Читать книгу: «Несломленный»

Глава 1

Витька провёл всё лето 1958 года с дедом в лесу — среди запаха хвои, треска костра и бесконечного шороха ветра в кронах деревьев. Солнце не щадило его: кожа стала тёмной, почти чёрной, будто он впитал в себя землю и жаркое небо.

Но лето закончилось. Пора было в школу.

Шестой класс он окончил в девятой школе… только вот школы больше не было. За лето её закрыли — говорили, то ли аварийная стала, то ли просто «рассыпалась». Всех учеников перевели в пятую. Она находилась ближе, всего пятнадцать минут пешком, но выглядела почти так же: длинный серый барак из щитов, с облупившейся краской и перекошенными окнами. Такие называли «финскими». Разве что немного имела больше размер.

Витька зашёл за учебниками.

Внутри пахло пылью, старой бумагой и чем-то старческим. За столом сидела женщина — сухая, с острым носом и тонкими губами, будто всегда сжатыми от недовольного вида. Она подняла глаза… и замерла.

Смотрела так, будто перед ней стоял не мальчишка, а кто-то, вернувшийся с того света.

— Ты откуда такой чёрный? — спросила она, прищурившись.

Витька даже не моргнул. Уголок его губ чуть дёрнулся.

— Да нас в девятой школе покрасили. Отмыться никак не могу.

Женщина фыркнула, но взгляд стал жёстче.

— Где живёшь? Мне всё равно, где и как тебя покрасили. Фамилия, адрес.

— Бараки Леваневского, девятнадцать, квартира один. Прощаев Виктор.

Она записала что-то в журнале, тяжело вздохнула и покачала головой:

— И чего это вас сюда перевели… У нас своих таких — валом. А тут ещё вы.

Витька пожал плечами, будто речь шла не о нём:

— Что делать… Мы пока учились — школу разрушили. Развалилась. Теперь, может, и эту разнесём.

Женщина вдруг усмехнулась впервые.

— Не страшно. У нас новую строят, кирпичную. Через год будет готова. А если и её разрушите — так мы вам ещё спасибо скажем.

Витька чуть вытянулся, будто получил приказ.

— Задание понял. Приступить к исполнению?

— Иди уже, исполнитель… — махнула она рукой.

Он сложил книги в авоську, сетка неприятно резала пальцы, и вышел на улицу.

Дорога домой шла вдоль длинного забора ремзавода. Металлические листы глухо дребезжали от ветра. Где-то внутри звенели молотки.

Витька шёл спокойно, чуть сутулясь, перекидывая авоську из руки в руку. И вдруг из-за угла вышли двое пацанов.

Они вышли синхронно, как будто заранее отрепетировали. Одинаковые — не то братья, не то просто похожие до смешного: одинаковые куртки, одинаковые стрижки, одинаково наглые лица.

Встали поперёк дороги. Витька сделал шаг в сторону. Они — тоже. Он в другую. Они снова перекрыли путь. Тишина повисла густая, липкая.

«Ну понятно…» — мелькнуло у Витьки в голове.

Он медленно поставил авоську на землю. Книги глухо стукнулись друг о друга. Затем закатал рукава — неторопливо, без суеты — и пошёл вперёд.

Один из пацанов вдруг запрыгал перед ним, выставив кулаки — изображал бокс. Лицо у него было самодовольное, почти весёлое. Он не успел ничего сказать. Хлёсткая оплеуха раздалась, как выстрел. Парень рухнул на задницу, ошарашенно моргая, будто не понял, что вообще произошло. Его губы приоткрылись, но слова не вышли.

Витька уже пошёл ко второму. Тот замер на секунду… потом резко развернулся и побежал. Быстро, неловко, не оглядываясь.

Витька остановился. Подошёл к сидящему. Тот всё ещё хлопал глазами, держа ладонь у щеки.

— Кто ты такой? — спокойно спросил Витька. — И зачем на людей кидаешься?

Он чуть наклонился, взгляд стал холоднее. Витька продолжил:

— Я теперь здесь каждый день ходить буду. Если попадёшься — не жалуйся потом.

Пауза.

— А пока… скажи брату своему: если трусит и брата защитить не может — всю жизнь в шавках ходить будет.

Витька выпрямился, подобрал авоську.

— Всё. Пока. Привет брату.

И пошёл дальше, не оборачиваясь.

А за спиной ещё долго стояла тишина.

Глава 2

Первое «приключение» новая школа Витьке уже выдала — ещё до того, как он переступил её порог. И если начало оказалось таким, то путь дальше обещал быть тернистым, с занозами и синяками. Он это чувствовал кожей, той самой, что за лето стала тёмной и грубой от солнца и ветра.

До дома он дошёл спокойно — каких-то триста метров, не больше. Забор ремзавода остался позади, шум металла постепенно стих, уступая привычной дворовой тишине, в которой всегда прятались крики детей, лай собак и редкие окрики взрослых.

Сестрёнка выбежала ему навстречу, как только заметила его силуэт. Маленькая, растрёпанная, в выцветшем платьице, она закружилась вокруг него, подпрыгивая, будто пружинка, смеясь и что-то быстро-быстро рассказывая, сбиваясь на полуслове.

Она любила его так, как дети любят только самых близких — почти как мать. А может, и больше. Потому что мать она почти не видела.

Мать уходила затемно, в шесть утра, когда двор ещё спал и даже собаки ленились лаять, и возвращалась поздно — к десяти вечера, уставшая, с потухшим взглядом и руками, пахнущими кухней и чужой едой. Работала в кафе кухрабочей за такую зарплату, что и говорить было стыдно.

Витька об этом и не говорил. Просто понимал.

Деньги, которые он заработал летом в лесу, мать сразу отложила — «на чёрный день». Из них только немного потратила: купила ему одежду в школу — новую рубашку, штаны, пахнущие складом и краской, — приодела сестрёнку и позволила себе платье. Простое, но аккуратное. Витька запомнил, как она его примеряла — осторожно, будто боялась испачкать ещё до того, как наденет.

Он шёл домой и думал.

В шестом классе всё было просто — он брал сестрёнку с собой в школу. Она тихо сидела рядом, рисовала каракули в старых тетрадях или старательно выводила буквы в ученических прописях. Учителя ворчали, но терпели.

Теперь — новая школа. И вряд ли там позволят такое. Мысль эта неприятно крутилась в голове, как камешек в бутылке.

«Куда её?.. С кем?..»

Ответ напрашивался сам — к бабушке. Но с бабушкой всё было не так просто.

Первое сентября уже дышало в спину — оставалось два дня. Завтра надо вести сестрёнку, пробовать оставить… а если не получится — значит, придётся пропустить первый день. И от этой мысли внутри становилось тяжело, будто он уже опаздывает куда-то на что-то важное.

Дома Витька не стал тянуть время. Он быстро растопил плиту, разбил яйца на сковородку — белок зашипел, свернулся, запах жареного хлеба наполнил комнату. Сделал кисель — густой, чуть комковатый, но сладкий.

Сестрёнка сидела за столом, болтая ногами, и смотрела на него с доверием, будто он умел всё на свете. Он накормил её, потом поел сам, не спеша, молча.

После обеда они пошли на поляну, которая была между бараками — вытоптанная, пыльная, с редкими клочками травы, упрямо пробивающейся сквозь землю. Здесь собирались все: от малышей до почти взрослых ребят.

Кто-то играл в лапту, кто-то носился в догонялки, где-то уже начиналась возня, переходящая в драку, а через минуту — снова смех и мир. Жизнь кипела, шумела, бурлила.

Для малышей насыпали огромную кучу песка — целую гору, в которой они копались, строили свои крепости и тут же их разрушали.

Это был свой мир. Чужих здесь не любили. Стоило появиться кому-то не из их двора — старшие быстро объясняли, где выход. Иногда словами, иногда — без слов.

Витька смотрел на всё это спокойно, чуть со стороны. Он уже был возрастом где-то между — не маленький, но и не старший.

Сестрёнка быстро оказалась в песке — смеялась, копала руками, вся перемазалась, как маленький чумазый воробей.

Когда солнце стало клониться к вечеру, Витька позвал её домой.

Она шла рядом, усталая, но довольная, оставляя за собой пыльные следы.

У дома он остановился, взял тряпку, намочил её в тазу и аккуратно стал очищать сестренку от песка. Воды было мало — каждая капля на счету.

Вода здесь была не просто водой. Она была большим трудом, болью, а иногда — почти подвигом.

За водой ходили далеко — к Иртышу. Три километра туда, три обратно. С коромыслом, с двумя ведрами, которые сначала казались лёгкими, а потом начинали тянуть руки вниз, будто живые.

Берег был крутой, почти отвесный. Узкая тропка шла по камням — шаг в сторону, и можно сорваться. Спуск — с замиранием сердца, подъём — с тяжёлым дыханием.

Летом ещё терпимо, а зимой…

Зимой дорога превращалась в испытание. Идёшь с полными ведрами, ноги скользят, дыхание паром вырывается изо рта… и вдруг — прямо у дома — падаешь. Вода выплескивается, ведра гремят.