Читать книгу: «Несломленный»

Глава 1

Витька провёл всё лето 1958 года с дедом в лесу — среди запаха хвои, треска костра и бесконечного шороха ветра в кронах деревьев. Солнце не щадило его: кожа стала тёмной, почти чёрной, будто он впитал в себя землю и жаркое небо.

Но лето закончилось. Пора было в школу.

Шестой класс он окончил в девятой школе… только вот школы больше не было. За лето её закрыли — говорили, то ли аварийная стала, то ли просто «рассыпалась». Всех учеников перевели в пятую. Она находилась ближе, всего пятнадцать минут пешком, но выглядела почти так же: длинный серый барак из щитов, с облупившейся краской и перекошенными окнами. Такие называли «финскими». Разве что немного имела больше размер.

Витька зашёл за учебниками.

Внутри пахло пылью, старой бумагой и чем-то старческим. За столом сидела женщина — сухая, с острым носом и тонкими губами, будто всегда сжатыми от недовольного вида. Она подняла глаза… и замерла.

Смотрела так, будто перед ней стоял не мальчишка, а кто-то, вернувшийся с того света.

— Ты откуда такой чёрный? — спросила она, прищурившись.

Витька даже не моргнул. Уголок его губ чуть дёрнулся.

— Да нас в девятой школе покрасили. Отмыться никак не могу.

Женщина фыркнула, но взгляд стал жёстче.

— Где живёшь? Мне всё равно, где и как тебя покрасили. Фамилия, адрес.

— Бараки Леваневского, девятнадцать, квартира один. Прощаев Виктор.

Она записала что-то в журнале, тяжело вздохнула и покачала головой:

— И чего это вас сюда перевели… У нас своих таких — валом. А тут ещё вы.

Витька пожал плечами, будто речь шла не о нём:

— Что делать… Мы пока учились — школу разрушили. Развалилась. Теперь, может, и эту разнесём.

Женщина вдруг усмехнулась впервые.

— Не страшно. У нас новую строят, кирпичную. Через год будет готова. А если и её разрушите — так мы вам ещё спасибо скажем.

Витька чуть вытянулся, будто получил приказ.

— Задание понял. Приступить к исполнению?

— Иди уже, исполнитель… — махнула она рукой.

Он сложил книги в авоську, сетка неприятно резала пальцы, и вышел на улицу.

Дорога домой шла вдоль длинного забора ремзавода. Металлические листы глухо дребезжали от ветра. Где-то внутри звенели молотки.

Витька шёл спокойно, чуть сутулясь, перекидывая авоську из руки в руку. И вдруг из-за угла вышли двое пацанов.

Они вышли синхронно, как будто заранее отрепетировали. Одинаковые — не то братья, не то просто похожие до смешного: одинаковые куртки, одинаковые стрижки, одинаково наглые лица.

Встали поперёк дороги. Витька сделал шаг в сторону. Они — тоже. Он в другую. Они снова перекрыли путь. Тишина повисла густая, липкая.

«Ну понятно…» — мелькнуло у Витьки в голове.

Он медленно поставил авоську на землю. Книги глухо стукнулись друг о друга. Затем закатал рукава — неторопливо, без суеты — и пошёл вперёд.

Один из пацанов вдруг запрыгал перед ним, выставив кулаки — изображал бокс. Лицо у него было самодовольное, почти весёлое. Он не успел ничего сказать. Хлёсткая оплеуха раздалась, как выстрел. Парень рухнул на задницу, ошарашенно моргая, будто не понял, что вообще произошло. Его губы приоткрылись, но слова не вышли.

Витька уже пошёл ко второму. Тот замер на секунду… потом резко развернулся и побежал. Быстро, неловко, не оглядываясь.

Витька остановился. Подошёл к сидящему. Тот всё ещё хлопал глазами, держа ладонь у щеки.

— Кто ты такой? — спокойно спросил Витька. — И зачем на людей кидаешься?

Он чуть наклонился, взгляд стал холоднее. Витька продолжил:

— Я теперь здесь каждый день ходить буду. Если попадёшься — не жалуйся потом.

Пауза.

— А пока… скажи брату своему: если трусит и брата защитить не может — всю жизнь в шавках ходить будет.

Витька выпрямился, подобрал авоську.

— Всё. Пока. Привет брату.

И пошёл дальше, не оборачиваясь.

А за спиной ещё долго стояла тишина.

Глава 2

Первое «приключение» новая школа Витьке уже выдала — ещё до того, как он переступил её порог. И если начало оказалось таким, то путь дальше обещал быть тернистым, с занозами и синяками. Он это чувствовал кожей, той самой, что за лето стала тёмной и грубой от солнца и ветра.

До дома он дошёл спокойно — каких-то триста метров, не больше. Забор ремзавода остался позади, шум металла постепенно стих, уступая привычной дворовой тишине, в которой всегда прятались крики детей, лай собак и редкие окрики взрослых.

Сестрёнка выбежала ему навстречу, как только заметила его силуэт. Маленькая, растрёпанная, в выцветшем платьице, она закружилась вокруг него, подпрыгивая, будто пружинка, смеясь и что-то быстро-быстро рассказывая, сбиваясь на полуслове.

Она любила его так, как дети любят только самых близких — почти как мать. А может, и больше. Потому что мать она почти не видела.

Мать уходила затемно, в шесть утра, когда двор ещё спал и даже собаки ленились лаять, и возвращалась поздно — к десяти вечера, уставшая, с потухшим взглядом и руками, пахнущими кухней и чужой едой. Работала в кафе кухрабочей за такую зарплату, что и говорить было стыдно.

Витька об этом и не говорил. Просто понимал.

Деньги, которые он заработал летом в лесу, мать сразу отложила — «на чёрный день». Из них только немного потратила: купила ему одежду в школу — новую рубашку, штаны, пахнущие складом и краской, — приодела сестрёнку и позволила себе платье. Простое, но аккуратное. Витька запомнил, как она его примеряла — осторожно, будто боялась испачкать ещё до того, как наденет.

Он шёл домой и думал.

В шестом классе всё было просто — он брал сестрёнку с собой в школу. Она тихо сидела рядом, рисовала каракули в старых тетрадях или старательно выводила буквы в ученических прописях. Учителя ворчали, но терпели.

Теперь — новая школа. И вряд ли там позволят такое. Мысль эта неприятно крутилась в голове, как камешек в бутылке.

«Куда её?.. С кем?..»

Ответ напрашивался сам — к бабушке. Но с бабушкой всё было не так просто.

Первое сентября уже дышало в спину — оставалось два дня. Завтра надо вести сестрёнку, пробовать оставить… а если не получится — значит, придётся пропустить первый день. И от этой мысли внутри становилось тяжело, будто он уже опаздывает куда-то на что-то важное.

Дома Витька не стал тянуть время. Он быстро растопил плиту, разбил яйца на сковородку — белок зашипел, свернулся, запах жареного хлеба наполнил комнату. Сделал кисель — густой, чуть комковатый, но сладкий.

Сестрёнка сидела за столом, болтая ногами, и смотрела на него с доверием, будто он умел всё на свете. Он накормил её, потом поел сам, не спеша, молча.

После обеда они пошли на поляну, которая была между бараками — вытоптанная, пыльная, с редкими клочками травы, упрямо пробивающейся сквозь землю. Здесь собирались все: от малышей до почти взрослых ребят.

Кто-то играл в лапту, кто-то носился в догонялки, где-то уже начиналась возня, переходящая в драку, а через минуту — снова смех и мир. Жизнь кипела, шумела, бурлила.

Для малышей насыпали огромную кучу песка — целую гору, в которой они копались, строили свои крепости и тут же их разрушали.

Это был свой мир. Чужих здесь не любили. Стоило появиться кому-то не из их двора — старшие быстро объясняли, где выход. Иногда словами, иногда — без слов.

Витька смотрел на всё это спокойно, чуть со стороны. Он уже был возрастом где-то между — не маленький, но и не старший.

Сестрёнка быстро оказалась в песке — смеялась, копала руками, вся перемазалась, как маленький чумазый воробей.

Когда солнце стало клониться к вечеру, Витька позвал её домой.

Она шла рядом, усталая, но довольная, оставляя за собой пыльные следы.

У дома он остановился, взял тряпку, намочил её в тазу и аккуратно стал очищать сестренку от песка. Воды было мало — каждая капля на счету.

Вода здесь была не просто водой. Она была большим трудом, болью, а иногда — почти подвигом.

За водой ходили далеко — к Иртышу. Три километра туда, три обратно. С коромыслом, с двумя ведрами, которые сначала казались лёгкими, а потом начинали тянуть руки вниз, будто живые.

Берег был крутой, почти отвесный. Узкая тропка шла по камням — шаг в сторону, и можно сорваться. Спуск — с замиранием сердца, подъём — с тяжёлым дыханием.

Летом ещё терпимо, а зимой…

Зимой дорога превращалась в испытание. Идёшь с полными ведрами, ноги скользят, дыхание паром вырывается изо рта… и вдруг — прямо у дома — падаешь. Вода выплескивается, ведра гремят.

Поднимаешься… и идёшь снова. Потому что иначе нельзя.

Иногда, когда Витька нёс воду, между лопатками вдруг простреливала боль — резкая, как нож. В глазах темнело, ноги становились ватными.

Он ставил ведра на землю, садился прямо там, где стоял, и сидел минут десять, молча, стиснув зубы. Потом вставал и шёл дальше.

Вот так добывалась вода.

Зимой топили снег — на умывание, на стирку. Огромное везение, если снег окажется чистым. Летом собирали дождевую воду в бочки. Так и жили.

Рядом находилось предприятие ГУТАП — там пытались решить проблему. Пробурили скважину, глубоко, метров на двести. Воду нашли. Только она оказалась солёной, как море.

Пить её было нельзя, но на хозяйство — годилась. Насос работал почти без остановки, вытягивая из глубины эту почти бесполезную воду.

Когда Витька шёл к Иртышу, сестрёнка всегда шла с ним.

Маленькая, упрямая, держалась за коромысло, будто это была их общая ноша. Она вообще была с ним везде — хвостиком. Оставить её было не с кем. Соседи — на работе. Дома — пусто.

Бабушка с дедушкой… их тоже редко застанешь. У них было шесть дочерей, и они обходили их по очереди — по одной в день. Вот тебе и вся неделя.

Витька положил сестрёнку спать, долго сидел рядом, слушая её ровное дыхание. А сам думал о завтрашнем дне. Поведёт её к бабушке. Застанет — хорошо. Не застанет…

Он тяжело выдохнул и посмотрел в темноту…значит, в школу не пойдёт.

И от этого внутри было странное чувство — будто жизнь уже начала ставить ему условия, в которых не было правильных ответов. А просто надо было выбирать. И не ломаться.

Глава 3

Витька проснулся с ощущением, что день уже начался без него — будто время чуть опередило, и надо догонять.

Он сразу поднялся, не разлеживаясь. Дел было много.

Сначала он аккуратно разложил всё, что нужно для школы: новая рубашка, ещё чуть жёсткая после магазина, штаны, тетради, книги — всё сложил так, чтобы утром не метаться. Он делал это внимательно, почти по-взрослому, словно понимал: порядок — это единственное, что здесь можно удержать под контролем.

Оставив сестрёнку дома, он быстро сбегал к колонке. Вода там была солёная, тяжёлая на вкус, но для мытья годилась. Металлическая ручка скрипела, отдавая в ладони холодом, когда он качал воду.

Вернувшись, он принялся за хозяйство.

Сначала помыл пол — тряпка скользила по доскам, оставляя за собой тёмные влажные полосы, которые медленно высыхали. Потом протёр пыль — с подоконника, с простого стола, с узкой полки, где стояли кружки и пара старых книг. Вымыл посуду — тщательно, до скрипа.

Когда всё было сделано, он включил радио.

Приёмник зашипел, поймал волну, и комната наполнилась голосами. Шёл детский спектакль — с музыкой, с разными голосами, с такими словами, от которых перед глазами сами собой возникали картины.

Витька сел на табурет, подперев подбородок рукой, и слушал.

Два часа пролетели незаметно.

За окном медленно темнело — сначала серело, потом всё стало мягко-синим, а потом почти чёрным. Лишь где-то вдалеке ещё держался тусклый остаток света.

Сестрёнка, устроившись на половике у его ног, незаметно уснула. Она свернулась калачиком, поджав под себя руки, и тихо дышала.

Витька осторожно наклонился, поднял её — лёгкую, тёплую — и переложил на кровать, поправив одеяло.

После этого он занялся ужином.

На столе быстро появились простые вещи: солёная капуста, помидоры — всё своё, из бочек, стоявших в большом, сыром погребе. Там всегда пахло землёй, холодом и чем-то терпким, солёным.

Он заварил кисель из сухого концентрата — густой, сладкий, с лёгким привкусом порошка.

Когда всё было готово, сестрёнка проснулась. Она вышла из комнаты, сонно потирая глаза кулачками, волосы торчали в разные стороны.

Витька молча умыл её — вода была прохладной, она поёжилась — и посадил за стол.

Она скривилась, упрямо отвернулась.

— Не хочу…

Каприз в голосе был тихий, но настойчивый.

Витька посмотрел на неё строго, без злости, но твёрдо. Пара лёгких щелбанов по лбу — не больно, но обидно — быстро вернули её к реальности.

У него не покапризничаешь. Сестрёнка вздохнула, надулась, но взяла ложку и начала есть.

Витька кивнул сам себе и пошёл готовить дальше — к приходу матери.

Картошку он чистить не любил. Долго, нудно, пальцы потом пахнут сыростью. Но выбора не было.

Он сидел, быстро работая ножом, срезая кожуру тонкими полосками, потом нарезал картофель ломтиками. Лук — мелко, чтобы быстрее прожарился. Сало — аккуратными кусочками.

Сковорода зашипела, когда он выложил сало. Жир начал вытапливаться, шкварки румянились, потрескивая.

Он вынул их, отложил отдельно.

Потом — лук. Он зазолотился, стал мягким, ароматным. И только после этого — картофель.

Витька посолил, перемешал и оставил жариться, время от времени переворачивая.

Запах стоял такой, что казалось — им можно наесться.

Он любил этот запах. Любил сам процесс — когда из простых вещей получается что-то настоящее, вкусное.

Сестрёнка уже сидела на кровати, играла с куклой, тихо что-то напевая себе под нос, словно у неё был свой мир, отдельный от всего остального.

Радио тем временем перешло на новости. Голос диктора был ровный, уверенный, как будто в мире всё шло строго по плану. Говорили про урожай, про миллионы тонн пшеницы, про кукурузу — «царицу полей».

Витька поморщился и щёлкнул переключателем. Новая волна поймалась не сразу, но потом — музыка.

Песни про любовь, про дороги, про что-то далёкое и тёплое.

Он усмехнулся.

— Вот это лучше…

Ближе к десяти дверь открылась.

Пришла мать. Она вошла тяжело, чуть покачиваясь, поставила на печь бидончик с каким-то супом. От неё пахло кухней, потом и немного — спиртным.

Говорила громко, чуть растягивая слова, за что-то начала отчитывать Витьку — привычно, почти без причины.

Он слушал вполуха. Привык уже к этому. Слова проходили мимо, не задевая. Он молча накрыл на стол — на всех.

Мать села, попробовала картошку — и лицо у неё чуть смягчилось.

Она ела с удовольствием, что-то бормоча себе под нос — уже не так сердито. Витька сидел напротив, спокойно наблюдая.

Когда ужин закончился, мать, не раздеваясь толком, легла спать.

Комната снова стала тихой.

Витька убрал со стола, вымыл посуду — тщательно, как всегда. Потом уложил сестрёнку, поправил одеяло, дождался, пока она уснёт. И только после этого лёг сам.

Тело ныло от усталости, но внутри было странное спокойствие — как будто день прожит правильно, как надо.

Мысли о школе ещё мелькнули где-то на краю сознания…

Глава 4

Но сон так и не пришёл.

Витька лежал, глядя в темноту, и мысли, как назло, лезли одна за другой — тяжёлые, не дающие покоя. В голове всё время возвращалась одна и та же картина: сестрёнка одна в пустом доме, тихо сидит, ждёт или плачет.

От этой мысли внутри всё сжималось.

Он перевернулся на бок, потом на другой, натянул одеяло до подбородка, но легче не стало.

«А если не получится?..»

Он был готов к самому простому и самому тяжёлому решению — бросить школу. Без громких слов, без сожалений. Просто остаться дома с сестрой.

Мать мать, казалось, жила в другом мире. Уходила рано, возвращалась поздно, усталая, чужая, и всё, что происходило дома, будто автоматически ложилось на Витьку. Он не обижался — просто так, видимо, нужно было.

Так сложилось.

«Ладно» — мысленно сказал он себе, устав бороться с мыслями. — «Утро покажет. Придумаю что-нибудь».

Он глубоко вздохнул, закрыл глаза.

«А сейчас — спать».

Проснулся резко, будто кто-то толкнул. В комнате уже было светло, воздух тёплый, утренний, но какой-то пустой.

Мать уже ушла.

Он сел на кровати, провёл рукой по лицу и на секунду замер.

Поговорить с матерью не получилось. Значит — всё самому. Теперь оставались только бабушка с дедом.

«Что скажут?..»

Он представил их лица, их привычные слова — и внутри снова поднялось напряжение.

«А если не согласятся?..»

Мысль была ясной и жёсткой:

«Значит — учиться не буду».

Он даже не стал её обдумывать. Просто принял.

«Или заочно. Если получится».

Решение было принято спокойно без лишних раздумий.

Витька поднялся и сразу занялся делами.

Он быстро приготовил завтрак, уже почти на автомате. Потом подошёл к сестрёнке, аккуратно потряс её за плечо.

— Вставай.

Она зашевелилась, открыла глаза, сонно посмотрела на него.

Он умыл её, усадил за стол.

— Ешь, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Не будешь есть — будешь весь день голодная.

Она посмотрела на него внимательно, будто проверяя — шутит или нет.

Не шутит.

Сестрёнка молча взяла ложку и начала есть. Сначала нехотя, потом быстрее. В конце даже вытерла тарелку хлебом, аккуратно, старательно.

Витька кивнул без улыбки, но с одобрением.

После завтрака он убрал со стола, вымыл посуду, вытер руки о полотенце.

Потом одел сестрёнку, поправил ей платье, завязал шнурки, пригладил волосы, как смог.

Сам надел новую рубашку. Она чуть стягивала плечи, ткань казалась непривычной, чужой. Брюки тоже новые, не «свои», остались от отца.

Он на секунду посмотрел на себя и тут же отвернулся, не до красований.

Взял сестрёнку за руку.

— Пойдём.

Они вышли.

Утро было тихим, ещё не до конца проснувшимся. Дворы выглядели пустыми, только где-то вдалеке слышались голоса.

Когда они подошли к дому бабушки и деда, у калитки стояла жена дяди.

Она сразу заметила их.

И лицо у неё стало таким, будто она увидела что-то неприятное.

— Оборвыши пришли — протянула она, скривив губы. — К старикам, значит?

Витька молчал.

Она даже не ждала ответа.

— Нет их. Вчера к Галине ушли. И не появлялись. Шатаются, как не знаю кто дома не сидят.

Голос у неё был колючий, цепкий, как репейник.

Дом стоял небольшой, когда-то его занимали одни хозяева, теперь его разделили пополам. После того как дядя женился, сделали второй вход, и словно две разные жизни оказались под одной крышей.

Витька никогда не понимал, почему дядя живёт с этой женщиной. Молодая а злая.

Он ничего не сказал. Просто обошёл дом, подошёл ко второму входу. Дверь оказалась закрыта на замок.

Он постоял секунду, глядя на неё, потом молча взял сестрёнку за руку.

— Пошли.

Они развернулись и пошли обратно.

Дорога показалась длиннее, чем утром. Или просто шаги стали тяжелее.

«Ну что ж» — подумал он, глядя под ноги. — «Школа обойдётся без меня».

Внутри было пусто и немного горько, но паники не было.

Решение уже складывалось само собой.

«Завтра возьму сестру с собой».

Он представил, как входит в школу с сестрёнкой, как идёт к директору.

«Попрошу. Объясню. Если разрешат — буду учиться. Если нет»

Он даже не стал договаривать мысль до конца.

И так всё понятно.

Витька крепче сжал маленькую руку сестры в своей ладонии пошёл домой.

Витька лежал, глядя в темноту, и мысли, как назло, лезли одна за другой — тяжёлые, не дающие покоя. В голове всё время возвращалась одна и та же картина: сестрёнка одна в пустом доме, тихо сидит, ждёт или плачет.

От этой мысли внутри всё сжималось.

Он перевернулся на бок, потом на другой, натянул одеяло до подбородка, но легче не стало.

«А если не получится?..»

Он был готов к самому простому и самому тяжёлому решению — бросить школу. Без громких слов, без сожалений. Просто остаться дома с сестрой.

Мать, казалось, жила в другом мире. Уходила рано, возвращалась поздно, усталая, чужая, и всё, что происходило дома, будто автоматически ложилось на Витьку. Он не обижался — просто так, видимо, нужно было.

Так сложилось.

«Ладно» — мысленно сказал он себе, устав бороться с мыслями. — «Утро покажет. Придумаю что-нибудь».

Он глубоко вздохнул, закрыл глаза.

«А сейчас — спать».

Проснулся резко, будто кто-то толкнул. В комнате уже было светло, воздух тёплый, утренний, но какой-то пустой.

Мать уже ушла.

Он сел на кровати, провёл рукой по лицу и на секунду замер.

Поговорить с матерью не получилось. Значит — всё самому. Теперь оставались только бабушка с дедом.

«Что скажут?..»

Он представил их лица, их привычные слова — и внутри снова поднялось напряжение.

«А если не согласятся?..»

Мысль была ясной и жёсткой:

«Значит — учиться не буду».

Он даже не стал её обдумывать. Просто принял.

«Или заочно. Если получится».

Решение было принято спокойно без лишних раздумий.

Витька поднялся и сразу занялся делами.

Он быстро приготовил завтрак, уже почти на автомате. Потом подошёл к сестрёнке, аккуратно потряс её за плечо.

— Вставай.

Она зашевелилась, открыла глаза, сонно посмотрела на него.

Он умыл её, усадил за стол.

— Ешь, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Не будешь есть — будешь весь день голодная.

Она посмотрела на него внимательно, будто проверяя — шутит или нет.

Не шутит.

Сестрёнка молча взяла ложку и начала есть. Сначала нехотя, потом быстрее. В конце даже вытерла тарелку хлебом, аккуратно, старательно.

Витька кивнул без улыбки, но с одобрением.

После завтрака он убрал со стола, вымыл посуду, вытер руки о полотенце.

Потом одел сестрёнку, поправил ей платье, завязал шнурки, пригладил волосы, как смог.

Сам надел новую рубашку. Она чуть стягивала плечи, ткань казалась непривычной, чужой. Брюки тоже новые, не «свои», остались от отца.

Он на секунду посмотрел на себя и тут же отвернулся, не до красований.

Взял сестрёнку за руку.

— Пойдём.

Они вышли.

Утро было тихим, ещё не до конца проснувшимся. Дворы выглядели пустыми, только где-то вдалеке слышались голоса.

Когда они подошли к дому бабушки и деда, у калитки стояла жена дяди.

Она сразу заметила их.

И лицо у неё стало таким, будто она увидела что-то неприятное.

— Оборвыши пришли — протянула она, скривив губы. — К старикам, значит?

Витька молчал.

Она даже не ждала ответа.

— Нет их. Вчера к Галине ушли. И не появлялись. Шатаются, как не знаю кто дома не сидят.

Голос у неё был колючий, цепкий, как репейник.

Дом стоял небольшой, когда-то его занимали одни хозяева, теперь его разделили пополам. После того как дядя женился, сделали второй вход, и словно две разные жизни оказались под одной крышей.

Витька никогда не понимал, почему дядя живёт с этой женщиной. Молодая а злая.

Он ничего не сказал. Просто обошёл дом, подошёл ко второму входу. Дверь оказалась закрыта на замок.

Он постоял секунду, глядя на неё, потом молча взял сестрёнку за руку.

— Пошли.

Они развернулись и пошли обратно.

Дорога показалась длиннее, чем утром. Или просто шаги стали тяжелее.

«Ну что ж» — подумал он, глядя под ноги. — «Школа обойдётся без меня».

Внутри было пусто и немного горько, но паники не было.

Решение уже складывалось само собой.

«Завтра возьму сестру с собой».

Он представил, как входит в школу с сестрёнкой, как идёт к директору.

«Попрошу. Объясню. Если разрешат — буду учиться. Если нет»

Он даже не стал договаривать мысль до конца.

И так всё понятно.

Витька крепче сжал маленькую руку сестры в своей ладонии пошёл домой.