Читать книгу: «Её танец. Его правила»

Глава 1

Два года назад

Мы стояли на берегу нашего озера. Вечернее солнце уже коснулось края дальнего леса, растянув по водной глади длинную, дрожащую дорожку из расплавленного золота и меди. Вода у наших ног была тёмной и спокойной, лишь у самого берега лёгкая рябь набегала на гладкие, отполированные годами камни, с тихим шёпотом облизывая их округлые бока. Где-то в прибрежных камышах встревоженно вскрикнула проснувшаяся птица, и этот звук подчеркивал ту особую, звенящую тишину, которая бывает только на закате у большой воды.

Тим обнимал меня со спины — крепко и надёжно, как делал это всегда. Он уткнулся носом в мои волосы, и я чувствовала его тёплое, размеренное дыхание: оно путалось в прядях, щекотало кожу головы и смешивалось с запахом озера, тины и дикой мяты, растущей неподалёку. Так мы могли стоять часами — я любила эти моменты абсолютного единения, когда весь мир затихает, а слова становятся не нужны, уступая место чему-то большему.

— Ась, — начал он, и его голос — низкий, чуть хриплый — грубо вторгся в эту идиллию. Я сразу напряглась, всем телом ощутив этот знакомый, въевшийся в подкорку тон. Тон, который не предвещал ничего хорошего. — Может, ну его, этот университет? Отец дом обещал ставить осенью. Сруб уже заказан, место под фундамент расчистили. Заживём своей семьёй. Своим домом. Чего тебе не хватает?

Я медленно развернулась в его руках, чувствуя, как жёсткая ткань его рубашки скользит по моей коже. Мне нужно было видеть его глаза.

— Тим, мы это обсуждали сто раз.

— Сто один будет. — Он усмехнулся, но глаза остались серьёзными. В их серой глубине, отражавшей закатное небо, плескалась холодная решимость и даже злость. Губы улыбались, пытаясь смягчить удар, но взгляд выдавал его с головой. — Там город, там эти... танцоры твои. Педагоги, студенты, вечные репетиции. А если ты поймёшь, что я — это слишком мало? Что там, в этом круговороте огней и аплодисментов, я покажусь тебе простым деревенским парнем?

— Глупый. — Я прижалась щекой к его груди, к тому месту, где под тонкой тканью футболки ровно и сильно билось его сердце. Я чувствовала его тепло, его знакомый запах — смесь древесного дыма, речной воды и чего-то родного, что не передать словами. — Ты — это первое, о чём я думаю утром, ещё не открыв глаза. И последнее — перед тем, как провалиться в сон. Но танец — это то, что я вижу во сне. Это воздух, это музыка в крови. Отказаться от него — всё равно что перестать дышать. Зачем ты предлагаешь мне выбирать, когда я хочу и то, и другое?

Он молчал долго. Так долго, что я уже решила — сейчас снова начнёт давить, спорить, доказывать. Напряжение росло, я чувствовала, как его пальцы на моей талии сжимаются чуть сильнее. Но Тим только шумно выдохнул, и вместе с выдохом ушла часть его жёсткости. Он поцеловал меня в висок — легко, едва касаясь губами.

— Возвращайся, — сказал тихо, и в этом шёпоте было столько боли и надежды, что у меня сжалось сердце. — Просто возвращайся всегда. Хорошо?

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подступают слёзы — обжигающие, солёные, которые я отчаянно пыталась сдержать. Я смотрела на закат, размытый пеленой, и только потом, спустя месяцы, вспомнила эту странную фразу: он не сказал «Я верю тебе». Он сказал «Возвращайся». Словно уже тогда знал, что вера — это то, что нам только предстоит пройти.

— Знаешь, чего я боюсь больше всего? — Я снова прижалась щекой к его груди, слушая уже знакомый ритм его сердца, стараясь запомнить его. — Не того, что встречу кого-то в городе. Там правда будет не до этого. А того, что мы разучимся разговаривать. Ты начнёшь подозревать, я начну оправдываться, а в трубке будут одни паузы — и между нами вырастет стена. Невидимая, но глухая.

Я подняла голову, заглянула ему в глаза, пытаясь достучаться до самой глубины.

— Я не хочу стену, Тим. Я хочу, чтобы мы были командой. Если ты мне веришь — докажи делом. Просто будь со мной эти последние дни — без споров, без упрёков. Хорошо?

Он молча кивнул, снова уткнувшись носом в мои волосы, и я почувствовала, как его хватка чуть ослабла — словно он наконец решил отпустить ситуацию, доверившись моменту.

Мы рухнули на покрывало, расстеленное на тёплой, ещё хранящей дневное тепло земле, — и я перестала думать. Жёсткая трава колола голые щиколотки, муравей деловито пробежал по руке, но мне было всё равно. Надо мной нависало бездонное, светлеющее к зениту небо, по которому медленно плыли розовые перья облаков. Тим нависал сверху, закрывая собой этот небосвод, и я тонула в его глазах, ставших почти чёрными от расширенных зрачков. Дыхание сбито, на скулах ходили желваки — такой Тим нравился мне больше всего. Настоящий. Без масок. Без той показной уверенности, которую он так старательно носил.

Я вцепилась в его плечи. Под пальцами — жар разгорячённой кожи, твёрдость мышц. Я притягивала его ближе. Поцелуй — жадный, глубокий, отчаянный, будто мы не виделись год, хотя расстанемся только завтра. Губы горели, немели, и это было правильно. Я хотела чувствовать его каждой клеткой, вобрать в себя его тепло, его вкус, его запах — пока можно. Пока есть это «сейчас».

Вокруг — ни души. Только ветер, который мягко шумел в кронах старых берёз, обступивших поляну полукругом. Только нагретая земля под спиной и терпкий запах увядающих трав. Только руки Тима, которые медленно и бережно блуждали по моей талии — словно слепой, читающий книгу, пытался запомнить каждую линию пальцами, каждую впадинку, каждую родинку.

Когда мы оторвались друг от друга, в голове шумело, словно в уши набрали воды. Губы саднило, и я провела по ним языком — привкус крови и соли, его и моей, смешавшихся в одно целое.

— Если ты там... — начал Тим, но я закрыла ему рот ладонью. Его губы были горячими и влажными.

— Не надо. Давай просто будем здесь. Сейчас.

Он кивнул, и мы оба послушно замерли. Мы лежали, глядя в небо, которое постепенно темнело, наливаясь густой синевой, и я считала удары его сердца — они гулко и сильно отдавались в мою спину, потому что он прижимал меня к себе так, будто боялся, что если отпустит хоть на миг, я растворюсь в этом сгущающемся сумраке.

Потом мы молча собрали покрывало, стряхивая с него сухие травинки и песок. Молча дошли до тропинки, петляющей между сосен. И только у самого выхода с тропы на дорогу, там, где воздух уже не пах озером, а наполнился запахом пыли и полыни, Тим остановился, резко развернул меня к себе.

— Я правда постараюсь, — сказал он жёстко, даже зло, впиваясь взглядом в мои глаза. — Принять твой отъезд. Смириться. Но если кто-то там посмеет к тебе прикоснуться — я убью. Просто предупреждаю.

Я улыбнулась. Дурак. Ревнивый, нелепый, мой. Самый родной на свете.

— Никто не посмеет. Я не позволю. Я же твоя, забыл?

Он выдохнул, и я физически ощутила, как с его плеч свалилась ещё одна тяжесть. И мы пошли дальше — уже не сжимая кулаки, а просто держась за руки, в полной тишине, под удивлённое уханье проснувшейся совы.

Этот день настал

Утро встретило меня запахом маминых блинчиков — тонким, сладким, родным до мурашек — и предательским комом в горле, который рос с каждой минутой, душил, не давая глотнуть воздух. Солнце уже золотило верхушки старых яблонь в саду, заливало кухню тёплым, медовым светом, в котором плясали пылинки, но этот свет почему-то не грел.

Я прощалась с домом. С каждой трещинкой на потолке, которую знала с детства. Со скрипом половиц в коридоре. С родителями — мама суетилась у плиты чаще обычного, пряча глаза, а папа молча пил чай и только оглаживал бороду, словно боялся, что голос дрогнет. С братом, который делал вид, что очень занят ремонтом в своей комнате — громыхал инструментами, хотя я знала, что он просто не хочет подходить, чтобы не разреветься. Даже с его вечно недовольной женой — с ней тоже прощалась, хотя она наверняка вздохнёт с облегчением, когда я уеду. В их маленькой кухне, пропахшей вчерашними щами и табаком, было душно, и я поняла: не буду скучать по этому запаху.

Я уговаривала себя: это ненадолго. Буду приезжать каждые выходные. Садиться на первую электричку. Мчаться сюда. Но сумки в прихожей — собранные до отказа, пухлые и неуклюжие — стояли как три немых укора. Они говорили другое: я уезжаю. В другой город. В другую жизнь. В неизвестность, которая пугала и манила одновременно, щекотала нервы предвкушением чего-то большого, настоящего.

Интересно, какая она будет, эта жизнь? Из чего соткана — из брусчатки городских площадей, из запаха театрального закулисья, из бесконечных репетиций у станка? Или из одиночества в чужой общажной комнате?

Тим не пришёл. Я всё выглядывала его в окно, пока грузили вещи в старый отцовский универсал, — вглядывалась в даль улицы, туда, где за поворотом начиналась тропинка к его дому. Но нет. Только куры соседские копошились в пыли да старая овчарка Пальма дремала в тени забора. «Долгие проводы — лишние слёзы», — сказал он вчера, когда мы прощались на крыльце, целуя меня в лоб сухими, горячими губами. Наверное, прав. Наверное, так легче — резать по живому одним махом. Но внутри всё равно саднило, ныло тупой болью: я бы пришла. Я бы стояла до последнего, махала рукой, бежала за машиной по пыльной дороге, даже если б пришлось бежать за поездом до самой станции.

В машине играет «Король и Шут». Папин вкус — папина музыка, и я её обожаю, хоть и смешно признаваться: балерина, мечтающая о классике, подпевает панк-року. Я смотрю на отца в зеркало заднего вида — он сосредоточенно крутит баранку, хмурится, и только пальцы, чуть подрагивающие на рычаге передач, выдают волнение.

За окном плывут поля. Бескрайние, золотисто-зелёные, они уходят за горизонт, сливаясь с бледным утренним небом. Встречный ветер треплет высокую траву, гонит по ней волны, и кажется, что земля дышит — глубоко и ровно. Я знаю здесь каждый поворот, каждый холмик, каждую рощицу. Дорога впитана с детством, прочитана наизусть, как любимая книга.

Вот то самое поле, сразу за логом, где мы с Тимом застряли на старой отцовской «шестёрке». Он тогда тайком взял машину, хотел впечатлить меня, показать, какой он взрослый и умелый. Впечатлил, конечно. Мы потом до полуночи её толкали, увязая в глине по колено, вымазались так, что родная мать не узнала бы, чертыхались на весь лес, а домой пришли пешком — грязные, злые и счастливые одновременно, — и нас уже собиралась искать вся деревня с фонарями. Сейчас поле мирно зеленеет, пряча в себе ту историю, и только старый придорожный валун, на котором мы тогда отмывали руки, стоит на месте, покрытый пятнами рыжеватого мха.

А вот озеро. Наше. Вода сегодня тёмно-синяя, почти чёрная, с редкими барашками ряби от утреннего ветра. Знакомая изогнутая линия берега, где мы любили сидеть вечерами, слушая лягушек. Кусты ивняка, склонившиеся к самой воде, словно пьют её. То место, где Тим впервые поцеловал меня, — помню, как пахло тиной и было немного страшно и очень сладко. Столько всего здесь было — не перечесть. Первые поцелуи, первые ссоры, глупые обиды и жаркие примирения, обещания, которым, кажется, ещё вчера верилось безоговорочно, без единой мысли, что может быть иначе.

Сейчас озеро остаётся позади. Машина набирает ход, выезжает на асфальт, и гладь воды тает в утренней дымке, становится маленькой, как лужица, а потом и вовсе исчезает за поворотом. Как и всё, что с ним связано. Я отворачиваюсь от окна и смотрю прямо перед собой, на убегающую ленту дороги. Впереди только она — новая, неизвестная, пугающая. И почему-то хочется плакать.

Из магнитолы доносится:

«Ты осталась с ним вдвоём,

Не зная ничего о нём.

Что для всех опасен он —

Наплевать тебе!

И ты попала

К настоящему колдуну,

Он загубил таких, как ты, не одну!

Словно куклою, в час ночной

Теперь он может управлять тобой!»

М-м-м… Как же всё-таки обожаю «Король и Шут».

Два часа пролетели как один. Мелькали за окном перелески, деревушки с покосившимися колодцами, мосты через узкие речушки — и я даже не заметила, как лес кончился. Сосны расступились, словно нехотя открывая дорогу чему-то новому, и потянулись городские улицы. Сначала окраины — унылые, серые пятиэтажки-«хрущёвки» с облупившейся краской на балконах, бельевые верёвки, натянутые между голых деревьев, бесконечные ларьки и рынки, где торговали овощами, дешёвой одеждой и пирамидами арбузов. Воздух в машине стал другим — тяжелее, с примесью бензина и выхлопных газов.

Потом город менялся на глазах. Улицы становились шире, чище, каменнее. Вместо панельных многоэтажек вырастали сталинские дома с лепниной и высокими потолками, вместо ларьков — витрины кафе и бутиков. Замелькали офисные здания из стекла и бетона, отражающие хмурое небо, широкие проспекты с троллейбусами и вечно спешащими людьми на переходах. Отец сбавил скорость, вливаясь в плотный поток машин, и я впилась взглядом в окно, стараясь вобрать в себя этот новый, огромный мир. Мир, в котором мне теперь предстояло жить.

Вот и он. Университет культуры.

Машина остановилась у массивных кованых ворот. Здание было величественным и немного пугающим — старинный особняк с колоннами и лепниной на фасаде, выкрашенный в благородный светло-бежевый цвет. Высокие арочные окна отражали серое небо, широкая гранитная лестница вела к тяжёлым дубовым дверям, над которыми гордо реял флаг. Напротив главного входа шумел фонтан, разбрасывая брызги на мощеную площадь, а студенты — такие же растерянные или, наоборот, уверенные в себе — сновали туда-сюда с планшетами и папками.

«Кулёк», — говорят в народе. Смешное название для места, где решаются судьбы. Я выдохнула, сжимая в руках паспорт и сумку с документами. Где-то внутри, под этими сводами, решалась и моя.

Я здесь. Посмотрим, кто кого.

За величественным зданием университета, спрятавшись в тени его монументальных колонн и лепных карнизов, стояло общежитие, в котором мне предстояло жить пять лет. Если университет встречал абитуриентов парадным величием — мраморными ступенями, высокими дверями из тёмного дуба, блеском зеркальных витрин в холле, — то общежитие было его полной противоположностью, его изнанкой, о которой не пишут в рекламных буклетах.

Девятиэтажная башня из серого, обветренного кирпича вздымалась к небу унылым прямоугольником. Когда-то, наверное, в год постройки, её стены были светло-бежевыми, но десятилетия дождей и ветров сделали своё дело: фасад покрылся тёмными разводами, местами штукатурка облупилась, обнажая неровную кирпичную кладку, а кое-где проржавели и покосились водосточные трубы. Вдоль стен тянулись бесконечные ряды балконов — узких, бетонных, огороженных хлипкими перилами. На некоторых сушилось бельё, пестрели разноцветные тряпки, на других громоздились коробки и старые лыжи, третьи зияли пустотой и запустением.

Я остановилась у входа, задрав голову. Окна — сотни одинаковых окон, обрамлённых облупившимися белыми рамами — смотрели на меня слепо и равнодушно. Кое-где стекла были мутными от времени, кое-где занавешены дешёвыми шторками, в некоторых этажах горел свет, несмотря на ясный день. За одним из таких окон, где-то там, на пятом или шестом этаже, мне теперь предстояло жить, учить роли, плакать от усталости, мечтать о сцене и считать дни до выходных, когда можно будет уехать домой.

Вокруг здания росли старые тополя — высокие, раскидистые, с мощными стволами в обхват. Они уже начали желтеть, и кое-где на асфальт опустились первые сухие листья. Тополя заслоняли свет, и возле общежития всегда было сумрачно, даже в солнечный день. Под ногами хрустел гравий, смешанный с окурками и мелким мусором. У крыльца, на скамейке, выкрашенной облупившейся зелёной краской, сидела компания студентов — кто-то курил, кто-то листал ленту в телефоне, кто-то просто щурился на солнце, подставив лицо редким лучам. Они проводили меня равнодушными взглядами и тут же отвернулись — свои, местные, уже прошедшие этот этап.

Само крыльцо было узким, с разбитыми бетонными ступенями, края которых стёрлись от тысяч ног. Тяжёлая железная дверь, обитая дерматином, держалась на мощных петлях и открывалась с трудом, со скрежетом, от которого закладывало уши. Над входом висела старая табличка с номером дома и названием улицы — буквы выцвели, кое-где стёрлись, и её приходилось разглядывать, чтобы понять, что там написано.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя запах — смесь сырости, табачного дыма, жареной картошки из столовой на первом этаже и чего-то ещё неуловимо казённого, больничного. Запах, который, наверное, намертво въестся в одежду и волосы за эти годы.

— Пять лет, — прошептала я одними губами, перехватывая лямку сумки поудобнее.

Где-то внутри, за этой железной дверью, гудела своя жизнь: слышались приглушённые голоса, музыка, лай собаки, звон посуды. Меня ждала моя комната, моя соседка, моя новая жизнь. Страшно? Безумно. Но отступать было некуда. Я толкнула тяжёлую дверь и шагнула внутрь, в сумрак общей прихожей, где пахло хлоркой и где на стене висело кривое зеркало в облупившейся раме, отражающее моё бледное, решительное лицо.

В коридоре общежития пахло краской и побелкой — тем особенным, едким, но почему-то приятным запахом свежего ремонта, который обещает начало чего-то нового. Стены после ремонта радовали глаз ровным салатовым оттенком, на полу блестел свежий линолеум, местами ещё присыпанный строительной пылью, и я мысленно поблагодарила вселенную — мама будет спокойна, что я не в подвале живу с облупившимися стенами и вечно гудящими трубами.

Очередь к коменданту двигалась медленно, будто специально испытывая наше терпение. Вдоль стены выстроилась пёстрая вереница абитуриентов и их родителей — кто-то нервно переминался с ноги на ногу, кто-то вполголоса обсуждал документы, кто-то просто устало смотрел в потолок, где мерно гудели длинные лампы дневного света. Мама, конечно, уже с кем-то познакомилась. Я заметила её не сразу — она стояла чуть поодаль, у высокого окна с подоконником, заставленным чахлыми цветами в пластиковых горшках, и оживлённо беседовала с незнакомой женщиной.

— Асенька! — позвала она, заметив мой взгляд, и помахала рукой. — Иди сюда! Это Зоя, она тоже на хореографический поступает! Представляешь? Вот было бы здорово, если б вы жили вместе!

Я подошла ближе, вглядываясь в девушку, которую мне прочили в соседки. Мы встретились взглядами — и обе, кажется, оценивали друг друга. Зоя была чуть выше меня, с длинными тёмными волосами, собранными в тугой пучок на затылке, с цепкими карими глазами и тонкими, чуть насмешливыми губами. Одета просто, но со вкусом: чёрные лосины, свободная футболка, балетки через плечо. В ней чувствовалась та особая стать, которая бывает только у танцовщиц, — даже когда она просто стояла, прислонившись к стене.

— Очень приятно, — сказала я вежливо, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем я себя чувствовала.

— Взаимно, — кивнула Зоя, и в её взгляде мелькнуло что-то похожее на любопытство. Она тоже разглядывала меня, и я поймала себя на мысли, что мне важно ей понравиться. Или хотя бы не показаться полной провинциалкой.

Мамы уже вовсю обсуждали условия и соседей, перебирая списки этажей и варианты блоков, а я оглядывалась по сторонам, впитывая новую обстановку. Коридор жил своей жизнью: мимо сновали студенты, кто-то тащил матрас, кто-то — стопку книг, перевязанную бечёвкой. Первокурсники пестрели красками — пёстрыми, яркими, иногда шокирующими. Парень с зелёными волосами, собранными в пучок, и пирсингом в носу, девушка с розовым ирокезом, торчащим во все стороны, словно у взъерошенного попугая, компания в широких штанах и с разноцветными дредами. Они говорили громко, смеялись легко, и от них веяло той свободой, которой я в себе не чувствовала.

Я вдруг остро, почти физически ощутила, какая я обычная. Светлые кудри, которые мама уложила феном, скромная джинсовая юбка и простая хлопковая блузка, никакой эпатажности, никаких ярких деталей. На их фоне я казалась себе серой мышкой.

«Балерина — это классика, — напомнила я себе, сжимая лямку рюкзака. — Строгость. Линии. Грация. В этом наша сила, а не в розовых патлах».

Я представила сцену. Залитый софитами зал, темнота зрительного зала, тяжёлый бархат кулис. Я в центре, в белоснежной пачке, и свет выхватывает только меня. Мурашки побежали по рукам — уже не от страха, а от сладкого предвкушения, от того знакомого с детства чувства «я там, где должна быть». И это помогло расправить плечи.

Заселили нас быстро, вопреки медленной очереди. И да, нам с Зоей дали одну комнату — двушку, как говорят в общежитии. Дверь открылась со скрипом, и я перешагнула порог. Комната оказалась небольшой, но светлой. Две кровати с панцирными сетками, заправленные свежим, пахнущим стиркой бельём, два деревянных стола с облупившейся краской, два шкафа-купе с зеркалами, в которых отражалось окно с видом на город.

За окном, за пыльным стеклом, шумел незнакомый проспект, мелькали машины, спешили люди. Я подошла к подоконнику, провела пальцем по гладкому пластику — внутри всё замерло в сладком ужасе и ожидании. Пока я рассматривала своё новое жильё, впитывая каждую деталь, дверь с грохотом распахнулась.

— Ну, здравствуй, соседка! — Зоя влетела в комнату как вихрь, таща за собой огромную, явно тяжёлую сумку, которая с глухим стуком упала на пол у её кровати. От неё пахло улицей и духами с нотками ванили.

Я улыбнулась, глядя на её энергичную фигуру. Кажется, с ней не соскучишься. И это, наверное, даже хорошо — слишком много тишины я бы, наверное, не выдержала.

Родители помогли разобрать вещи — распаковать постельное, расставить книги на полке, повесить в шкаф мои немногочисленные платья. Мама дала последние наставления, которые я слушала вполуха: «Не забывай есть», «звони каждый вечер», «если что — сразу домой». Папа молча поцеловал в лоб, и в его глазах стояла непролитая тревога. Когда за ними закрылась дверь и стихли шаги в коридоре, в комнате стало непривычно тихо. Только шум города за окном да мерное гудение холодильника где-то в конце коридора.

Мы с Зоей переглянулись. В этом взгляде было всё: и неловкость первых минут, и любопытство, и понимание, что отныне мы здесь заодно.

— Ну что, — сказала она первой, улыбнувшись чуть шире. — Будем знакомиться заново? Без мам?

— Будем, — кивнула я, чувствуя, как уходит последнее напряжение.

За окном шумел незнакомый город — гудели машины, звенели трамваи, где-то играла музыка. Внутри — всё замерло в ожидании. Но это было уже не тоскливое замирание, а тишина перед первым шагом.

Я здесь. Я справлюсь. Я не для того мечтала, чтобы сдаться на старте.

Глава 2

— За Ларису Леопольдовну! — Гала подняла стакан с лимонадом, и мы дружно потянулись следом. Пластиковые стаканчики жалобно стукнулись друг о друга.

— Она договорилась включить нас в отчётник с третьим курсом, — пояснила староста. — Так что экзамен по практике принят досрочно. У нас на неделю раньше каникулы!

Группа радостно загудела. Кто-то чокался, кто-то уже строил планы. А я поймала себя на мысли, что впервые за полгода не думаю о танце. Я думаю о доме.

— Я домой поеду, — сказала я, и внутри что-то тёплое шевельнулось от этих слов. — Хочу сюрприз сделать. Тим даже не знает, что сессия сдана. Я ему только писала, что репетиций много.

— А если он там... ну, занят? — хитро прищурилась Гала.

— Пусть тогда учится делать удивлённое лицо, — усмехнулась я.

— Ась, ты серьёзно? — Ленка, с которой мы обычно репетировали в паре, уставилась на меня как на сумасшедшую. — Ты в курсе, что после второго курса лагерь открывают? Практика — огонь, старшекурсники в очереди стоят. А нас уже пригласили!

Я замерла с недопитым стаканом.

Лагерь. Дети. Целое лето практики, которая потом в диплом пойдёт. Это же...

— Лен, я понимаю. Правда. — Я поставила стакан и посмотрела на неё. — Но я Тиму обещала. Мы всё лето вместе. Может, даже к морю съездим, если получится.

— Море подождёт, — отрезала Ленка. — А такая практика — раз в жизни. Ты же балерина, ты должна понимать.

— Ась, — Ленка схватила меня за руку. — Ты хоть подумай. Серьёзно. Тим подождёт. А такое предложение — нет.

Я замерла. Внутри всё сжалось — оттого, что она права. И оттого, что я всё равно не могу. Не после того, как Тим сказал «возвращайся». Не после того, как я обещала.

— Лен, я… — Я мотнула головой, отбрасывая сомнения. — Мне пора. Правда. Автобус вечером, а я ещё не собиралась.

Я чмокнула её в щёку, на ходу махнула остальным и выскочила в коридор, пока не передумала.

— Пока, Ась! До сентября!

В коридоре общежития пахло привычной смесью борща и сырости. Я почти бегом поднялась на третий этаж — к Зойке. У неё послезавтра последний экзамен, и она, наверное, уже паникует. А мне ещё с ней прощаться на всё лето. И уговаривать не психовать.

Наше общежитие встретило меня привычным запахом — смесью капустных пирожков из столовой на первом этаже, свежевымытых полов и ещё чего-то неуловимо родного, что бывает только в местах, которые успел полюбить. Я взлетела по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, и, не сбавляя скорости, ворвалась в нашу комнату.

— Зойка-а-а, ты дома? Зойка, зайка, ты где? А-у-у-у-у! — мой голос разнёсся по комнате гулким эхо, отражаясь от стен, которые за два года успели стать для меня почти родными.

Солнечный свет заливал наше небольшое королевство, играя бликами на смешных обоях с единорогами — это Зойка уговорила меня их поклеить, сказала, что «позитивнее будет». На подоконнике, где мы устроили целый сад из кактусов и фиалок, дремал толстый рыжий кот, принадлежащий, кажется, всей общаге сразу. Он лениво приоткрыл один глаз, неодобрительно глянул на моё вторжение и снова закрыл.

— Здесь я, здесь, — раздался приглушённый голос из ванной. Дверь приоткрылась, и оттуда показалась голова Зойки, замотанная полотенцем. Из-под тюрбана выбивались мокрые тёмные пряди, а сама она была похожа на рассерженного ёжика. — Чего разоралась? Можно поздравлять с успешной сдачей?

— Д-а-а-а! — я закружилась посреди комнаты, раскинув руки в стороны, как та самая балерина, которой мечтала стать. — Я сейчас собираюсь и «гоу хом»!

Я пританцовывала, не в силах сдержать радость, и мои кеды отбивали дробь по старому, видавшему виды линолеуму. Рюкзак, который я швырнула на кровать, жалобно скрипнул молнией.

— Может, подождёшь меня? — Зойка вышла из ванной полностью, запахивая на груди старенький, но любимый халат. От неё пахло кокосовым гелем для душа и той особенной свежестью, что бывает только после водных процедур. — Я послезавтра отстреляюсь, и отметим как следует. Меня в такой крутой клуб позвали — просто отвал башки! Зажжём, покажем, кто здесь мама!

Она подошла к своему зеркалу, которое мы гордо именовали «туалетным столиком», и начала сосредоточенно рассматривать отражение, покусывая губу. За два года, проведённые в этой небольшой комнате с высокими потолками и скрипучей дверью, мы стали не просто соседками. Мы стали семьёй. Зойка знала всё. Ну или почти всё.

Она первая узнала о том, что Тим сделал мне предложение. Это случилось месяц назад, когда мы сидели в нашей любимой шаурмичной неподалёку от универа, и я, давясь от счастья и острого соуса, выпалила эту новость. Зойка тогда взвизгнула так, что официант уронил поднос. Она же знала и про планы Тима: по моему приезду домой он пойдёт официально просить моей руки у родителей.

Я опустилась на край своей кровати, застеленной пледом, который мама связала мне ещё в первый курс. Под пальцами — мягкая вязка, знакомая до каждой петельки. Тим планировал переезд в город следом за мной. Хотел поступать на управленца, чтобы со временем перенять от отца управление фермой. И у него получалось. За эти два года, благодаря его идеям и упорству, отцовское хозяйство разрослось, начало сотрудничать с соседними регионами. Тим даже ездил перенимать опыт — представляла его, такого серьёзного, в деловом костюме, и улыбалась. У него обязательно всё получится.

— Зойка, — я подскочила к подруге и обняла её со спины, прижимаясь щекой к мокрому полотенцу на её голове. — Я уверена: повод отметить у тебя будет. Даже на минуту не сомневаюсь! Ты у меня умничка!

Она фыркнула, но в зеркале я видела, как дрогнули уголки её губ — пытается не улыбаться, но получается плохо.

— Зоечка-заечка, — я заговорила самым просительным тоном, на который только была способна, и развернула её к себе лицом. — Не могу я остаться. Хочу сделать сюрприз. Тиму, родителям... Понимаешь?

Я умоляюще сложила ладони перед собой и для пущего эффекта округлила глаза, надула губы, изобразив того самого кота из «Шрека», который умел делать жалобное лицо так, что ему отдавали последнее. Зойка всегда велась на этот номер. Всегда.

— Аська, ты нечестная! — простонала она, отворачиваясь к зеркалу, но я видела, что она сдаётся. — Сколько раз ты мне такую морду строила? И каждый раз — в клуб со мной не шла!

Я виновато закусила губу. Да, было дело. Стыдновато, конечно. Но у меня было оправдание, и она о нём знала. Я обещала Тиму, что не буду ходить по клубам и подобным заведениям. Тот случай на посвящении в студенты до сих пор стоял у меня перед глазами. Как он приехал, как нашёл нас в толпе танцующих, как смотрел... Никогда не видела Тима таким злым. Таким чужим. Мы просто танцевали, честное слово! Я даже не пила. Но когда он увидел меня, в этом дурацком блестящем топе, который мне одолжила Зойка, в окружении незнакомых парней... В общем, неловкая ситуация. Но посвящение — это святое. Традиция. Я пыталась ему объяснить, но он не слушал. Просто поставил условие: либо клубы, либо мы.

Я выбрала «мы».

— Зой, прости-прости-прости! — я снова включила кота, сложив руки в молитвенном жесте. — В этот раз — точно не могу. Сюрприз же! Он не получится, если я останусь.

— Ладно, — Зойка вздохнула так тяжело, словно несла на плечах всю мировую скорбь. — Иди уже, сюрпризчик. Но учти: с меня причитается! Потом, когда вернёшься, — в клуб со мной. И никаких «Тим не разрешил». Договорились?

— Договорились! — радостно выпалила я, чмокнув её в щёку.

Ну а что? Будет потом — тогда и будем думать. А сейчас — сборы. Метеором я заметалась по комнате, хватая вещи и бросая их в раскрытый рюкзак. Джинсы? Взять. Любимую толстовку? Обязательно. Планшет с конспектами? Нет, дома оставлю — каникулы же. Телефон, наушники, косметичка с самым необходимым.

Я мысленно прокручивала маршрут: общежитие, потом быстренько заскочить в магазин нижнего белья на первом этаже торгового центра, прикупить себе что-нибудь красивое, и — на автобус. Два часа дороги, и я дома.

Много вещей брать не стала. Если что-то забуду — у мамы есть, да и Тим, наверное, что-то привозил в своей холостяцкой квартире. Да и вообще, главное — это сюрприз. Остальное — неважно.

— Зойк, я всё! — крикнула я, закидывая рюкзак на плечо. — Ты — умничка, завтра удачи! Я буду за тебя кулачки держать!

— Ага, держи, — Зойка уже рылась в своём шкафу, выбирая наряд на вечер. — Пока, Аська! Напиши, как доедешь!

— Обязательно! — я вылетела в коридор и захлопнула за собой дверь, оставляя внутри рыжего кота, запах кокоса и моего самого близкого человека в этой огромной, шумной общаге.

Какого чёрта я здесь делаю?

Я оглядел бесконечные ряды кружев, ленточек и прочей девичьей ерунды. Рюшечки. Бантики. Силиконовые манекены с несуразными формами. Если честно, я в этом разбираюсь примерно как свинья в апельсинах. Но карточный долг — дело чести. Даже если долг идиотский. Даже если вместо нормального проигрыша — выбирать комплект белья.

Для кого, спрашивается? Для какой-то стриптизёрши, имени которой я даже не запомнил.

И надо же было вчера так нажраться, чтобы согласиться играть с ней на желание. С чего я вообще взял, что это хорошая идея? Лучше бы она просто делала свою работу, и я бы сейчас досыпал в нормальной постели, а не торчал посреди этого кружевного ада.

«Желание босса — закон», — ухмыльнулась она вчера, тасуя колоду.

Я тогда ещё подумал: откуда, чёрт возьми, у неё карты? В баре их не было. Я точно помню. Я их не приносил. Она не могла...

Ладно. Поздно думать. Проиграл — плати.

Я провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть с него выражение полного охренения. Продавщица за стойкой косилась на меня с нескрываемым любопытством. Мужик в моём костюме (итальянское шьют на заказ, между прочим) посреди магазина «Всё для милых дам» — зрелище, конечно, то ещё.

— Может, помочь с выбором? — мурлыкнула она, явно забавляясь ситуацией.

— Не надо, — процедил я сквозь зубы. — Я сам. Как-нибудь.

Больше никогда в жизни не пью с подчинёнными. И в карты не играю. Особенно с женщинами, которые улыбаются так, будто уже знают, что выиграют.

— О, вот это то, что нужно.

Я взяла в руки комплект. Нежно-мятный, почти прозрачный, с тонким кружевом. Такое бельё не столько скрывает, сколько дразнит — оставляя пространство для воображения.

— Пойду примерю.

В примерочной оказалось огромное зеркало и мягкий, ровный свет — такой сразу показывает все достоинства и недостатки. Я посмотрела на своё отражение и на секунду замерла.

На меня смотрела незнакомая девушка. Длинные светлые волосы волнистыми прядями спадали на плечи, тонкие черты лица, чуть припухшие губы, ключицы, которые так любят фотографы, и глаза — сегодня они казались ярче обычного. Лёгкое голубое платье с рукавами-фонариками обтягивало грудь и расходилось мягкими складками к коленям. Сандалии с плетением довершали образ.

Я заворожённо разглядывала себя. Неужели я всегда была такой и просто не замечала? Или это место обладает магией?

Ладно. Не о том думаю.

Я стянула платье через голову и взяла в руки лиф. Кружево мягко скользнуло по пальцам — лёгкое, почти невесомое. Я застегнула его и посмотрела в зеркало.

Господи. Он действительно был как облако — нежный, прозрачный, он обтягивал грудь, не скрывая, а подчёркивая. Для моего скромного размера — идеально.

Я рассматривала себя в зеркале, поворачиваясь то так, то этак. И вдруг поймала себя на мысли, что представляю, как это бельё будет смотреться под рукой Тима. Как он будет снимать его с меня — медленно, спуская одну лямку, потом другую, касаясь губами шеи, ключиц, опускаясь всё ниже...

Я провела рукой по груди, чувствуя, как соски твердеют под тонкой тканью, и непроизвольно выдохнула — томно, чуть слышно.

И только в этот момент заметила взгляд в зеркале.

Я подняла глаза — и замерла.

На меня смотрел мужчина. Он стоял в проёме примерочной, прислонившись плечом к косяку, и в его взгляде было что-то такое, отчего воздух в комнатке кончился. Тёмные глаза, жаждущие, голодные — они буквально раздевали меня, не оставляя ни сантиметра ткани.

Я не могла пошевелиться. Никогда в жизни я не видела такого желания — обнажённого, прямого, без намёков. Цвета вокруг поблёкли, звуки стёрлись. Остались только эти глаза.

Он сделал шаг вперёд.

— Эй, — мой голос прозвучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Ты ошибся кабинкой. Выход там.

Я схватила платье, прижимая его к груди, и свободной рукой сделала жест — «пошёл вон».

Он усмехнулся. Медленно, не разрывая зрительного контакта, сделал ещё шаг.

— А если я не хочу уходить? Что тогда?

Он приближался — плавно, хищно, как зверь, загоняющий добычу. Я попятилась и через секунду упёрлась лопатками в холодное зеркало.

Я наконец смогла рассмотреть его. Высокий, широкоплечий, в дорогом тёмном костюме, который сидел на нём как вторая кожа. Тёмные волосы небрежно зачёсаны назад, жёсткая линия челюсти, чуть прищуренные глаза. От него пахло дорогим парфюмом, табаком и чем-то ещё — опасным, мужским, от чего внутри всё сжималось.

Я поёжилась. Не от страха — от странного, незнакомого волнения.

— Я живу по принципу «смотри страху в глаза», — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Я вздёрнула подбородок. Если он ждёт, что я буду визжать и закрываться — зря. Я спокойно, словно его здесь не было, натянула платье поверх лифа. В конце концов, я всё равно собиралась его купить.

— Ты уйдёшь, даже не познакомившись? — спросил он. Голос с хрипотцой, низкий, обволакивающий. От этого голоса по спине побежали мурашки — и я разозлилась на себя за эту реакцию.

— Знаешь, — я попыталась проскользнуть мимо него, но его рука перехватила моё запястье. Легко, почти невесомо — но я почувствовала, сколько силы скрыто в этом прикосновении. — Желания нет.

Мне повезло. Из соседней примерочной выпорхнула женщина — эффектная, в дорогом платье, с идеальной укладкой. Она обратилась к нему, коснувшись локтя:

— Клим, я не отвлекаю?

Клим. Значит, Клим.

Пока она переключала его внимание, я высвободила руку и почти бегом направилась к кассе. Сердце колотилось где-то в горле.

Надеюсь, мы больше не встретимся. Ты опасен. Я это чувствую каждой клеткой.

Я расплатилась, сунула пакет с бельём в сумку и вылетела из магазина. Несколько раз оглянулась, проверяя, не идёт ли он следом.

На вокзал. Быстрее. Там автобус, который через пару часов доставит меня домой. К Тиму.

Я так ждала этой встречи. Так почему сейчас, вбегая в здание вокзала, я всё ещё чувствую на себе этот взгляд?

Чёртова баба. Сколько можно?

Я в пятый раз глянул на часы. Пятнадцать минут. Пятнадцать минут она выбирает бельё. Серьёзно?

Если через минуту не выйдет — пойду сам. Вытащу её из примерочной в чём есть. Ей не привыкать светить телом.

Я толкнул дверь в зону примерочных и зашагал по узкому коридору. Ну и где она?

Я распахнул первую попавшуюся дверь — и застыл.

Передо мной стояла девушка. Длинные светлые волосы струились по плечам, падали на грудь, едва прикрытую тонким кружевом. Она стояла перед зеркалом, чуть склонив голову, и рассматривала себя — но не так, как рассматривают обычно. Медленно. Чувственно. Провела рукой по соскам, которые уже затвердели под прозрачной тканью, и прикрыла глаза, издав тихий, томный вздох.

У меня перехватило дыхание.

Я смотрел, как её пальцы скользят по кружеву, как вздымается грудь, как приоткрываются губы — и понимал, что не могу отвести взгляд. Это юное создание, почти девочка, делало то, от чего у любого мужика крышу сорвёт. Даже монах тут бы согрешил.

Соски — твёрдые, налившиеся — так и манили прикоснуться к ним губами. Я поймал себя на этой мысли и едва не задохнулся от желания. Оно накрыло с головой, горячее, липкое, неконтролируемое.

Я переминался с ноги на ногу, как пацан перед первым поцелуем. И в этот момент наши взгляды встретились в зеркале.

Я сделал шаг вперёд.

— Эй, ты попутал. Заглянул не туда. На выход.

Её голос выдернул меня из наваждения. Но желание не прошло — оно стало только сильнее, горячее, требовательнее. Я хотел её. Прямо здесь. Прямо сейчас. В этой дурацкой кабинке, среди этих рюшечек и зеркал.

Но она уже хватала платье, прижимала к груди, пятилась к выходу.

Нет. Она не ангел. Ангелы так не смотрят. Ангелы не будят в мужиках зверя. Она — дьявол. В ангельском обличье.

Я шагнул за ней, но в этот момент передо мной нарисовалась Мари.

— Клим, я не отвлекаю?

Я дёрнулся, пытаясь освободить руку, но она вцепилась мёртвой хваткой. А когда я поднял глаза — кабинка была пуста.

Чёрт!

Я рванул к выходу из примерочных, влетел в зал — но там уже мелькали только чужие лица. Её не было.

Упустил. Из-за этой идиотки упустил.

Глава 3

Может, у меня уже паранойя?

Я пропетляла по торговому центру такими зигзагами, что любой преследователь отстал бы на первом же повороте. Вышла за три остановки до вокзала, зачем-то заходила в павильоны с безделушками, рассматривала дешёвые серёжки и постоянно оглядывалась.

Никого. Слежки не было.

Или я просто не заметила? Глупая мысль закралась в голову: а вдруг он ищет меня? Вдруг Клим...

Я тряхнула головой, прогоняя эту чушь. С какой стати ему меня искать? У него там женщина — с такими формами, что мне до неё... ну, разве что капустой питаться год и подкладывать в лиф носки.

Из-за своей паранойи я благополучно пропустила предпоследний рейс. Но последний ещё был — и это уже счастье. Возвращаться в общагу и терять эффект неожиданности совсем не хотелось.

Билет в кармане. До посадки полчаса.

Я достала телефон, на секунду задумалась и набрала Тиму: «Устала как собака, сейчас в душ и спать. Хочу выспаться перед экзаменом. Спокойной ночи, люблю».

Отправила и улыбнулась. Если бы он знал...

Я убрала телефон и оглядела зал ожидания.

Здание вокзала — двухэтажное, с большой картой области на стене. Крупные города отмечены жирными точками, мелкие — едва заметными. Я всегда, когда жду автобус, разглядываю людей и пытаюсь угадать, кто куда едет. Глупая игра, но время летит быстрее.

Вон тот мужчина с чемоданом — наверное, в командировку. А женщина с цветами — точно к дочери. Я люблю думать, что все эти поездки — счастливые. Встречи, возвращения, сюрпризы.

Я оглядела зал. Люди — удивительные. Сидят в одном помещении, а у каждого свой мир.

Вот я, например: сижу и представляю, как через пару часов увижу Тима. Его улыбку, его глаза. Как он обнимет меня, прижмёт к себе... Как будет целовать — сначала губы, потом шею, спускаясь всё ниже...

Ася, прекращай. А то к концу поездки сама не своя буду.

Рядом дедушка с внуком. Мальчишка лет пяти, круглоглазый, вертится на месте, а дед терпеливо рассказывает, что их дома ждёт бабушка с пирожками и кошка Муська, которая принесла пятерых котят. Малыш уже придумывает им имена — серьёзно, как взрослый. Я улыбнулась. Почему-то сразу стало тепло.

Чуть дальше — женщина с папкой. Очень серьёзная, сжимает документы так, будто боится, что они убегут. Может, важную сделку заключила? И теперь скрывает ликование за этой маской строгости. А может, просто устала. Но мне хочется верить в первое.

— Рейс 535, отправление через пять минут, посадка у четвёртой платформы.

Я вздрогнула. Мой.

Подхватила сумку, поправила лямку и направилась к выходу на платформу.

Через пару часов я буду дома.

Интересно, Тим уже спит? Или, может, смотрит телевизор и думает, как я там, в своей общаге?

Скоро узнаю.

Автобус мягко тронулся, выруливая с вокзальной площади. За окном поплыли редкие огни — фонари, витрины закрытых магазинов, тёмные силуэты деревьев. Я откинулась на сиденье и прикрыла глаза. Усталость навалилась сразу, как только закончилась суета. Теперь можно просто сидеть, смотреть в темноту и думать.

Думать о Тиме.

Я улыбнулась, представляя его лицо, когда я позвоню в дверь. Он откроет — заспанный, взъерошенный, в старых трениках, — и сначала ничего не поймёт. А потом... Потом схватит в охапку и начнёт кружить по коридору, как в тот раз, когда я вернулась после первой сессии. Мы тогда чуть не разбили мамину любимую вазу.

Тёплое, сладкое чувство разлилось в груди.

Я так скучала. Уже полтора месяца не была дома. Последний раз выбиралась в середине семестра, а потом — как отрезало. Сессия, репетиции, бесконечные прогоны...

Тим приезжал сам. Но не каждые выходные — у него тоже жизнь. Встречи, дела, планы, которые нельзя отменить. Несколько раз срывался, трясся в этих дурацких автобусах несколько часов, чтобы провести со мной день. Мы даже гулять толком не ходили — просто сидели в общаге, обнявшись, и я засыпала у него на плече под бормотание телевизора.

Созванивались каждый вечер. Но это совсем не то. Телефон не передаёт тепло рук. В трубке не слышно, как он смешно сопит, когда засыпает. Не заменит живого — его улыбки, его объятий, его запаха.

Я еду к нему. Наконец-то.

И тут же, как назло, перед глазами возникли другие глаза. Тёмные, тяжёлые, с прищуром. Взгляд, от которого воздух кончился в примерочной.

Я вздрогнула и открыла глаза.

— Нет, — прошептала я вслух. — Только не это.

Зачем я о нём вспомнила? Зачем он лезет в голову?

Я сердито уставилась в окно, пытаясь отогнать наваждение. Ночное шоссе, фары встречных машин, редкие огоньки деревень — вот на чём надо сосредоточиться. На том, что скоро будет дома. На Тиме.

Но мысли, как назойливые мухи, возвращались.

Как он смотрел на меня. Как шагнул в кабинку. Как сказал: «А если я не хочу уходить?» Голос с хрипотцой — от него мурашки по спине побежали, хоть я и злилась на себя за это.

Я тряхнула головой. Волосы рассыпались по плечам, закрыли лицо.

Глупо. Как глупо! Я даже не знаю этого человека. Он — кто? Какой-то тип с женщиной, которая явно не просто коллега. Ходит по магазинам, заглядывает в чужие примерочные... Наверное, у него таких девушек — десятки. А я тут сижу, думаю о нём, как дурочка.

Стыдно стало. Перед Тимом. Перед собой.

Я сжала кулаки, впилась ногтями в ладони.

Тим — это моё. Надёжное, тёплое, родное. Мы вместе со школы, через столько всего прошли. Он меня ждёт. Любит. Сказал «возвращайся» — и я возвращаюсь. А этот... Клим...

Я даже имя его не хотела запоминать, а оно отчего-то врезалось.

— Хватит, — приказала я себе шёпотом. — Просто хватит.

Я закрыла глаза и заставила себя представить Тима. Его улыбку. Его ямочки на щеках. Как он смешно морщит нос, когда задумывается. Как пахнет его свитер — деревом, табаком и чем-то родным.

Постепенно дыхание выровнялось, мысли успокоились.

Автобус мерно гудел, укачивая. Где-то впереди, за темнотой и километрами дороги, меня ждал дом. Мой дом. Мой Тим.

Я почти поверила в это.

Почти.

Потому что стоило провалиться в дрёму — и перед глазами снова возникли они. Тёмные, жадные, с прищуром. Глаза, которые видели меня насквозь.

— Чёрт, — выдохнула я, открывая глаза.

За окном всё так же тянулась ночная трасса. А я всё так же пыталась забыть того, кого видела впервые в жизни.

Клим

— Чёрт, — выругался я сквозь зубы, когда мы вышли из магазина. — Как я теперь найду тебя, ангел?

Мари что-то щебетала рядом, но я её не слушал. Прокручивал в голове эту картинку снова и снова: светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам, тонкое кружево на груди, этот томный вздох, от которого у меня тогда всё внутри перевернулось. И взгляд. Когда она подняла глаза в зеркало и встретилась со мной — ни страха, ни паники. Только удивление, а потом... вызов? Или мне показалось?

— Клим, ты меня слышишь? — Мари дёрнула меня за рукав.

— А? — я мотнул головой, возвращаясь в реальность.

— Я говорю, спасибо за компанию. Ты куда теперь?

Мы остановились у входа на парковку. Я посмотрел на неё — идеальная укладка, дорогое платье, довольная улыбка. Выиграла спор, получила своё бельё. Счастлива.

— Мне надо в офис, — соврал я. Просто чтобы не объяснять.

Мари пожала плечами, чмокнула меня в щёку и упорхнула к своей машине. А я остался стоять, глядя в сторону торгового центра, где всего десять минут назад видел её.

Дурак. Надо было не отпускать. Надо было схватить, спросить имя, телефон, хоть что-то. А я как мальчишка застыл, когда эта женщина появилась.

Я достал сигарету, закурил, глядя в вечернее небо.

— Ну ничего, — сказал я вслух. — Город не такой уж большой. Найдём.

Хотя кого я обманываю? Ни имени, ни фамилии. Только ангельское лицо и кружево, которое теперь будет сниться.

Я сел в машину, завёл двигатель и вырулил с парковки. В зеркале заднего вида мелькнула вывеска магазина. Я усмехнулся.

Никогда не думал, что буду жалеть, что выиграл спор. Лучше бы я тогда проиграл и не приезжал сюда. Не увидел бы её. Не почувствовал бы этого дурацкого... чего?

Я так и не понял, чего именно. Но знал точно: эту девчонку я теперь не забуду.

Глава 4

Домой решила не заходить — сразу к Тиму. Родители меня сегодня не ждут, а значит, не будут волноваться, когда я не появлюсь. Для них я хоть и совершеннолетняя, а всё равно маленькая. Перенесу радость встречи на завтра. А у нас с Тимом... Я сглотнула, предвкушая. Целая ночь впереди.

Улицы уже освещали фонарные столбы, и я шла по мягкому свету, разлитому на асфальте. Тёплый летний ветер обдувал плечи, играл с подолом платья, путался в волосах. Как же здесь хорошо после городской духоты! Ни тысяч машин, ни вечной спешки, ни этого белого шума, от которого через месяц начинала болеть голова. Здесь можно просто идти, дышать полной грудью и слушать тишину. Где-то вдалеке лаяли собаки, стрекотали сверчки, а над головой уже зажигались первые звёзды — робкие, ещё по-летнему неяркие.

Я засмотрелась на небо и не заметила, как подошла к дому Тима.

Остановилась у калитки, любуясь. Двухэтажный красавец из белого кирпича с необычной для деревни квадратной крышей. Терраса из тёмного дерева — цвета венге, моего любимого. По периметру дома мягко светилась подсветка, словно прожекторы подчёркивали каждую линию, каждую деталь. Этот дом Тиму построил отец, когда сын начал работать с ним. Строили вместе, с любовью, на совесть.

Я окинула взглядом участок: аккуратные дорожки, молодые деревца, которые Тим сажал прошлой весной, место под будущий цветник. Скоро закончу университет, мы поженимся, и я буду здесь жить. Надо будет сказать Тиму про беседку — чтобы в летние вечера ужинать на свежем воздухе. И мангальную зону сделать. Эх, красота...

Только потом заметила: в доме темно. Все окна чёрные, ни огонька. Странно. В это время Тим обычно дома. Может, к родителям зашёл? Ничего страшного, подготовлюсь, зайду — ключи-то у меня есть. А если долго не будет — позвоню, скажу, что я уже здесь. Представляю его лицо!

Я подошла к двери, потянулась к ручке и замерла.

Дверь была открыта.

Толкнула — поддалась легко, без скрипа. Тим всегда тщательно проверял замок перед уходом, это въелось в привычку. Может, он дома и просто в душе? Тогда темнота объяснима — не включал свет, чтобы не слепить глаза, пока идёт из ванной. Если так... я улыбнулась своим мыслям. Присоединюсь к нему. Будет сюрприз так сюрприз.

Перешагнула порог и сразу наткнулась на вещи. На полу в прихожей валялась ветровка Тима, рядом футболка, обувь — один кед под лавкой, другой посередине коридора. Я покачала головой. Ну Тим, получишь у меня! Как меня нет — разделся и бросил, будто в гостинице.

Я начала собирать вещи в стопку, машинально, на автомате, всё ещё улыбаясь. Футболку — на сгиб, ветровку — сверху, кеды пододвинула друг к другу. Так, вещи здесь. А где сам хозяин?

Наверху, в душе. Внизу ни звука.

Я двинулась к лестнице, стараясь ступать бесшумно. Кралась как героиня шпионского фильма, которой во что бы то ни стало нужно проникнуть из пункта А в пункт Б незамеченной. Каждая ступенька предательски поскрипывала, и я замирала, прислушиваясь. Тишина.

Почти на вершине лестницы я услышала звуки. Они доносились из спальни.

Я замерла, пытаясь идентифицировать. Стон? Вздох? Нет, показалось. Наверное, вода шумит...

Я ускорилась, забыв про конспирацию. Распахнула дверь спальни одним движением — и застыла.

То, что я увидела, нельзя было трактовать иначе.

Мой Тим. На постели. И под ним — какая-то женщина. Он не проводил реанимацию, нет. Он делал прямо противоположное.

Я впала в ступор. Рот открылся сам собой, но ни звука не вырвалось. Вещи, которые я так старательно собирала по дому, выпали из рук и с глухим стуком рассыпались по полу.

Тим обернулся на звук. Его лицо — сначала расслабленное, блаженное — исказилось ужасом. Он смотрел на меня, и в его глазах я читала всё: страх, вину, и где-то глубоко — раздражение, что его прервали.

Я смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то обрывается. С гулким звуком, как лопается слишком туго натянутая струна. Мир вокруг не рухнул, нет. Он просто... остановился. Замер в одной точке, как стоп-кадр.

А потом внутри всё взорвалось. Гнев, обида, боль, желание крушить, ломать, выцарапать глаза этой женщине, вырвать волосы, закричать так, чтобы стены рухнули. Но я не кричала. Я смотрела на них и молчала.

— Однако интересная картина, — выдавила я. Голос прозвучал удивительно ровно, даже спокойно. Только внутри всё дрожало мелкой противной дрожью.

— Ася? — Тим спрыгнул с кровати, натягивая на ходу простыню. Хоть это догадался сделать. — Что? Что ты здесь делаешь? Ты же должна была приехать завтра!

— Да, должна была завтра. — Я говорила так же ровно, будто обсуждала погоду. Про себя успела посчитать до пяти, потом до десяти. — Сюрприз хотела сделать. Но сюрприз сделали мне.

Я перевела взгляд на женщину, которая теперь натягивала одеяло до подбородка и делала вид, что её не существует.

— Я пойду, — сказала я Тиму. — Не буду вас отвлекать.

Развернулась и пошла к лестнице. Сначала медленно, шаг за шагом. А потом побежала. Вниз по ступенькам, через прихожую, мимо брошенных вещей, которые уже не имели значения.

Слёзы хлынули, как только я выскочила на крыльцо. Они душили, не давали вздохнуть, текли по щекам, по шее, заливали платье. Я бежала, не разбирая дороги, спотыкалась, поднималась и снова бежала. Как? Как он мог? Зачем тогда предложение? Зачем эти клятвы в любви, наши планы, разговоры о будущем, о детях, о беседке в саду? Зачем он сказал «возвращайся», если сам...

Я не заметила, как ноги принесли меня к озеру. К нашему месту. Тому самому, где мы сидели два года назад, где он просил меня не уезжать, где я обещала возвращаться. Где мы были счастливы.

Я опустилась на траву, прямо у кромки воды, обхватила колени руками и дала себе волю. Плакала долго, навзрыд, пока слёзы не кончились. Вода была тёмной, спокойной, равнодушной к моему горю. В ней отражались звёзды — те самые, на которые я смотрела час назад, мечтая о будущем.

Я не знала, сколько просидела так. Может, минуту. Может, час. Время здесь текло иначе — тягуче, как смола, или вовсе остановилось.

— Ась!

Голос Тима разорвал тишину. Я не обернулась. Он подбежал, запыхавшийся, и плюхнулся рядом на траву.

— Ась, наконец-то я тебя нашёл. Прости меня, я не знаю, как так вышло...

Он потянулся к моей руке. Я отдёрнула, как от огня.

— В смысле «не знаешь»? — Я повернулась к нему. Слёз больше не было, только холодная, тяжёлая злость. — По-моему, тут всё предельно ясно. Ты притащил кого-то домой и трахнул. Трахнул на постели, где мы спали с тобой. И сейчас ты приходишь и говоришь «прости»? Ты серьёзно? Что ты хочешь от меня услышать?!

— Я хочу, чтобы ты забыла об этом. — Тим смотрел на меня умоляюще. — Это ошибка. Больше не повторится. Давай просто обсудим...

— Обсудим? — я рассмеялась, но смех вышел невесёлым. — Обсудим, как ты мне изменял?

— Это дочь партнёра отца, — затараторил он. — Они приехали налаживать сотрудничество, он взял её с собой, и как-то само... Ась, прости меня.

— Ты не понимаешь? — медленно повторила я. — А я поняла. Зачесалось — и прыгнул в койку. Мне вот интересно, это первый раз или уже нет? Хотя знаешь... — я посмотрела в его глаза, когда-то любимые, такие родные, и вдруг поняла: ничего не чувствую. Даже боли больше нет. Только пустота. — Мне это уже не интересно. Всё, давай заканчивать. Вместе мы не будем. Предательство я не прощаю.

— Не прощаешь? — Его голос вдруг стал жёстким. — А кто ты такая, чтобы прощать? Ты уехала. Ты выбрала свои танцы, свою учёбу, свою дурацкую мечту. А я остался здесь. Один. И знаешь что? — он вскочил на ноги, нависая надо мной. — Она была не единственная. Их было много. Пока ты там жопой крутила на сцене, я находил утешение в других. Ты сама виновата. Ты решила, что тебе важнее танцы. Ты меня бросила.

Я смотрела на него снизу вверх и не верила своим ушам. Это Тим? Мой Тим? Ласковый, заботливый, который обещал ждать?

— Ты ещё прибежишь ко мне, — продолжал он, распаляясь. — Никому не нужна баба, которая только о карьере думает. Потанцуешь год-два, а потом ты будешь старая и никому не нужная. Мечту свою без денег не откроешь, а где ты их возьмёшь? Была бы со мной — отец бы дал. А сейчас нет. Ты приползёшь на коленях, будешь умолять вернуться. И я ещё подумаю, нужна ли ты мне.

Я медленно поднялась, отряхнула платье от травинок и посмотрела ему прямо в глаза.

— Слушай меня, парень. — Голос мой звучал тихо, но твёрдо. — Ползать перед тобой на коленях я не буду. Ни сейчас, ни потом. Деньги твоего отца мне не нужны. Я сама свою мечту построю. А счастье — оно не в деньгах. Счастье — быть человеком, который не предаёт. Которому можно доверять. Ты на это не способен. Прощай.

Я развернулась и пошла прочь. К дому. К родителям. К той жизни, где меня ещё любят.

Ноги не слушались, подкашивались, но я заставляла себя идти. Дышать. Не думать. Каждый шаг давался с трудом, будто я шла не по знакомой дороге, а по колено в воде. Только вперёд. Не оглядываться.

По пути я окончательно взяла себя в руки. Родители не должны видеть моих слёз. Им незачем знать. Я досчитала до десяти, потом до двадцати, расправила плечи, улыбнулась — сначала криво, потом нормально.

У калитки остановилась. Сжала и разжала кулаки. Проверила лицо — улыбка на месте? Кажется, да. Глаза не опухли? В темноте не видно. Значит, прорвёмся.

Толкнула калитку.

— Мам! Пап! Сюрпри-и-из! Я приехала!

Я влетела в дом, сияя самой лучезарной улыбкой, на которую была способна. Спасибо актёрскому мастерству — хоть где-то пригодилось.

— Доченька! — мама выбежала из кухни, вытирая руки о фартук. — Ты же только завтра должна была! А дома ничего не готово!

Она обняла меня, прижала к себе, и на секунду я позволила себе расслабиться, вдохнуть родной запах. Дома. Я дома.

— Да, дочь, — папа вышел следом, нахмурившись, но в глазах плясали смешинки. — Надо было позвонить, мы бы встретили. А то пешком шла в темноте. И вообще, почему сегодня?

— Да ну бросьте! — я чмокнула маму в щёку и прошмыгнула на кухню. — Не сахарная, не растаю. А приехала раньше, потому что наш декан договорилась — нас включили в отчётник с третьим курсом. Концерт прошёл на ура, сессию закрыла на отлично. Скоро видео пришлют — покажу обязательно!

Я тараторила, чтобы заполнить тишину, чтобы не дать им задать лишний вопрос.

— А Тим? — как назло, мама спросила. — Он-то как? Вы же планы строили на лето...

— А Тим... — я на секунду запнулась, но тут же нашлась: — У Тим курсы в городе. Тренер крутой приезжает, так что планы перенесли на конец августа.

Мама кивнула, удовлетворённая ответом. А я мысленно выдохнула.

— Чай будем пить? — спросила я, садясь за стол. — Ужасно есть хочу, а готовить ничего не надо, правда!

— Будем, будем, — засуетилась мама. — Отец, ставь чайник. А я оладьи сейчас нажарю.

Вечер прошёл в тепле и заботах. Я рассказывала про учёбу, про Зойку, про смешные случаи в общаге. Даже устроила мини-концерт — показала, чему научилась. Родители смеялись, хлопали, и на время я забыла. Отвлеклась. Но когда ложилась спать, в своей старой комнате, среди игрушек и книг, — темнота навалилась снова.

Слёзы, которые я так старательно прятала, хлынули наружу. Я зарылась лицом в подушку, чтобы никто не услышал, и дала им волю. Плакала долго, пока не кончились силы, пока не провалилась в тяжёлый, без снов, сон.

Утром проснулась от головной боли. Села на кровати, оглядела знакомую комнату и вдруг поняла: ничего не будет, как прежде. Никогда.

Я подошла к зеркалу. Видок был тот ещё — опухшие веки, красные глаза, бледная кожа. Срочно приводить себя в порядок, пока родители не видят. Умылась ледяной водой, сделала массаж ложками — гугл в помощь, — кое-как замаскировала следы слёз.

На кухню вошла, когда мама уже жарила сырники. Просторная комната была залита утренним солнцем, в воздухе витал запах ванили и топлёного масла. Папа сидел за столом с газетой — в наше время это казалось чем-то архаичным, но он любил шуршать страницами по утрам.

— Доча, а когда Тимофей зайдёт? — спросила мама, переворачивая сырники.

Я открыла рот, судорожно соображая, что ответить. Но папа, слава богу, пришёл на помощь:

— Отстань от дочки, дай поесть нормально. Успеет ещё твой Тимофей.

Я жевала сырник, запивала чаем и чувствовала, как тепло растекается по телу. Домашняя еда, родные лица, утреннее солнце на скатерти — всё это создавало иллюзию, что ничего страшного не случилось. Что я просто приехала в гости, как обычно.

— Мам, пап, — я отставила чашку и посмотрела на родителей. — Я тут подумала... Мне завтра возвращаться в город.

Мама замерла с лопаткой в руке.

— Как завтра? Только приехала — и сразу обратно?

— Понимаете, — я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. — Наш декан договорилась насчёт летней практики. Лагерь при университете, работа с детьми. Это очень хороший опыт, и потом это зачтётся в диплом. Старшекурсники говорят, такие места с руками отрывают.

Папа отложил газету и внимательно посмотрел на меня.

— А Тим? Вы же вроде лето вместе планировали?

— Тим... — я отвела взгляд, делая вид, что поправляю салфетку. — Тим поймёт. У него тоже дела, курсы эти. Мы договорились, что встретимся позже, в конце августа.

Мама выключила плиту и села напротив, обеспокоенно вглядываясь в моё лицо.

— Асенька, ты хорошо себя чувствуешь? Какая-то ты бледная сегодня.

— Выспаться не успела, — отмахнулась я и натянула улыбку. — С дороги, переживания перед концертом... Всё нормально, мам. Правда.

— Ну смотри, — папа поднялся из-за стола, подошёл и потрепал меня по макушке, как в детстве. — Если это для твоего диплома — значит, надо ехать. Мы с мамой гордимся тобой, дочь.

— Спасибо, пап.

Я обняла его, уткнувшись носом в знакомый свитер. И подумала: хорошо, что они не видят моих глаз. Хорошо, что не знают.

Я разобрала постель, достала из шкафа старую пижаму — ту самую, с мишками, в которой спала ещё в школе. Всё здесь было родным, знакомым до мелочей. Полка с книгами, которые я читала в выпускном классе. Фотография на стене — мы с Тимом на выпускном, обнимаемся и смеёмся. Тогда я была счастлива. Тогда я верила, что так будет всегда.

Я отвела взгляд. Не смотреть. Не вспоминать.

Полезла в рюкзак за зарядкой для телефона и наткнулась на что-то твёрдое в боковом кармашке. Нащупала пальцами — маленькая бархатная коробочка. Сердце пропустило удар.

Я вытащила её, включила свет и долго смотрела, не решаясь открыть. Глупо. Я и так знала, что там.

Крышка поддалась с лёгким щелчком. На белой атласной подушечке лежало кольцо — тонкое, золотое, с маленьким прозрачным камешком. Не бриллиант, конечно, скромное, но такое... такое, о котором я мечтала. Мы вместе выбирали его в ювелирном, когда Тим приезжал в город. Он сказал: «Присмотри пока, а потом я куплю и сделаю сюрприз». Я и присмотрела. А он купил.

Когда он успел подложить его в мой рюкзак? Наверное, в один из приездов, пока я отвлеклась. Хотел сделать сюрприз. Хотел, чтобы я нашла его дома, когда вернусь.

Я смотрела на кольцо, и слёзы снова подступали. Сколько в этом было любви. Сколько надежды. А теперь...

Я захлопнула коробочку и сжала её в кулаке. Больно. До хруста, до онемения пальцев.

— Ну зачем ты так, Тим? — прошептала я в пустоту. — Зачем всё испортил?

Ответа не было. Только тишина, только свет уличного фонаря, пробивающийся сквозь занавеску.

Я положила коробочку на стол, рядом с фотографией. Пусть лежит. Как напоминание. О том, что даже самая красивая мечта может разбиться.

А завтра я уеду. В город, в лагерь, в новую жизнь. Где не будет Тима. Где будет только работа, дети, танцы и попытки забыть. Кольцо я заберу с собой. Чтобы помнить: я достойна большего, чем ложь и предательство.

Я справлюсь.

А потом легла, накрылась одеялом с головой и долго смотрела в темноту, пока сон не забрал меня в своё беспамятство.

Глава 5

Приехав в город, я сразу направилась в общежитие. Рюкзак больно резал плечо, но я не замечала — внутри было пусто и холодно после вчерашнего. Подожду Зойку с экзамена, а потом... может, рванём куда-нибудь. У неё же есть те пригласительные в крутой клуб. Кажется, именно это сейчас нужно — выпустить пар, вытрясти из себя всю боль, забыться в музыке.

Решено. Составлю Зойке компанию, как она и хотела. Сидеть в четырёх стенах невыносимо, а теперь, когда стоп-фактора нет... Я усмехнулась своим мыслям. Это не значит, конечно, что я пущусь во все тяжкие. Но хотя бы подруге отказывать не придётся — два года я кормила её отмазками, которые уже по второму кругу заездила. «Тим не разрешил», «Тим ревнует», «Тим ждёт»... Теперь можно себе признаться: я и сама устала от этих оправданий. Я люблю танцевать. Не только балет, но и просто двигаться под электронную музыку, растворяться в ритме, чувствовать, как тело живёт.

Об инциденте в примерочной я старалась не думать. Ну было и было. В городе-миллионнике встретить незнакомого человека, если специально его не искать? Практически невозможно. Так что выкинула из головы. Тем более сейчас другие заботы.

В комнату я влетела, бросила рюкзак на кровать и только тогда заметила, что дверь в коридор осталась открытой. Ладно, потом закрою.

Ждать пришлось недолго. Минут через двадцать дверь распахнулась с такой силой, что чуть не слетела с петель.

— Тра-ля-ля-ля! Я сдала! Я сдала-а-а! — Зойка ворвалась в комнату, размахивая зачёткой, и только через пару секунд заметила меня. Замерла на месте, моргая. — Ой... А ты чего это тут?

— Просто здравствуй, просто как дела? — пропела я, разводя руки в стороны. — Приехала. Решила в лагерь пойти, опыта набираться. А что, не рада?

— Рада, конечно, — Зойка прищурилась и окинула меня подозрительным взглядом. — Но всё как-то... странно. У тебя же планы на лето были. Ты даже вчера не осталась, а сегодня уже тут. Что случилось?

Я молчала, глядя в пол. Зойка умела читать меня как открытую книгу. Сколько ни прячь — увидит.

— Ась? — она подошла ближе, голос стал тише. — Говори.

И я сдалась. Весь день отгоняла от себя дурные мысли, а перед подругой не выдержала.

— Тим... — голос дрогнул, и я всхлипнула. — Он... я сюрприз хотела сделать... приехала, а он... — слёзы потекли сами собой, я уже не могла их сдерживать. — Я зашла в дом, а он на девушке... Я ушла.

— Просто ушла? — Зойка округлила глаза. — Даже об его смазливую головку ничего не разбила?

Я покачала головой, вытирая слёзы тыльной стороной ладони.

— Гордость не позволила выяснять отношения таким образом.

— А оправдание? Что он придумал?

— Оправдание... — я горько усмехнулась. — Его слова даже не оправданием было. Это обвинение. Что я виновата, что уехала. Что он мужчина, ему нужно удовлетворять потребности. И что я ещё приползу к нему на коленях.

Зойка присвистнула, села рядом и обняла меня за плечи.

— М-да, подруга. Редкостный мудак твой Тима.

— Уже не мой. — Я глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри что-то отпускает. — Простить не смогу. И знаешь, даже сожаления нет. Хорошо, что это выяснилось до того, как семью создали.

Мы помолчали. Потом я подняла на неё глаза и спросила:

— Предложение отметить закрытие сессии ещё в силе?

— Конечно в силе! — Зойка просияла. — Я мигом душ, и начинаем сборы!

Больше к этой теме мы не возвращались. Зойка знала: если мне нужно будет — я сама начну разговор. Лезть в душу не станет. Как хорошо, что она у меня есть. Понимающая, поддерживающая, не лезущая с вопросами.

Пока Зойка мылась, я сидела на кровати и смотрела в стену. Мысли ворочались тяжёлыми камнями, но я старалась их не слушать. Потом будет время подумать. А сегодня — только музыка и танец.

— Так, — Зойка вылетела из ванной, замотанная полотенцем. — С твоим гардеробом беда. У тебя же нет ничего клубного?

Я развела руками.

— Сама понимаешь, Тим не одобрял...

— Вот и чудненько, что теперь не одобряет! — Зойка распахнула свой шкаф и начала копаться в вещах. — Будем колдовать.

Через полчаса я стояла перед зеркалом и не узнавала себя. Платье на тонких бретелях, состоящее из крупных переливающихся пайеток, сидело идеально — не в обтяжку, но и не мешковато, позволяло двигаться свободно. Чёрный чокер дополнил образ. Волосы Зойка убрала в объёмный пучок, выпустив по бокам тонкие прядки, которые обрамляли лицо. Макияж — лёгкий, с акцентом на глазах — сделал их ещё ярче, ещё голубее. Блеск для губ завершал картину.

— Зойка, — выдохнула я, разглядывая себя. — Это волшебство какое-то.

— Погоди, это ещё не всё! — Зойка протянула мне мои собственные босоножки — чёрные, на высоком каблуке, которые я купила год назад и ни разу не надела. Они идеально подходили к платью.

Сама Зойка тоже блистала. Платье цвета металлик обтягивало её стройную фигуру, подчёркивая каждый изгиб. Тот же высокий каблук, яркий акцент на губах, волосы забраны в высокий хвост.

— Зойка, какая же ты красотка, — я смотрела на подругу с восхищением. — Глаз не оторвать.

— Спасибо, Асечка, — она подмигнула мне в зеркало. — Ты тоже прекрасна! Готова зажигать?

— С чистой совестью готова сказать да-да-да! — я рассмеялась. — Порвём танцпол!

Может, это неправильная реакция на расставание? Может, надо было сидеть дома и страдать? Но мне почему-то хотелось в клуб. Хотелось раствориться в музыке, забыться, почувствовать себя живой. Если так хочется — значит, так и надо.

Ещё полчаса мы крутились у зеркала, сделав несколько десятков фотографий. Зойка щёлкала без остановки, ловя ракурсы, а я позволяла себе улыбаться. Настоящей улыбкой.

Потом вызвали такси и поехали.

Уже на подъезде к клубу я услышала музыку. Глухие ритмы пульсировали в темноте, проникали в кожу, заставляли сердце биться чаще. Тело откликалось — пальцы начинали отбивать ритм, плечи покачивались в такт. Я готова была начать танцевать прямо здесь, в машине. Но танцевать перед клубом, на глазах у толпы — это уже перебор. Пришлось взять себя в руки и выходить с достоинством.

Перед входом собралась огромная очередь. Девушки в коротких платьях, парни в модных рубашках, вспышки телефонов — все хотели запечатлеть себя на фоне неоновой вывески клуба «Ночь». Мы пристроились в хвост вереницы людей и приготовились ждать.

— Ась, давай фото! — Зойка уже достала телефон.

— Зой, ну сколько можно...

— Столько, сколько нужно! Давай-давай, улыбнись!

Я не смогла устоять перед её напором. Мы сделали несколько кадров — я криво улыбалась, Зойка сияла. Себе я эти фото решила не выставлять, но подруге не откажешь. Пусть её соцсети пополнятся.

И вдруг я почувствовала взгляд. Тот самый, который не спутаешь ни с чем — он будто касается кожи, окликает, заставляет обернуться. Я начала оглядываться по сторонам и заметила молодого парня у входа. Он стоял у стойки фейс-контроля и смотрел прямо на меня. А потом жестом пригласил подойти.

— Зойка, — я тронула подругу за руку. — Пошли.

Мы двинулись сквозь толпу, обходя нетерпеливых тусовщиков. Несколько завистливых взглядов проводили нас — не многие удостаивались войти без очереди. Парень у входа встретил меня улыбкой и надел на запястье бумажный браслет с логотипом клуба.

— Добро пожаловать в «Ночь», — сказал он, чуть задерживая взгляд на моём лице.

— Спасибо.

Мы прошли внутрь, и музыка накрыла с головой. Тяжёлый бас пульсировал в груди, разноцветные огни мелькали в такт, танцпол уже заполнялся людьми. Тело сразу откликнулось — захотелось двигаться, раствориться в этом море звуков.

— Ты заметила? — Зойка крикнула мне в ухо, перекрывая музыку. — Как он на тебя смотрел!

— Заметила, — ответила я. — Но, честно, мне не до этого. Я пришла танцевать. Знакомства подождут.

— Понимаю, — кивнула Зойка. — Тебе нужно выдохнуть после этого мудака. Пошли, припудрим носик?

— Пошли.

Дамская комната оказалась королевских размеров. Хрустальная люстра на потолке переливалась тысячами огней, а её детали были стилизованы под звёзды. Тёмный потолок создавал иллюзию ночного неба — завораживающе, волшебно. Мы подошли к зеркалу и стали невольными свидетельницами разговора двух девушек, которые, кажется, наносили уже десятый слой помады.

— Катюха, видела на входе стоял Андрей? — щебетала одна. — Эх, красавчик, да ещё и при деньгах. Управляющий клуба — это тебе не шутка. Наверное, сегодня кто-то важный придёт. Может, сам хозяин?

— Было бы здорово подцепить кого-нибудь из них, — вторая поправила причёску, критически оглядывая себя в зеркале. — Давай быстрей, а то пропустим!

Девушки выпорхнули, а мы с Зойкой переглянулись и прыснули.

— Удачи, девочки, — хмыкнула Зойка. — Биг-боссы не ищут постоянных отношений в клубах. Ну, если только перепихон на одну ночь.

— А вдруг? — я подыграла, изображая мечтательность. — Как в добрых любовных романах? Он — властный хозяин клуба, она — скромная девушка. Встретились, влюбились, жили долго и счастливо, рожали детей, умерли в один день.

— Асечка, такая взрослая, а в сказки веришь! — Зойка засмеялась, поправляя макияж.

— Пошли уже, — я показала ей язык. — Танцевать хочу!

Танцпол встретил нас зажигательным треком. Мы ворвались в толпу и сразу отдались музыке. Я закрыла глаза и позволила ритму вести меня. Движения рождались сами собой — плавные, резкие, чувственные. Я пропускала музыку через себя, становилась её частью, растворялась в ней без остатка.

Мы танцевали долго, подряд несколько треков. Я замечала направленные на нас взгляды — девушки смотрели с завистью, парни с нескрываемым желанием. Несколько раз к нам пытались подкатить, но мы вежливо, а иногда и не очень, отшивали всех. Я не за этим сюда пришла.

Когда мы выдохлись, я поняла, что ноги гудят. Каблуки — это красиво, но жестоко. Если не посидеть, из клуба придётся выползать. Я представила эту картину: такая вся из себя леди, в шикарном платье, в зубах туфли, ползком к выходу. Зойка бы оценила.

— Ась, что будешь? — крикнула Зойка, пробиваясь к бару.

— Безалкогольный мохито!

Она обернулась и посмотрела на меня как на сумасшедшую.

— Безалкогольный? А отметить закрытие сессии? А избавление от мудака? Два повода!

— Алкоголь не хочу, — я пожала плечами. — Хочу расслабиться под музыку, а не от выпивки. Может, позже. Но не сейчас.

Пока Зойка делала заказ, я стояла у стойки и вдруг почувствовала чужую руку на своей талии. Резко развернулась, сбрасывая её, и увидела того самого парня, который пропустил нас без очереди.

— А руки обязательно распускать? — спросила я в лоб, глядя ему прямо в глаза.

— Ой, извини, — он поднял ладони в примирительном жесте. — Я хотел привлечь твоё внимание. Я Андрей. А тебя?

— Андрей, — я старалась говорить спокойно, но холодок в голосе остался. — Внимание ты привлёк. Но давай как-нибудь без этого.

Я выразительно посмотрела на его руки, давая понять, что повторять не стоит.

— Хорошо, понял, — он улыбнулся, но взгляд остался серьёзным. — Я хотел тебя с подругой пригласить за свой столик. Пойдёте?

— Я пришла танцевать, — я покачала головой. — Если бы хотела сидеть — сидела бы дома. Спасибо за приглашение, но оно не актуально.

Я постаралась улыбнуться, чтобы не выглядеть грубой. В конце концов, он пропустил нас без очереди.

— Ты так и не сказала, как тебя зовут, — напомнил Андрей.

— Ася.

В этот момент подошла Зойка с коктейлями, и я переключила внимание на неё. Андрей исчез так же незаметно, как появился.

— Асечка, тебя на минуту оставить нельзя! — Зойка протянула мне стакан. — Что он хотел?

— За столик приглашал. Я отказалась.

— Ну, он красавчик... — протянула Зойка.

— Зой, я дорасслаблялась уже. Имею теперь то, что имею. Предательство не лечится за одну ночь.

Мы ещё немного потанцевали, а потом встретили ребят из группы Зойки. Среди них был Кирилл — тот самый, что оказывал мне знаки внимания с первого курса. Раньше я жёстко пресекала все его поползновения — Тим бы не понял. Но сегодня, когда Зойка случайно ляпнула про «освобождение от кабалы», Кир оживился.

— Ась, может, потанцуем? — он подошёл слишком близко.

— Кир, я танцую одна, — я сделала шаг назад.

— Ну чего ты ломаешься? Теперь же можно!

— Можно, но не с тобой.

Он не отставал. Лип, подбирался, трогал за плечи. Мне стало до жути неприятно, и в какой-то момент я не выдержала.

— Кир, отвали! — сказала я громко, может, даже грубее, чем стоило. — Я сказала нет — значит нет.

Он отшатнулся, но в глазах мелькнуло что-то нехорошее.

После этого настроение окончательно испортилось. К тому же разболелась голова — сказывалась усталость и пережитые эмоции. Я решила ехать домой.

— Зой, я поеду, — сказала я подруге. — Ты со мной или остаёшься?

— Остаюсь, — она чмокнула меня в щёку. — Ты точно доберёшься?

— Да, вызову такси.

Я пошла к выходу, на ходу вызывая машину. И только выйдя на улицу, заметила, что за мной увязался Кирилл.

— Асечка, давай я тебя подвезу! — он схватил меня за руку.

— Кир, ты выпил, — я попыталась выдернуть руку. — Я с тобой не поеду. Иди отдыхай или вызывай такси. Машину заберёшь завтра.

— Знаешь что? — его пальцы сжались сильнее. — Я тебя больше не спрашиваю. Ты едешь со мной — и точка.

Он потащил меня к парковке. Вокруг ни души. Только редкие машины проезжали мимо, и ни одна не остановилась. Фонарь над головой мигал, бросая рваные тени на асфальт. Я закричала — но музыка из клуба заглушала всё.

— Отпусти! Немедленно! Я сказала — не поеду!

Паника поднималась волной. Мы почти дошли до его машины, когда за спиной раздались шаги.

— Девушку отпустил. Она не хочет с тобой ехать.

Кир резко развернулся, увлекая меня за собой. Я не удержала равновесие на каблуках и рухнула на асфальт, больно ударившись коленями. Слёзы брызнули из глаз — не столько от боли, сколько от унижения.

Андрей, а это был он, врезал Кириллу под дых. Тот согнулся, разжал руку, и я наконец освободилась. Андрей свистнул — подбежала охрана, быстро скрутила Кирилла и оттащила в сторону.

— Сильно больно? — Андрей опустился рядом, осторожно касаясь моего плеча. — Давай в травмпункт. Надо обработать, посмотреть, нет ли серьёзных повреждений.

— Нет, спасибо, — я вытирала слёзы, пытаясь успокоиться. — Я вызову такси, дома обработаю. Не столько больно, сколько обидно.

— Давай я тебя подвезу?

Я посмотрела на него. В темноте его глаза казались почти чёрными, но в них читалось искреннее беспокойство.

— Не думаю, что после такого я готова согласиться на «подвезу», — я попыталась улыбнуться. — Вызову такси и спокойно доеду.

— Хорошо, не буду настаивать. — Он помог мне подняться. — Тогда оставь свой номер.

— Зачем?

— Позвоню, узнаю, как доехала.

Я смотрела на него и понимала: он начинает мне нравиться. Не навязывается, проявил заботу, спас от придурка. Но давать ложные надежды не хотелось. Я ещё сама не разобралась в себе.

— Записывай. — Я продиктовала номер. — Но я сразу сказала — знакомств с продолжением не ищу.

— Просто позвоню, — он улыбнулся.