Цитаты из книги «АКТРИСА», страница 2

У него давно уже не было матери, и нежданная ласка от посторонней женщины, о которой он не знал, в сущности, ничего, кроме ее имени, вызвала в душе такую бурю, что слезы сами собой выступили на глазах. Он сидел, не шевелясь, слушая мурлыканье Муськи и писк котят, слепо тыкающихся в пушистый материнский живот, стремясь согреться.

Ей понадобилась минута, чтобы дойти до точки. Божественно хороша, и такой останется навеки. Он размял шею, подвигал плечами, выпрямился, вытянулся в струну. Сегодня все иначе. Сегодня ему не придется прятаться и убегать. Его лицо выплывет из моря лиц перед ней всего на миг, и она даже не успеет понять… Пора. Он вытянул руки вперед и ввинтился в стену из людских спин, прокладывая себе путь между телами. Где-то впереди звенел и переливался смех женщины, которая должна была сегодня умереть.

Оба не произнесли больше ни слова. Уже давно намеки и подсказки им не требовались. Поза, темп, ритм выбирались интуитивно. Даже миг небытия, кульминация, ради которой все затевалось, наступал одновременно, и они, растворяясь друг в друге, синхронно умирали и тут же возрождались — сплетенные в едином порыве.

— Ты меня ему продал! — закричала Олеся. — В обмен на то, что было нужно тебе! На деньги, — ее лицо скривилось от отвращения, — на эти гнусные, мерзкие деньги…

Это был крах ее брака, а возможно, и всей жизни. Она не видела искаженного в бешенстве лица Сергея, не слышала, как он со всей силы ударил кулаком по перегородке рядом с ее головой. Ей хотелось просто истончиться, рассыпаться в пыль и улететь подальше отсюда. Олеся зажмурилась и закрыла уши руками…

Ее черты воплощали собой идеал, но эту гармонию следовало уничтожить, ибо она была великим обманом, фальшивым блеском, за которым глаз не различал правду: порочность, продажность и высокомерие. Тварь — другого имени для нее не подобрать. Но у этой твари больше нет пары. Замкнулся контур: ей — последняя вершина, ему — центр.

Массовка на сцене зашевелилась активнее, в зале — Левашов ощутил это кожей — даже дыхание затаили. Хуня, только что проревевший очередную тупую шутку, замер с видом олигофрена и повернулся лицом к заднему плану, позволив публике лицезреть свои обтянутые далеко не боксерскими трусами ягодицы: из глубины к авансцене неторопливо шла женщина. Вета Майер.

И дождался. Пришли девяностые с вооруженными противостояниями, арестами и волной загадочных суицидов среди чиновников. Уваровского отца чаша сия миновала — низко летал. Отец Михаила летал куда выше, а потому упал очень больно — насмерть.

И тут он понял, зачем вынес кошке рыбу и чего ждет. Чистое суеверие. В глубине души теплилась надежда, что, сделав доброе дело, он получит Олесю назад. Накормив кошку, которую хотела накормить она, а Сергей не сомневался, что кошка та самая, он, вроде как, заслужит прощение. Бред чистой воды! Уваров покачал головой и поднялся. Кошка настороженно подняла мордочку, но глядела не на него, а мимо, за спину. Сергей и сам почувствовал чье-то присутствие сзади и обернулся.

Александр машинально поднял с пола длинный шарф из тончайшего шелка, поднес к лицу и вдохнул аромат духов. Ее запах. Он оставался на всем, что она носила, чего касалась: верхние ноты легкие, чуть терпкие, потом неожиданно глубокое “сердце”, кружащее голову, а в послевкусии внезапно намек на сладость. Майер опустился на кровать, положил шарф на колени и разгладил — бережно, будто вместо ткани под пальцами была ее кожа.