелиться. — Слава Богу, ты вернулась, — шепчет он.

— Эзра! —одёргивает его Лили, кладя руку ему на плечо и оттаскивая назад, давая мнепередохнуть. — Полегче. Ты сейчас для неё почти незнакомец.

— Чёрт, извини, —он растерянно смотрит на меня широко раскрытыми глазами. — Просто я очень радтебя видеть. Когда ты очнулась, нам запретили приходить. Говорили, тебе можетбыть тяжело. Теперь я понимаю почему.

— Всё в порядке, —отвечаю я, отводя взгляд и заправляя за ухо выбившуюся прядь. Сердце колотитсятак, что кажется, его слышно всем вокруг. — Я понимаю.

— Не обращайвнимания, — с улыбкой вмешивается второй парень, шутливо толкая Эзру плечом. —У него и так едва ли две рабочие клетки в мозгу остались.

Эзра хмурится итолкает его в ответ:

—Заткнись.

Я растерянносмотрю на Лили в поисках помощи. Она кивает в сторону второго парня и поясняет:

— Это Джеймс. —Тот дружелюбно подмигивает мне. — Но не обольщайся: мозгов у него примерностолько же, сколько у Эзры.

— Эй! —одновременно возмущаются оба.

Звонок раздаётсякак раз вовремя, спасая меня от слишком бурного начала дня. Я искренне радаэтой передышке.

— Увидимся встоловой, — говорит Лили, пятясь по коридору. — Надеюсь, вы к тому временинаучитесь вести себя прилично.

Эзра театральноприкладывает руку к груди и склоняет голову:

— Уже считаюминуты.

Я стараюсьдержаться рядом с Лили, пока мы идём в кабинет английского. Мне совсем нехочется, чтобы меня снова застали врасплох.

— Они всегдатакие? — спрашиваю я.

— К сожалению, да,— отвечает она и, понизив голос, добавляет: — Эзра так в тебя влюблён, чтоведёт себя как полный идиот. Ты сама только что видела.

Я и раньшедогадывалась, что у нас с ним были какие-то романтические отношения, ноуслышать это вслух оказывается куда больнее. Особенно если учитывать, что междумной и Логаном, похоже, тоже что-то было.

Мне неприятнооттого, что я чувствую себя посторонней в собственной жизни. Странно понимать,что когда-то была близка сразу с двумя парнями, которых теперь даже не помню, ичто одного, возможно, предала с другим. Хотя никто из них в этом не виноват.

— Всё будетхорошо, — тихо произносит Лили, легко прочитав мои мысли по лицу.

—Спасибо, — отвечаю я.

Когда мы входим вкласс, разговоры мгновенно стихают. Лили занимает место ближе к доске и смотритна меня с виноватым выражением, будто ей неловко оставлять меня одну.

— У нас здесьрассадка, — с сожалением объясняет она. — Твоё место вон там, сзади.

— Понятно, — киваюя, чувствуя, как внутри всё сжимается от волнения.

Я направляюсь ксвободной парте у стены и сразу вижу его — парня из коридора. Он сидит рядом,наклонившись над тетрадью, и что-то быстро записывает. Тревога сноваподнимается внутри, и я молча молюсь, чтобы моё место оказалось где угодно,только не рядом с ним.

Он поднимаетголову, когда я подхожу, и ручка в его руке застывает. Я осторожно опускаюсь настул, стараясь не смотреть в его сторону и делая вид, что всё происходит какобычно. Выкладываю на парту тетрадь и книгу, когда в класс входит молодаяженщина с шоколадной кожей и множеством тонких косичек, которые она тут жесобирает в аккуратный пучок.

— Доброе утро, —говорит она, садясь на край стола. — Думаю, вы уже заметили, что к намвернулась наша знакомая — живая и здоровая. Давайте поприветствуем Далию ипожелаем ей удачи.

Весь класс сноваповорачивается ко мне. Звучат неуверенные аплодисменты — будто меня поздравляютпросто за то, что я ещё жива. Я опускаю голову, мечтая провалиться сквозьземлю, лишь бы пережить это неловкое мгновение. Парень рядом со мной не хлопает.

— А теперьпродолжим с того места, где остановились в прошлый раз, — объявляет миссУоррен. — Второй акт.

Класс начинаетлистать страницы, отыскивая нужный фрагмент. А я… понятия не имею, где именномы остановились. Когда учительница начинает читать вслух, слова сливаются внечто бессвязное. Без контекста текст кажется хаотичным потоком звуков.

Парень рядомзамечает мою растерянность и то, что я никак не могу найти нужную страницу.Теперь, когда он сидит так близко, я вдруг замечаю необычную деталь: у негоразные глаза. Один ярко-зелёный, другой глубокий, почти тёмно-синий. Контрастнастолько завораживает, что я невольно задерживаю на нём взгляд.

— Тридцатьчетвёртая, — тихо подсказывает он, не поднимая головы от тетради.

Я благодарно киваюи быстро нахожу нужную страницу, но мысли всё равно рассыпаются.

— Ты меня знаешь?— наконец шепчу я.

— Тебя все знают.

— Я не об этом.

— Я понял, —спокойно отвечает он, вновь поворачиваясь к учебнику. Он больше не произноситни слова до конца урока.

ГЛАВА III

AmberRun – «I Found»

Конец учебного днятянется мучительно медленно, и когда он наконец завершается, меня накрываетосознание: придётся возвращаться сюда снова.

И снова. И снова.

С каждой минутоймысль о том, чтобы всё бросить и закрыться в своей комнате до конца времён,кажется всё более заманчивой. Моё тело было бы только «за».

После аварии ячудом отделалась лёгкими травмами, если не считать полной потери памяти. Комаосталась позади, но её последствия всё ещё преследуют меня. Я уже не та, какойбыла, и точно не настолько сильная, какой, наверное, должна быть.

Во второй половинедня солнце наконец пробивается сквозь облака и заливает школьный двор тёплымсветом. Я жду Кэссиди, щурюсь, высматривая её старенькую «Короллу», иприслоняюсь к кирпичной стене возле приподнятой клумбы, стараясь не думать отом, как сильно вымотана.

Быть выброшенной всередину собственной жизни — странное ощущение. Будто тебя сбросили за борт, авсе на берегу спокойно смотрят, ожидая, что ты выплывешь сама. Только я никогда не умела плавать.

Большую частьвремени люди обходят меня стороной, а я, словно потерянный щенок, брожу пошколе следом за Лили. Трудно поверить, что когда-то я шла по этим коридорамуверенно, зная каждый поворот. Возможно, завтра мне хотя бы удастся найтитуалет без посторонней помощи. А может, спадёт и этот напряжённый шок от моеговозвращения, и тогда взгляды перестанут напоминать, будто я только чтосвалилась с Марса.

Из раздумий менявырывает голос — Эзра. Он приближается, медленно возникая в поле зрения.

— Привет.

Нанём школьная спортивная куртка и та самая неуверенная улыбка. Я не видела егосо времени обеда: даже тогда он, кажется, понял, что мне нужно побыть одной.

—Прости за утро, — произносит он. — Знаю, уже извинялся, но чувствую, что долженещё раз.

— О, всёнормально, — отвечаю я, стараясь сохранить спокойствие, хотя внутри лихорадочноищу способ сменить тему. — Правда.

—В школе без тебя было так пусто, — добавляет он и тянется к моей руке. Я тут жеперехватываю лямку рюкзака и переступаю с ноги на ногу. — Я правда рад, что тывернулась, Далия.

— Да… — неувереннопроизношу я. Кусаю внутреннюю сторону щеки, несколько секунд колеблюсь и всё жерешаюсь: — Эзра, ты хороший, правда. Просто мне нужно время. Всё происходитслишком быстро, я пока не готова.

На его лицемелькает тень, будто что-то внутри треснуло.

— Конечно, —спокойно отвечает он.

— Ты не против,если мы просто притормозим?

Я и сама не знаю,как объяснить «парню», которого даже не помню, что мне нужно пространство.

— Я готов ждать, —произносит он.

— Спасибо, —выдыхаю я, и напряжение в плечах чуть спадает.

— Только… незаставляй меня ждать вечно.

Сердце болезненносжимается. Сколько времени мне потребуется, чтобы хотя бы свыкнуться с мыслью,что мы встречались? Для него вечность может оказаться слишком короткой. Развене жестоко давать ему даже крупицу надежды?

Эзра бросаетвзгляд в сторону стоянки и кивает туда:

— Хочешь, подвезу?

— Нет, спасибо.Кэссиди вот-вот подъедет.

— Ты уверена?

— Уверена.

— Ну… тогда дозавтра, — произносит он.

В его голосеслышится лёгкая тень сожаления. Он разворачивается и направляется к стоянке,даже не пытаясь оглянуться.

Мысль о том, чтовсё это придётся пережить снова, обжигает резкой болью в висках. Я закрываюглаза и осторожно массирую их, будто этим можно стереть нарастающую тяжесть.Кажется, чтобы освоиться в этой новой реальности и хоть немного вернуть себесаму себя, понадобится вечность. Хотя… кто вообще эта «я»? Я до сих пор незнаю.

Передо мнойостанавливается машина. Я выпрямляюсь, щурясь от яркого солнца: у тротуараблестит серебристая «Королла» Кэссиди. Волна облегчения накрывает так резко,что хочется улыбнуться. Наконец-то домой. Пусть и в дом, который всё ещёкажется чужим.

Я открываю дверь,опускаюсь на сиденье и с тяжёлым выдохом кладу рюкзак на колени.

— Спасибо, чтозаехала, — бормочу я, нащупывая ремень безопасности.

— Всегдапожалуйста.

Я замираю. Этотголос точно не принадлежит моей сестре. Сердце сбивается с ритма, и, поднявглаза, я вижу за рулём Логана в бейсболке, красной фланелевой рубашке и свиноватой гримасой на лице.

— Что ты здесьделаешь? — слова срываются сами собой.

Он последнийчеловек, с которым мне сейчас хочется оказаться наедине.

— Кэссиди вызвалина подмену в ресторан, прямо в последний момент, — объясняет он. — Клянусь, этоне моя затея. Просто я оказался единственным, кто мог тебя забрать.

Я уже почтихватаюсь за ручку двери, но вовремя вспоминаю: дороги домой я не помню, а идтипешком слишком далеко. С тяжёлым вздохом откидываюсь на спинку сиденья иотворачиваюсь к окну, перебирая пальцами по коленям.

— Ладно, — выдыхаюя.

Получив моёнеохотное согласие, он трогается с места. Машина катится по асфальту, шинымягко шуршат, в салоне нарастает давящая тишина. Внутри всё звенит отнапряжения. Минуты тянутся вязко, и вдруг я замечаю, что улицы за окномнезнакомы. Мы явно свернули не туда. Я резко выпрямляюсь, по спине пробегаетхолодок.

— Куда мы едем?

Логан бросаеткороткий взгляд в мою сторону:

— Хотел показатьтебе одно место. Твоё любимое. Может, поможет вспомнить.

— Не уверена, чтоэто хорошая идея, — бормочу я, но ремень не отстёгиваю. — Только недолго.

— Обещаю, —отвечает он тише. — Тебе понравится. Поверь.

Получив моёмолчаливое согласие, Логан жмёт на газ. Я тянусь к радио, просто чтобызаглушить тишину. За окном пейзаж течёт размытой лентой: оттенки зелёного,коричневого и голубого складываются в мягкое полотно. И если задуматься, извсех возможных жизней, в которые я могла бы очнуться, эта хотя бы красива.

Ривербридж утопаетв горах. Леса, озёра, до океана рукой подать. Всё остальное вызывает вопросы,но сам город будто сошёл с ретро-открытки. Мы проезжаем центр: винтажные лавки,крошечные кафе, пекарни — словно время здесь остановилось.

Я пытаюсь отогнатьнеловкость, представляя, что живу этой жизнью. Что иду по этим улицам, солнцепросачивается сквозь кроны дубов, я заглядываю в витрины и беру кофе на вынос.Но это ощущается как чужая одежда: она не сидит на мне. Иногда я ловлю себя намысли, была ли я вообще частью этого места. Принадлежалали ему хоть когда-то?

Когда молчаниестановится невыносимым, я поворачиваюсь к Логану:

— Ты всегда жил вРивербридже?

— Да, — отвечаетон. — Я здесь вырос. Город хороший, только маленький. А в маленьких городахлюди любят болтать.

— Я уже заметила,— мрачно отзываюсь я. В голосе невольно звучит горечь. Перед глазами всплываютсегодняшние взгляды исподтишка, перешёптывания за спиной.

Логан кривится,будто и сам чувствует себя виноватым, затем включает поворотник и сворачивает сглавной дороги. В боковом зеркале я вижу, как знакомые улицы и прохожиеостаются позади.

— Прости, — тихоговорит он. — Но их можно понять. Такое не каждый день случается. Твоя история,скажем так, необычная.

— Я же неинопланетянка, — бурчу я.

— Конечно, нет.Просто дай время. Всё уляжется. Рано или поздно кто-нибудь облажается сильнее,и внимание переключится. Он ненадолго замолкает, затем понижает голос: — А покау меня есть кое-что, что поможет отвлечься от всего этого.

— Ты ужезаинтриговал, — фыркаю я, но внутри что-то всё же оттаивает.

— Увидишь сама, —отвечает он с лёгкой, тёплой усмешкой.

Спустя некотороевремя мы добираемся до окраины Ривербриджа. Машина грохочет по гравийнойдороге, тесно зажатой густым лесом. Солнечный свет едва просачивается сквозьлиству, и вокруг становится так темно, будто уже вечер. Мы останавливаемся устарого деревянного щита с выцветшей надписью: тропа «Шепчущих Сосен». Логанглушит мотор и, откинувшись на спинку сиденья, бросает на меня взгляд, словноожидая реакции.

— Приехали, —объявляет он.

— Поход? —поднимаю бровь.

— Скорее лёгкаяпрогулка. Обещаю, ничего сложного. — Он протягивает мне ярко-жёлтый дождевик. Япринимаю его, мельком взглянув на небо: от утренней серой хмари не осталось иследа, над головой раскинулось пронзительно голубое полотно. Логан едва заметноулыбается уголком губ: — Просто надень и иди за мной.

Мы выбираемся измашины. Я натягиваю дождевик, поправляю ворот и перебрасываю волосы черезплечо. Логан, сунув руки в карманы, кивает на тропинку, уходящую в густую теньлеса.

Мы идём медленно.Я внимательно смотрю под ноги, чтобы не зацепиться за корни; к счастью, на мнеудобные кожаные ботинки.

— Ты собираешьсярассказать, куда мы идём? — спрашиваю я, пытаясь уловить хоть намёк по еголицу.

— Нет, — отвечаетон сразу, с такой лёгкостью, будто ему действительно нравится играть в этуинтригу. Он не торопится, уверенноподстраиваясь под мой шаг.

Вокруг стоиттишина. Её нарушают лишь треск веток под ногами, мягкий шорох земли и редкоепение птиц. Воздух пахнет хвойной смолой и сыростью, и я вдруг ловлю себя натом, что постепенно начинаю расслабляться впервые за весь день. Природа словносмывает остатки школьной суеты и назойливых взглядов.

— Ты в порядке? —спрашивает он спустя пару минут.

— Да, — отвечаю я,чувствуя, как к щекам предательски приливает кровь. — Прости, что так плетусь.

Он наклоняется,пригибает ветку и придерживает её, пока я прохожу мимо.

— Всё нормально.Природу нужно уметь проживать медленно.

— Так… как давновы с Кэссиди работаете в «Антонио»? — спрашиваю я, стараясь говоритьнепринуждённо.

Тропа постепеннорасширяется, и мимо нас стремительно проносится велосипедист. Теперь мы можемидти рядом, и я встаю с ним вровень.

— Уже месяцевсемь. Там мы и познакомились.

— А встречатьсякогда начали?

— Примерно черезмесяц.

— А когда тыпереехал к нам?

Он усмехается ибросает на меня косой взгляд:

— Это допрос?

— У меня памятькак у рыбки, — пожимаю я плечами. — Прости, что собираю по крупицам хотькакую-то информацию.

Он хрипло смеётся— искренне, без тени насмешки. И в этот момент мне становится чуть легче:похоже, он не собирается снова вести себя так глупо, как в тот день, когда явернулась из больницы.

— Ладно, сдаюсь, —кивает он. — Почти два месяца назад.

— Уже приличныйсрок, — замечаю я.

— Дольше, чем ясам ожидал, — соглашается он.

Но сколько бы я низасыпала его вопросами, ответов всё равно не хватает. Всё важное будто остаётсяза кадром.

— Ты расскажешь,что на самом деле произошло между нами? — спрашиваю я неуверенно. — Я ведь имеюправо знать.

— Я не был уверен,захочешь ли ты это услышать, — признаётся он. Логан вздыхает, кивает в сторонуповаленного дерева и опускается на него. Я с облегчением присаживаюсь рядом:ноги уже гудят от усталости, хотя я всё же оставляю между нами небольшуюдистанцию. — Сначала Кэссиди была просто коллегой, — начинает он. — Мне нравилосьработать с ней в одну смену, но ничего серьёзного между нами не было, покаоднажды она не призналась, что я ей нравлюсь. — Он опускает взгляд. — Тогда ясам не понимал, что чувствую, но решил: почему бы не попробовать?

Он на мгновениезамолкает, пропуская вперёд группу туристов. Мы всё ещё идём по тропе, людной ишумной. Место для таких разговоров не лучшее, но отступать уже поздно.

— Потом онапознакомила меня с тобой, — продолжает он, и уголки его губ едва заметноподнимаются. Он бросает на меня взгляд из-под ресниц. — И мы сразу нашли общийязык. Не знаю почему, но… меня к тебе тянуло. — Он на секунду умолкает, словно подбирая слова.— А потом была та вечеринка. Ты позвонила, попросила забрать тебя. Ты былапьяна. И… ты меня поцеловала.

Я зажмуриваюсь.Где-то неподалёку слышится смех, по гравию шуршат колёса велосипедов. Порывветра бросает мне в лицо прядь волос; я убираю её за ухо и глубоко вдыхаю,стараясь удержаться в настоящем.

— Только тогда японял, что чувствую, — вздыхает Логан. — Но ты сказала, что это была ошибка, ипопросила забыть. Я пытался. Правда пытался. Но не смог. Не мог выкинуть это изголовы. Мне казалось нечестным продолжать отношения с Кэссиди, зная, что произошло…и что я чувствую рядом с тобой.

— Но ты всё ещё сней, — тихо напоминаю я.

Он короткоусмехается, с горечью:

— Всё ещё с ней, —повторяет он. — Потому что я трус. Я собирался всё рассказать, но потомслучилась авария. Я видел, как она переживала… и не смог. Но при этом хотелбыть рядом с тобой.

Я прикусываю щёку.Даже находясь при смерти, каким-то образом я всё равно разрушала жизнь своейсестры.

— Когда я услышал,что произошло… что мог тебя потерять… — Он обрывает фразу и качает головой. —Хотя, наверное, всё равно потерял.

— Я чувствовала тоже самое? — спрашиваю я почти шёпотом.

Он долго молчит,прежде чем признаться:

— Не знаю. Яхотел, чтобы ты чувствовала. Но понимал, что это эгоистично.

Та, кем я сталасейчас, не испытывает к нему ничего. И, возможно, уже никогда не будет. Нопрежняя я… может быть, да. Только это уже не имеет значения. Прежняя я исчезла,а нынешняя не позволит себе предать сестру.

— Я просто хотел,чтобы ты знала: до всего этого я был тебе другом. И остаюсь им. Я рядом. Еслипонадоблюсь, просто скажи.

Я поднимаю взгляд.В его лице читается доброта. И что-то ещё — тепло, надёжность.

—Спасибо, — тихо отвечаю я.

Эти слова лишьподтверждают то, что я чувствовала с самого начала, как только вернулась домой:он был тем, кому я могла доверять. Сейчас таких людей немного. И я не уверена,были ли они вообще. Но каким бы надёжным он ни казался, теперь он уже не можетбыть этим человеком. Прежде чем неловкость успевает нависнуть над намипо-настоящему, он отряхивает руки и поднимается.

— Готова идтидальше?

Я киваю сготовностью, лишь бы поскорее оставить этот разговор в прошлом. Он помогает мнеподняться, и мы продолжаем путь. Тропа постепенно уходит вверх по склону, но явсё ещё не понимаю, куда именно мы направляемся. Я снова бросаю взгляд наЛогана и замечаю на его лице ту самую тень — след мысли, которая явно не даётему покоя.

— Какие у меняинтересы? — выдыхаю я.

— Что?

— Чем я увлекаюсь?Что люблю?

Плечи Логаназаметно расслабляются, на лице появляется мягкое выражение.

— Ты замечательнаяактриса, — говорит он.

— Правда?

— Более чем. Мнеговорили, что без тебя школьный театр давно бы превратился в жалкое зрелище.Кажется, ты играла главные роли почти во всех постановках.

— Хм, — протягиваюя.

Когда я думаю обэтом, удивления почти нет. Возможно, я действительно была хорошей актрисой,если сумела поцеловать парня своей сестры и притвориться, будто ничего неслучилось. Вот только вряд ли это то, чем стоит гордиться. Я резкоостанавливаюсь, услышав вдалеке ровный глухой шум.

— А это что?

— Мы почти пришли,— отвечает он с улыбкой. — Идём.

Тропа сновасужается, и шум становится громче. Я сосредотачиваюсь на каждом шаге, стараясьне отстать, но всё равно плетусь на пару шагов позади. Мы идём так какое-товремя, пока он вдруг не останавливается. Я едва не врезаюсь в него.

Звук усиливаетсядо предела. Я медленно поднимаю взгляд — и замираю. Прямо перед нами водопад:струи воды срываются вниз, сверкая в солнечном свете, на фоне высоких елей иголубого неба. Картина кажетсяпочти нереальной, словно мираж.

Логан мягкокасается моего предплечья, отводя в сторону, чтобы пропустить проходящую мимопару. Это возвращает меня в реальность. Мы карабкаемся по скользким камням,подходя ближе. Несмотря на опасность, я не могу сдержать улыбку — широкую,искреннюю, настоящую. Брызги воды щекочут кожу, и теперь я понимаю, зачем нуженбыл дождевик.

Я протягиваю руку,позволяя ледяным струям скользнуть по пальцам. Вода попадает на лицо, и явздрагиваю: волосы мгновенно намокают. Логан наблюдает за мной с едва заметным,сдерживаемым весельем.

Наверное, сейчас явыгляжу как ребёнок, впервые попавший в парк аттракционов. Но мне плевать. Вэтом маленьком, почти незначительном мгновении я чувствую себя живой.

Не потерянной, непустой, а по-настоящему живой.

***

Только когда мывозвращаемся на тропу — я с мокрыми волосами, он с промокшей шапкой, —адреналин начинает понемногу отступать. В лесу без солнечного света воздух сталощутимо холоднее, и то, что я промокла до нитки, явно не помогает. Но оно тогостоило.

— Я часто сюдаприходила? — спрашиваю я, стараясь скрыть озноб. Усталость тяжёлым грузомоседает в теле.

— Иногда здесьустраивают вечеринки, — объясняет он. — И ещё твой отец часто приводил тебясюда. Но, насколько мне известно, ты давно здесь не была.

— А где он? — Язамедляю шаг. — Никто даже не упоминал о нём.

Он бросает на менясочувственный взгляд через плечо и пожимает плечами:

— Не знаю. О нёмпочти не говорят. Всё, что я слышал, — он ушёл много лет назад.

Какое-то время мыидём молча. Затем Логан тихо произносит:

— Прости. Мне неследовало подниматься к тебе в комнату той ночью.

Его словаотрезвляют. Всё, чего мы, возможно, достигли за последний час, мгновеннорассыпается.

— Мы могли быначать всё сначала, — с сожалением продолжает он. — Всё получилось бы. Ты быничего не помнила. Всё стало бы так, как должно было быть.

Я долго молчу, незная, стоит ли вообще что-то отвечать. Но боль в его голосе отзывается во мне иснимает часть злости. Внутри всё сжимается, словно я уже проходила через этотконфликт. И тогда всё закончилось поражением.

— Прошлого невернуть, — тихо произношу я. — Но мы можем постараться, чтобы оно неповторилось.

— Да… —откликается он, опуская голову и пряча руки глубже в карманы. — Мы почти дошлидо машины.

И на этом разговоробрывается. До самого дома мы больше не произносим ни слова.

***

Когда мысворачиваем на Вудхэйвен-драйв и останавливаемся у дома, первым бросается вглаза полицейская машина, припаркованная у тротуара. От этого вида в животе всёмгновенно сжимается, и я тревожно смотрю на Логана.

После короткойпаузы выхожу из машины и иду к дому. Логан следует за мной. Входная дверьраспахнута настежь. На пороге стоят Эвелин с непроницаемым выражением лица имужчина в полицейской форме. Увидев меня, она не меняется в лице, и я непонимаю, рада ли она моему возвращению или совсем наоборот.

Полицейскийповорачивает голову и бросает в мою сторону попытку улыбки из-под густых усов.

— Что происходит?— спрашиваю я, переводя взгляд с одного на другого.

— Добро пожаловатьдомой, Далия, — сухо произносит Эвелин и кивает на мужчину. — Это офицерЭдвардс.

Он заметностарается выглядеть дружелюбно, но я всё равно непроизвольно делаю шаг ближе кЛогану.

— Здравствуй,Далия, — говорит он. — Рад тебя видеть.

Эвелин сжимаетгубы в тонкую линию.

— У него естьнесколько вопросов… по поводу той ночи. Аварии.

— Я… почти ничегоне помню, — отвечаю, чувствуя, что этот разговор не имеет смысла. Я ведь дажесобственного имени не знала, когда очнулась. Почему они думают, что вдругвспомню, что произошло в ту ночь?

— Ничегострашного, — говорит офицер ободряюще и протягивает руку. — Мы никуда неспешим. Нам просто нужно восстановить картину событий. Разумеется, вприсутствии твоей матери. Это тебя устроит?

Я смотрю наЭвелин, пытаясь уловить хоть намёк на эмоцию, но её лицо остаётся неподвижным,словно каменное.

— Думаю, да, —медленно произношу я.

Эвелин киваетофицеру и отходит в сторону, давая ему пройти в дом.

— Пройдём? —предлагает она.

Я уже собираюсьшагнуть следом, но Логан останавливает меня лёгким касанием локтя и склоняетсяближе.

— Хочешь, яостанусь?

— Нет, всё впорядке, — отвечаю я. Но едва слова слетают с губ, как внутри всё сжимается. Яне уверена, что сказала правду.

Он отпускает меня,коротко кивает, и я вхожу в дом. В гостиной сажусь на диван напротив офицераЭдвардса. Эвелин устраивается рядом, сплетя пальцы на коленях. Офицерраскрывает блокнот на чистой странице, и меня накрывает дежавю — будто сновасижу на приёме у доктора Эллиса.

— Итак, вы знаете,что в ту ночь были на вечеринке? — начинает он.

— Да.

Он перелистываетнесколько страниц назад:

— Она проходила вдоме Софи Ву, так?

Имя мне ничего неговорит, но Эвелин кивает. Офицер продолжает:

— Предположу, тамбыл алкоголь?

— Я не знаю, —честно отвечаю я.

— У неё амнезия,если вы вдруг забыли, — холодно замечает Эвелин, и я мгновенно чувствуюблагодарность за её вмешательство.

Офицер поднимаетруки в примирительном жесте:

— Конечно. Мыпросто пытаемся восстановить картину. Надеялись, что вы уже готовы говорить.Далия, может быть, ты всё-таки вспомнила что-нибудь ещё?

Я прикусываювнутреннюю сторону губы, пытаясь собрать воедино разрозненные, словно случайныекадры, которые мозг вытащил из той ночи, и ту вспышку памяти, накатившую утромв коридоре. Вряд ли из этого можно извлечь что-то полезное. Я даже не уверена,было ли это реальностью или сознание просто играет со мной.

— Когда будешьготова, — ободряюще произносит он.

— Простите, но я…ничего не могу вспомнить, — качаю я головой.

Это не совсемложь. Просто кажется, что всё это не имеет смысла.

— Жаль, — говоритон, и на его лице мелькает явное разочарование. — В ту ночь слишком многое несходится. Даже самая мелочь может что-то прояснить. В твоей машине нашлиоткрытую бутылку алкоголя, но в твоей крови — ни капли. Как ты это объяснишь?

Щёки заливает жар.Я снова качаю головой:

— Я…

— Думаю, насегодня достаточно, — твёрдо говорит Эвелин, поднимаясь с дивана.

— Мисс Марлоу, —пытается возразить он, — мы просто хотим рассмотреть все возможные версии…

— И она уже всёрассказала. Очевидно, что сейчас она не в состоянии отвечать на вопросы, —холодно парирует Эвелин.

Её голос холоден иточен, как лезвие. По спине пробегает дрожь. Офицер Эдвардс на секундутеряется, будто пытается подобрать более мягкую формулировку, но Эвелин ужевстаёт, подводит его к двери и, не оглядываясь, захлопывает её.

Смотреть, как онавыставляет полицейского, словно назойливую муху, странно — и, надо признать,впечатляюще. Судя по её невозмутимому лицу, делает она это далеко не впервые.

— Бесполезно, —бормочет она. — Им просто нечем заняться. Никогда не позволяй им разговариватьс тобой наедине, слышишь?

Я растеряннокиваю:

— Хорошо.

— Копы в этомгороде всегда были против тебя, — добавляет она, и в голосе слышится давнеераздражение. — Всё зашло слишком далеко. То, что у тебя в прошлом были парочка«косяков», не даёт им права допрашивать тебя после аварии, которая чуть нестоила тебе жизни. Я и так держу их на расстоянии, но, похоже, они только иждут подходящего повода вцепиться.

— «Косяков»? —переспрашиваю я, настораживаясь.

Она понимает, чтосказала лишнее:

— Сейчас не обэтом. У тебя был тяжёлый день. Пойдём поужинать. Я закажу что-нибудь вкусное.

С этими словамиона уходит на кухню, а я остаюсь в гостиной, пытаясь понять: визит офицераЭдвардса — всего лишь попытка собрать улики или скрытая угроза?

ГЛАВА IV

Daughter– «Youth»

Через несколько ночей после визита полиции мне снится первый яркий, почтиосязаемый сон. Я стою у подножия детской площадки, затерянной в бесконечномлесу. Ледяной ветер скользит по коже, словно чьи-то холодные пальцы. Вокруг нетни звука, ни движения. Сначала кажется, что я одна, но потом замечаю мальчикана качелях.

Он смотрит прямо на меня с удивительной серьёзностью. Его глаза разногоцвета: один синий, другой зелёный. Он едва заметно толкается ногой от земли, икаждый скрип цепей звучит глухо и зловеще.

Над головой тянется мутно-серое небо, густое, как грязная вода. Всёвокруг застыло в странном ожидании. Я чувствую, как внутри поднимается тревога:вдруг мальчику нужна помощь?

Стараясь не напугать его, я натягиваю улыбку и приседаю рядом.

— Привет. Как у тебя дела?

Он молчит. Качели продолжают раскачиваться, цепи жалобно скрипят.

— А родители где? Ты здесь один?

Тишина. Я медленно поднимаюсь и оглядываюсь. Площадка пуста. Небостремительно темнеет, ночь надвигается с неестественной скоростью, будто кто-товыкручивает циферблат времени. В груди нарастает глухое ощущение опасности.Кажется, за нами наблюдают.

— Эй… нам лучше уйти отсюда, — говорю я почти шёпотом и протягиваю руку кмальчику. — Хочешь пойти со мной?

Он моргает. Лицо остаётся бесстрастным, будто высеченным из камня. Но наэтот раз он произносит:

— Ты проснулась?

— Что?

— Ты проснулась?

Он не смотрит на меня — его взгляд направлен куда-то за моё плечо. Язамираю, и в тот же миг площадку разрывает ослепительная вспышка белого света.Мальчик поднимает руку и указывает пальцем. Я оборачиваюсь и успеваю заметитьпару ярких фар, мчащихся прямо на меня.

Задыхаясь, я бросаюсь в сторону, но, не успев коснуться земли, просыпаюсьс резким рывком, вцепившись в одеяло. Грудь тяжело вздымается, дыхание сбилось.

В дверь стучат. Я щурюсь от солнечного света, заливающего комнату. Сердцевсё ещё гулко колотится. Несколько секунд нужно, чтобы понять: это был сон.Только сон. Но такой реальный, будто я действительно там побывала.

Доктор Эллис предупреждал, что такое возможно. Мозг работает на пределе,пытаясь восстановиться, и это вызывает странные, почти правдоподобные сны. Ястараюсь удержать обрывки, пока они не рассыпались окончательно. Это должночто-то значить. Обязательно должно.

— Далия? — голос Кэссиди за дверью заставляет меня вздрогнуть. — Тыпроснулась?

— Ага, — хрипло отвечаю я.

— Я приготовила завтрак. Тебе стоит поесть, если не хочешь опоздать вшколу.

Когда её шаги затихают в коридоре, я бросаю взгляд на часы и понимаю, чтопроспала. Будильник, разумеется, отключён. На ходу натягиваю одежду, стараясьуспокоить бешеный стук сердца, и спускаюсь вниз, где воздух густо пропитанароматом чего-то тёплого и сладкого.

Кэссиди аккуратно перекладывает блинчик на тарелку и ставит её накухонный остров. Я сажусь напротив, сглатывая слюну.

— Спасибо, — искренне говорю я и тут же принимаюсь за еду, пока онаустраивается рядом на высоком табурете.

Мы едим молча, каждый в своих мыслях. Слышно лишь позвякивание вилки отарелку да тихое шипение масла на сковороде. Я невольно вспоминаю разговор сЛоганом на тропе «Шепчущих Сосен» — о нашей семье. Тема, возможно, болезненная,но молчать дальше кажется неправильным.

— Слушай… — неуверенно начинаю я. — На днях Логан кое-что упомянул.

Кэссиди склоняет голову набок и делает глоток апельсинового сока.

— Про нашего отца, — добавляю я, и замечаю, как напрягаются её пальцы,всё ещё сжимающие стакан. — Я заметила, что вы как будто никогда о нём неговорите.

Она глубоко вдыхает. В её взгляде появляется та серьёзность, которой япрежде за ней не видела.

— Я знала, что рано или поздно ты спросишь, — признаётся она. — Мы неговорим о нём, потому что он подонок. Он бросил нас много лет назад.

— Почему?

— Он изменил, — коротко бросает она. Моё сердце сжимается, а завтраквдруг становится тяжёлым, будто камень в желудке. — А потом просто ушёл, когдамама сказала, что не собирается делить его с другой. И всё, словно нас никогдаи не было.

— Это ужасно, — шепчу я.

— Ещё бы, — откликается Кэссиди. — И самое мерзкое то, что та женщинабыла маминой клиенткой. Она прекрасно знала, что он не свободен, ей просто былоплевать.

Кэссиди качает головой, встаёт и берёт свою тарелку. Я молча протягиваюей и свою: аппетит исчез.

— Это же полный кошмар, — бросает она и с глухим стуком опускает посуду враковину. — Я до сих пор не понимаю, как он мог так поступить.

— Я тоже, — бормочу я, стараясь не думать о Логане, но его образ невыходит из головы.

— После того как он ушёл, нам троим нужно было держаться вместе. А мытолько сильнее отдалились и так и не оправились, — её голос заметно тише. —Твоя авария заставила меня понять, сколько времени мы потратили на ссоры. Ябольше не хочу продолжать так.

Я выдавливаю рассеянную улыбку, чувствуя, как ладони становятся влажными.

— Ладно… — вздыхает она. — Слишком тяжёлый разговор для завтрака. Япереоденусь, потом отвезу тебя в школу.

— Хорошо.

Когда дверь её комнаты закрывается, я остаюсь на месте и думаю, что лучшебы вообще не завтракала.

***

Даже спустя несколько часов после начала уроков я не могу выбросить изголовы ни отца, ни Эвелин, ни собственные ошибки. Почему я позволяю себезаводить интрижку, зная, что именно это когда-то разрушило мою семью изаставило меня ненавидеть его? Может, я просто пытаюсь привлечь внимание.Может, это странная форма мести. Как бы я ни объясняла, всё равноотвратительно. Просто отвратительно.

Я меняю учебники у шкафчика, когда чьи-то ладони внезапно закрывают мнеглаза. Я вздрагиваю, и в груди поднимается волна паники.

— Угадай кто, — шепчет низкий голос, его дыхание щекочет ухо.

— Не лучшая идея задавать такой вопрос человеку с амнезией, — бурчу я,стараясь выровнять дыхание.

Эзра смеётся и убирает руки.

— Попалась, — произносит он с озорной улыбкой. — Доброе утро, красавица.

— Привет, — бормочу я, невольно думая, помнит ли он наш недавнийразговор.

— Провожу тебя до класса, — предлагает он, идя рядом. По пути онздоровается с одноклассниками, а я опускаю взгляд в пол и молча направляюсь ккабинету биологии.

Мы успеваем пройти всего несколько шагов по коридору, когда я замечаюпарня из моего класса по английскому. Я и не знала, что он сегодня в школе:кажется, он пропустил утро. Он поднимает взгляд. Наши глаза встречаются, исердце у меня мгновенно сжимается.

Эти глаза — те самые, что были у мальчика из моего сна, мрачные,гетерохромные. В памяти всплывают образы: качели, скрип цепей, его молчаливоепредупреждение.

Но он не останавливается. Просто опускает голову и спокойно идёт впротивоположную сторону. Я оборачиваюсь, не сводя с него взгляда.

— Эзра, — вырывается у меня, пока я показываю на мальчика. — Кто это?

— Мэддокс Бейн, — отвечает он мрачно. — А что?

— Просто так, — вру я, стараясь выглядеть равнодушной.

Эзра суёт руки в карманы куртки с нашивкой.

— Он странный. Ни с кем почти не разговаривает, всегда сам по себе.

Я не могу отделаться от мысли, не накручиваю ли я себя. Может, простопереношу сон в реальность. И всё же эти глаза: один синий, другой зелёный. Этоне может быть совпадением. Между мальчиком из сна и Мэддоксом явно есть связь.Должна быть. Но Эзра ничего не замечает: он спокойно идёт рядом, не подозревая,как лихорадочно крутятся мои мысли.

— В общем, я тут подумал… может, погуляем сегодня вечером?

— Я думала, мы решили не торопиться, — осторожно напоминаю я.

— Знаю. — В его голосе слышится воодушевление. — Считай это простымсвиданием, без давления. Чтобы получше узнать друг друга.

— Но ты и так меня знаешь.

— Тогда пусть это будет свидание, чтобы ты узнала Эзру Ривера, — парируетон с усмешкой.

— Как волнующе, — поддразниваю я, останавливаясь у двери в класс. — Нучто ж, Ривера, попробуй меня удивить.

— Буду у тебя в шесть, — бросает он через плечо и исчезает в потокеучеников.

***

Как и обещал, Эзра появляется у моего дома ровно в шесть.

— Место назначения — сюрприз, — говорит он с лёгкой улыбкой.

Его сюрпризы уже начинают утомлять, но я решаю подыграть. Эзра вежливоздоровается с Эвелин, а мне протягивает небольшой букет. Затем галантнопредлагает руку, будто мы собираемся не в машину, а на бал.

Мы едем по дороге, утопающей в зелени. Деревья кажутся особенно сочнымина фоне пасмурного, свинцового неба. Мысли уносятся в глубь леса: япредставляю, каково это — стоять там, окружённой только ветром, листвой ишёпотом природы.

Мимо мелькает детская площадка, и сон снова всплывает в памяти. Яневольно замираю, перед глазами вспыхивают разноцветные глаза — один синий,другой зелёный. Рядом Эзра постукивает пальцами по рулю в такт музыке из радио,не замечая моего напряжения.

Страх всё ещё живёт внутри, особенно в машине. Металлический корпус,ремень на груди, отражения в окнах — всё это напоминает, как резко и необратимоизменилась моя жизнь. Но я заставляю себя не зацикливаться. Сейчас не время длястрахов. Сейчас я просто еду навстречу вечеру и стараюсь дышать ровно.

— Ну, что хочешь узнать? — он прерывает тишину и бросает на меня короткийвзгляд. — Спрашивай что угодно.

— Куда мы едем?

— Что-нибудь обо мне, — поправляет он с лёгкой улыбкой.

— Ну, ты-то как раз знаешь, куда мы едем.

Он усмехается, не отрывая взгляда от дороги:

— Это сюрприз. Следующий вопрос.

— Ладно… Сколько мы уже встречаемся?

— Два года, — отвечает он без колебаний. — Знаю, звучит как вечность, да?

— А как мы познакомились?

— Зацепились на вечеринке. Ты давно на меня запала, и в итоге я добилсятебя, — говорит он своей фирменной самоуверенной улыбкой.

— Как романтично, — фыркаю я с лёгким сарказмом. Честно говоря, ничуть неудивлена.

В моей комнате лежит целая россыпь фотографий: мы пьяные, обнимаемся,дурачимся. Я без труда представляю эту сцену — школьная вечеринка, нам пошестнадцать, кто-то включает медляк, мы неловко сталкиваемся и вдругоказываемся слишком близко. Интересно, что же тогда заставило меня сдаться.

— Современная любовь, — соглашается он с притворной серьёзностью.

Я смеюсь:

— Ага.

— Но если честно, — добавляет он чуть тише, — я самый счастливый парень вмире.

Он сворачивает на парковку, и я внезапно понимаю, что всё это времясовсем не следила за дорогой. Свет фар отражается в боковом зеркале. Яоборачиваюсь и замечаю колесо обозрения: оно возвышается на другой сторонеулицы, венчая шумную ярмарку.

Ветер приносит обрывки музыки, смех, восторженные крики. Уверена, вблизиэто окажется полным сенсорным хаосом, но отсюда всё выглядит почти волшебно,словно кадр из фильма: мигание гирлянд, сладковатый запах жареной кукурузы исахарной ваты, искры фейерверков, рассыпающиеся в небе.

Я украдкой смотрю на Эзру. Он внимательно следит за моей реакцией, илёгкое волнение скользит в его взгляде.

— Неплохой сюрприз? — спрашивает он.

Я киваю, не пытаясь скрыть улыбку.

— Вполне.

— Этот фестиваль проходит каждый год. Что-то вроде терапии от сезоннойдепрессии, — усмехается он и выходит из машины.

Через несколько минут мы растворяемся в толпе. Карнавальные палатки,яркие огни, звонкий смех и визг детей с разрисованными лицами, за которыми едвапоспевают родители. Повсюду стайки школьников — вечно смеющихся, громких,перекрикивающих музыку и друг друга.

В моей руке — пушистая розовая сахарная вата, в его руке яблоко вкарамели, которое он лениво покусывает, не сводя с меня глаз. Где-то сбокуподкрадывается головная боль, пульсирует в виске, но я стараюсь её не замечать.Сейчас я не хочу думать ни о боли, ни о снах, ни о страхах, только о мгновении.

Мы проходим мимо палатки с игрой в дротики, и Эзра неожиданноостанавливается.

— Хочешь, я выиграю тебе мишку?

— Можешь сыграть, но мишка мне ни к чему.

— Ну пожалуйста, — он надувает губы, дразня. — Это же мило.

— Если я чего-то хочу, я стараюсь добиться этого сама. В этом смысл игры.

Я иду дальше, но он быстро догоняет, и наши руки невзначай касаются. Яловлю себя на мысли, насколько же равнодушна к этому прикосновению. Эзрасимпатичный, заботливый, явно влюблён в меня. Когда-то мы были вместе, нотеперь… ничего. Ни трепета, ни ожидания, ни даже тех самых банальных бабочек вживоте.

Иногда мне хочется хоть на миг увидеть ту, прежнюю Далию: понять, какойона была, о чём мечтала, что чувствовала. Но даже если бы я часами вглядываласьв осколки прошлой жизни, этого всё равно было бы недостаточно. Всё, что делаетнас собой — пережитое, обстоятельства, принятые решения — исчезло. И вернутьэто невозможно. Как же хотелось бы, чтобы окружающие это понимали.

— Ладно, — говорит он после короткой паузы. — Вернёмся к нашей игре. Естьещё вопросы?

— Хм… — тяну я, отрываю кусочек сахарной ваты и кладу его в рот. — Курткас нашивкой, — киваю на его плечо. — Ты что, спортсмен?

Он расправляет плечи и с самодовольным видом выпячивает грудь.

— Капитан футбольной команды.

— Ну конечно. А я случайно не чирлидерша?

Он громко смеётся, запрокидывая голову.

— Даже близко нет, — усмехается он, бросая палочку от карамельного яблокав урну. — Физическая активность точно не про тебя. Ты была театралкой. Причёмзанудной.

— Эй, полегче, — смеюсь я, толкая его в плечо. — Театр — это утончённо,придурок.

— Я не говорил, что это плохо. Мне как раз такие и нравятся.

Я замолкаю, потом тихо спрашиваю:

— Эзра… как ты ко всему этому относишься?

— К твоей занудности?

— К тому, что я тебя не помню.

Его лицо мгновенно становится серьёзным.

— Это тяжело, — произносит он. — Будто ты погибла в той аварии. Только несовсем. Ты жива, но уже не ты. И теперь для меня словно… чужая.

Я не ожидала, что именно он сможет так точно выразить то, что я сама едвамогла сформулировать: будто я действительно погибла в тот день и теперь всеголишь призрак в чужом теле.

— Но я говорю себе, что это лишь временно, — тихо добавляет он. — Я всёещё надеюсь.

— Временно?

— Ну да. Есть же шанс, что память вернётся, правда? А если нет, я всёравно верю, что мы сможем вернуть то, что у нас было.

Он тянется к моей руке и переплетает пальцы с моими. Я с трудомсдерживаюсь, чтобы не вырвать её из его ладони. Как и Кэссиди, он явно ничегоне понимает: ни про меня, ни про Логана. После всего, что случилось, они обасмотрят на меня как на святую, будто я хрупкая, идеальная. Но я не святая. И ужточно не та, кем они меня видят.

Хочется вырваться из этой неловкой откровенности. Я резко поднимаю взглядна яркие неоновые огни впереди.

— Мы можем прокатиться на колесе обозрения? — выпаливаю я, не особенноизящно.

— О, — удивляется он. — Если хочешь.

Мы стоим в очереди, и Эзра держится совсем рядом. День незаметно уступаетместо сумеркам, воздух становится прохладнее. Я прячу руки в карманы и начинаюподпрыгивать на носках, пытаясь согреться. Наконец подходит наша очередь, и япочти сразу жалею о своём решении, едва ступив в шаткую кабинку. Металлическийпол под ногами дрожит, кабинка слегка покачивается, и сердце отзываетсятревожным стуком.

Эзра садится рядом. Колесо медленно поднимается вверх. Внизу раскрываетсявид на мерцающие огни Ривербриджа: город кажется ожерельем, рассыпанным втемноте. Вдалеке чернеют горы, а на небе одна за другой вспыхивают первыезвёзды. Здесь, наверху, воздух становится ледяным. Я поджимаю ноги под себя инаблюдаю, как облачко моего дыхания растворяется в тишине.

Я вдыхаю холодный воздух и впервые за долгое время ощущаю странноеспокойствие, словно мир замирает.

— Красиво, — тихо говорю я.

— Красиво, — повторяет он эхом, но смотрит не на пейзаж, а на меня. Комподкатывает к горлу, и я изо всех сил стараюсь этого не показать.

Он придвигается ближе, и я мысленно молю, чтобы поездка закончилась какможно скорее. Внизу слышны крики и музыка шумных каруселей, но здесь, впокачивающейся капсуле, будто вакуум, изоляция.

— Это скоро закончится, да? — спрашиваю я, не сводя взгляда с мерцающихогней.

— Боишься высоты? — дразнит он, наклоняясь ближе.

Я смотрю вниз. До земли далеко, и от одной этой мысли живот сжимается втугой узел. Кажется, сегодня колесо поднимает выше, чем в прошлый раз.

— Возможно.

— Не переживай, всё абсолютно безопасно, — говорит он и протягивает рукуза моей спиной.

Мы достигаем самой верхней точки. Кабинка останавливается и покачивается,будто нас подбросили в воздух, и время застывает. Я глубоко вдыхаю холодныйвоздух, пытаясь удержать равновесие внутри себя.

— Знаешь, скажу честно, — произносит он. — Есть часть меня, которая тебезавидует.

— Почему?

Он опускает взгляд на пёстрый фестиваль внизу, где всё сияет, мигает извенит, потом снова смотрит на меня. Свет и тени от огней скользят по его лицу,делая его старше и серьёзнее. Он осторожно касается моих волос. Я замираю.

— Есть воспоминания, которые я бы с радостью стер из памяти, — произноситон почти шёпотом.

Всё вдруг становится слишком громким: огни, крики, высота. Эзра. Егоблизость. Я зажмуриваюсь. Голова пульсирует от напряжения, в виске вспыхиваетрезкая боль, словно от вспышки фотоаппарата. Пот выступает на лбу, волосылипнут к коже. Несмотря на прохладу, в куртке душно. Я ёрзаю, не находя себеместа.

— Далия? — его голос доносится будто издалека.

Я бросаю на него взгляд, цепляясь за остатки контроля.

— Ты в порядке?

Глотаю ком в горле и качаю головой.

— Думаю, мне нужно выйти.

Он смотрит несколько секунд, будто пытается понять, серьёзно ли я илипросто ищу повод сбежать. Потом кивает.

— Мы почти приехали. Скоро выйдем.

Но легче не становится. Волна тошноты подступает к горлу. Я сжимаюкулаки, наклоняюсь вперёд. Хочется опуститься на пол кабинки и спрятать головумежду коленей. Голова будто трескается изнутри, а каждое покачиваниечувствуется как удар по нервам. С каждой секундой всё труднее сдерживаться,чтобы меня не вырвало прямо здесь.

Я поднимаю глаза, и всё плывёт. Мир вращается, расползается по краям. Яхватаюсь за поручень, чтобы не потерять равновесие.

— Вот, — Эзра протягивает руку.

И в тот же миг перед глазами вспыхивает чужая рука. Резкое движение,тянущееся ко мне, словно в замедленной съёмке. Сердце сжимается от внезапнойпаники. Внутри вспыхивает крик — глухой, будто доносящийся из глубины памяти. Ярезко отдёргиваю руку и отталкиваю Эзру. В глазах темнеет.

— Не трогай меня!

Он тут же поднимает ладони, словно сдаётся. А я мечусь взглядом междутёмной линией деревьев и ослепительными огнями ярмарки. Всё сливается в одно, имозг отказывается это обрабатывать.

— Прости, — быстро говорит он. — Я только хотел помочь.

Мне нужно несколько секунд, чтобы понять, что случилось. Щёки горят,дыхание сбивается. Люди вокруг оборачиваются. Я прикрываю рот рукой, будтопрячусь за этим жестом.

— Боже мой… я не знаю, что на меня нашло. Прости. Мне так жаль.

Он слабо усмехается, как будто пытаясь разрядить обстановку, и нервнопроводит рукой по волосам.

— Всё нормально, правда. — Он делает короткую паузу. — Ты точно впорядке?

— Думаю, да…

— Точно?

Я киваю чуть быстрее, чем нужно.

— Точно. Просто… давай постараемся хорошо провести время, ладно?

Я сжимаю руки до боли, ногти впиваются в ладони. Стараюсь не вздрагиватьот каждого крика вдалеке, прогоняю образы тени и леса из головы. Мы молчим доконца поездки. Когда кабинка наконец останавливается, я делаю шаг — и ногиподгибаются. Эзра успевает поймать меня, не давая упасть.

Он почти несёт меня к ближайшей скамейке. Даже когда я сажусь, дрожь непроходит. Ноги подрагивают, будто я всё ещё там, наверху, в пустоте.

— Далия… мне кажется, ты не в порядке, — тихо говорит он.

— В порядке. Просто… просто дай мне минутку.

Голова пульсирует, боль стучит в висках, и я не успеваю скрыть гримасу.Всё внутри будто распадается на осколки.

— Пошли, — произносит он, кивая в сторону выхода. — Я отвезу тебя домой.

Я нехотя поднимаюсь, чувствуя стыд. Доктор Эллис предупреждал: будутфлешбеки, странные сны, тихие отголоски памяти. Но он не говорил, что возможныгаллюцинации — такие яркие, такие настоящие, что реальность начинает рушиться.

***

К тому моменту, как Эзра подвозит меня домой, улицы уже окутывает тьма.Когда мы подходим к двери, датчик движения срабатывает, и мягкий светразливается по крыльцу, превращая его в крошечный островок тепла и безопасностипосреди холодной темноты.

Но даже этот свет не прогоняет тревогу. Увиденное на колесе ощущается какещё один слайд из хаотичного набора воспоминаний той ночи, как фрагментразбитой мозаики, неловко вставленный обратно в картину, которую я давноперестала понимать.

Мы останавливаемся у двери. Я кладу руку на ручку и замираю — на долюсекунды, будто в этом движении может таиться опасность.

— Прости, что сорвалась на тебя, — искренне говорю я, и лицо невольноискажается виноватой гримасой.

— Пустяки, — отвечает он с натянутой улыбкой. В его голосе слышно лишьстарание быть вежливым, не усложнять. — Не переживай.

— Ладно, — киваю я. — Мне правда понравилось… ну, до того, как всё пошлонаперекосяк.

— Мне тоже. Я рад, что ты согласилась.

Повисает тишина. Он смотрит пристально, не отводя глаз, и я понимаю: этотот самый момент прощального поцелуя. Если бы всё было как раньше, он бы неколебался. Но сейчас он словно не уверен, имеет ли право. Между нами виситстранное пространство, зона неопределённости, зыбкая граница, и я не знаю, чтосказать.

Следуя импульсу, я приподнимаюсь на носках, тянусь вперёд и мягко касаюсьего щеки губами. Лёгкий, почти призрачный поцелуй. Когда отстраняюсь, ловлю наего лице удивление, которое тут же сменяется широкой, сияющей улыбкой.

— Спокойной ночи, Эзра, — шепчу я.

— Спокойной, — отвечает он, всё ещё улыбаясь.

Он разворачивается и идёт к машине. Я открываю дверь, захожу внутрь и, неоглядываясь, закрываю её за собой. Прислонившись к двери, выдыхаю — тяжело,будто выпустила наружу что-то, что слишком долго держала в себе. Остаюсь одна.И вдруг остро ощущаю: его реакция, эта сияющая улыбка, почему-то заставила меняпочувствовать, будто я совершила огромную ошибку.

ГЛАВА V

Phoebe Bridgers —«I Know TheEnd»

Позади раздаются быстрые шаги, и в следующий мигчьи-то руки мягко обнимают меня за плечи. Я едва не спотыкаюсь, но тут жечувствую, как Эзра целует меня в макушку. Он выпрямляется, и я снова обретаюравновесие. Неловко усмехнувшись, делаю шаг в сторону, стараясь аккуратноотстраниться. Эзра, словно ничего не замечая, легонько хлопает меня по волосам.

— Привет, — говорит он.

В его взгляде появляется надежда. Сердце сжимается.Я тоже улыбаюсь, но сдержаннее:

— Привет.

Мы направляемся в столовую. В коридоре, как обычно,полно людей, но многие всё равно оборачиваются, когда я прохожу мимо.

— Я не хочу повторяться, — тихо произношу я, — но мыдоговорились не торопиться.

Для меня это значит избегать показных проявленийчувств на публике. Возможно, он понимает это иначе.

Он коротко смеётся:

— Но это было до того, как ты меня поцеловала.

— Эзра… — в голосе слышится разочарование. — Это былпросто поцелуй в щёку, знак благодарности. Он ничего не значил. Извини, если тыподумал иначе.

На секунду его лицо темнеет, но он быстро берёт себяв руки.

— В любом случае, вечер был замечательный, — говоритон, — и, думаю, нам стоит как-нибудь его повторить.

Идея снова пойти на свидание с Эзрой уже не кажетсятакой ужасной, особенно после вчерашнего вечера, который, надо признать, прошёлвполне неплохо. Но если это и есть предел, то, возможно, продолжать не стоит.Быть рядом с человеком, которого совсем не помнишь, становится всё труднее скаждым днём. Где-то в глубине сознания шепчет голос: пора остановиться, нестоит давать ему ложную надежду. Но справедливо ли это? Ведь прошло так маловремени.

— Может, позовём Лили и Джеймса? — предлагаю я,надеясь перевести разговор в другое русло.

— Далия, — мягко начинает он, — я имел в виду совсемне это…

— Вызывали?

Разговор обрывается на полуслове: Джеймс распахиваетдвери столовой и с широкой улыбкой обнимает нас за плечи, увлекая внутрь. Япочти с облегчением благодарю судьбу за это вмешательство, и неловкий моментрассыпается, как карточный домик. Но Эзра явно раздражён: он косится на своеголучшего друга, пока мы пробираемся сквозь шумную толпу.

— О чём ты? — спрашивает Эзра.

— Услышал своё имя, — отвечает Джеймс, даже неподозревая, что прервал важный разговор. — Я умираю с голоду. А вы?

— Ага, — откликаюсь я, не глядя на Эзру.

Когда мы проходим линию раздачи и садимся к Лили занаш обычный столик, она тут же тянется ко мне и слегка приобнимает.

— Вот кого я хотела увидеть, — весело говорит она.

Я снимаю пластиковую крышку с контейнера с салатом.

— Правда?

— Как насчёт того, чтобы сбежать отсюда на паручасов после обеда?

— Звучит заманчиво, — осторожно отвечаю я. — Но,пожалуй, мне всё-таки не стоит больше прогуливать.

Лили надувает губы, словно я сказала что-то обидное.

— Ну же. Тебе нужен перерыв. И, между прочим, у тебяесть самая уважительная причина. Просто скажи, что у тебя болит голова иличто-нибудь в этом духе.

— Простите, — вмешивается Джеймс, подняв руку, будтов классе. — А как же мы?

— Что — «мы»?

Он делает выразительный жест, будто ответ очевиден.

— Нас что, даже не приглашают?

— Точно нет, — спокойно отвечает Лили.

Джеймс фыркает, изображая смертельную обиду, но Лилидаже не удостаивает его взглядом. Эзра мрачно ковыряется в тарелке, и я едваудерживаю улыбку, видя его тихое недовольство. Поворачиваюсь к Лили:

— И что ты задумала?

— Шопинг, конечно, — с заговорщицким блеском вглазах отвечает она. — Есть отличные магазины примерно в часе езды отсюда. Апотом можем заодно и поужинать.

Я глубоко вздыхаю, колеблясь, пока Лили складываетруки в умоляющем жесте и хлопает ресницами, будто это может хоть как-топовлиять на моё решение. Мысль вырваться из Ривербриджа и подальше от школыхотя бы на один день кажется соблазнительной. Заодно это шанс получше узнатьсвою «лучшую подругу».

— Ты уверена, что прогулять — это нормально? — всёещё сомневаюсь я.

Лили закатывает глаза и фыркает:

— Боже, в этой версии ты просто пример дляподражания. Обычно это я страдаю чувством вины за пропуски.

Джеймс прыскает со смеху:

— Серьёзно. Ты же раньше постоянно прогуливала.

И правда, один день не станет концом света.

— Ладно, уговорила, — сдаюсь я и грожу Лили пальцем.— Но если Эвелин меня убьёт, это будет на твоей совести.

Лили театрально крестится:

— Беру всю ответственность. Даже надгробие закажу.

Когда раздаётся звонок, оповещая об окончании обеда,я встаю, беру поднос и направляюсь к мусорке. Выбросив остатки, поворачиваюсь —и замираю. Эзра стоит прямо за моей спиной. Он смотрит в пол, руки сжаты вкулаки, лицо напряжено. По его виду ясно: он собирается что-то сказать. В грудиподнимается неприятное предчувствие.

— Рада, что проведёшь день с Лили? — спрашивает он,не поднимая взгляда.

— Да, — отвечаю я спокойно. — Думаю, нам стоитпросто побыть вместе. По-дружески.

Он кивает, затем резко поднимает глаза и говоритпрямо:

— Далия, мне правда понравился вчерашний вечер.Очень. Я понимаю: у тебя сейчас всё вверх дном, ты чувствуешь себя потеряннойи, возможно, не помнишь, кто я для тебя. Я это принимаю. Но я не могу простовзять и выключить свои чувства. — Он делает глубокий вдох. — Я люблю тебя. Ихочу, чтобы ты это знала. Я готов ждать столько, сколько понадобится. Я неотступлю, хорошо?

Меня охватывает тревога.

— Эзра... — начинаю я осторожно. — Я ничего не могутебе пообещать. Я не хочу давать ложную надежду. Может быть, я так и не...

— Знаю, — перебивает он. Голос становится тише, нотвёрже. — Но я не сдамся.

Повисает напряжённая пауза. Я почти слышу, как вушах стучит кровь. И вдруг чей-то голос разрезает тишину. Я вздрагиваю иинстинктивно делаю шаг назад.

— Далия! — зовёт Лили, торопясь к нам. — Мы теряемдрагоценное дневное время. У нас всего несколько минут, чтобы ускользнуть, поканикто не заметил.

Я колеблюсь. Всё ещё стою рядом с Эзрой и почтирешилась сказать ему, что не стоит тратить на меня силы. Для меня всё уже ясно:это тупик. Но он смотрит с тем же упрямым выражением, в котором читается одно —он не отступит. Я не нахожу нужных слов и просто поворачиваюсь к Лили, кивая:

— Ладно.

— Хорошего тебе дня, — говорит Эзра. Он стараетсязвучать бодро, но я слышу, как в этих словах дрожит разочарование.

Лили хватает меня за руку и тянет к выходу. Уже напарковке она шепчет:

— Держи голову пониже. Бежим.

Мы почти бегом несёмся к её машине. Несмотря насомнения, я чувствую, как внутри поднимается лёгкий всплеск адреналина от того,что мы нарушаем правила. Возможно, позже я пожалею об этом, особенно еслиузнает Эвелин. Но сейчас приятно просто вырваться из привычной обстановки.

— Если кто-нибудь спросит, скажу, что у меня жуткиеспазмы и пришлось уйти домой, — шепчет Лили, оглядываясь по сторонам. — Этотномер всегда срабатывает.

Я едва сдерживаю смешок, пока она не чертыхаетсясебе под нос, хватает меня за руку и тянет за старый грузовик. Я послушноследую за ней, прижимаясь к холодному металлу и стараясь не оступиться.

— Идёт, — кивает Лили на школьное крыльцо.

Мисс Уоррен выходит, роясь в сумке, и направляется ксвоей машине. Мы замираем, прячась в укрытии. Я задерживаю дыхание. Ноги горятот напряжения: слишком долго мы сидим на корточках, спрятавшись за грузовиком.Лили, припав к окну кабины, напряжённо следит за каждым её движением.

Мисс Уоррен тянется к дверце и вдругостанавливается, оглядывая парковку. Лили резко пригибается, и я следом за ней.Наши взгляды встречаются, сердце на мгновение будто замирает. И только когдараздаётся рёв мотора и машина неспешно катится прочь, я позволяю себе вдохнутьполной грудью.

Лили выдыхает, приваливается ко мне плечом иоблегчённо улыбается. Я наконец позволяю себе рассмеяться.

— Едва пронесло, — шепчет она с озорной ухмылкой,выпрямляется и протягивает мне руку.

Мы подходим к серебристой машине, которая выглядитдороже, чем весь этот паркинг вместе взятый. Лили открывает дверь, и в ответраздаётся мелодичный сигнал. Она устраивается за рулём и коротко кивает,предлагая садиться. Я опускаюсь на мягкое кожаное сиденье, проводя пальцами пообивке — несомненно, вещь недешёвая.

Лили поворачивает ключ. Её светлые волосы вспыхиваютв солнечном свете, двигатель оживает, и из колонок тут же льётся поп-мелодия.Знакомая, слишком уж знакомая: на миг мне мерещатся летние поездки с опущеннымиокнами, её смех, перемешанный с текстом песни. Только вот понять, смеётся лиона сейчас по-настоящему, я не могу.

— Всё, поехали к чёрту отсюда, — заявляет Лили,когда мы защёлкиваем ремни.

Она включает передачу, бросает быстрый взгляд взеркала и выезжает с парковки. Но стоит нажать на газ, как машина дёргаетсявперёд рывком, и Лили в панике жмёт на тормоз. Нас обоих швыряет вперёд, ремниболезненно впиваются в грудь.

— Чёрт… — выдыхает она, когда мы замираем в каких-тосантиметрах от металлического забора.

Моё сердце бешено колотится, в глазах темнеет,голову пронзает фантомная боль. Я несколько раз моргаю, пытаясь вернутьрезкость, пока трещины на стекле и силуэты веток не растворяются. Конечно, этолишь наваждение.

Лили с выпученными глазами смотрит на забор. Моярука дрожит, когда я осторожно касаюсь её пальцев, будто пытаюсь ухватиться зареальность. Её мышцы напряжены, как струны.

— Ты в порядке? — шепчу я. — Это ведь простослучайность.

Она резко вдыхает и выдыхает с коротким нервнымсмешком.

— Прости. — Она проводит ладонью по юбке и бросаетна меня виноватый взгляд. — Новая машина. Позволь попробовать ещё раз.

На этот раз она осторожно выворачивает с парковки.Постепенно напряжение уходит из её движений. Мне же требуется больше времени,чтобы прийти в себя: стоит закрыть глаза, и перед внутренним взором вспыхиваеткровь. Но дыхание постепенно выравнивается, сердце перестаёт стучать в ушах, ия откидываюсь на спинку сиденья.

Дальше мы почти не разговариваем. Лили включаетрадио, но весёлые песни звучат слишком громко и вовсе не к месту. Я молчасмотрю в окно. Солнечные лучи просачиваются сквозь кроны деревьев и оставляютна асфальте мозаичные узоры.

Город будто стряхнул с себя привычную тяжесть. Людизаполнили улицы: кто-то идёт с кофе, кто-то несёт пакеты из магазинов, кто-тосмеётся на скамейке в парке. Вскоре эта витрина жизни остаётся позади. Мыпокидаем городскую черту и въезжаем в горы, петляя по шоссе между холмами исоснами.

Лили опускает стёкла, и я высовываю руку, чувствуя,как ветер скользит между пальцами. Горы постепенно переходят в зелёную долину сдомиками, разбросанными по склонам. Как же здесь красиво. Удивительно: япрожила здесь всю жизнь и ни разу не устала от этого пейзажа.

— Почти приехали, — говорит Лили, убавляя музыку.

Я поворачиваюсь к ней, откидывая волосы с лица.

— Мы всегда едем так далеко только ради покупок?

— Хотя бы раз в месяц, — отвечает она. — Ривербриджмилый, но там вообще нечем заняться.

Ривербридж действительно красив. У него свой ритм итихое очарование. Но я понимаю, почему он кажется тесным и скучным для Лили,девушки, у которой, кажется, весь мир у ног.

— А что ты собираешься делать после школы?

— Странно слышать это от тебя, ведь мы говорили обэтом миллион раз, — чуть неловко улыбается она. — Я поступаю в Вашингтонскийуниверситет в Сиэтле. Если всё сложится, лет через десять ты будешь называтьменя доктор Лили Маршалл.

— Впечатляет.

— Родители в восторге, — произносит она без особогоэнтузиазма.

— А я когда-нибудь говорила, кем мечтала стать? —спрашиваю я.

Она смягчается, будто радуясь смене темы.

— Университет не про тебя. Ты всегда мечтала осцене, — говорит она с лёгкой тоской. — Наверное, пошла бы учиться на актрису.Но больше всего ты хотела просто сбежать отсюда, как можно дальше.

— А куда именно?

Лили смеётся сухо, без капли юмора.

— Да хоть куда.

Мы подъезжаем к огромному торговому центру наокраине города, название которого мне даже ни о чём не говорит. Лили паркуется,глушит двигатель, деловито поправляет лацканы пиджака и выскальзывает наружу. Яследую за ней.

— Это место — настоящая жемчужина, — заявляет она стакой гордостью, будто сама участвовала в его строительстве.

Внутри Лили будто включает внутренний навигатор: неоглядываясь, идёт прямиком к магазину с сияющей вывеской «Плезир». Я тороплюсьследом. Она почти сразу выхватывает с вешалки чёрное кружевное платье вобтяжку, прикладывает к себе и прищуривается, всматриваясь в зеркало.

— Как тебе? Походит?

— Ага. Точно твой стиль. Примерь.

Лили довольно улыбается, вешает платье на руку иснова исчезает в ряду новых коллекций. Я останавливаюсь у ближайшей стойки:взгляд цепляется за изумрудное платье с мягким блеском ткани. Оно выглядитроскошно. Но, заметив ценник, я торопливо возвращаю его на место. Простопосмотреть, не покупать.

Через пару минут понимаю, что Лили наблюдает за мнойкраем глаза.

— Как ты вообще со всем этим справляешься? — тихоспрашивает она.

Вопрос выбивает почву из-под ног. Я фиксирую взглядна ковролине, будто он способен подсказать ответ.

— Честно? Такое чувство, что просто жду, когдапроснусь. Будто всё это сон, и я просто плыву по течению.

— Ммм, — только и произносит Лили.

Я подбираю слова, взвешиваю каждое.

— Словно живу чужую жизнь. Она не моя. И я даже неуверена, пройдёт ли это когда-нибудь.

— Пройдёт, — мягко отвечает она.

Ком мгновенно подступает к горлу.

— Необязательно возвращаться к тому, что было. Тывправе выбирать. Это твоя жизнь, даже если сейчас она кажется чужой. И решатьвсё равно тебе.

И только теперь понимаю, как сильно мне хотелось скем-то этим поделиться.

— Спасибо, Лили, — шепчу я, стараясь удержать голосот хрипа.

Свитер выскальзывает из моих рук, и я перехожу кследующему ряду.

— Всегда пожалуйста. Только потому, что когда-то тымечтала уехать из города и стать звездой, не значит, что тебе это до сих порнужно. Ты можешь вообще ненавидеть актёрство.

— Верно, — киваю я. — Иногда кажется, будто от менявсё ещё чего-то ждут. Мне нужно было это услышать.

— Ну что, может, есть ещё какие-нибудь проблемы,которые мне стоит разрулить? — прищуривается она.

— Ну… — голос чуть дрожит. — Я начала вспоминатькакие-то странные обрывки. Воспоминания.

Она наклоняет голову:

— Воспоминания?

— Думаю, да. Но они обрывочные. Словно кто-тораскидал куски пазла от разных картинок и пытается собрать из них одно целое.Только они вообще не подходят друг другу.

— О чём ты?

Я колеблюсь, не зная, стоит ли продолжать.

— Например… когда ты сегодня резко нажала на газ, явдруг увидела стекло, всё в осколках, и кровь. Кажется, я начинаю ловитькрошечные образы той ночи.

Лили внимательно смотрит, не мигая.

— Жутко.

— Ага.

— Это всё?

— Почти. Недавно мне ещё приснился очень странныйсон.

— Сон? — в её голосе появляется напряжение.

— На детской площадке стоял маленький мальчик. Яуверена, это был Мэддокс. У него были такие же глаза.

Лили замирает, перестаёт копаться в одежде и смотритна меня так, будто я только что заговорила на китайском. Атмосфера между намименяется мгновенно.

— Мэддокс Бейн? Ты серьёзно? Почему он вообще тебеснится?

— Я не знаю! — выпаливаю я, чувствуя, как к лицуприливает жар.

— Мэддокс Бейн, — повторяет она с насмешкой. — Да онже полный отстой, Далия.

Она резко оборачивается, будто пытаясь подчеркнутьсказанное.

— Ты хоть раз видела, чтобы он нормальноразговаривал с людьми? Он вечно один, шляется по коридорам, как тень. Это…крипово.

Внутри всё сжимается. Неожиданно поднимаетсякакая-то защитная реакция. Я отпускаю одежду и скрещиваю руки. Да, я тожезамечала, что он держится особняком. Но это ещё ничего не значит.

— Я ведь теперь такая же, — тихо говорю я.

— Это другое, — отмахивается она. — Ты пережилатравму.

— Может, Мэддокс тоже… кто знает.

Лили закатывает глаза и резко поднимает руку:

— Далия, вот это, — она машет ладонью на уровнеплеч, — это мы. А Мэддокс — вот здесь, — она опускает руку почти к полу.

— Почему?

— Потому что мы сами добились всего, что у нас есть.Я — лучшая в классе. Ты — самая талантливая актриса. Эзра — капитан команды.Джеймс — его тень и обаятельный придурок.

Я криво усмехаюсь:

— Ты только что расписала нас так, будто рекламнуюброшюру школы.

— Так и есть, — пожимает она плечами. — Тутвыигрывают те, у кого есть талант, связи и деньги. Мы просто играем поправилам.

— То есть такие, как Мэддокс, всегда на дне? Это тыхочешь сказать?

— Я ничего не «хочу сказать», — отрезает она ипримеряет блузку, критически оглядывая себя в зеркале. — Так оно работает.

— Как скажешь, — вздыхаю я.

— И, кстати, — щебечет она, легко толкнув менялоктем в бок, — только не вздумай сказать Эзре, что тебе снятся другие парни.Сгорит от ревности.

Он бы сильно удивился, если бы знал хотя быполовину.

— Не скажу, — отвечаю я.

Она тут же меняет тему, и я решаю промолчать — и омашине, что едва не сбила меня, и о той жуткой руке, тянувшейся ко мне из толпына фестивале.

— Я примерю это, — заявляет она, выхватывая свешалки чёрное платье. — Пошли со мной в примерочную, мне нужно твоё мнение.

— Конечно, — отвечаю я с натянутой улыбкой.

Мы идём к примерочным. Я опускаюсь на мягкую подушкув зоне ожидания, пока Лили скрывается за шторкой. Через пару минут она выходит,собирает волосы в хвост, разворачивается перед зеркалом, будто на подиуме, ивнимательно рассматривает себя со всех сторон.

— Ну как?

— На тебе смотрится потрясающе, — говорю я.

Но, наблюдая за ней, чувствую, как моё самоуважениестремительно падает. У меня нет проблем с внешностью, но я завидую её лёгкости.Ей комфортно в собственном теле, а я всё ещё будто в чужом, как будто пришла вгости.

— Что-то не так, — хмурится Лили и ставит руки набёдра. — Кажется, дело в талии. Жаль, платье классное.

— Нет, Лили, оно тебе идеально подходит, — настаиваюя. Однако её выражение не меняется. — Честно.

Сотрудница примерочной, складывая одежду, бросает нанас взгляд и неожиданно вмешивается:

— А почему бы вашей подруге тоже не примерить этоплатье?

— Мне? — переспрашиваю я.

— Да, вам, — кивает она.

Лили оборачивается ко мне, чуть прищурившись:

— Ну что, хочешь попробовать?

— Эм… ну… а почему бы и нет?

Она скрывается за шторкой и через пару минут выходитуже в своей обычной одежде, но с улыбкой, в которой чувствуется напряжение.Протягивает мне платье:

— Держи.

Я осторожно принимаю его, захожу в примерочную,снимаю джинсы и водолазку — ту самую, что одолжила у Кэссиди. Натягиваю платье,и сердце уходит в пятки: оно садится идеально, будто сшито специально для меня.Провожу ладонью по кружевной юбке и не могу оторваться от отражения.

Слегка смущаясь, выхожу из кабинки. Служащаявосхищённо ахает, а у Лили от удивления на секунду буквально отвисает челюсть.Я неловко смеюсь, бросаю взгляд в зеркало и начинаю теребить торчащую нитку. Ониобе подходят ко мне.

— Это платье будто создано для вас, — с неподдельнымвосторгом говорит продавщица.

— Она права, — тихо добавляет Лили. В её голосе уженет привычного веселья. — Ты просто обязана его взять.

Я колеблюсь. Несмотря на её слова о том, что мояжизнь принадлежит мне, сейчас я ощущаю, будто смотрю на чужую девушку. Красиваяодежда не возвращает мне себя. Наоборот, я словно та девчонка с фотографии настене моей комнаты — та, что стояла на вершине школьной иерархии и смотрела навсех свысока. Та, которой я больше не хочу быть.

— Может, в другой раз, — произношу я наконец.

Лили выпрямляется, её лицо становится непроницаемым.

— Ты уверена?

— Угу, — киваю я, бросаю последний взгляд в зеркалои возвращаюсь в кабинку, чтобы снять платье.

Когда выхожу, Лили не отрывает взгляда от платья,будто пытается прожечь в нём дыру. Продавщица уже аккуратно вешает его обратно.И только позже, когда Лили высадит меня у дома, я пойму: в её взгляде не былони восхищения, ни растерянности. В нём пылала только яростная, обжигающаязависть.