Читать книгу: «ГСВГ. Школа выживания»
Глава 1
Август 1964 года пришёл незаметно, но именно он разделил мою жизнь на «до» и «после». Повестка лежала на столе, как приговор и как билет одновременно — короткая, сухая, без лишних слов: явиться в военкомат с вещами. Это означало одно — пришло время идти в армию.
У военкомата с самого утра было людно. Площадь перед зданием напоминала встревоженный улей: шум голосов, плач, нервный смех, последние советы, крепкие объятия. Нас, призывников, собралось человек двести — ещё вчера обычные парни, сегодня уже почти солдаты. Родителей и провожающих вскоре оттеснили за ограду, словно отделяя прошлую жизнь от новой, и нас построили на плацу.
Солнце стояло высоко, нагревая асфальт и головы, а мы стояли, ещё в гражданской одежде, но уже не принадлежали сами себе.
Первым перед нами выступил военком — плотный, уверенный, с голосом, который не терпел возражений. Он говорил долго и торжественно, о долге перед Родиной, о доверии, оказанном нам, о великой ответственности защищать её рубежи. Его слова текли ровно и тяжело, как густая река, в которой тонули отдельные фразы про КПСС, патриотизм и славу.
— С сегодняшнего дня, с этой минуты вы солдаты великой советской армии, наследники великих побед Великой Октябрьской Революции, гражданской и особенно Великой Отечественной войны развязанной Гитлеровской Германией! Вы, потомки тех кто защищал Родину на полях сражений, тех остался в живых и кто сложил голову там у стен Бреста, под Киевом, под Москвой, в развалинах Сталинграда, под Варшавой, Прагой, Берлином, испытавших горечь поражений и радость побед, сегодня вступая в ряды славной советской армии вы не посрамите нас, тех кто прошел ад войны, своей службой! Сегодня первый день вашей службы. Я хочу, чтобы он запомнился вам на всю оставшуюся жизнь, чтобы службу в советской армии вы вспоминали с гордостью! Надеюсь вы не посрамите нас живых и оставшихся лежать там, на полях сражений нашей большой страны и за её пределами! ВЕЧНАЯ СЛАВА ЖИВЫМ И МЁРТВЫМ ПОБЕДИВШИМ В ЭТОЙ ГЕРОИЧЕСКОЙ БИТВЕ С ЗЛЫМ И КОВАРНЫМ ЗВЕРЕМ ПОД НАЗВАНИЕМ ФАШИЗМ!!! УРА ТОВАРИЩИ!
Мы не очень дружно ответили, троекратным ура.
Затем сказал речь кто-то из горкома, потом ещё какие-то люди, лица которых почти не запомнились — только их голоса, которые сливались в одно бесконечное выступление.
Три часа мы стояли под этим словесным напором, чувствуя, как постепенно уходит лёгкость вчерашнего дня.
Когда, наконец, дали полчаса на прощание, всё вокруг будто ожило. Люди бросились друг к другу, кто-то плакал, кто-то пытался шутить, чтобы скрыть тревогу, матери крепко прижимали сыновей, будто могли удержать их силой рук. Эти минуты пролетели быстрее, чем всё предыдущее время.
Нас посадили в крытые брезентом машины, и колонна тронулась, оставляя позади знакомые улицы, дома, лица. Дорога до вокзала показалась короткой, а вот дальше началось настоящее путешествие — долгий, гулкий путь в неизвестность.
Вагоны уже ждали. Обычные, тёмные, с запахом дерева, железа и пыли. Поезд тронулся, и с каждым километром привычный мир растворялся, уступая место новой реальности. На каждой станции к нашему эшелону прицепляли новые вагоны с такими же пацанами, как мы — растерянными, шумными, ещё не понимающими до конца, что их ждёт.
Именно в дороге со мной случилась неприятность, которую я запомнил на всю жизнь. На среднем пальце ноги вдруг вскочил фурункул — нелепо, не вовремя, словно сама судьба решила добавить испытаний. Нога распухла, боль стала почти невыносимой, пульсировала с каждым движением, не давая ни спать, ни сидеть спокойно.
Капитан, сопровождавший нас, поначалу только хмурился, но на третьи сутки, измучившись и, кажется, решив действовать по-своему, на одной из станций купил бутылку водки. Без лишних разговоров он заставил меня выпить её почти насильно.
Горло обожгло, в голове зашумело, и вскоре всё поплыло. Я провалился в тяжёлый, липкий сон, из которого не выходил почти двое суток. Когда же наконец проснулся, первое, что почувствовал — странную лёгкость. Нарыв прорвало, опухоль спала, и от прежней боли осталась только глухая память. Зато на смену ей пришла другая — тяжёлая, давящая головная боль, словно кто-то стучал изнутри. Похмелье накрыло с головой, но на его фоне даже оно казалось пустяком.
Поезд тем временем подходил к промежуточному пункту нашего пути — городу Фрунзе.
Эшелон загнали на грузовую станцию Пишпек, где нас быстро, без лишних объяснений, пересадили в машины и повезли в часть. Она оказалась учебной — школа младших авиационных специалистов. Но учёба была впереди, а сначала нас ждал курс молодого бойца.
Казармы поразили своим размером. Огромные помещения, наполненные эхом шагов и голосов, где рядами стояли двухъярусные кровати с матрасами, набитыми соломой. Те же соломенные подушки, жёсткие и шуршащие, и аккуратно сложенные треугольниками простыни и одеяла создавали ощущение строгого казарменного порядка.
Оставшийся день нам дали на то, чтобы освоиться. Мы ходили по казарме, оглядывались, знакомились, старались найти хоть какую-то опору в этой новой жизни. Быстро образовались землячества — каждый тянулся к своим, к знакомой речи, к тем, с кем легче было молчать и понимать друг друга без слов. Так же и расселялись по кроватям, стараясь держаться вместе.
Но это было лишь временно.
Утро следующего дня разрушило эту иллюзию. Нас построили — оказалось, здесь собрались полторы тысячи человек со всей Средней Азии: таджики, узбеки, киргизы, казахи, русские. Пёстрая, шумная масса, которая ещё вчера жила своей жизнью, а теперь стала единым строем.
Нас распределили по взводам. Мне повезло — в мой взвод попали ещё шесть земляков, и это сразу дало ощущение, что я не совсем один в этом новом мире.
Затем нас повели в баню.
Там происходило нечто большее, чем просто мытьё. Это было первое настоящее превращение. Нас постригли коротко, почти наголо, лишая последних внешних признаков прежней жизни. Некоторых уводили отдельно — как потом выяснилось, на дезинфекцию.
Мы разделись, сложили свою одежду в тележки у входа и больше её не видели. Заходили внутрь ещё гражданскими, а выходили — уже другими людьми. Из бани не возвращались назад: после помывки нас выпускали через другую дверь, где выдавали форму.
И когда мы выходили наружу, одетые в одинаковые гимнастёрки, с одинаковыми ремнями и сапогами, становилось ясно — прежних нас больше нет. Исчезла разношёрстная толпа, и на её месте появилось что-то новое, ещё не до конца оформленное, но уже похожее на солдат.
После этого нас построили по ротам и взводам. Перед строем вышел начальник училища — человек с тяжёлым взглядом и голосом, в котором чувствовался опыт и власть. Он говорил о том, что с этой минуты мы — солдаты великой Советской армии, наследники побед, завоёванных кровью. Его слова звучали громко и торжественно, напоминая о Бресте, Киеве, Москве, Сталинграде, о тех, кто не вернулся и кто остался лежать на полях сражений.
Он говорил о доверии, о памяти, о долге, и в этих словах чувствовалась не только официальная речь, но и что-то личное, пережитое.
— Ура, товарищи! — закончил он.
Мы ответили не очень слаженно, неуверенно, словно ещё не до конца понимая, как это делать.
Он усмехнулся:
— Ничего… кричать вас научат.
И, не давая нам опомниться, добавил:
— По ротам — в столовую. На первый обед.
Командиры отдавали команды, строй задвигался, и мы пошли.
Так началась моя служба в армии — без пафоса, без торжественности, но с ощущением, что назад дороги уже не будет.
Глава 2
К технике меня тянуло давно, ещё с тех времён, когда я, мальчишкой, впервые оказался рядом с грузовой машиной и почувствовал этот особый запах — смесь масла, металла и дороги. После строительного училища, я поработал плотником, а потом закончил курсы водителей и поработал пять месяцев водителем в автобазе. Там я не просто работал — я жил среди механизмов, разбирал, собирал, слушал, как работает двигатель, словно пытаясь понять его язык. К армии у меня уже были водительские права на грузовой транспорт, и уверенность в руках, которая приходит только с опытом.
Наверное, поэтому старшина довольно быстро обратил на меня внимание. Он был человеком немногословным, с прищуренным взглядом и привычкой говорить коротко, по делу. В его голосе не было ни лишней строгости, ни показной доброты — только спокойная уверенность человека, который знает цену делу и людям.
Однажды он подозвал меня, кивком велел следовать за ним и повёл к стоявшей в стороне машине. Грузовик выглядел усталым — пыльный, с потёками старого масла, с тем особым видом техники, которую давно не трогали, но от которой всё ещё ждут работы.
Старшина остановился, окинул машину взглядом и, не глядя на меня, бросил:
— Действуй.
Он ушёл, оставив меня одного.
В этом коротком слове было всё — и проверка, и доверие, и негласный приказ не подвести.
Я обошёл машину, провёл рукой по капоту, прислушался к себе, к привычному чувству работы, которое сразу просыпается, стоит только взяться за дело. Потом открыл капот, заглянул внутрь, и мир вокруг будто отступил. Осталась только техника, металл, болты, узлы и моя задача.
Время пошло незаметно. Я слил старое масло — густое, тёмное, почти чёрное, как сама усталость двигателя. Заменил его в моторе, в коробке передач, в мостах, работая аккуратно, без спешки, как привык. Каждое движение было точным, отработанным, будто я делал это не в первый раз, а уже сотни раз до этого.
Мне нужно было снять форсунки, их четыре, три я снял довольно легко, разложил на столе на тряпке, в порядке цилиндров, четвертая никак не хотела выходить. Я ее и так и сяк тащил, но не выходит и стучал и пробовал провернуть, никак. Подошел старшина спросил:
— Что ты там ковыряешься?
Я сказал, что форсунку вытащить не могу. А старшина говорит:
— Сейчас мы ее вытащим!
Садиться в машину и стартером проворачивает двигатель, в цилиндре большое давление, и этим давлением выстреливает форсунку. Она вылетает со скоростью пули сбивает с меня пилотку скользит по бритой черепушке оставив на ней след, и улетает в неизвестность. Самое главное, что он меня не предупредил, что будет крутить двигатель.
Это хорошо, что я перед тем как он крутанул ключ, отпустил форсунку и убрал голову. Да если бы она прилетела в лоб, я бы не сидел перед ним на крыле машины, а лежал рядом на земле. Я в шоке, держусь за голову, он в шоке, что чуть не убил меня, и вместе в шоке, что форсунка улетела, и где ее искать теперь мы не знали.
Прикинули в какую сторону она могла улететь. Мы два часа искали ее, обшарили всю траву в том направлении, просеяли всю пыль: нет ее. Тогда мы сели отдохнуть, и я увидел ее рядом с колесом, показываю старшине, а он увидел и обматерил ее, отведя тем самым душу. Такого мата я еще не слышал в своей жизни. Я рассмеялся и хохотал до коликов в животе. Старшина смотря на мой заразительный смех, тоже начал хохотать.
Мы взяли форсунки и пошли в мастерскую проверить их, потом я поставил их на место, завел двигатель. Он сначала кашлянул, словно просыпаясь, потом заурчал ровно и спокойно, без лишних звуков. Я прислушался — и понял, что всё получилось, он работал как часы. Старшина довольный, молча обошёл машину, заглянул под капот, послушал работу двигателя, постоял, чуть наклонив голову, и только потом кивнул.
— Нормально, — сказал он коротко.
Но в этом «нормально» чувствовалось больше, чем просто оценка — это было признание.
С того дня я стал работать рядом с ним. Остаток курса молодого бойца прошёл для меня не в бесконечных строевых занятиях и маршах, а среди техники, инструментов и запаха масла. Старшина не учил словами — он учил делом, и этого было достаточно. Между нами постепенно возникло то редкое понимание, которое не требует объяснений.
Когда пришло время отправки дальше, в Германию, расставание с ним оказалось неожиданно тяжёлым. Мы не говорили громких слов, не жали руки по-дружески напоказ — просто обменялись взглядами, в которых было всё: уважение, благодарность и тихое понимание, что дороги расходятся.
Мы расстались как друзья.
Впереди была новая жизнь.
Новый этап службы, новая страна, о которой мы знали больше по рассказам, чем по собственному опыту. Германия звучала почти чуждо, как что-то далёкое и недосягаемое, и в то же время именно туда вела наша дорога.
Мы не знали, что ждёт нас впереди. Какие испытания выпадут на нашу долю, где именно окажемся, какими окажутся люди рядом. Всё это было скрыто за горизонтом, растворено в неизвестности.
Пока же была только дорога.
Долгие пятнадцать суток, растянувшиеся в однообразную, тягучую ленту времени. Эшелон двигался медленно, часто останавливался на запасных путях, пропуская другие составы. Вагоны скрипели, гудели, жили своей отдельной жизнью, а мы внутри них постепенно теряли ощущение времени.
Нас выпускали наружу только на построение. Остальное время мы проводили в вагоне, в тесноте, среди разговоров, смеха, иногда — тишины, когда каждый уходил в свои мысли. Курили в тамбурах, глядя в щели между дверями, где мелькали чужие станции, незнакомые города, чужая жизнь.
Когда мы въехали в Польшу, всё изменилось. Нам запретили даже выглядывать в окна. Приказ был жёсткий и не обсуждался. В вагоне стало тише, разговоры стихли, и в этой тишине чувствовалось напряжение — словно мы пересекли невидимую границу не только на карте, но и внутри себя.
Мы прошли Варшаву, но почти не увидели её — только смутные очертания за стеклом, да редкие огни, которые тут же исчезали.
На одном из разъездов эшелон остановили. Сказали — пропускаем состав с техникой. Ожидание затянулось на сутки.
Когда, наконец, нам дали ход, и поезд медленно потянулся вперёд, мы увидели то, что долго потом не выходило из головы.
По соседним путям стояли искорёженные вагоны, смятые, словно игрушечные. Разбитые паровозы, перевёрнутые платформы, и среди этого — танки, тяжёлые, молчаливые, будто застывшие в каком-то незавершённом движении.
Картина была жуткой, почти нереальной. Никто не шутил, никто не смеялся. Мы молча смотрели, пытаясь понять, что здесь произошло, и не находили слов.
Эта остановка, этот случайный взгляд на чужую беду вдруг напомнили нам, что дорога — это не только путь вперёд, но и опасность, которая всегда где-то рядом.
До конца пути нам было о чём говорить и о чём молчать.
